Рейнхарт Дози

Мавританская Испания

Эпоха правления халифов

VI–XI века

© Перевод, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

* * *

Предисловие

Историей Испании, особенно мавританской Испании, я интересовался в течение двадцати лет и еще до начала работы над этой книгой уделял много времени сбору материалов по всем библиотекам Европы, их изучению, сопоставлению, а в ряде случаев и редактированию.

Тем не менее я не испытывал уверенности в себе, представляя эту книгу миру. В ней я пошел по непроторенной дороге, поскольку существующие трактаты на эту тему совершенно бесполезны. Практически все они основаны на трудах Конде, то есть на трудах автора, имевшего в своем распоряжении лишь ограниченную информацию, который не сумел, ввиду своей недостаточной лингвистической квалификации, правильно понять доступные ему материалы и который не обладал способностью осмысливать и отображать исторические процессы. Поэтому передо мной встала задача не только изложить в более правильном свете факты, искаженные моими предшественниками, или сообщить о новейших открытиях. Наоборот, я счел необходимым тщательно рассмотреть вопрос, начиная с его корней. И если новизна предмета исследования была одним из привлекательных моментов, она же оказалась источником многочисленных трудностей.

Думаю, я могу по праву заявить, что проанализировал практически все манускрипты, сохранившиеся в Европе, которые имеют отношение к истории мавров, и сознательно не пренебрегал ни одним из аспектов проблемы. Но поскольку в мои намерения не входило создание сухого и высоконаучного трактата, предназначенного для узкого круга читателей, я воздержался от перегрузки текста избытком мелких деталей. Насколько это было возможно, я старался придерживаться литературных канонов, которые предписывают, чтобы в историческом сочинении выделялись отдельные конкретные факты, а все остальные являлись для них вспомогательными. Поэтому мне пришлось не только сжимать до нескольких строчек текста труды многих недель, но также обходить молчанием многие проблемы, не лишенные интереса для специалистов, но не вписывающиеся в общий замысел.

Более того, хотя я не жалел усилий, чтобы придать этой истории точность и актуальность, уверен, что чрезмерное проявление эрудиции не добавляет живости и яркости тексту. Поэтому я старался воздерживаться от частого использования ссылок и цитат. Но хотя я считаю, что в подобных книгах может найти место только результат, в отрыве от научного аппарата, с помощью которого он достигнут, я старался указывать авторов, на трудах которых основаны мои утверждения.

Мне остается только поблагодарить моих друзей, которые оказали мне бесценную помощь в подготовке этой книги.

Книга первая

Гражданские войны

Глава 1

Бедуины

Пока Европа век за веком шла по пути прогресса и развития, основной характерной чертой бесчисленных племен, кочевавших со своими палатками и стадами по огромным и засушливым пустыням Аравии, была неизменность. Сегодня они такие же, какими были вчера и какими будут завтра. Они не знали ни движения вперед, ни изменений. Бедуин сохранял во всей своей чистоте дух, вдохновлявший его предков в дни Мухаммеда, и лучшие комментарии по истории и поэзии арабов-язычников – это описание привычек, обычаев и образа жизни бедуинов, данные путешественниками того времени. Историк Э.Г. Палмер писал: «Я верю, что не только в обычаях и образе жизни, но даже в костюме и речи сыновья Исмаила сегодня такие же, какими были в дни патриархов».

Но у представителей этих кочевых народов хватает и интеллекта, и энергии, необходимых для расширения границ района обитания и улучшения условий жизни, если бы они этого хотели. Если араб-бедуин не двигается вперед, если он остается в стороне от самой идеи прогресса, то лишь потому, что ему безразличны материальные удовольствия, которые дает цивилизация. Он не хочет менять свою судьбу. Бедуин с гордостью считает, что является совершенным образцом живых существ. Он презирает другие нации только потому, что они не арабы, и верит, что бесконечно счастливее, чем цивилизованный человек. Любые условия жизни имеют преимущества и неудобства, однако надменность бедуина вполне понятна. Ведомый на самом деле не философскими принципами, а своего рода инстинктом, он легко претворяет в жизнь, причем с незапамятных времен, вдохновляющий лозунг французской революции: «Свобода. Равенство. Братство».

Что касается свободы, ни один человек на земле не унаследовал ее больше, чем бедуин. «Я не признаю никакого хозяина, – утверждает он, – кроме Владыки мироздания». А свобода, которой он пользуется, имеет так мало ограничений, что по сравнению с ней доктрины наших самых продвинутых радикалов становятся максимами деспотизма. В цивилизованных государствах то или иное правительство является необходимым и неизбежным злом – злом, которое есть непременное условие добра. А бедуин легко обходится без него. Да, у каждого племени есть выбранный вождь; но этот вождь – просто влиятельная личность. Его уважают, к его советам прислушиваются, особенно если он хороший оратор и умеет говорить экспромтом. Но он не имеет права отдавать приказы. Он не только не получает жалованья: от него ждут, а иногда даже он вынужден, подчиняясь общественному мнению, помогать бедным, делить с друзьями бакшиш, который получает, и предлагать путникам более щедрое гостеприимство, чем могут себе позволить другие члены племени. Он обязан постоянно консультироваться с советом племени, который состоит из глав семейств, входящих в клан. Без согласия этого собрания нельзя объявить войну, заключить мир и даже разбить лагерь.

Титул шейх, даваемый племенем одному из своих членов, зачастую немногим больше, чем пустой комплимент. Это публичное признание заслуг, уважения, которым пользуется этот человек, формальное свидетельство того, что его получатель – способнейший, храбрейший и самый щедрый из них, больше всех заботящийся о благополучии племени. Мубаррад приводит цитату: «Мы не даем этот титул человеку, – говорит араб древности, – если он не отдал нам все, что имеет, если он не позволил нам растоптать ногами все, что ему дорого, и не оказал нам услуги, которых мы ждем от рабов».

Довольно часто власть вождя настолько ограничена, что почти незаметна. По утверждению Мубаррада, Арабу, современника Мухаммеда, однажды спросили, как он стал вождем племени. Сначала он отрицал, что занимал этот пост, но потом ответил: «Когда на долю моих соплеменников выпали невзгоды, я дал им денег; когда один из них совершил проступок, я заплатил за него штраф; я укрепил свой авторитет, благодаря доверию самых отзывчивых членов племени. Тех моих товарищей, которые не могут сделать столько же, уважают меньше; те, кто может сделать столько же, – моя ровня; тех, кто может сделать больше, ценят больше». Тогда, как и сейчас, вождя можно было сместить, если он не способен занимать этот пост или среди соплеменников найдется другой человек, более храбрый и щедрый.

Хотя абсолютного равенства нет даже в пустыне, там к нему подошли ближе, чем в других местах. Бедуины не признают неравенства в социальных отношениях – они ведут одинаковую жизнь, носят одни и те же одежды, едят одинаковую пищу – и плутократии среди них, предположительно, нет. В их глазах богатство не достойно уважения. Презирать богатство, жить сегодняшним днем, пользуясь добычей, полученной им, благодаря собственным боевым качествам, растратив свое наследственное имущество на пышное гостеприимство, – таков идеал арабского рыцаря. Презрение к богатству, безусловно, свидетельство великодушия и философского спокойствия. Однако следует помнить, что богатство не столь важно для бедуина, как для другого человека, поскольку его владение собственностью является в высшей степени ненадежным и она в любой момент может улетучиться. «Богатство приходит утром и уже вечером уходит», – пишет арабский поэт, и в пустыне это утверждение можно понимать буквально.

Поскольку он ничего не понимает в сельском хозяйстве и не владеет землей, единственное богатство бедуина – его верблюды и лошади; на них он никак не может рассчитывать. Когда враги нападают на племя – а это очень частое событие, – они угоняют всех животных, и вчерашний богач может сегодня оказаться бедняком. Но завтра он отомстит и снова станет богатым.

Абсолютное равенство может существовать только в естественном состоянии, а «естественное состояние» – простая абстракция. До определенного момента бедуины живут на основе взаимного равенства, но их уравнительные принципы никоим образом не распространяются на человечество в целом. Они считают себя выше не только рабов и ремесленников, которые работают в лагерях, но и всех прочих людей. Они утверждают, что вылеплены из другой глины, не той, из которой вылеплены все остальные люди. Естественная неодинаковость приносит социальные различия в их ряды. И если богатство не приносит уважение и внимание бедуину, щедрость, гостеприимство, смелость, поэтический талант и красноречие дают ему намного больше. Налегха, поэт, пишет так: «О, Боже, сохрани меня от молчания в беседе». Хатим из племени таи, прославившийся своей безграничной щедростью, утверждает: «Людей можно разделить на два класса – холуи, которые получают удовольствие, накапливая богатства, и возвышенные души, которые ищут славу, даваемую щедростью».

Аристократия пустыни – «цари арабов», как их назвал халиф Омар (Умар)[1], – ораторы и поэты и все те, кто практикуется в добродетелях. Плебеи – люди злые и порочные, не знающие этих добродетелей. Бедуины никогда не знали привилегий или титулов, если не считать титулом фамилию al-Kamil – Совершенный, – с древности даваемую человеку, который, кроме поэтического дара, обладал еще и храбростью, великодушием, знанием письма, умением плавать и сгибать лук. Тем не менее благородное рождение – которое, если его правильно понимать, накладывает большую ответственность и связывает вместе поколения – существует даже среди бедуинов. Рядовые члены племени с большим почтением относятся к памяти о великих людях, которым они в какой-то степени даже поклоняются. К потомкам выдающихся людей относились с уважением и почтением, поскольку, хотя они и не получили от небес таких же даров, как их предки, но сохранили в своих сердцах восхищение и любовь к благородным поступкам, таланту и добродетели. В доисламские времена человек считался благородным, если он был вождем племени, и его отец, дед и прадед занимали такое же положение. Ничто не могло быть естественнее – ведь поскольку шейхом мог называться только отличившийся, есть все основания полагать, что качества бедуина считались наследственными в семье, где четыре поколения давали лидера племени. В строке из Хамасы сказано: «Слава, которая вырастает с травой, не может сравниться с той, что унаследована от предков».

Все бедуины одного племени – братья; этот термин применяется соплеменниками одного возраста при обращении между собой. Старый человек, обращаясь к молодому, называет его «сын моего брата». При необходимости бедуин забьет последнюю овцу, чтобы накормить бедного брата, попросившего помощи. Обиду, нанесенную брату человеком из другого племени, он сочтет личным оскорблением и не успокоится, пока не отомстит.

Очень трудно передать в достаточной степени ярко и четко идею ‘asabiyya – этой глубокой безграничной стойкой приверженности араба своим соплеменникам, абсолютной преданности интересам, процветанию, чести и славе сообщества, в котором он родился и в котором умрет. Это чувство не эквивалентно патриотизму в нашем понимании этого слова, поскольку пылкий бедуин не может относиться к нему без особого энтузиазма. Для него это всепоглощающая страсть и одновременно главная и самая священная обязанность. Одним словом, это истинная религия пустыни. Эта преданность своему племени не была несовместимой с тем фактом, что, как писал Марголиус, «генеалогическое единство племени было фантазией, зачастую наложенной на то, что, по сути, являлось местным единством, или союзом эмигрантов под руководством одного лидера, или какой-либо другой случайной комбинацией».

Араб пойдет на любую жертву ради своего племени; ради него он всегда готов рискнуть жизнью в тех опаснейших предприятиях, в которых вера и энтузиазм способны творить чудеса, за него он будет сражаться, пока в его теле остаются последние искры жизни. Мубаррад в своем труде приводит цитату: «Люби свое племя, потому что с ним ты связан теснее, чем муж с женой». Такой смысл бедуин придает лозунгу «Свобода. Равенство. Братство». Того, что подарила ему судьба, ему достаточно. Он не мечтает ни о чем другом. Он доволен своей жизнью. Европеец всегда недоволен своей судьбой – разве что удовлетворяется на очень короткое время. Наша лихорадочная деятельность, жажда политических и социальных усовершенствований, бесконечные попытки улучшить свое положение – разве они не являются симптомами и скрытым признанием усталости и возбуждения, которые подтачивают корни западного общества? Идея прогресса, восхваляемая со всех возможных трибун, является фундаментальным принципом современных социальных систем – но разве люди станут бесконечно разглагольствовать о переменах и улучшениях, когда живут в здоровых условиях и когда они счастливы? В нашей нескончаемой и бесплодной погоне за счастьем – разрушая сегодня то, что построили вчера, переходя от иллюзии к иллюзии, от разочарования к разочарованию – мы, в конце концов, теряем всяческие надежды. В моменты слабости и меланхолии мы восклицаем, что судьба человека не связана с будущностью народа, мы жаждем неизвестных даров в иллюзорном мире. Но бедуин не чувствует постоянно смутного и нездорового стремления к лучшему будущему: его бодрый дух, открытый, беззаботный, безоблачный, как небо, не знает наших забот, тревог, смутных надежд. А нам – с нашими безграничными амбициями и настойчивыми желаниями, воспламененными воображением, – бесцельная жизнь пустыни кажется невыносимой своей монотонностью и единообразием, и мы предпочитаем наши привычные волнения, наши тревоги и сложности, политическую запутанность и прочие тяготы цивилизации всем преимуществам, которыми наслаждаются арабы, ведя свое лишенное перемен существование.

Существует фундаментальная разница между европейцем и арабом. Наше воображение слишком сильно развито, чтобы дать нам умственное отдохновение; однако прогрессом мы обязаны именно этому качеству, так же как сравнительным превосходством. Где нет воображения, прогресс невозможен. Чтобы усовершенствовать нашу социальную жизнь и развить взаимоотношения людей, прежде всего необходимо в уме представить образ общества более совершенного, чем то, в котором мы существуем. Но арабы, несмотря на широко распространенную веру в обратное, обладают довольно слабым воображением. Их кровь горячее, чем наша, их страсти более пылкие, но одновременно они менее изобретательны, чем другие народы. Чтобы согласиться с этим фактом, достаточно изучить их религию и литературу. До перехода в ислам у них были божества – небесные тела, но, в отличие от индийцев, греков и скандинавов, у них не было мифологии. Их божества не имели далекого прошлого, и ни одному поэту даже в голову не пришло его придумать. Религия, которую исповедовал Мухаммед, – простой монотеизм с приращением некоторых институтов и церемоний, позаимствованных у иудаизма и древнего язычества, – бесспорно, самая простая и наименее таинственная из всех позитивных религий. Она же является самой разумной и чистой в глазах тех, кто исключает, насколько это возможно, сверхъестественное и кто изгоняет из религиозных культов пышные ритуалы и украшения. В литературе мы также обнаруживаем аналогичное отсутствие оригинальности, пристрастие к реальному и позитивному. Другие нации создавали эпосы, в которых важную роль играет сверхъестественное. В арабской литературе нет эпосов. Нет даже повествовательных поэм. Они лиричны и описательны и никогда не изображают большее, чем поэтический аспект действительности. Арабские поэты описывают, что они видят и чувствуют, но они ничего не создают. Если в поэмах вдруг появляется искра воображения, критики не хвалят авторов, а называют лжецами. Стремление к бесконечности и идеалу неведомо бедуину. С самой глубокой древности точность и простота формулировок – чисто техническая сторона поэзии – имела в их глазах первостепенную важность. Вымысел настолько редок в арабской литературе, что, когда мы находим его следы в некой причудливой поэме или сказке, можно быть практически уверенным, что мы имеем дело не с арабским оригиналом, а с переводом. Таким образом, все истории «1001 ночи» о волшебстве, замечательных продуктах богатого и живого воображения, которыми мы зачитывались в детстве, имеют персидские или индийские корни. Из всего этого огромного собрания сказок истинно арабскими являются описания нравов и анекдоты, основанные на реальных событиях.

Наконец, когда арабы, обосновавшиеся в завоеванных провинциях, обратили свое внимание на науку, они продемонстрировали то же самое отсутствие креативности. Они переводили и комментировали труды древних: они обогатили некоторые отрасли науки своими терпеливыми, точными и скрупулезными наблюдениями; но они не совершали грандиозных открытий, и мы не обязаны им ни одной великой и плодотворной идеей.

Таковы глубинные различия, существующие между арабами и нами. Возможно, они обладают более возвышенным характером и истинным величием души, а также обостренным чувством человеческого достоинства; но в них отсутствуют ростки прогресса и развития. В них велико страстное желание личной свободы, а политический инстинкт отсутствует, и поэтому они с большим трудом подчиняются социальным законам. Тем не менее они старались: оторванные от своих пустынь пророком, они пошли за ним, чтобы завоевать мир, они наполнили его своими славными делами. Получив добычу двадцати провинций, они познали удовольствие роскоши; благодаря контактам с подчиненными народами они развили науки и настолько приблизились к вершине цивилизации, насколько это было для них возможно. Тем не менее прошло много лет после смерти пророка Мухаммеда, прежде чем арабы утратили свои национальные черты. Прибыв в Испанию, они еще оставались истинными детьми пустыни, и, естественно, на берегах Тахо и Гвадалквивира они продолжали межплеменные конфликты, начатые в Аравии, Сирии или Африке. Эта давняя вражда в первую очередь привлекает наше внимание, и, чтобы ее правильно понять, следует вернуться к дням пророка.

Глава 2

Пророк

В дни жизни Мухаммеда население Аравии состояло из множества племен. Некоторые были оседлыми, но большинство – кочевыми, не имевшими общих интересов, центральной власти и, как правило, воюющими друг с другом. Если бы одна только храбрость могла сделать людей неуязвимыми, арабы определенно стали бы таковыми. Больше нигде не был так сильно распространен боевой дух. Без борьбы нет добычи, а добыча являлась средством существования для бедуинов. Более того, они получали возбуждающее удовольствие, обращаясь с податливым бамбуковым копьем или мерцающим мечом, раскалывая черепа или перерубая шеи своих врагов, сокрушая враждебные племена, «как жернов сокрушает зерно», уничтожая жертв, «не как подношение небесам». Храбрость в сражении выше всего превозносилась в хвалебных речах поэтов и помогала завоевать любовь женщины. Причем последние обладали ничуть не меньшим боевым духом, чем их братья и мужья. Следуя с арьергардом, они ухаживали за ранеными и подбадривали воинов боевыми криками, исполненными безжалостной жестокости. В книге «Семь золотых од языческой Аравии» приведена цитата: «Смелость! – кричали они. – Смелость, защитники женщин! Разите без жалости своими мечами!.. Мы дочери утренней звезды; мягки ковры, по которым ступают наши ноги; наши шеи украшены жемчугами, а наши волосы благоухают мускусом. Храбреца, который сразится с врагом, мы прижмем к груди, но труса, который сбежит, мы с презрением отвергнем. Не для него наши объятия!» Тем не менее внимательный наблюдатель легко заметит внутренне присущую этой нации слабость – слабость, являющуюся прямым следствием полного отсутствия единства и непрекращающейся вражды между племенами. Аравия, несомненно, стала бы жертвой чужеземного завоевателя, если бы не была слишком бедна, чтобы ее стоило завоевывать.

– Что есть в твоей земле? – спросил персидский царь арабского принца, попросившего его о помощи войсками, взамен пообещав провинцию.

– Что в ней есть? Овцы и верблюды.

– Никогда я не стану за такую пустяковую добычу рисковать персидской армией в вашей пустыне.

Тем не менее настал день, когда Аравия была завоевана. Но сделал это сын Аравийской пустыни, араб Мухаммед. Его генеалогическое древо выглядит следующим образом:

Возможно, «посланец Бога» – так он величал себя – не был выше своих соплеменников, однако он, совершенно определенно, не был похож на них. Он обладал хрупким телосложением, восприимчивостью и нервозностью, унаследованной от матери, был наделен чрезмерной, даже болезненной чувствительностью. Ребенком он был меланхоличным, молчаливым, любил бесцельно бродить в сумерках по уединенным равнинам. Его всегда преследовало смутное беспокойство, во время болезни он мог рыдать, как женщина, и был подвержен приступам эпилепсии. Он не проявлял храбрости в бою – в этом его характер являл собой странный контраст с характерами типичных арабов – суровых воинственных людей, не знавших ничего о грезах и считавших слезы позорной слабостью для мужчины, даже если они вызваны потерей близких. Более того, Мухаммед был наделен более развитым воображением, чем его соплеменники, и благочестивым умом. До того как у него возникли честолюбивые земные мечты, запятнавшие изначальную чистоту его сердца, религия была для него всем. Она занимала все его мысли. В этом отношении он сильно отличался от своих соплеменников.

Так бывает и с людьми, и с целыми народами: одни по природе своей религиозны, другие – наоборот. Для некоторых людей религия – основа жизни. Она им нужна как воздух. И когда их разум восстает против веры, в которой они были рождены, они придумывают некую философскую систему, намного более нерациональную и таинственную, чем само вероучение. Многие народы жили религией и во имя нее и находили в ней свою единственную надежду и утешение. Но арабы по своей природе не были религиозны, и в этом отношении они существенно отличались от других народов, принявших ислам. В целом в этом ничего странного нет. По своей сути религия в первую очередь захватывает воображение, а уже потом интеллект. Как мы уже видели ранее, воображение у арабов было развито слабо. Возьмем, к примеру, более современных бедуинов. Хотя номинально они являются мусульманами, обращают мало внимания на предписания ислама. Вместо того чтобы молиться пять раз в день, как требует их религия, они не молятся вовсе. Палмер, защищая бедуинов от обвинения в безверии и богохульстве, утверждает: «На словах они мусульмане, правда, мало кто из них знает об этой религии что-то большее, нежели ее название». Буркхардт, путешественник, хорошо их знавший, удостоверил, что бедуины – самый терпимый народ в Азии, причем их терпимость давняя и проверенная временем. Народ, так высоко ценящий свободу, не склонен мириться с тиранией даже в вопросах веры. Мартад, король Йемена в IV веке, любил повторять: «Я управляю людьми, а не мнениями. Я требую, чтобы мои подданные подчинялись моей власти, но их доктрины я оставляю на суд Бога, Творца». Император Фридрих II не мог ничего к этому добавить. Однако такая терпимость граничит с безразличием и скептицизмом. Сын и преемник Мартада сначала принял иудаизм, потом христианство и в конце концов так и остался в нерешительности между этими двумя верами.

Во времена Мухаммеда в Аравии существовали три религии: иудаизм, христианство и некая форма политеизма. Вероятно, только иудейские племена были искренне преданы своей вере, и только они сохраняли нетерпимость. В ранней истории Аравии гонения были редкими, а когда они случались, как правило, винить следовало иудеев. Христианство насчитывало лишь немногочисленных адептов, и большинство тех, кто исповедовал эту веру, обладали только поверхностными знаниями ее догматов. Халиф Али едва ли преувеличивал, говоря о племени таглибов, где эта религия наиболее прочно укоренилась, следующее: «Таглибы не христиане; все, что они позаимствовали у этой церкви, – привычка пить вино». На самом деле в христианстве было слишком много чудес и таинств, чтобы привлечь такой скептичный и ироничный народ. Епископы, которые около 513 года попытались обратить в свою веру Мундира III, царя Хиры (расположенной у места Древнего Вавилона, основанной около 200 года арабскими племенами), убедились в этом на собственном опыте. После того как царь внимательно выслушал их, один из его придворных что-то шепнул ему на ухо, и лицо монарха сразу приняло выражение глубочайшей скорби, и, когда прелаты почтительно поинтересовались причиной его горя, он ответил: «Увы, я услышал ужасную весть: Михаил Архангел мертв». – «Нет, вы заблуждаетесь, ангелы бессмертны!» – «Бессмертны? – воскликнул царь. – Но вы же пытаетесь меня убедить, что сам Бог умер!»

Идолопоклонники, которых было большинство, поклонялись разным божествам, своим для каждого племени, а иногда и для каждой семьи, но признавали и существование высшего божества, Аллаха, для которого все остальные божества – посредники. Язычники с уважением относились к предсказателям и идолам, но легко могли убить предсказателя, если его прогнозы не сбывались. Также они могли обмануть идола, принеся в жертву газель, хотя была обещана овца, и даже оскорбить его, если он не оправдал их надежд.

Когда Имру аль-Кайс, автор одной из поэм «Моаллакат», отправился мстить племени бени асад за убийство своего отца, он остановился у храма идола Зуль-Халаса, чтобы посоветоваться с оракулом с помощью трех стрел: «Продолжай», «Прекрати» и «Подожди». Отметим, что эта форма предсказания впоследствии была отвергнута Мухаммедом. «Вино, игра в жребьи, стрелования гнусны – дело сатаны. Поэтому устраняйтесь от этого: может быть, будете счастливы» (Сура 5.92). Достав «Прекрати», он решил попробовать еще раз. Но ему трижды выпало то же самое. Тогда он сломал стрелы, швырнул обломки в идола Зуль-Халаса и закричал: «Злодей! Если бы убили твоего отца, ты бы не стал запрещать мне отомстить за него!» Какую бы религию ни исповедовал араб, она, как правило, занимала не самое важное место в его жизни. Куда значительнее для него были мирские интересы – война, игры, любовь и вино. Поэты предлагали наслаждаться сегодняшним днем, потому что смерть не за горами. Это и стало девизом бедуинов. Человек, который проявлял большой энтузиазм, когда речь шла о храбром подвиге или красивой поэме, как правило, оставался холодным и безразличным, если затрагивалась религия. Поэтому к ней поэты, правдивые толкователи национальных чувств, почти никогда не прибегали. Вот что говорил Тарафа ибн аль-Абд: «При жизни ты должен все радости плоти вкусить, превратности я испытал и страшусь повторенья. При жизни будь щедр! Пропивай все, что есть у тебя! За гробом узнаешь, как пьется в державе забвенья»[2].

Однако известны и некоторые факты, показывающие, что отдельным арабам, особенно из оседлых племен, не был полностью чужд религиозный энтузиазм. Например, двадцать тысяч христиан в городе Наджран, поставленные перед выбором, смерть или иудаизм, предпочли погибнуть в пламени, но не предали свою веру. Это произошло в 523 году. Уникальное преследование христиан иудеями привело к абиссинскому вторжению, чтобы помочь христианам. Затем последовало установление абиссинского правления в Южной Аравии. Тем не менее религиозный фанатизм все же был исключением. Правилом являлось полное безразличие или вялый интерес.

Поэтому, объявив себя пророком, Мухаммед взял на себя вдвойне трудную задачу. Он не мог ограничиться простой демонстрацией истинности доктрин, которые проповедовал. Ему надо было преодолеть умственную апатию своих соотечественников, пробудить в их сердцах религиозные чувства, убедить их, что к религии нельзя относиться безразлично, и уж тем более нельзя ее игнорировать. Иными словами, он должен был преобразовать целую нацию чувственных и скептически настроенных людей, нацию циников. Столь грандиозное предприятие обескуражило бы человека менее убежденного в правоте своей миссии. Мухаммед сталкивался только с презрением и оскорблениями. Сограждане в Мекке или жалели его, или издевались над ним. Одни считали его поэтом, вдохновленным jinni – неким волшебным духом, другие – прорицателем, колдуном или безумцем. «Смотрите, вот идет сын Абдуллы с новостями с небес!» – кричали люди, завидев его. Одни предлагали, с видимой благосклонностью, пригласить за собственный счет лекарей, которые попытаются его вылечить. Другие забрасывали его мусором. Ему приходилось искать путь сквозь тернии. Его называли мошенником и обманщиком. И с таким отношением он сталкивался повсюду. В Таифе, расположенном в 60 милях от Мекки, он изложил свои доктрины собравшимся вождям. Но и они его отвергли. По этому поводу профессор Марголиус писал: «Он не мог сделать худшего выбора. Народ Таифа был не менее предан своим богиням, чем жители Эфеса – Артемиде».

– Неужели Бог не мог найти лучшего апостола, чем ты? – с презрением сказал один вождь.

– Я не стану с тобой разговаривать, – заявил другой. – Если ты действительно пророк, значит, ты для меня слишком возвышен, чтобы обмениваться с тобой словами. А если ты обманщик, то не заслуживаешь беседы со мной.

Отчаявшийся Мухаммед покинул вождей и ушел, сопровождаемый глумлением толпы. Периодически в него летели камни.

Так прошло десять долгих лет. Секта оставалась крайне малочисленной, и все указывало на то, что новая религия очень быстро исчезнет, не оставив следа. Неожиданно Мухаммед обнаружил сторонников, на которых уже не надеялся, в племенах аус и хазрадж, которые в конце V века избавили Медину от господства иудеев. Представители этих двух племен стали основной частью населения Медины. Народы Мекки и Медины ненавидели друг друга, поскольку происходили из враждующих родов. В Аравии было две группы племен: йемениты и маадиты. Жители Медины были йеменитами, и жители Мекки питали к ним отвращение и презирали их. В глазах араба, который считал скотоводство и торговлю единственными достойными свободного человека делом, обработка земли была занятием унизительным. Жители Медины были земледельцами, а Мекки – торговцами. Более того, в Медине продолжало жить много евреев, и немало семейств из племен аус и хазрадж сохранили религию бывших хозяев города. И хотя большинство членов обоих племен были идолопоклонниками, как меккане, последние считали все население Медины еврейским и презирали его. Мухаммед, со своей стороны, разделял предрассудки своих сограждан в отношении йеменитов и земледельцев. Говорят, услышав, как кто-то сказал: «Я – химьярит, мои предки не из рабиа или мудар», он воскликнул:

– Тем хуже для тебя! Твое происхождение отделяет тебя от Бога и его пророка.

Отметим, что химьяриты были младшей ветвью сабеев, живших в юго-западной части Аравии. Рабиа и мудар были легендарными потомками Аднана, через которого северные арабы вели свое происхождение от Исмаила. Также утверждают, что, заметив плужный лемех в доме жителя Медины, Мухаммед заявил хозяину:

– Когда такая вещь появляется в доме, вместе с ней входит позор.

Тем не менее, отчаявшись привлечь на свою сторону торговцев и кочевников своей расы, Мухаммед был вынужден позабыть о своих предрассудках и принять помощь всех, кто ее предлагал. Поэтому он с радостью завязал дружеские отношения с арабами Медины, для которых преследования, которым он подвергся в Мекке, стали лучшей рекомендацией. «Великая клятва Акабы» навсегда объединила судьбы жителей Медины и Мухаммеда. Тогда семьдесят паломников из Ясриба (Медины) у подножия холма Акаба дали клятву защищать новую веру мечом. Разорвав узы, которые арабы почитали больше, чем любые другие, он покинул свое племя, обосновался в Медине с учениками-мекканами, которые с тех пор стали называться «беженцами» – мухаджирунами, натравил на своих соплеменников мединских поэтов, известных язвительным умом, и развязал священную войну. Вдохновленные жаждой деятельности, презирающие смерть, поскольку были уверены, что попадут прямо в рай, если примут смерть от идолопоклонников, аус и хазрадж стали называть себя ансарами (помощниками, в другом варианте – защитниками) и демонстрировали чудеса отваги. Борьба между ними и язычниками Мекки продолжалась восемь лет. За это время ужас, который повсюду сеяли воины-мусульмане, заставил многие племена принять новую веру, но лишь отдельные люди сделали это искренне. Наконец завоевание Мекки укрепило авторитет Мухаммеда. Настал день, когда жители Медины поклялись, что заставят надменных торговцев дорого заплатить за свое презрительное отношение. «Сегодня день убийств, – заявил глава племени хазрадж, – день, когда никто не избежит своей участи!» Но надежды жителей Медины были разбиты. Мухаммед лишил их главу командования и приказал военачальникам соблюдать величайшую умеренность. Меккане стали молчаливыми свидетелями разрушения идолов в их храме, который являлся, по сути, пантеоном, содержавшим триста шестьдесят статуй божеств, которым поклонялось множество племен. Судя по всему, на каждый день года приходилось по божеству. В действительности о доисламском идолопоклонничестве известно немного. Есть свидетельства поклонения небесным телам, наряду с обычным фетишизмом. С болью и яростью в сердцах они признали Мухаммеда посланцем Бога, в душе поклявшись когда-нибудь отомстить и мединским грубиянам, и евреям, которым хватило дерзости их покорить.

После завоевания Мекки оставшиеся языческие племена вскоре осознали бесполезность дальнейшего сопротивления, и угроза войны на уничтожение заставила их принять ислам, который проповедовали им военачальники Мухаммеда, держа в одной руке Коран, в другой – меч.

Удивительный пример обращения связан с племенем такиф, которое кочевало вокруг Таифа и ранее отвергло проповеди Мухаммеда, забросав его камнями. Депутация этого племени объявила, что оно готово принять ислам, при условии что ему будет позволено сохранить своего идола, Аллат, в течение трех лет и его не будут заставлять молиться. Отметим, что Аллат – одна из трех лунных богинь – трех дочерей Аллаха. «Три года идолопоклонничества, – ответил Мухаммед, – это слишком много. И какая может быть религия без молитвы?» После этого делегаты снизили требования, и наконец после долгих споров договаривающиеся стороны согласовали следующие условия: такиф не будут платить десятину, их не будут заставлять принимать участие в священной войне. Также они не станут падать ниц в молитве, оставят Аллат на год, по истечении которого никто не заставит их уничтожать идола своими руками. Но Мухаммед все еще чувствовал некоторые сомнения; он опасался общественного мнения.

– Не позволяй этому соображению мешать тебе, – сказали делегаты, – если арабы спросят, почему ты заключил такой договор, достаточно сказать им, что сделал это по приказу Бога.

Этот аргумент убедил пророка, и официальное соглашение звучало следующим образом:

– Именем милостивого и милосердного Бога! Настоящим согласовано между Мухаммедом, посланником Бога, и племенем такиф следующее: последнее не будет обязано платить десятину и принимать участие в священной войне, а также… – Стыд и раскаяние заставили пророка замолчать.

– А также падать ниц в молитвах, – подсказал один из делегатов. Поскольку Мухаммед продолжал молчать, делегат обратился к писцу: – Запиши это. Так было договорено.

Писец взглянул на пророка, ожидая его приказа. Но тут свирепый Омар, ставший молчаливым свидетелем сцены, столь болезненной для чести пророка, вскочил, выхватил меч и закричал:

– Ты осквернил сердце пророка! Да испепелит тебя Бог! Отметим, что свирепый Омар впоследствии стал вторым халифом. Его обращению, судя по всему, в немалой степени способствовала его сестра Фатима, жена прозелита. Порывистый, жестокий и обладающий огромной физической силой, Омар очень скоро стал одним из главных приверженцев халифа. «Я, Абу Бакр и Омар», – часто повторял Мухаммед, утверждавший, что даже сатана избегает встречи с последним. Бертон писал: «Говорят, что он один раз в жизни смеялся и один раз плакал. Смех у него вызвало воспоминание о том, как он ел богов из теста – идолов племени ханифа. Слезы же у него вызвало воспоминание о том, как он заживо похоронил свою маленькую дочь, а она, пока рыли могилу, отряхивала пыль с его волос и бороды».

– Наши слова обращены не к тебе, – спокойно ответствовал делегат, – мы вели беседу с Мухаммедом.

Пророк долго хранил молчание, после чего объявил:

– Нет, я не стану заключать такое соглашение. Вы должны или принять ислам без каких-либо условий и соблюдать все его требования, или готовьтесь к войне.

– Но разреши нам хотя бы сохранить Аллат на полгода! – взмолились разочарованные делегаты. – Хоть на месяц!

Но пророк остался непреклонным и не разрешил оставить идола ни на час.

Поэтому делегаты вернулись в свой клан в сопровождении мусульманских солдат, которые уничтожили фигурки Аллат, под стоны и плач женщин. Это более чем странное обращение на деле оказалось самым продолжительным. Когда позднее Аравия в целом отказалась от ислама, такифиты сохранили ему верность. На основании этого можно судить об искренности других обращений.

Отступничество началось еще до смерти Мухаммеда. Несколько провинций не дождались этого события. Слухов об ухудшении здоровья Мухаммеда оказалось достаточно, чтобы восстания вспыхнули в Неджде, Йемаме (Ямаме) и Йемене. В каждой из этих провинций имелся собственный пророк – Тулайха, Мусайлима и аль-Асвад соответственно, подражатели и соперники Мухаммеда. Тот узнал на смертном одре, что в Йемене есть лидер повстанцев, аль-Асвад, также известный как зульхимар, человек с покрывалом. Это вождь, обладающий большим богатством и незаурядным красноречием. Ему удалось изгнать мусульманских чиновников и захватить Наджран, Сану, а потом и всю провинцию. Однако когда Мухаммед испустил последний вздох (в 632 году), обширное здание на самом деле уже качалось. Смерть пророка послужила сигналом для масштабного, практически всеобщего восстания. Повстанцы везде одерживали верх; каждый день в Медину приезжали мусульманские чиновники, мухаджируны и ансары, изгнанные из своих регионов мятежниками. Окрестные племена готовились осадить Медину.

Но халиф Абу Бакр (отец супруги Мухаммеда Аиши; обычная форма – бикр, но бакр, что означает «молодой верблюд», – метафора, применяемая к юношам; ненавидевшие его персы называли Абу Бакра Пир-и-Кафтар – «старая гиена»), достойный преемник Мухаммеда, исполненный уверенности в судьбе ислама, ни минуты не колебался, находясь в гуще этих событий. Он был без армии. Верный заветам Мухаммеда, он отправил ее в Сирию, несмотря на протесты мусульман, которые, предвидя угрожающие опасности, уговаривали его отложить экспедицию. «Я не стану отменять приказ, данный пророком, – заявил он. – Пусть Медине угрожает вторжение диких зверей, эти войска должны сделать то, что желал Мухаммед». Согласись он на компромисс, халиф путем определенных уступок мог купить нейтралитет или даже союз многих племен Неджда, поскольку их представители сообщили, что, если их освободят от уплаты десятины, они будут продолжать возносить ортодоксальные молитвы. Главные мусульмане придерживались мнения, что этих представителей не следует отталкивать. Один Абу Бакр считал идею компромисса недостойной святого дела, которое они защищали. «Закон ислама, – говорил он, – един и неделим, и между его заповедями нельзя допускать разницы». Омар прямо заявлял, что в одном Абу Бакре было больше веры, чем во всех остальных, вместе взятых. Это замечание было справедливо. Именно в этом заключались величие и сила первого халифа. Согласно утверждению самого Мухаммеда, все его ученики демонстрировали колебания, прежде чем признать его миссию, за исключением Абу Бакра. Не будучи исключительной личностью, Абу Бакр был лучше всего приспособлен для того, чтобы овладеть ситуацией: он имел то, что ранее дало победу самому Мухаммеду и чего не было у их врагов – прочную веру.

Нападения повстанцев не были согласованными; они уже начали ссориться между собой и периодически убивали друг друга. Абу Бакр, вооруживший всех, кто был способен держать оружие, воспользовался благоприятной возможностью, чтобы сокрушить соседние кланы. Позднее, когда верные племена Хиджаза, западного плато, на котором располагаются Мекка и Медина, собрали контингенты людей и коней и основные силы армии вернулись с севера, принеся с собой немалую добычу, он предпринял смелое наступление, разделив свою армию на много отрядов. Эти отряды, сначала весьма немногочисленные, быстро разрастались. Их пополняли арабы, которых страх или надежда на грабежи привлекал под мусульманские знамена.

В Неджде Халид (Меч Аллаха, сын аль-Валида; его свирепость неоднократно порицалась пророком; до обращения он в немалой степени способствовал поражению Мухаммеда у горы Оход), кровожадный и безрассудно смелый, напал на орды Тулайхи. Причем Тулайха, о котором раньше говорили, что он один стоит тысячи человек, на этот раз, позабыв о своем долге воина и старательно исполняя роль пророка, завернувшись в плащ, ожидал вдохновляющих идей с небес, оставаясь на некотором расстоянии от поля боя. Довольно долго ожидание оставалось тщетным, но, когда его люди дрогнули, вдохновение наконец явилось. «Следуйте за мной, если можете!» – крикнул он своим товарищам и, вскочив на коня, исчез на самой высокой скорости. В тот день победители не брали пленных. «Уничтожайте отступников без жалости, мечом, огнем, самыми страшными пытками». Такие инструкции дал Абу Бакр Халиду.

Халид выступил против Мусайлима, пророка Йемама, который уже нанес поражение двум мусульманским армиям. Причем слава о победах и невероятной жестокости следовала впереди Халида. Сражение было ужасным. Сначала повстанцы оказались сильнее, проникли в лагерь и добрались до шатра Халида. Но военачальник сумел отбросить их на равнину, разделявшую два лагеря. После нескольких часов упорного сопротивления повстанцы понесли большие потери и были окружены со всех сторон. Они отступили в большой сад, окруженный толстой стеной, имевшей массивные ворота. Опьяненные кровью, мусульмане устремились за ними. Проявив беспримерную храбрость, два человека перебрались через стену и спрыгнули внутрь, чтобы открыть ворота. Один из них, весь израненный, вскоре пал, второй, которому повезло больше, нашел ключ и перебросил его через стену своим товарищам. Ворота распахнулись, и нападающие хлынули в сад. Началась ужасная бойня на арене, с которой невозможно было вырваться. В этом «саду смерти» повстанцы, которых насчитывалось около десяти тысяч, были убиты все до последнего воина.

Пока жестокий Халид таким образом подавлял восстание в центральной части Аравии, проливая реки крови, другие командиры занимались тем же самым в южных провинциях. В Бахрейне на лагерь бакритов было совершено внезапное нападение, в процессе которого многие были убиты. Те немногие, кому удалось бежать, направились к морскому побережью, чтобы найти убежище на острове Дарин, расположенном в Персидском заливе. Но мусульмане догнали их и убили, поскольку, согласно легенде, море чудесным образом высохло. Такие же массовые убийства происходили в Омане, Махре, в Йемене и Хадрамауте. Здесь остатки сил аль-Асвада, тщетно умолявшие мусульманского командира о милости, были убиты. Командир гарнизона крепости сумел получить, в обмен на капитуляцию, обещание амнистии только для десяти человек – все остальные были обезглавлены. В другом районе целый караванный путь стал зараженным из-за разложения множества трупов повстанцев.

Если арабы, глядя на эти реки крови, и не убедились в истинности религии Мухаммеда, они, безусловно, не могли не признать, что ислам – неодолимая и даже в какой-то степени сверхъестественная сила. Истребленные огнем и мечом, охваченные ужасом и удивлением, они предпочли стать мусульманами, по крайней мере внешне, и халиф, не дав им оправиться от смятения, бросил их в бой против Римской империи и Персии. По его убеждению, эти две нации уже созрели для завоевания, потому что их много лет раздирали внутренние противоречия, разлагало рабство и разъедали все пороки, свойственные упадку. Безграничное богатство и обширные владения компенсировали арабам вынужденное подчинение закону пророка из Мекки. Отступничество было неизвестно, оно стало немыслимым, поскольку влекло за собой смерть, – в этом вопросе закон Мухаммеда был безжалостен. Но истинное благочестие и религиозное рвение тоже встречались нечасто. С помощью самых ужасных и жестоких средств было осуществлено внешнее обращение бедуинов. И это было много. На самом деле это было все, чего можно было ожидать от этого несчастного народа, ставшего свидетелем гибели своих отцов, братьев и детей от меча жестокого Халида или других палачей, его конкурентов.

В течение долгого времени бедуины, нейтрализуя пассивным сопротивлением попытки рьяных мусульман вести их за собой, не изучили основы веры и не имели ни малейшего желания их изучать. Во время халифата Омара I один старый араб договорился с молодым человеком, что он будет каждую вторую ночь отдавать ему свою жену, а тот взамен брался заботиться об отаре старика. Об этом стало известно халифу. Тот призвал к себе обоих и спросил, известно ли им, что ислам запрещает подобные сделки. Те ответили, что им ничего не известно о подобном законе. Другой человек женился на двух сестрах.

– Разве это возможно, – спросил халиф, – чтобы ты не знал о запрете подобных действий религией?

Человек ответил, что ему ничего об этом не известно и, более того, он не видит ничего плохого в своих действиях. Тогда халиф объяснил, что закон в этом вопросе совершенно ясен, и человеку придется отказаться от одной из сестер, иначе он лишится головы. Некоторое время мужчина не мог поверить, что халиф говорит серьезно. Уяснив, что с ним никто не шутит, он в сердцах заявил:

– Тогда это плохая религия, если запрещает такие вещи, и я ничего не получил, приняв ее.

Религиозное невежество бедолаги было настолько полным, что он даже не подозревал: произнеся такие слова, он мог поплатиться головой за богохульство или даже за отступничество. Веком позже ни одно арабское племя из тех, что обосновались в Египте, не знало, что запрещено и что разрешено пророком. Они с удовольствием вспоминали доброе старое время, войны и героев прошлого, но о религии не упоминали. Такая же ситуация в эту эпоху была у арабов, живших на севере Африки. Эти достойные люди пили вино, даже не подозревая, что это запрещено Мухаммедом. Они были потрясены, получив соответствующие разъяснения от миссионеров, посланных халифом Омаром II. Были мусульмане, которые знали о Коране лишь одно – слова «Во имя Бога, милостивого и милосердного», с которых начинается каждая сура Корана, с единственным исключением. Возможно, хотя никоим образом не очевидно, что в целом к вере была бы большая тяга, если бы средства, применяемые для обращения в нее, не были такими жестокими. Всегда было в высшей степени тяжело преодолеть безразличие бедуинов в вопросах религии. В наше время ваххабиты, мрачная и пуританская секта, которая стремится уничтожить богатство и избыточные ритуалы, с течением времени запятнавшие ислам, секта, сделавшая своим девизом слова «Коран и ничего кроме Корана», не сумела пробудить бедуинов от безразличия к религии. Кстати, секта существует в Индии и других местах и нередко признается виновной в изменнической деятельности. Они редко прибегали к силе и нашли приверженцев из числа оседлых арабов, но не бедуинов, сохранивших исконный арабский характер, без каких-либо примесей. Хотя они симпатизировали политическим взглядам новаторов и племена, находившиеся под непосредственным контролем ваххабитов, должны были соблюдать религиозные обязанности с большей строгостью, и некоторые из них, ради собственных интересов, стали проявлять видимость религиозного рвения и даже фанатизма, все же бедуины не стали по-настоящему религиозными. Как только власть ваххабитов была уничтожена Мухаммедом Али, бедуины, не теряя времени, отказались от религиозного церемониала, который им смертельно надоел. «Сегодня, – писал сэр Р.Ф. Бертон, – в пустыне можно встретить только остатки религии, или ее нет вообще; никто не затрудняет себя соблюдением законов Корана».

Таким образом, арабы, хотя и приняли революцию как свершившийся факт, с которым ничего нельзя поделать, не простили тех, кто ее принес, и не подчинились иерархической власти, ставшей ее результатом. Их сопротивление, в конце концов, приняло другую форму: конфликт, касающийся принципов, стал личной борьбой.

В определенном смысле знатные семейства – мы применяем этот термин к тем, кто в течение нескольких поколений поставлял вождей племенам, – ничего не потеряли от революции. Это правда, что Мухаммед колебался, не имея четкого мнения относительно знати. Он то проповедовал абсолютное равенство, то признавал правящий класс. Он заявлял: «Нет больше языческого высокомерия! Нет больше гордости рождения! Все люди – дети Адама, а Адам сотворен из праха. Перед Богом тот из вас имеет более достоинства, кто из вас богобоязливее» (Коран, сура 49: 13). И снова: «Все люди равны, как зубья у гребня; только телесная сила делает некоторых выше других». Но он также утверждал: «Пусть, кто были знатными при язычестве, останутся знатными при исламизме, если они почитают Истинную Мудрость» – иными словами, если они становятся мусульманами. Мухаммед на самом деле временами желал ликвидировать арабскую аристократию; но или не мог, или не осмеливался претворить свое желание в жизнь. Поэтому знать продолжала существовать; она сохранила свои привилегии и давала племенам вождей. Ведь Мухаммед не ставил перед собой невыполнимую задачу объединить арабов в нацию и сохранил племенную организацию, объявив, что она имеет божественное происхождение («Люди, мы сотворили вас… составили из вас племена…» – Коран, сура 49: 13). Каждое из этих мелких сообществ продолжало жить только для себя, занималось собственными делами и не интересовалось проблемами, непосредственно его не затрагивающими. В войне они организовывали разные отряды, каждый со своим знаменем, которое нес шейх или воин, им назначенный. В более поздние времена вожди всегда несли знамена мусульманских армий, и слова «знаменосец» и «вождь» стали синонимами. В городах у каждого племени был собственный квартал, свой караван-сарай и даже свое кладбище. Строго говоря, право назначать вождя принадлежало халифу, но следует понимать разницу между теоретическим правом и его практическим применением. Изначально халиф мог возложить власть вождя на одного из членов племени, поскольку арабы подчинялись чужакам с большой неохотой или не подчинялись вообще. Мухаммед и Абу Бакр, соответственно, почти всегда следовали этой практике и передавали власть людям, чье личное влияние было уже признано. При Омаре арабы потребовали, чтобы вождями назначались только члены племени, и больше никто. Однако, как правило, племена сами выбирали шейхов, а халифы довольствовались подтверждением их выбора. Этот обычай соблюдал лидер ваххабитов в XIX веке. Таким образом, старая знать сохранила свои позиции, но был создан более влиятельный класс. Мухаммед и два его непосредственных преемника предоставляли самые важные должности – командующих армиями и правителей провинций – ветеранам мусульманства, мухаджирунам и ансарам. По сути, выбора у них не было. Только эти люди были искренними исламистами, а значит, только им можно было доверить руководство – и мирское, и духовное. Какое доверие могло быть к вождям племен, которые никогда не были рьяными приверженцами традиционного ислама, а иногда и откровенными атеистами? Как сказал Оейна, вождь фезара: «Если бы существовал Бог, я бы поклялся его именем, что не верю в него».

Таким образом, предпочтение, отдаваемое мухаджирунам и ансарам, было естественным и в достаточной степени законным. Тем не менее гордость шейхов была уязвлена. Ведь горожане, земледельцы и прочие ничтожества были поставлены выше их. Члены племени, которые всегда отождествляли честь вождей со своей собственной, тоже негодовали. Они с нетерпением ожидали благоприятной возможности, чтобы силой оружия поддержать претензии своих лидеров и покончить с фанатиками, убивавшими их соплеменников. Аналогичные чувства зависти и непримиримой ненависти испытывала аристократия Мекки, во главе которой стояли Омейяды. Горделивые и надменные, они с плохо скрываемой ненавистью наблюдали, как только подлинных мусульман созывают на совет к халифу. Правда, Абу Бакр имел намерение допустить их к участию в дискуссиях, но Омар выступил категорически против, и его мнение стало решающим. Мы увидим, что арабская аристократия сначала пыталась вернуть влияние, не прибегая к насилию. Но было легко предвидеть, что, если ей это не удастся, она легко найдет союзников, готовых выступить вместе с ней против ансаров и мухаджирунов, среди шейхов бедуинских племен.

Глава 3

Подъем Омейядов

Халиф Омар, смертельно раненный кинжалом христианского ремесленника, некого Фируза, по прозвищу Абу Лула, на смертном одре назвал шестерых сподвижников пророка Мухаммеда, которые должны были избрать его преемника. Среди них самыми заметными были Али, Осман (Усман), Зубайи и Тальха. Также выборщиками стали Саад ибн Абу Ваккас и Абд ар-Рахман. Последний снял свою кандидатуру. Когда Омар испустил последний вздох, шесть выборщиков уединились на два дня, но не пришли ни к какому результату. Каждый из них старался подчеркнуть собственные выдающиеся качества и умалить качества своих коллег. На третий день было решено, что выбор халифа будет доверен одному из выборщиков, который снимет свою кандидатуру. К большому разочарованию остальных, халифом был назван Осман (Усман) – из Омейядов (644 г.).

Выбор едва ли основывался на выдающихся качествах личности Османа. Да, он был богат и щедр, делал материальные пожертвования от имени Мухаммеда и его сподвижников. Но если к этому добавить, что он был усерден в молитве, соблюдал посты и являлся воплощением добронравия и застенчивости, список его достоинств окажется исчерпанным. Его разум, никогда не бывший могучим, был ослаблен приближением старости – он уже достиг семидесяти лет. А его робость была настолько велика, что, когда он впервые поднялся на минбар, храбрость покинула его вместе с даром речи. «Первая попытка – очень трудная вещь», – с тяжелым вздохом пробормотал он и спустился с кафедры. К несчастью для самого себя, этот добродушный старик был очень привязан к своей семье, которая принадлежала к той аристократии Мекки, которая в течение двадцати лет оскорбляла, преследовала Мухаммеда и всячески противодействовала ему. Халиф во всем ей подчинялся. Его генеалогическое древо выглядело следующим образом:

Дядя халифа Хакам и, в еще большей степени, Мерван, сын последнего, вскоре стали фактическими правителями, оставив Осману лишь титул халифа и ответственность за все принимаемые ими меры, о которых его, как правило, не информировали. Приверженность традиционному исламу этих двоих, в первую очередь отца, никоим образом не была вне подозрений. Хакам был обращен только после дня взятия Мекки и впоследствии, после того как он выдал некоторые секреты, доверенные ему Мухаммедом, пророк наложил на него проклятие и отправил в ссылку. Абу Бакр и Осман подтвердили это решение. Осман, с другой стороны, вернул грешника обратно и даровал ему сто тысяч серебряных монет, а также земли, которые не являлись его собственностью, а принадлежали государству. Более того, халиф назначил Мервана своим секретарем и визирем, отдал ему в жены одну из своих дочерей и приумножил его богатства добычей из Африки. Стремясь воспользоваться возможностью, другие Омейяды, способные и честолюбивые молодые люди, к тому же сыновья самых непримиримых врагов Мухаммеда, добились самых выгодных постов, и все это к большой радости толпы, которая была только рада сменить старых ревностных поборников веры, суровых и строгих, на общительную и умную знать. Правда, это не могло не вызвать недовольства преданных мусульман, которые испытывали глубочайшее отвращение к новым провинциальным губернаторам. Кто мог не содрогнуться при воспоминании о том, что Абу Суфьян, отец того самого Муавии, которого Осман назначил правителем Сирии, командовал армией, победившей Мухаммеда у горы Оход, и той, что осадила его в Медине? Будучи лидером меккан, он не уступал, пока не увидел, что его дело проиграно и что десять тысяч мусульман готовы сокрушить его вместе со сторонниками. Но даже после этого, когда его призвал к себе Мухаммед и потребовал, чтобы он признал в нем посланника Бога, он ответил: «Простите мою откровенность, но я все еще сомневаюсь». Только когда его заверили, что если он не признает пророка, то лишится головы, Абу Суфьян стал мусульманином. Но его память оказалась короткой, и он очень скоро забыл о своем обращении.

Кто не помнит Хинд, мать Муавии, жестокую женщину, которая делала ожерелья и браслеты из ушей и носов мусульман, убитых при Оходе? Она разорвала тело Хамзы, дяди пророка, и, вырвав из него печень, впилась в нее зубами. Вероятно, это был элемент колдовства. Доктор Фрэзер в «Золотой ветви» утверждает, что некоторые племена Северо-Восточной Африки ели печень врага, который отличился храбростью, поскольку верили, что именно в ней эта храбрость находится. В общем, сын таких родителей, отпрыск «пожирательницы печени», вряд ли мог быть истинным мусульманином.

С правителем Египта, сводным братом Османа, которого звали Абдуллах ибн Сад ибн Абу Сарх, дело обстояло еще хуже. Его храбрость сомнению не подвергалась. Он нанес поражение греческому правителю Нумидии и одержал блестящую победу над греческим флотом, намного более многочисленным, чем его собственный. Но он был писцом Мухаммеда и, когда пророк диктовал ему откровения, менял слова и искажал смысл. Когда его богохульство было замечено, он сбежал и вернулся к поклонению идолам. Считается, что сура 6: 93 направлена против него. «Есть ли кто нечестивее того, кто выдумывает ложь, ссылаясь на Бога, или говорит: мне было откровение, тогда как не было ему никакого откровения».

В день взятия Мекки Мухаммед приказал, чтобы его убили – после того как он был обнаружен прячущимся за занавесами Каабы. Отступник отдался на милость Османа, который повел его к пророку и попросил о снисходительности. Мухаммед некоторое время молчал и в конце концов пробормотал: «Я прощаю его». Но когда Осман удалился вместе со своим протеже, пророк бросил гневный взгляд на своих стражников и воскликнул: «Почему вы меня не поняли? Я так долго молчал, чтобы кто-то из вас мог броситься вперед и убить его!» И этот человек стал правителем одной из прекраснейших провинций империи.

Валид, сводный брат Османа, был назначен правителем Куфы. Саад был смещен. Валид подавил восстание в Азербайджане, когда эта провинция попыталась вернуть независимость. Его войска совместно с войсками Муавии захватили Кипр, и его разумное правление восхвалялось по всей провинции. Тем не менее отец Валида, Окба, в свое время плюнул в лицо пророка, а в другой раз едва не задушил его. Позднее, став пленником Мухаммеда и выслушав смертный приговор, Окба в отчаянии закричал: «Кто позаботится о моих детях, когда меня не будет?» Пророк ответил, что это сделает адский огонь. Валид, которого после этого стали звать «дитя ада», всячески старался оправдать прогноз. Однажды после кутежа, который благодаря изобилию вина и чарам красавиц продлился до рассвета, Валид услышал, что муэдзин призывает с минарета верующих к молитве. Все еще находясь под воздействием винных паров, одетый в одну только тунику, отправился в мечеть, где прочитал молитву, которая длилась три или четыре минуты, причем запинался намного реже, чем можно было ожидать от человека в его состоянии. После этого он повернулся к собравшимся и, вероятно желая доказать, что совершенно трезв, громко спросил:

– Прочитать еще раз?

Но благочестивый мусульманин из первого ряда молящихся с негодованием ответил:

– Ради Аллаха, не надо. Мне не вынести еще одну молитву от такого человека, как ты. Ни за что бы не поверил, что из Медины нам прислали такого правителя!

Затем он стал выкапывать булыжники во дворе мечети. К нему присоединились другие верующие, и Валид, чтобы его не забросали камнями, был вынужден со всей поспешностью бежать. Он вернулся во дворец, качаясь и выкрикивая стихи языческого поэта:

– Вы найдете меня там, где много вина и песен. Мое сердце не камень, оно умеет веселиться!

Известный поэт аль-Хутайя – Джарваль ибн Аус – счел это приключение источником вдохновения. «В Судный день, – написал он, – аль-Хутайя подтвердит, что Валид на заслуживает обрушившейся на него ругани. В чем его вина, когда все было прочитано? Когда молитва закончилась, он всего лишь спросил, не хотят ли люди услышать ее еще раз. Он был весел из-за вина и, возможно, не ведал, что говорит. Хорошо, что тебя кто-то остановил, Валид, иначе ты, наверное, продолжал бы молиться до конца света». Следует отметить, что аль-Хутайя, хотя и являлся поэтом высокого уровня, был отступником, который то принимал ислам, то отказывался от него. Кроме того, в Куфе было несколько человек, возможно находившихся на жалованье у святых людей Медины, которые никоим образом не поддерживали правителя. Двое из них отправились в столицу и высказали свои претензии. Сначала Осман отказался согласиться с ними, но вмешался Али, и, к большому сожалению арабов Куфы, Валид лишился поста. Но ортодоксальная партия упрекала престарелого халифа не только за выбор правителей. Его осуждали за плохое обращение со многими сподвижниками пророка, возрождение языческих обычаев, упраздненных Мухаммедом. Также его обвиняли в том, что он замыслил поселиться в Мекке, и самым непростительным проступком была подготовка новой редакции Корана далеко не самыми прилежными его исследователями. Даже с тем, кого Мухаммед назвал самым лучшим чтецом Корана, никто не удосужился посоветоваться. Делом занялись единомышленники самого халифа. Оно было поручено Зейду ибн Сабиту (бывшему писцу пророка) и трем курашитам. Хуже того, новая версия Корана было объявлена единственно аутентичной, и все более ранние экземпляры халиф приказал сжечь. Решив больше не терпеть такое положение, бывшие соперники Османа, Али, Зубайр и Тальха, благодаря присвоению фондов, предназначенных для бедных, разбогатели и стали разбрасывать золото направо и налево, чтобы вызвать мятежи. Им сопутствовал успех лишь частично: спорадические бунты имели место, но основная масса людей сохранила преданность халифу. Наконец, положившись на темперамент мединцев, заговорщики ввели в столицу несколько сотен темнолицых бедуинов гигантского телосложения, которые всегда были готовы убить за плату. Эти так называемые мстители за попранную религию сначала издевались над халифом в мечети, потом осадили его во дворце, который защищали только пятьсот человек, в основном рабов, под командованием Мервана. Существовала надежда, что Осман отречется по доброй воле, но она не оправдалась. Веря, что никто не осмелится посягнуть на его жизнь, или рассчитывая на помощь Муавии, халиф проявил твердость. Поэтому возникла необходимость в экстренных мерах. После осады, продлившейся несколько недель, головорезы ворвались во дворец, убили почтенного восьмидесятилетнего старца, читавшего Коран (он читал суру, содержавшую слова: «Тех, которые, когда им сии люди сказали: неприятели уже ополчились против нас, бойтесь их, только увеличили свою веру и говорили: Бог наше довольство, он надежный защитник»), и, в довершение всего, разграбили государственную казну. Мерван и другие Омейяды успели скрыться (656 г.). Мединцы или «защитники», они же ансары – это название перешло от сподвижников пророка к их потомкам, – держались в стороне, а дом, из которого убийцы вошли во дворец, принадлежал Бени Хазм, семье «защитников», которая позже привлекла внимание своей ненавистью к Омейядам. Этот неуместный нейтралитет, слишком напоминающий соучастие, стал предметом сурового упрека поэта Хассана ибн Сабита, бывшего придворного поэта Мухаммеда, а теперь преданного сторонника Османа. Он имел основания опасаться, что Омейяды будут мстить его соплеменникам за смерть родственника. «Когда почтенный старец, – писал он, – смотрел смерти в лицо, защитники не пошевелили пальцем, чтобы его спасти. Увы, вскоре в ваших стенах зазвучат крики: Бог велик, месть! Месть за Османа!»

Али, сын Абу Талиба и муж Фатимы, дочери пророка, поставленный на халифат «защитниками», уволил всех правителей Османа и заменил их мусульманами старой школы, по большей части тоже «защитниками». Ортодоксальная партия одержала верх. Она принялась восстанавливать повсеместно свою власть, подавлять племенную знать и Омейядов – обращенных вчерашнего дня, которые стремились стать понтификами и наставниками завтрашнего дня. Только их триумф оказался непродолжительным. Разногласия начались даже на самом высоком уровне. Каждый из триумвиров, нанимая убийц Османа, считал, что халифат в его руках. Разочарованные Тальха и Зубайр, вынужденные под угрозой оружия принести клятву верности своему более удачливому сопернику, покинули Медину и присоединились к честолюбивой и коварной Аише. Вдова пророка раньше пыталась устроить заговор против Османа, но теперь призвала население отмстить за него и выступить против Али, которого она ненавидела всем сердцем – ведь он ранил ее гордость, опорочив ее еще при жизни супруга.

Никто не мог предвидеть исход борьбы, которую начала Аиша. Силы единомышленников все еще были невелики. Али мог рассчитывать только на убийц Османа и «защитников». Соперников могла рассудить нация в целом, но она оставалась нейтральной. Убийство хорошего старого человека вызвало негодование во всех провинциях раскинувшейся на большой территории империи, и, если бы пособничество Зубайра и Тальхи было менее известно, они, возможно, могли бы завоевать симпатию масс, как противники Али. Но об их участии в преступлении было известно всем. «Должны ли мы показать тебе, – говорили арабы Тальхе в мечети Басры, – письмо, в котором ты призываешь нас восстать против Османа?» А Зубайру напоминали, как он принуждал население Куфы бунтовать. Едва ли можно было найти человека, который поднял бы меч за одного из этих лицемеров, которых одинаково презирали.

Тем временем было признано желательным, насколько возможно, сохранить организацию, созданную Османом, а также правителей, которых он назначил. Соответственно, когда чиновник, которому Али поручил управление в Куфе, прибыл к месту назначения, его встретили арабы, заявившие, что требуют наказания убийц Османа, что они намерены сохранить своего прежнего правителя, а ему лучше немедленно вернуться, если, конечно, он не хочет лишиться головы. «Защитник», назначенный управлять Сирией, был остановлен на границе отрядом всадников. Их командир поинтересовался, зачем он приехал. Тот надменно ответил, что будет их эмиром. Ему сообщили, что если его послал любой другой человек, кроме Османа, то для него будет лучше повернуть обратно. «Защитник» спросил, знают ли эти люди, что произошло в Медине. «Мы знаем это очень хорошо и именно поэтому советуем тебе убраться туда, откуда ты пришел». «Защитник» оказался благоразумным и последовал совету.

Наконец Али удалось найти подходящих друзей и полезных слуг среди арабов Куфы. Их он привлек на свою сторону не без трудностей, обещав поселиться в этом городе и, таким образом, сделать его столицей империи. С их помощью он одержал верх в так называемой «верблюжьей битве», имевшей место недалеко от Басры в 656 году. Она получила название из-за верблюда Аиши, возле которого был пункт сбора. После этого сражения Али избавился от конкурентов. Тальха был смертельно ранен в бою, а Зубайр убит во время бегства. Аиша попросила о милосердии и получила его. Победу обеспечили защитники, которые составили большую часть кавалерии.

С тех пор Али стал хозяином Аравии, Ирака и Египта, в том смысле, что его власть открыто не оспаривалась в провинциях. Тем не менее к его правлению относились холодно, а нередко и с отвращением. Арабы Ирака, сотрудничество которых имело большое значение, неизменно находили повод не появляться на поле боя по его приказу. По собственному выражению Али, зимой для них было слишком холодно, а летом – слишком жарко.

Одна только Сирия упорно отказывалась признать Али. Муавия не мог покориться, даже если бы захотел, не запятнав свою честь. Разве мог Муавия оставить безнаказанным убийство родственника? Разве мог он покориться человеку, среди военачальников которого были убийцы? Более того, даже если бы он не слышал зова крови, его подстегивало честолюбие. При желании Муавия, вероятно, смог бы спасти Османа, выступив ему на помощь. Но это не принесло бы никакой выгоды самому Муавии, который при жизни Османа оставался бы тем же, кем был, – правителем Сирии, и не более того. Он признавал, что с тех пор, как пророк сказал ему: «Если ты получишь независимость, прояви себя с лучшей стороны», его единственной вожделенной целью был халифат.

А теперь обстоятельства благоприятствовали ему; он надеялся получить все и был готов пойти на риск. Его амбиции вот-вот реализуются! Он отбросит все колебания, все сомнения. Его дело правое. Он может положиться на арабов Сирии, которые принадлежали ему телом и душой. Культурный, дружелюбный, щедрый человек, хорошо понимающий людей, милосердный или жестокий – по обстоятельствам, Муавия знал, как добиться уважения и преданности своими личными качествами. Дополнительную связь между ним и его людьми образовала общность взглядов, чувств и интересов. Для сирийцев ислам был невостребованной, невнятной и чрезвычайно запутанной формулой, которой они даже не пытались придать смысл. Обязанности и церемонии, предписанные этой религией, были для них скучны. Они испытывали закоренелую ненависть к знатным выскочкам, которые не имели никакого права управлять ими, за исключением того, что были сподвижниками пророка и глубоко сожалели о вождях племен. Они были готовы без лишних слов идти на оба святых города, разграбить и сжечь их и убить жителей. Сын Абу Суфьяна и Хинд разделял их желания, их опасения, обиды и надежды. Таковы были причины симпатии, существовавшей между принцем и его подданными, и они проявились впоследствии, когда Муавия после долгого и славного правления испустил последний вздох и ему были отданы последние почести. Эмир, которому Муавия доверил управление до того, как наследник трона Язид прибыл в Дамаск, велел, чтобы гроб несли родственники славного покойника. Но в день погребения сирийцы обратились к эмиру с просьбой позволить им принять участие в церемониях. Они сказали, что при жизни халифа участвовали во всех его начинаниях, делили с ним радости и горести. Получив разрешение, они так энергично стремились вперед, чтобы коснуться кончиками пальцев носилок, на которых лежали останки любимого принца, что покров оказался разорванным в клочья.

С самого начала Али было ясно, что сирийцы считали дело Муавии своим. Ему рассказали, что каждый день сотни тысяч человек приходят к мечети и горюют перед запятнанной кровью рубашкой Османа, обещая отомстить за него. Прошло уже шесть месяцев после убийства, и Али, победитель в «верблюжьей битве», последний раз предложил Муавии покориться. Тогда Муавия продемонстрировал собравшимся в мечети арабам окровавленную одежду и несколько пальцев преданной жены Османа Наилы, которая пыталась его спасти, и попросил совета. Его почтительно выслушали, после чего один из собравшихся, выступавший от имени остальных, сказал: «Принц, это ты должен советовать и приказывать, а мы – подчиняться и исполнять». После этого было объявлено, что все мужчины, способные держать оружие, должны немедленно встать под знамена своего клана, и тот, кто окажется отсутствующим по истечении трех дней, будет казнен. В назначенное время явились все до единого человека. Энтузиазм был искренним и всеобщим. Людям предстояло бороться за общее дело. Одна только Сирия дала Муавии больше солдат, чем все остальные провинции, вместе взятые, дали солдат Али. Последнему оставалось только с большим сожалением сравнивать горячую преданность сирийцев с безразличием его арабов Ирака. «Я бы с удовольствием обменял десяток вас на одного солдата Муавии, – сказал он. – Судя по всему, сына «пожирательницы печени» ждет триумф».

Представлялось вероятным, что решающее сражение произойдет на равнинах Сиффина, у правого берега Евфрата, к западу от Никефориума, в месте слияния рек Евфрат и Белик. Однако после того как противоборствующие армии сблизились, еще несколько недель прошло в неэффективных переговорах и горячих, но ничего не решивших стычках местного значения. Обе стороны избегали генерального сражения. Но наконец, когда все попытки примирения оказались безуспешными, началась битва. Ветераны – сподвижники Мухаммеда – сражались с фанатичной яростью тех дней, когда они заставили бедуинов выбирать между исламом и смертью. В их глазах арабы Сирии были, по сути, язычниками. «Моя клятва! Моя клятва! – восклицал Аммар, бывший правитель Куфы, один из убийц Османа, – ему уже перевалило за девяносто. – Нет ничего более достойного в глазах Бога, чем вступить в бой с неверными. Если я погибну от ударов их копий, я стану мучеником за истинную веру. Следуйте за мной, сподвижники пророка. Ворота рая открыты для нас. Гурии ждут нашего прихода». Бросившись в самую гущу сражения, он дрался как лев, пока наконец, израненный, не пал мертвым. Арабы Ирака, осознав, что на карту поставлена их честь, сражались храбрее, чем можно было ожидать, и в какой-то момент кавалерия Али так энергично устремилась в атаку, что сирийцы дрогнули. Опасаясь, что сражение проиграно, Муавия уже поставил ногу в стремя, чтобы спасаться, но тут к нему пришел Амр, сын аль-Аса.

– А вот и ты! – воскликнул принц. – Ты всегда хвастался, что умеешь преодолевать трудности. Быть может, тебе известен способ предотвратить несчастье, которое нам угрожает? Ты же помнишь, я обещал тебе управление Египтом, если мы одержим верх. Посоветуй, что делать. – Амр, поддерживавший связь с армией Али, посоветовал Муавии приказать всем солдатам, у которых есть копия Корана, привязать свитки к остриям своих копий, а после этого объявить, что спор решит сама священная книга.

– Я беру на себя всю ответственность за этот совет. Он надежен.

На самом деле Амр, предвидя поражение, предварительно договорился об этом театральном ударе с несколькими вражескими лидерами, среди которых был Ашас, величайший предатель своего времени. У Ашаса (который, еще будучи язычником, храбро присвоил себе титул царя) не было причин хорошо относиться к исламу и его творцу. Когда он отрекся от ислама при Абу Бакре, он видел, как весь гарнизон его крепости был обезглавлен мусульманами. Муавия последовал совету Амра и приказал, чтобы солдаты привязали свитки Корана к остриям копий. Только немногие из восьмидесяти тысяч человек имели в своем распоряжении священную книгу. Едва нашлось пять сотен экземпляров. Но и этого хватило. Ашас и его друзья собрались вокруг халифа и сказали:

– Мы покоряемся решению священной книги и просим перемирия.

– Это хитрость! – воскликнул Али, дрожа от ярости. – Грязный трюк. Эти сирийцы не знают, что такое Коран: все их действия нарушают его наставления.

Ему возразили, что борьба идет за священную книгу и нельзя отказаться от ее решения.

– Нет, мы воюем, чтобы заставить этих людей подчиниться божественным законам. Они восстали против Всевышнего; они отвергли священную книгу. Вы думаете, что Муавии, Амру и остальным есть дело до религии или Корана? Я знаю их лучше, чем вы. Я знал их еще детьми, знал их мужчинами и отцами своих детей. Они всегда были пособниками беззакония. – На это он получил ответ, что тем не менее противник обратился к божественной книге, а халиф Али – к мечу.

Али, осознав, что его бросают, объявил:

– Ах так? Убирайтесь! Присоединяйтесь к тем, кто организовал союз против пророка. Уходите и объединяйтесь с людьми, которые кричат: «Бог и его пророк», но все это ложь и обман.

Тогда от него потребовали, чтобы он отозвал Аштара, который командовал кавалерией с поля, иначе его постигнет судьба Османа.

Понимая, что они, не задумываясь, претворят в жизнь угрозу, Али покорился. Он отправил соответствующий приказ победоносному военачальнику аль-Аштару, преследовавшему отступающего противника. Аштар отказался подчиниться. Он заявил, что не может повернуть обратно, когда победа уже практически в его руках. И тогда один из посланников, араб из Ирака, сказал: «Что стоит твоя победа, если Али будет убит?» С тяжелым сердцем храбрый Аштар приказал отступать. В тот день бывший царь Кинды познал сладость мести: это он организовал поражение благочестивых мусульман, которые лишили его царства и убили его соплеменников. Али послал его к Муавии, чтобы уточнить, как он предлагает решить спор с помощью Корана. Муавия ответил, что он и Али должны выбрать посредника. А уже потом два посредника решат, в соответствии с Кораном, у кого из нас двоих больше прав на халифат. Сам он выбрал Амра, сына аль-Аса.

Получив ответ, Али решил выбрать Абдуллу, сына Аббаса. Но это посчитали недопустимым: такой близкий родственник не может быть беспристрастным. Далее Али предложил своего храброго военачальника Аштара. Люди возразили, считая, что именно Аштар разжег костер войны, и предатель Ашас сказал, что посредником должен стать Абу Муса – другого люди не признают.

– Но этот человек затаил на меня злобу! – вскричал Али. – Я лишил его поста правителя в Куфе, и с тех пор он меня обманывает. Это он помешал арабам Ирака участвовать в бою. Ему нельзя доверять.

Но другого посредника люди отказались признавать, и снова начались угрозы. В конце концов Али был вынужден дать свое согласие. Двенадцать тысяч солдат потребовали, чтобы он отказался от этого соглашения, и, получив отказ, покинули поле боя. Среди них был, как минимум, один предатель – Ашас, но в основном это были благочестивые чтецы Корана, честные люди, преданные своей религии – традиционному исламу. Но то, что они считали традиционным исламом, не было таковым в понимании Али и мединской знати. В течение долгого времени, возмущенные порочностью и лицемерием сподвижников пророка, которые использовали религию для продвижения своих земных честолюбивых идей, эти «нонконформисты» решили при первой возможности отделиться от официальной церкви. Они называли себя хариджитами, что значит: «тот, кто покидает дом среди неверующих во имя Бога». Они все до единого были республиканцами и демократами, как в религии, так и в политике, строгими моралистами, ставившими безбожие в один ряд со смертными грехами. У них можно найти общие черты с английскими приверженцами Кромвеля.

Некоторые хронисты утверждают, что посредника, выбранного Али, перехитрил его коллега; другие уверены, что он предал своего хозяина. В любом случае война вспыхнула снова. Али терпел одно поражение за другим, покрывая себя позором. Победоносный противник лишил его последовательно Египта и Аравии. Хозяин Медины, сирийский военачальник, взойдя на трон, воскликнул: «Аус и хазрадж! Что стало с почтенным старым человеком, который здесь жил? Клянусь небом, если бы я не опасался гнева Муавии, моего хозяина, то не пощадил бы ни одного из вас. А так поклянитесь в верности Муавии, и вы будете прощены!» Большинство защитников отсутствовали – были в армии Али – но клятва прозвучала от остальных.

Вскоре после этого Али пал жертвой мести юной девушки из хариджитов, отца и брата которой он приказал обезглавить и которая, в качестве платы за свое согласие на брак с кузеном, потребовала от него голову халифа (661 г.).

Хасан, сын Али, получивший прозвище Разводящийся, унаследовал претензии отца на халифат. Он не был прирожденным лидером. Ленивый и чувственный, он предпочитал легкую роскошную жизнь без осложнений славе, могуществу и заботам трона. Поэтому фактическим главой партии стал Кайс, сын Сааада, «защитник»-ансар, человек гигантского роста и атлетического телосложения, находившийся в отличной физической форме, отличившийся храбростью в двадцати сражениях. Его набожность была достойна подражания. Что бы ни происходило, он всегда выполнял свои религиозные обязанности. Как-то раз во время молитвы он увидел большую змею, свернувшуюся на том самом месте, которого он должен был коснуться лбом. Слишком ответственный, чтобы прервать молитву, он опустил голову на пол рядом со змеей. Та обвилась вокруг его шеи, не причинив ему зла. Только закончив молитву, от схватил рептилию и отбросил ее прочь. Этот благочестивый мусульманин ненавидел Муавию потому, что считал его врагом своих соплеменников вообще и своей семьи в частности, а также неверным. Кайс ни за что бы не признал, что Муавия тоже мусульманин. Взаимная ненависть эти двух людей достигла такой глубины, что, когда Кайс был правителем Египта – при Али, они обменивались письмами лишь для того, чтобы оскорблять друг друга. Один начинал свое письмо словами «еврей, сын еврея», а другой отвечал на это: «Язычник, сын язычника! Ты принял ислам неохотно, по принуждению, зато отрекся от него по доброй воле. Твоя вера, если она у тебя есть, принадлежит вчерашнему дню, но твое лицемерие вечно». С самого начала мирные цели Хасана не признавались. «Протяни руку, – обращался к нему Кайс. – Я поклянусь тебе в верности, если ты сначала поклянешься подчиняться Божественной книге, а также законам, установленным пророком, и обращать меч против наших врагов». «Я клянусь, – отвечал ему Хасан, – покориться небесам и подчиниться Божественной книге и законам пророка; но ты должен, в свою очередь, покориться мне, воевать с теми, кому я объявляю войну, и вкладывать меч в ножны, когда я заключаю мир». Кайс дал клятву, но слова халифа оказали вредное воздействие. Люди считали, что он не тот человек, который нужен, и никогда не станет воевать. Для «защитников»-ансаров все будет потеряно, если Муавия одержит верх. Их опасения довольно быстро оправдались. В течение нескольких месяцев Хасан, хотя в его распоряжении были отнюдь не малые силы, бездействовал при Мадаине, что на Тигре (его называли двойным городом, поскольку он находился на месте более древнего Ктесифона и Селевкии). Вероятно, велись переговоры с Муавией. Наконец, Хасан направил Кайса к сирийской границе, но со слишком малыми силами, и бравый ансар был разгромлен более крупными силами противника. Беженцы, в большом смятении добравшиеся до Мадаина, выразили недовольство Хасаном, который, если и не предал их открыто, дал повод себя заподозрить. После этого Хасан, отказавшись от всех претензий на халифат, заключил мир с Муавией. Последний гарантировал ему отличную пенсию и амнистию для всех его последователей.

У Кайса, однако, все еще оставалось под командованием пять тысяч воинов: все они после смерти Али в знак траура побрили головы. С этой небольшой армией он намеревался продолжать войну. Правда, он не был уверен, что воины разделяют его пылкий энтузиазм, и потому обратился к ним со следующими словами: «Если таково ваше желание, мы будем продолжать сражаться и умрем все до последнего человека, но не сдадимся. Но если вы хотите просить о мире, да будет так. Делайте выбор». Солдаты выбрали мир.

Кайс в сопровождении своих самых близких соплеменников явился к Муавии, чтобы молить о прощении для себя и своих людей. Он напомнил ему слова пророка, который, уже находясь на смертном одре, поручил «защитников» другим мусульманам, сказав: «Почет и хвала тем, кто давал убежище пророку и твердо закрепил фундамент его дела».

В заключение Каис дал понять Муавии, что ансары с радостью будут служить ему: несмотря на их набожность и нежелание служить неверующему, они не могут примириться с утратой важных и выгодных постов. Муавия на это ответил:

– Я не знаю, ансары, какое право вы имеете на мое милосердие. Клянусь небом, вы всегда были моими непримиримыми врагами. Это вы в битве при Сиффине едва не разгромили меня – тогда ваши блестящие копья сеяли панику среди моих людей. Сатира ваших поэтов больно жалила меня. А теперь, когда Бог установил то, что вы старались разрушить, вы приходите ко мне и предлагаете обратить внимание на слова пророка. Нет, союз между нами едва ли возможен!

Кайс, гордость которого была уязвлена, сменил тон:

– Право на твое милосердие дает нам то, что мы хорошие мусульмане: одного только этого достаточно в глазах Бога. Это правда, что люди, объединившиеся против пророка, имеют другие доводы, более весомые для тебя. Мы не завидуем им. Да, мы были твоими врагами на поле боя, но, будь у тебя желание, ты мог бы предотвратить войну. Пусть наши поэты провоцировали тебя своими сатирами, но то, что в них ложно, забудется, а правда останется. Твоя власть установлена. Хотя с сожалением, но мы признаем этот факт. В битве при Сиффине, когда мы были близки к победе над тобой, мы сражались под знаменами человека, который верил, что выполняет волю Всевышнего. Что касается наставлений пророка, каждый правоверный будет следовать им. Но раз ты заявляешь, что наше единство невозможно, теперь только Бог может помешать тебе творить зло, о Муавия!

Возмущенный такой дерзостью, халиф закричал:

– Немедленно убирайтесь!

«Защитники» уступили. Власть вернулась к вождям племен – старой знати. Тем не менее сирийцы не чувствовали удовлетворения. Они рассчитывали полностью насладиться всеобъемлющей местью. Муавия, человек умеренный, не позволил этого, однако они понимали: настанет день, когда конфликт вспыхнет снова, и тогда борьба уже будет не на жизнь, а на смерть. Что касается «защитников», их сердца терзали гнев и раздражение. Пока жив Муавия, власть Омейядов настолько прочна, что пытаться свергнуть ее – бесполезно. Но Муавия не бессмертен. Решив не поддаваться отчаянию, мединцы стали готовиться к будущим сражениям.

Во время этого периода вынужденного бездействия задача воинов перешла к поэтам обеих сторон. Кровожадные сатиры давали выход взаимной ненависти. Ссоры и перебранки вспыхивали ежедневно. И если сирийцы и принцы из Омейядов не упускали ни одной возможности продемонстрировать ансарам ненависть и презрение, последние платили им той же монетой.

Глава 4

Язид I

Муавия незадолго до смерти посоветовал своему сыну Язиду бдительно следить за Хусейном, вторым сыном Али. Его старший сын, Хасан Разводящийся, к этому времени уже умер, отравленный одной из жен. Шииты верили, что к этому причастен Муавия. Также следовало присматривать за Абдуллахом, сыном Зубайра, в свое время претендовавшим на трон. Эти люди были опасны. Они оба жили в Медине. Когда Хусейн сообщил Абдуллаху, что халиф, судя по всему, мертв, тот проинформировал его о своих намерениях: «Я никогда не признаю Язида своим сувереном! Он пьяница, распутник и имеет безрассудную страсть к охоте». Абдуллах не ответил, хотя имел такое же мнение.

Язид I не обладал ни умеренностью, ни утонченными манерами отца, а также не разделял его склонности к легкой жизни и комфорту. Он был точной копией своей матери Майсун, удалой бедуинки, которая, по ее собственному выражению, предпочитала свист ветра в пустыне стараниям даже самых талантливых музыкантов и сухую корку хлеба, съеденную в тени шатра, всем пышным яствам, подаваемых ей в роскошных залах Дамаска. Прошедший обучение под руководством матери в племени бени кельб, Язид получил качества скорее уместные для молодого вождя племени, чем для монарха. Он презирал церемонии и этикет, был учтив со всеми, весел, щедр, красноречив. Кроме того, он был весьма неплохим поэтом, любил охоту, танцы, вино и песни. Его отношение к строгой религии, во главе которой его поставил случай и против которой безуспешно боролся его дед, было прохладным. Набожность – часто неискренняя, и высокие моральные устои – нередко притворные, ветеранов ислама были чужды его открытой натуре. Он даже не пытался скрывать, что предпочитает то время, которое теологи назвали Джахилией – веком невежества. И он без каких-либо угрызений совести предавался наслаждениям, запрещенным Кораном, исполняя любой каприз своего изменчивого нрава. При этом он ни с кем не соблюдал строгий этикет. В Медине его ненавидели, зато в Сирии обожали. По крайней мере, так считал Исидор. Замечания этого почти современного писателя о характере Омейядов представляют особый интерес, поскольку он выражал мнение сирийцев Испании, а более поздние арабские хронисты судили этих принцев с точки зрения мединцев.

Как и прежде, старая мусульманская партия имела изобилие командиров, но без войск. Хусейн, который, легко избежав пристального внимания доверчивого правителя Медины, нашел убежище вместе с Абдуллахом на священной земле Мекки, был счастлив, получив письмо от арабов Куфы, попросивших его возглавить их. Они обещали признать его халифом и заставить сделать то же самое все население Ирака. Посланцы из Куфы прибывали один за другим, и последний доставил послание выдающейся длины. Одни только подписи заняли сто пятьдесят листов. Напрасно осторожные и дальновидные друзья советовали ему не бросаться сломя голову в столь опасную авантюру и не доверять обещаниям и фальшивому энтузиазму народа, обманувшего и предавшего его отца. Только Хусейн, гордо демонстрируя полученные им петиции, которых, по его утверждению, было так много, что хватило бы навьючить верблюда, предпочитал слушать вредные подсказки своего честолюбия. Он покорился своей судьбе и отправился в Куфу, к большому удовлетворению своего фальшивого друга Абдуллаха, который, в то время как все считали его неспособным противостоять внуку пророка, внутренне ликовал, видя, как он покорно идет навстречу гибели, можно сказать, подставляет голову палачу.

В приверженности, которую демонстрировали делу Хусейна в Ираке, не было религиозной составляющей. Эта провинция была в особом положении. Муавия, хотя родился в Мекке, основал династию, по сути, сирийскую. При нем Сирия превратилась в доминирующую провинцию. Дамаск стал столицей империи; при халифате Али Куфа занимала почетное место. Уязвленные в своей гордыне арабы Ирака с самого начала проявили беспокойный, мятежный, анархичный – в общем, очень арабский дух. Вскоре провинция стала местом сбора политических смутьянов всех мастей, бандитов и убийц. После этого Муавия доверил управление ею Зияду, своему сводному брату. Кто был отец Зияда, точно неизвестно, но Муавия признал его сыном Абу Суфьяна. Зияд не удовлетворился тем, что держал горячих голов в узде: он их уничтожил. Он ездил по стране с отрядом солдат, ликторов и палачей и железной рукой подавлял любые попытки поднять политические или социальные беспорядки. Благодаря его суровому, можно сказать, безжалостному управлению в провинции установилась спокойная обстановка, но именно по этой причине Ирак был готов приветствовать Хусейна.

Однако терроризм держал в своих когтях жителей провинции крепче, чем они сами это понимали. Зияда больше не было, но он оставил сына, достойного отца – его звали Обайдаллах. Именно ему Зияд доверил задачу подавить заговор в Куфе, когда Нуман ибн Башир, правитель города, выказал умеренность, показавшуюся халифу подозрительной. Выступив из Басры во главе войска, Обайдаллах остановился на некотором расстоянии от Куфы. Закрыв лицо, он ночью вошел в город в сопровождении всего десяти солдат. Чтобы прозондировать настроения горожан, он сказал своим людям, чтобы они во всеуслышание называли его Хусейном. Многие знатные горожане предложили ему гостеприимство. Фальшивый Хусейн отказался от их приглашений, и, окруженный взволнованной толпой, скандировавшей «Да здравствует Хусейн!», он направился к крепости. Нуман сразу приказал закрыть ворота. Обайдаллах потребовал, чтобы их открыли и впустили внука пророка. Нуман ответил: «Возвращайся туда, откуда пришел. Я предвижу твою судьбу и не хотел бы, чтобы разнесся слух об убийстве Хусейна, сына Али, в замке Нумана». Удовлетворенный этим ответом, Обайдаллах открыл лицо. Узнав его, толпа рассеялась, охваченная ужасом. А Нуман почтительно приветствовал его и пригласил в крепость. На следующий день Обайдаллах объявил верующим, собравшимся в мечети, что станет отцом родным для всех, кто ему покорится, но мятежников истребит его меч. Последовали волнения, но они были довольно скоро подавлены. С тех пор больше никто не говорил о восстании.

Слухи об этих событиях достигли ушей Хусейна, когда он был недалеко от Куфы. С ним было не больше сотни человек, в основном его родственники. Тем не менее он продолжил движение вперед. Слепая и глупая доверчивость, владевшая многими претендентами, не миновала и его. Он был убежден, что, стоит ему появиться у ворот Куфы, горожане с оружием перейдут на его сторону. В районе Кербелы навстречу ему вышел отряд, посланный Обайдаллахом, получивший приказ захватить его живым или мертвым. Получив предложение сдаться, Хусейн начал переговоры. Командир отряда Омейядов – Амир ибн Саад – не выполнил отданный ему приказ. Он колебался. Амир был курашитом, сыном одного из первых учеников Мухаммеда, и идея пролить кровь сына Фатимы не могла ему понравиться. Поэтому он обратился к своему начальнику и передал ему предложения Хусейна. Получив это сообщение, даже сам Обайдаллах заколебался. Но Шамир ибн Диль-Джаушан, представитель куфанской знати, командир армии Омейядов, – араб арабов, как и его внук, с которым мы впоследствии встретимся в Испании, – укрепил его решимость, заявив, что, если судьба отдает врага тебе в руки, колебания неуместны. Хусейн должен сдаться без всяких условий. И Обайдаллах отправил своему командиру соответствующий приказ. Но хотя Хусейн отказался сдаться без условий, его не атаковали. Тогда Обайдаллах выслал другой отряд, которым командовал Шамир, отдав ему приказ отрубить курашиту голову и принять командование его отрядом, если тот будет упорствовать в своем бездействии. Но когда Шамир добрался до лагеря, курашит, больше не колеблясь, отдал приказ о наступлении. Тщетны были увещевания Хусейна: «Если вы верите в религию, основанную моим дедом, как вы сможете оправдать свои поступки в Судный день?» Не помогло и привязывание свитков Корана к копьям. По приказу Шамира его люди с мечами напали на Хусейна и зарубили его. По другой версии, он был пронзен стрелой. Почти все его спутники постарались продать свои жизни как можно дороже, но в конце концов пали на поле сражения. Это случилось 10 октября 680 года.

Будущие поколения, даже склонные к сентиментальности относительно судьбы своих неудачливых предков и зачастую не обращающие внимания на соображения правосудия, национального мира и ужасов гражданской войны, не остановленной в самом начале, считали Хусейна жертвой жестокого преступления. Персидский фанатизм довершил картину: он изобразил святого вместо обычного авантюриста, спешившего навстречу гибели из-за странного заблуждения и безумного честолюбия. Подавляющее большинство современников видели его в ином свете: они считали его клятвопреступником, виновным в государственной измене – ведь он поклялся в верности Язиду при жизни Муавии и не сумел добиться успеха, реализовав свое право на халифат.

Смерть Хусейна открыла путь другому претенденту, который был благоразумнее и по крайней мере в своих глазах способнее, чем его предшественник. Это Абдуллах, сын Зубайра. Он делал вид, что дружит с Хусейном, однако его истинные чувства были очевидны даже для Хусейна и его сторонников. «Успокойся, Ибн-Зубайр, – сказал Абдуллах ибн Аббас, распрощавшись с Хусейном, которого тщетно пытался убедить не идти в Куфу. – Для тебя, жаворонок, небеса открыты. Откладывай яйца, пой, чисть перышки – словом, делай то, что сердце пожелает. Хусейн ушел в Ирак, и весь Хиджаз твой». Тем не менее, хотя Ибн-Зубайр втайне принял титул халифа, как только уход Хусейна в Ирак освободил место, он изобразил глубочайшее потрясение и неизбывное горе, когда святого города достигли новости о трагедии. Он даже поспешил произнести патетический панегирик убитому. Абдуллах был прирожденным оратором. Он был необычайно красноречив, и никто не владел лучше него искусством сокрытия истинных чувств и демонстрации чувств притворных. Едва ли с ним мог кто-нибудь сравниться в умении скрывать пожирающую его жажду богатств и власти под правильными словами долга, добродетели, религии и благочестия. В этом заключался секрет его влияния. Теперь, когда Хусейн больше не стоял у него на пути, Абдуллах назвал его праведным халифом, всячески превознес его добродетели и благочестие и обрушил поток брани на предателей и бандитов – арабов Ирака. Эффектную концовку его речи Язид мог бы применить к себе, если бы счел уместным: «Еще никогда этот святой человек не предпочитал звуки музыки чтению Корана, развлечения угрызениям совести, вызванным страхом перед Аллахом, обильные возлияния посту или удовольствия охоты благочестивым размышлениям. …Очень скоро нечестивцы пожнут плоды своих богомерзких дел».

Для Абдуллаха стало делом первостепенной важности привлечь на свою сторону наиболее влиятельных «беженцев» – мухаджирунов. Он опасался, что их будет не так легко одурачить, как простой люд, относительно истинных мотивов своего восстания. Он предвидел противодействие, особенно со стороны Абдуллаха, сына халифа Омара (Умара), человека бескорыстного, глубоко религиозного и очень проницательного. Между тем Ибн-Зубайр не был малодушным и не имел обыкновение пасовать перед трудностями. Сын Омара имел супругу, набожность которой могла сравниться только с ее доверчивостью. Эта дама убедила Ибн-Зубайра, что он должен начать. Он посетил ее и долго разглагольствовал с привычной бойкостью о своем ревностном энтузиазме в отношении к ансарам, мухаджирунам, пророку и Аллаху. Когда он увидел, что его елейные речи произвели соответствующее впечатление, он попросил ее убедить Ибн-Омара признать его халифом. Она обещала сделать все от нее зависящее и тем же вечером, подавая ужин супругу, стала на все лады расхваливать Ибн-Зубайра. Свой панегирик она завершила словами:

– Ему на самом деле не нужно ничего, кроме сохранения и приумножения славы Всевышнего!

Ее муж сухо и холодно ответил:

– Ты помнишь роскошный кортеж, который обычно следовал в обозе Муавии, когда он отправлялся в паломничество, – особенно великолепных белых мулов, покрытых пурпурными попонами, на которых сидели дамы в ослепительных одеждах, украшенные жемчугами и бриллиантами? Ты не могла их забыть. Именно эти мулы нужны твоему святому другу. – Сказав это, он продолжил ужин и больше не слушал свою простодушную жену.

Ибн-Зубайр уже год бунтовал против Язида, а тот все еще не обращал на него особого внимания. Такое безразличие казалось странным для правителя, который не мог похвастать наличием терпения и кротости среди своих добродетелей. Но, во-первых, Язид не считал Абдуллаха очень опасным, поскольку он, более осторожный, чем Хусейн, не покинул Мекку. Кроме того, он не имел желания без острой необходимости запятнать кровью регион, который даже в языческие времена предоставлял надежное убежище и людям, и животным. Он не сомневался, что подобный акт богохульства не добавит ему популярности в глазах верующих.

Но, в конце концов, его терпение истощилось, и он в последний раз потребовал, чтобы Абдуллах его признал. Зубайр отказался. В ярости халиф обещал, что мятежник все равно принесет клятву верности, но когда его приведут к трону в цепях. Однако когда первый порыв гнева прошел, Язид, как правило беззлобный и добродушный, пожалел о своей клятве. Но поскольку клятву нарушать нельзя, он стал придумывать способ ее сдержать, не раня гордости Абдуллаха. Он решил послать ему серебряную цепь и великолепную мантию, которая скроет от посторонних глаз весьма дорогостоящие кандалы.

Халиф назначил десять человек, чтобы отвезти эти весьма своеобразные дары Ибн-Зубайру. Во главе миссии был поставлен ансар Нуман, сын Башира, обычный посредник между ультраортодоксальной партией и Омейядами. Его сопровождали вожди разных сирийских племен, настроенные не столь примиренчески. Депутация прибыла в Мекку. Абдуллах, как и следовало ожидать, отказался принять дары халифа, однако Нуман, которого отказ не обескуражил, попытался переубедить его, взывая к здравомыслию. Частые конфиденциальные беседы между Нуманом и Ибн-Зубайром вызвали подозрение другого депутата, Ибн-Идаха, вождя ашаритов, самого многочисленного и могущественного племени в Тивериаде. Идах решил, что Нуман – ансар, а тот, кто предал свою партию и свое племя, вполне способен предать халифа. И однажды, встретив Абдуллаха, он обратился к нему со следующими словами:

– Ибн-Зубайр, могу тебе поклясться, что Ибн-Башир не получил никаких других поручений от халифа, кроме тех, что получили все мы. Он глава нашей миссии, и это все. Клянусь Аллахом, я не понимаю, что значат ваши темные делишки. Ансары и мухаджируны – птицы одного полета, и только Аллаху известно, что они затевают.

На это Абдуллах с высокомерным презрением ответил:

– А какое тебе до этого дело? Пока я здесь, я делаю что хочу. Я неуязвим, как та голубка, которую защищает святость этого места. Никто не осмелится ее убить, потому что это будет святотатство.

– Думаешь, подобные соображения меня остановят? – удивился Ибн-Идах и повернулся к пажу, который нес его оружие: – Мальчик, дай мне лук и стрелы.

Паж подчинился. Сирийский шейх тщательно выбрал стрелу, прицелился в голубку и воскликнул:

– Голубка, Язид, сын Муавии, пьяница? Скажи «да», если посмеешь, и эта стрела пронзит тебя. Голубка, ты собираешься свергнуть халифа Язида, исключить его из числа детей Мухаммеда и надеешься на безнаказанность, потому что это святилище? Скажи, что именно это в твоем сердце, и стрела пронзит его.

– Ты же знаешь, что птица не может ответить, – с жалостью сказал Абдуллах, тщетно пытаясь скрыть тревогу.

– Это правда. Птица не может ответить. Но ты можешь, Ибн-Зубайр. Послушай: я клянусь, ты поклянешься в верности Язиду, свободно или по принуждению, иначе ты увидишь знамя ашаритов, развевающееся над этой равниной. Имей в виду, я не стану обращать внимание на святость этой земли, на которую ты так рассчитываешь.

Услышав эту угрозу, Абдуллах побледнел. Он и помыслить не мог, что человек способен на подобную нечестивость, даже если этот человек – сириец. Дрожащим от гнева голосом он спросил:

– Ты действительно осмелишься совершить святотатство и обагрить кровью эту святую землю?

– Осмелюсь, – невозмутимо ответствовал сириец, – а вина за это падет на голову того, кто выбрал святую землю, чтобы составить заговор против повелителя правоверных.

Возможно, если бы Абдуллах был твердо убежден в том, что этот шейх правильно передал чувства своих соплеменников, многих бедствий, постигших ислам и его лично, можно было бы избежать. Но Ибн-Зубайр был обречен на гибель, как уже погибли зять и внук пророка, а также многие мусульмане старой школы, сыновья сподвижников и друзей Мухаммеда. Судьба уготовила им многочисленные неприятности и беды.

Однако для Абдуллаха роковой час еще не пробил. Судьба решила, что несчастная Медина сначала должна искупить своим полным разрушением, изгнанием и убийством жителей гибельную честь предоставления убежища беглому пророку и воспитания истинных основателей ислама – фанатичных воинов, которые, покорив Аравию его именем, даровали новорожденной вере залитую кровью колыбель.

Глава 5

Разграбление Медины

Шел 682 год от Рождества Христова. Солнце только что опустилось за горный хребет, протянувшийся к западу от Тивериады. От былого величия города сегодня остались только развалины, но в те времена, о которых идет речь, он был столицей провинции Иордан (в которую входила центральная часть Палестины к западу от реки; пять районов – Дамаск, Хомс, Киннасрин, Иордан и Филастин) и временная резиденция халифа Язида I. Минареты мечетей и башни зубчатых стен, залитые серебристым светом луны, отражались в спокойных водах озера – Галилейского моря, хранившего так много священных для христиан воспоминаний. Воспользовавшись ночной прохладой, из города вышел небольшой караван и направился на юг. Девять путешественников, находившихся во главе кавалькады, явно были высокопоставленными людьми. Но ничто в их внешности не указывало на принадлежность к придворным – халиф редко подпускал к себе людей столь зрелого возраста и с такими строгими, а то и мрачными лицами.

Некоторое время все молчали. Наконец один из путешественников заговорил:

– Итак, братья, что вы думаете о нем? Следует признать, что он проявил по отношению к нам щедрость. Тебе он дал сто тысяч монет, не так ли, сын Хандалы (Абдуллаха)?

– Сумма такова, – ответил человек, к которому был обращен вопрос. – Но он пьет вино и не считает это грехом; он играет на лютне, а его спутниками в дневное время являются охотничьи собаки, а в ночное – разбойники; он живет в кровосмесительной связи со своими сестрами и дочерьми и никогда не молится. Короче говоря, он обходится без религии. Что мы будем делать, братья? Думаете, мы можем и дальше терпеть этого человека? Мы и без того проявили неоправданную снисходительность, и, если мы продолжим в том же духе, с небес посыплются камни, чтобы уничтожить нас. Что посоветуешь, сын Синана?

– Я скажу тебе, – был ответ. – После возвращения в Медину мы должны дать торжественную клятву не повиноваться этому распутнику и сыну распутника, а потом мы поступим правильно, засвидетельствовав почтение сыну мухаджируна.

Пока он произносил свою речь, мимо проследовал человек, ехавший в противоположном направлении. Большой капюшон плаща скрывал его лицо, и путешественники не смогли бы его рассмотреть, даже если бы их внимание не было отвлечено беседой, которая с каждой минутой становилась все более оживленной. Когда путешественники удалились за пределы слышимости, человек в капюшоне остановился. Даже простая встреча с ним была, по понятиям арабов, дурным знаком, поскольку он был одноглазым, – этот предрассудок распространился по всему Востоку. Более того, его лицо, обращенное на путешественников, было искажено злобой и ненавистью, единственный глаз метал молнии. Едва слышно одноглазый проговорил: «Клянусь, если я еще когда-нибудь встречусь с тобой, там, где смогу тебя убить, я не пощажу тебя, сын Синана, хотя ты и сподвижник Мухаммеда».

Путешественники были жителями Медины. Они являлись представителями знати этого города, и все до одного были мухаджирунами или ансарами. Далее мы вкратце расскажем об обстоятельствах, которые привели их ко двору халифа.

В Медине начались беспорядки, появились первые признаки восстания. Ссоры возникли из-за пахотных земель и плантаций финиковых пальм, которые Муавия в свое время выкупил у местных жителей, но теперь они требовали их обратно, утверждая, что он заставил их продать земли за сотую часть их реальной стоимости. Правитель Осман, полагавший, что его родственник халиф легко найдет способ уладить разногласия, да еще и сумеет втереться в доверие к местной знати, благодаря своим дружелюбным манерам и щедрости, предложил направить миссию в Тивериаду, и его совету последовали. Но хотя правителем руководили самые добрые намерения, выяснилось, что правитель совершил не просто опрометчивый проступок, но непростительную ошибку. По непонятной причине он даже не подумал о том, что знать Медины обязательно расскажет согражданам о нечестивых привычках его кузена, что лишь ускорит начало восстания. Ему надо было не предлагать визит ко двору халифа, а стараться любой ценой его предотвратить.

Ход событий можно было легко предвидеть. Язид действительно предложил гостеприимство прибывшим гостям, причем оно было одновременно и сердечным, и учтивым. Он проявил большую щедрость, подарил ансару Абдуллаху, сыну Хандалы, знатного и смелого воина, павшего при Оходе, сражаясь за Мухаммеда, сто тысяч серебряных монет и еще по десять или двадцать тысяч монет выделил каждому гостю, в зависимости от ранга. Заметим, что десятый депутат, Мундир ибн Зубайр, не сопровождал своих коллег на обратном пути в Медину, получив разрешение Язида посетить Ирак. Однако Язид не был лицеприятным человеком, а его двор не являлся образцом умеренности и приличий. Распущенность халифа и его любовь к бедуинам – которые, этого нельзя не признать, временами были лишь немногим лучше бандитов – потрясли строгих пуритан – граждан Медины, заклятых врагов сынов пустыни.

После возвращения в Медину депутаты не только не постарались смягчить нечестивые привычки халифа, они сделали разоблачения, которые, вероятнее всего, преувеличили то, что они видели или слышали. Их обвинения, проникнутые благочестивым гневом, произвели настолько сильное впечатление на сердца людей, готовых верить в худшие сплетни о Язиде, что в мечети разыгралась необычная сцена. Когда мединцы собрались, один из депутатов объявил:

– Я сброшу Язида, как сбрасываю этот тюрбан! – С этими словами он швырнул на землю свой головной убор. – Язид осыпал меня дарами, я это признаю, – продолжил он. – Но он пьяница и враг Бога.

– Что касается меня, – продолжил другой депутат, – я сброшу Язида, как сбрасываю свои сандалии.

Вмешался третий депутат:

– Я сброшу его, как сбрасываю этот плащ.

Остальные последовали их примеру, и вскоре мечеть явила собой весьма необычное зрелище: повсюду были разбросаны тюрбаны, плащи и предметы обуви. Высказав, таким образом, свое намерение свергнуть Язида, мединцы, в качестве следующего шага, решили изгнать из города всех Омейядов, которые в нем находятся. Соответственно, последним было велено немедленно покинуть город, предварительно дав клятву не оказывать помощи солдатам, которые идут на город, а, наоборот, дать им отпор. Если же это окажется невозможно, не возвращаться в город с сирийскими войсками. Правитель Осман безуспешно пытался убедить повстанцев, что, изгнав его, они накличут на город опасность. Он объяснил им, что к городу идет сильная армия, которая сокрушит его. И если горожане не изгонят своего правителя, у них будет повод получить снисхождение от победителей. Осман предложил им сначала одержать победу, а уж потом изгонять его, говоря, что этот совет дает им ради их же блага, чтобы избежать кровопролития. Но только мединцы не пожелали прислушаться к гласу рассудка. Они осыпали своего правителя, так же как халифа, проклятиями, сказав, что начнут с него, а уж потом за ним последуют его родственники. Омейяды пришли в ярость. Мерван – который был сначала хаджибом халифа Османа, а потом правителем Медины – назвал людей нечестивыми, а их религию – мерзкой. Тем не менее он столкнулся с немалыми трудностями, когда искал, кому можно доверить свою жену и детей. Обстоятельства были против Омейядов. Они дали требуемую клятву и направились к выходу из города. Им вслед неслись проклятия населения и летели камни. А некто Хорейс Прыгун, названный так, поскольку был лишен прежним правителем ноги и передвигался прыжками, без устали погонял животных, на которых ехали несчастные изгнанники, покидавшие город, как опаснейшие преступники. Через некоторое время они достигли Дху-Хощоб, где им следовало ожидать дальнейших распоряжений.

Первым делом они отправили гонца с просьбой о помощи к Язиду. Об этом узнали мединцы. Пятьдесят всадников немедленно устремились в погоню за Омейядами, вынудив их бежать с места остановки. Прыгун и здесь не упустил возможности отомстить. С помощью одного из представителей Бени Хазм (семья ансаров, которая поддержала убийство халифа Османа, предоставив свой дом в распоряжение повстанцев) он погонял верблюда Мервана так сильно, что тот едва не сбросил седока. Опасаясь худшего, Мерван спешился и предложил перепуганному животному спасаться самостоятельно. Когда они добрались до деревушки Совайда, что в 60 милях к северо-западу от Медины, Мерван встретил одного из своих освобожденных рабов, который жил там и пригласил бывшего хозяина разделить с ним пищу. Мерван ответил: «Прыгун и его достойные товарищи не позволят мне остаться. Если будет угодно небесам, однажды этот человек окажется в нашей власти, и тогда, не сомневаюсь, его руку постигнет та же судьба, что ногу». Только когда Омейяды достигли Вадиль-Куры, что в 20 милях к северу от Совайды, им было позволено отдохнуть.

Тем временем начались ссоры между самими мединцами. Пока у них была общая цель – выдворить из города Омейядов, оскорблять их и издеваться над ними, жители города были единодушны. Однако их мнения резко разделились, когда зашла речь о выборе халифа. Курайш не желал ансара, а ансар отказывался видеть на этом посту курашита. Но поскольку необходимость согласия представлялась очевидной, было решено отложить этот вопрос и выбрать временных правителей. А к вопросу о новом халифе можно будет вернуться после свержения Язида. Гонец, посланный Омейядами, – его звали Хабиб – проинформировал Язида о случившемся. Когда Язид услышал новости, он был больше удивлен и возмущен слабостью своих родственников, чем поступком горожан.

– Неужели Омейяды не могли собрать тысячу человек, чтобы оказать сопротивление? – спросил он.

– Разумеется, – ответил гонец. – Омейяды могли собрать и три тысячи человек.

– И с такими значительными силами они даже не попытались сопротивляться мятежникам?

– Их было слишком много. Сопротивление было бы бесполезным.

Если бы Язидом владело только негодование на людей, которые взбунтовались после того, как получили от него крупные суммы денег, он бы выслал против них армию. Но он все еще желал избежать ссоры с фанатиками. Возможно, он помнил слова пророка о том, что проклятие Бога, ангелов и людей падет на того, кто обратит меч против мединцев. В любом случае он во второй раз продемонстрировал умеренность, что было тем более удивительно, поскольку являлось нехарактерным. Желая принимать только мягкие меры, он направил ансара Нумана, сына Башира, с миссией в Медину. Все было тщетно. Это правда, что ансары не остались совершенно равнодушными к благоразумному совету своих соплеменников, утверждавших, что их слишком мало и они слишком слабы, чтобы противостоять армиям Сирии. Но все племя курайш было за войну, и его вождь Абдуллах, сын Моти, заявил Нуману:

– Убирайся прочь! Ты явился, чтобы уничтожить дружбу, которая, хвала Богу, сейчас царит среди нас.

– Сейчас ты дерзок и смел, – ответствовал Нуман, – но я хорошо знаю, что ты станешь делать, когда армия Сирии подойдет к воротам Медины. Тогда ты бежишь в Мекку, сев на самого быстрого мула, и бросишь на произвол судьбы несчастных ансаров, которых станут резать на улицах, в мечетях, на порогах их собственных домов.

В конце концов, убедившись в бесполезности своих усилий, Нуман вернулся к Язиду и доложил халифу о провале своей миссии.

– Да будет так, – ответил халиф, – пусть их растопчут копыта моей сирийской кавалерии.

Экспедиционное войско численностью десять тысяч человек, подготовленное для отправки в Хиджаз, должно было подавить другой святой город, Мекку, так же как Медину. Поскольку военачальник, которому Язид доверил командование, только что умер, на его место претендовало сразу несколько кандидатов, желавших уничтожить выскочек-аристократов. Некоторые церковные историки утверждают, что два военачальника – Обайдаллах ибн Зияд и Амр ибн Саид – отказались, по религиозным соображениям, нападать на святые города. Ранние хронисты об этом не пишут. С другой стороны, оба упомянутых выше военачальника имели личные счеты с Язидом. Халиф еще не решил, какого из претендентов выбрал, когда к ним присоединился человек с богатым военным опытом. Это был не кто иной, как одноглазый всадник, которого мы встречали на дороге у Тивериады.

Трудно было найти лучшего представителя давно ушедших дней и старых языческих принципов, чем ветеран Муслим, сын Окбы из племени Музайна. (Окба был основателем Кайруана в 677 году.) На него не упала даже тень веры Мухаммеда. Все, что мусульмане считали для себя священным, не было таковым в его глазах. Муавия знал о его чувствах и уважал их. Он рекомендовал его сыну как самого подходящего человека для подчинения мединцев, в случае если они взбунтуются. Между тем, хотя Муслим не верил в божественную миссию пророка, он непоколебимо верил в предрассудки язычества – пророческие видения и таинственные слова, исходившие от растения гаркад – крупного колючего кустарника, который в язычестве в некоторых частях Аравии считался пророческим. (Кладбище, выбранное Мухаммедом возле Медины, называется Баки-аль-Гаркад.) Характерные черты Муслима стали очевидны, когда он, представ перед Язидом, сказал:

– Любой другой человек, которого ты пошлешь против Медины, потерпит неудачу. Только я могу завоевать город. Во сне я видел колючий куст, от которого исходил голос, сказавший: «От руки Муслима». Тогда я подошел ближе к месту, от которого шел голос, и услышал следующие слова: «Ты отомстишь за Османа людям Медины, его убийцам».

Убедившись, что Ибн-Окба – человек, который ему нужен, Язид назначил его командиром экспедиционных сил и отдал следующий приказ:

– Прежде чем атаковать город, дай мединцам три дня на капитуляцию. Если они откажутся подчиниться и ты одержишь верх, отдай город на три дня на разграбление. Все деньги, продовольствие и оружие, которое найдут в нем солдаты, достанутся им. После этого пусть жители Медины поклянутся стать моими рабами, а всех, кто откажется это сделать, обезглавь.

Армия, в которую входил Ибн-Идах, вождь Ашаритов, о беседе которого с сыном Зубайра уже рассказывалось, благополучно прибыла к Вадиль-Куре, где поселились Омейяды, изгнанные из Медины. Муслим приказал привести их к нему, одного за другим, чтобы узнать, каким способом лучше всего овладеть городом. Сын халифа Османа отказался нарушить клятву, которую мединцы вынудили его дать. Разозленный Муслим сказал, что непременно обезглавил бы его, не будь он сыном Османа. Он пощадил жизнь сына халифа, но обещал не пощадить ни одного курашита, который откажет ему в помощи и совете. Подошла очередь Мервана. Он тоже испытывал угрызения совести. Но, с другой стороны, он небезосновательно опасался за свою жизнь – ведь при общении с Муслимом нельзя было совершать необдуманных поступков, да и ненависть бывшего хаджиба к мединцам была слишком сильна, чтобы упустить возможность отомстить. К счастью, Мерван сообразил, что с небесами можно пойти на компромисс и, не нарушая клятву формально, нарушить ее по сути. И он велел своему сыну, Абд аль-Малику, который не давал клятвы, идти к Муслиму первым и разъяснил, что необходимо ему сказать. Он надеялся, что, услышав всю необходимую информацию от сына, Муслим не станет расспрашивать отца. Соответственно, Абд аль-Малик, представ перед полководцем, посоветовал ему вести свои войска к ближайшим пальмовым рощам, разбить там лагерь на ночь, а на следующее утро идти к Харре, расположенной к востоку от Медины, так чтобы мединцам, которые непременно выйдут навстречу врагу, солнце било в глаза. Абд аль-Малик также намекнул Муслиму, что его отец сумел связаться с некоторыми мединцами, которые, если начнется сражение, скорее всего, предадут своих сограждан. Муслим с ухмылкой отметил, что отец Абд аль-Малика – весьма ценный человек, и, не требуя, чтобы Мерван предстал перед ним лично, последовал совету его сына. Он разбил лагерь к востоку от Медины на дороге в Куфу и сообщил горожанам, что дает им три дня на размышления. Три дня прошли, и мединцы отказались сдаться. Как и предвидел Мерван, жители города не стали ожидать нападения, укрываясь за стенами, хотя и укрепили их, насколько это было возможно. Они вышли навстречу 26 августа 685 года четырьмя колоннами, в которые входили три разных класса жителей города.

Мухаджируны были под командованием Макиля, сына Синана, сподвижника пророка, который во главе своего племени – ашья – помогал в захвате Мекки. Вероятно, его очень уважали в Медине, поскольку мухаджируны доверили ему командование, хотя он был из другого племени. Те представители племени курайш, которых не было среди мухаджирунов, но которые в разные времена, после захвата Мекки, жили в Медине, разделились на два отряда: одним командовал Абдуллах, сын Моти, а другим – сподвижник пророка. Четвертой, самой крупной колонной – ансаров – командовал Абдуллах, сын Хандалы. Храня полное молчание, мединцы двинулись к Харре, где собрались нечестивые язычники, которых они собирались атаковать. Командующий сирийской армией был болен, однако он приказал отнести себя на позицию, расположенную немного впереди рядов, и, доверив знамя греческому пажу, крикнул своим воинам: «Арабы Сирии! Покажите, как вы можете защитить своего полководца! Начинайте!»

И битва началась. Сирийцы атаковали врага с такой мощью, что три отряда мединцев – мухаджирунов и курайш – не устояли, и только четвертый – ансаров – отбросил сирийцев, вынудив их собраться вокруг своего командира. Обе стороны сражались с необычайным упорством. В какой-то момент неустрашимый Фадль, командовавший двадцатью всадниками под знаменем Абдуллаха, сына Ханадлы, сказал своему вождю: «Поручи моему командованию всю кавалерию, и я постараюсь пробиться к Муслиму. Если мне это удастся, один из нас умрет». Абдуллах согласился, и Фадль атаковал с такой силой, что сирийцы снова отступили. «Еще один такой натиск, дорогие друзья, – и, клянусь Аллахом, для меня или сирийского полководца этот день станет последним. Помните, победа дается храбрым». Кавалерия снова устремилась в атаку, прорвала оборону сирийцев и пробилась туда, где находился Ибн-Окба. Его защищали пять сотен пеших солдат с копьями, однако Фадлю удалось пробиться прямо к знамени Муслима. Он нанес державшему его пажу сильнейший удар, раздробивший и шлем, и череп юноши, и воскликнул: «Я убил тирана!» Но только Муслим, несмотря на тяжелую болезнь, подхватил знамя, объявил врагу об ошибке и вдохновил павших духом сирийцев своими словами и примером. Израненный Фадль пал у ног врага.

В тот момент, когда мединцы увидели отряды Ибн-Идаха, готовящиеся их атаковать снова, из города донеслись крики. Их предали. Мерван не обманул Муслима. Соблазненные заманчивыми обещаниями, бени харита, самое многочисленное семейство ансаров, впустили сирийцев в город. Медина оказалась во власти врага. Все было потеряно. Мединцы попали между молотом и наковальней. Большинство солдат поспешили обратно в город, чтобы спасти женщин и детей. Некоторые, и среди них Абдуллах, сын Моти, бежали в направлении Мекки. Но Абдуллах, сын Хандалы, видимо решив, что не должен пережить этот день, крикнул: «Победа досталась врагу! Через час все будет кончено. Благочестивые мусульмане, люди города, давшего убежище пророку, когда-нибудь мы все умрем. Но лучшая смерть – смерть мученика. Так давайте же погибнем сегодня. Сегодня Бог дает нам возможность умереть за святое дело».

Сирийские стрелы летели со всех сторон, и Абдуллах снова закричал: «Те, кто хотят попасть отсюда прямо в рай, следуйте за мной!» Воины бросились за ним. Они сражались с отчаянием обреченных, решивших дорого продать свою жизнь. Абдуллах повел своих сыновей в самую гущу сражения и видел, как все они погибли. Муслим обещал золото каждому, кто принесет ему голову врага. А Абдуллах сам рубил головы с плеч направо и налево, и твердая вера в то, что его жертв в другом мире ждет куда более ужасная судьба, наполняла его душу радостью. По древней арабской привычке, сражаясь, он громко читал стихи. Они вдохновляли фанатиков веры и умножали их ненависть. «Ты умрешь, – кричал он каждой жертве, – ты умрешь, но грехи твои тебя переживут! Аллах в своей Книге сказал, что неверным уготован ад!» Наконец, и он был побежден. Сводный брат Абдуллаха пал, смертельно раненный, рядом с ним. «Я умираю от мечей этих людей, – сказал он, – и больше уверен, что попаду в рай, чем если бы пал от рук язычников дейлемитов». Таковы были его последние слова. Бойня была воистину ужасной. Среди убитых было семь сотен человек, знавших Коран наизусть, – их теперь называют хафизами, и восемь сотен человек, считавшихся святыми, как сподвижники пророка Мухаммеда. (Сподвижники – асхабы, ученики и последователи сподвижников – табиины.) Никто из почтенных старцев, которые сражались при Бадре, где пророк одержал первую победу над мекканами, не пережил этого рокового дня. Торжествующие победители вошли в город, получив разрешение грабить его в течение трех дней. Для этого им не были нужны лошади, и кавалерия поскакала к мечети, чтобы поставить их там. В этот момент в мечети был только один горожанин, Саид, сын Мусайяба, самый ученый теолог своего времени. Он увидел, что сирийцы ворвались в мечеть и привязали лошадей между минбаром Мухаммеда и его могилой – на священном месте, которое пророк называл «райским садом». При виде столь ужасного святотатства Саид впал в ступор. Сирийцы заметили его, но они так спешили приступить к грабежам, что не причинили ему зла. Больше никого не пощадили. Детей уводили в рабство или убивали. Женщин насиловали. Позже на свет появились дети, на которых навсегда легло клеймо «детей Харры».

Среди пленных оказался Макиль, сын Синана. Его терзала жажда, и он горько оплакивал свое положение. Муслим послал за ним и принял его с таким благосклонным видом, какой только мог принять.

– Ты испытываешь жажду, сын Синана, не правда ли? – спросил Муслим.

– Да.

– Дайте ему выпить того вина, которым нас снабдил халиф, – велел Муслим одному из солдат.

Приказ был исполнен, и Макиль выпил.

– Ты больше не испытываешь жажду? – спросил Муслим.

– Нет.

– Вот и хорошо! – воскликнул Муслим, неожиданно изменившись в лице. – Потому что ты пил в последний раз. Приготовься к смерти.

Старик упал на колени и попросил о милосердии.

– Кто ты такой, чтобы просить о милосердии? Разве не тебя я встретил на дороге возле Тивериады? Ты выехал в Медину вместе с другими депутатами. Разве не ты осыпал Язида оскорблениями? Разве не ты произнес слова: «После возвращения в Медину мы должны дать торжественную клятву не повиноваться этому распутнику и сыну распутника, а потом мы поступим правильно, засвидетельствовав почтение сыну мухаджируна»? Знай же, что в тот момент я поклялся, что, если снова встречу тебя и ты окажешься в моей власти, я тебя убью. И я сдержу клятву. Пусть этого человека казнят.

Приказ был сразу выполнен.

Когда грабежи завершились, те мединцы, которые еще остались в городе – а большинство жителей, которым представилась возможность бежать, уже бежали – были собраны, чтобы принести клятву Язиду. Но только это была не обычная клятва о подчинении халифу, Корану и законам Мухаммеда. Мединцы должны были поклясться, что станут рабами Язида, которых он может отпустить на волю или продать, если захочет. Им пришлось признать его абсолютную власть над всем, чем они владеют, – их женами, детьми, даже жизнью. Того, кто не желал давать такую страшную клятву, ожидала смерть. Два курашита смело заявили, что дадут клятву только в ее обычной форме. Муслим приказал их обезглавить. Мерван, сам курашит, осмелился возразить против такого наказания, но Муслим, ударив его по животу палкой, грубо сказал: «Если ты повторишь то, что сказали эти несчастные, твоя голова тоже упадет с плеч». Тем не менее Мерван стал просить за другого курашита, не давшего клятву, который был его дальним родственником, но сирийский военачальник отказал ему. Ситуация изменилась, когда отказался дать клятву некий курашит, чья мать принадлежала к племени кинда. Один из сирийцев, принадлежавший к племени сакун (ветвь племени кинда), крикнул: «Сын нашей сестры не может дать такую клятву», и Муслим его простил.

Так арабы Сирии свели счеты с сыновьями фанатичных сектантов, которые залили Аравию кровью их отцов. Старая знать ликвидировала новоявленных выскочек. Язид, как представитель ранней мекканской аристократии, отомстил за убийство халифа Османа и поражения, которые мединцы – хотя тогда они сражались под знаменами Мухаммеда – нанесли его деду. Противодействие язычества традиционному исламу было жестоким, ужасным и неизбежным. Ансары так никогда и не оправились после этого сурового удара. Их власть была сломлена навсегда. Их почти полностью покинутый город на долгое время был предоставлен бродячим собакам, а окружающая местность – антилопам. Большинство горожан отправились на поиски новых домов и лучшей участи в дальних странах. Многие присоединились к армии в Африке. Тех, кто остался, можно было только пожалеть. Омейяды не упускали ни одной возможности выказать свое презрение и ненависть, всячески оскорбить их и унизить.

Через десять дней после битвы при Харре Хаджадж, правитель провинции, приказал заклеймить многих святых старцев, бывших сподвижниками Мухаммеда. В его глазах каждый мединец был убийцей Османа. Даже если допустить, что мединцы были в нем больше замешаны, чем на самом деле, разве не было это преступление отмщено бойней при Харре и разграблением Медины? Говорят, что, покидая город, Хаджадж заявил: «Хвала Богу, что он позволил мне покинуть этот порочнейший из городов, который воздал за милость халифа предательством и бунтом. Клянусь Аллахом, если бы мой суверен не требовал во всех своих письмах, чтобы я пощадил этих преступников, я бы сровнял их город с землей». Когда об этих словах сообщили одному из старцев, которых обесчестил Хаджадж, тот сказал: «Ужасное наказание ждет его в следующей жизни. Его слова достойны фараона».

Увы, вера в то, что их угнетатели будут гореть в вечном адском пламени, стала единственной надеждой и утешением несчастных. И этому утешению они предавались со всей страстью. Пророчества сподвижников Мухаммеда, пророчества самого пророка, чудеса, сотворенные их именами, – все это они принимали с энтузиазмом и доверчивостью. Теолог Саид, присутствовавший в мечети, когда туда ворвались сирийские всадники и превратили ее в конюшню, рассказывал всем, кто соглашался его слушать, как, оставшись один в святом месте, услышал слова, идущие от могилы пророка. В грозном Муслиме из племени музайна мединцы видели самого страшного и уродливого монстра, какого только носила земля. Они верили, что он до последних дней не найдет соперника, а потом им станет человек из его же племени. Они приписывали пророку следующие слова: «Последними встанут в день воскресения двое из племени музайна. Они найдут землю пустой. Они придут в Медину и встретят там только дикого оленя. После этого два ангела спустятся с небес и бросят их ниц на землю и потащат в такой позе туда, где собрано все человечество».

Угнетенным, уязвимым, униженным мединцам оставалось только следовать примеру своих сограждан, которые вступили в армию Африки. Именно это они и сделали. Из Африки они перебрались в Испанию. Почти все потомки ансаров были в армии, с которой Муса в 712 году пересек пролив. В Испании они осели в основном на западе и востоке, где их племя стало самым многочисленным из всех. Медина больше их не знала. В XIII веке путешественник, который посетил этот город, полюбопытствовал, остались ли еще в нем потомки ансаров. Ему указали на пожилых мужчину и женщину.

Поэтому вполне объясним и допустим скепсис в отношении якобы славного происхождения нескольких бедных семей, живших в окрестностях Медины, которые уже в XIX веке утверждали, что ведут свой род от ансаров. Во время визита Буркхардта в 1814 году таких семей было двенадцать. В 1853 году Бертон говорит о четырех.

Но даже в Испании ансары не были защищены от ненависти сирийских арабов. Позднее мы увидим, как старая ссора вспыхнула снова на берегах Гвадалквивира, когда в Испании правил курашит, который в битве при Харре сражался в рядах мединцев, а после их поражения вступил в армию в Африке.

Однако в данный момент нам следует обратить внимание на конфликт другого рода, который также существовал на испанском полуострове. Повествуя о нем, мы снова упомянем Абдуллаха, сына Зубайра, и станет ясно, что судьба этого сподвижника Мухаммеда была не менее несчастливой, чем жителей Медины.

Глава 6

Йемениты и маадиты

За исключением антагонизма, возникающего из-за столкновения фундаментальных принципов, которые всегда были и всегда будут предметами споров человечества, ни в Европе, ни в Азии не было противостояния более упорного как среди мусульман, так и среди христиан, чем ставшего результатом расовых антипатий. Такие антипатии существовали веками, пережив все политические, социальные и религиозные революции.

Мы уже вкратце упоминали о том, что арабская раса состоит из двух отдельных и враждебных друг к другу ответвлений. Теперь мы уточним это утверждение и подробно укажем на далеко идущие последствия этого факта.

Согласно восточной традиции прослеживания корней нации до эпонимного родоначальника, представители самой древней из двух ветвей утверждают, что ведут свое происхождение от некого Кахтана. Его арабы, познакомившись со священными текстами иудеев, идентифицировали с Йоктаном, согласно Книге Бытия, одним из потомков Сима. Потомки Кахтана, утверждают они, вторглись в Южную Аравию за много веков до начала христианской эры и покорили народ неизвестного происхождения, населявший этот регион.

Кахтанидов обычно называли йеменитами, по названию самой процветающей южной провинции – мы в дальнейшем тоже будем именовать их так.

Представители другой ветви, согласно преданиям, вели происхождение от Аднана, потомка Исмаила, и населяли более северные регионы Аравии, включая Хиджаз – провинцию, раскинувшуюся от Палестины до Йемена, в которой находятся и Мекка, и Медина, – и Неджд, обширное плато, составляющее центральную часть Аравии. Этих людей называют маадитами, низаритами, мударитами и кайситами, причем названия применяются как к отдельным племенам, так и ко всей группе в целом. Кайс – потомок Мудара, сына Низара, сына Маада. Мы будем называть их маадитами.

В европейской истории нет ничего похожего на взаимную ненависть – иногда подавленную, но чаще горящую, существующую между этими двумя группами, всегда готовыми броситься друг на друга с ножами даже по самому пустяковому поводу. Регион Дамаска, к примеру, в течение двух лет стал театром ожесточенных военных действий, потому что маадит сорвал дыню, росшую в саду йеменита. В Мурсии кровь лилась рекой семь лет, потому что маадит, проходивший мимо поля йеменита, машинально сорвал виноградный лист. Сильные расовые антипатии временами существовали и в Европе, однако они всегда были естественным следствием отношений между победителем и побежденным. В Аравии между тем ни одна раса не могла похвастать победой над другой. Это правда, что в древности маадиты Неджда признавали царя Йемена своим господином и платили ему дань, но они делали это по собственной воле. Дело в том, что какой-нибудь правитель был необходим, чтобы сохранить фанатичные орды от самоуничтожения, а вождю, избранному из одного из собственных кланов, не стал бы подчиняться ни один другой клан. Когда племена маадитов, временно объединившись под руководством того или иного вождя, восстанавливали свою независимость, что случалось отнюдь не редко, гражданская война заставляла их искать другого правителя. Вынужденные делать выбор между анархией и иностранным господством, вожди племен после длительной междоусобной борьбы собрались на совет. Они решили, что другого выхода нет – только вернуться под власть царя Йемена. Если платить ему дань баранами и верблюдами, он не позволит сильным угнетать слабых. В более поздние годы, когда Йемен был завоеван абиссинцами, маадиты Неджда были рады отдать в руки принца йеменитского происхождения – царя Хиры – умеренную власть, которая прежде принадлежала царю Йемена. Однако существует большая разница между добровольным подчинением, как это, и покорением иностранными завоевателями.

В Европе разница языков и обычаев воздвигла непреодолимый барьер между двумя расовыми группами, которых завоевание насильно собрало на одной территории. Но в мусульманской империи все было не так. Еще задолго до Мухаммеда йеменитский или химьяритский диалект (известный только по надписям, изучение которых активизировалось в недавнее время) – смесь арабского языка с языками покоренных племен – уступил место чистому арабскому языку, на котором говорили маадиты, обеспечившие для себя своего рода интеллектуальное превосходство. Если не считать некоторых диалектальных различий, две расовые группы с тех пор говорили на одном языке. Представляется, что в мусульманских армиях маадит без труда понимал йеменита. (Только в Махре, что на крайнем юго-востоке Аравии, сохранился древний язык, едва ли понятный другим арабам.) Более того, у них были одинаковые склонности и обычаи, и подавляющее большинство обеих групп было кочевниками. Когда же ими был принят ислам, у них появилась и общая религия. Короче говоря, разница между ними была куда менее существенна, чем между разными тевтонскими племенами, когда варвары вторглись в Римскую империю. Тем не менее, хотя причин, объясняющих расовые антипатии в Европе, не было на Востоке, такие антипатии не только существовали, но и развили стойкость, неизвестную на Западе. За три или четыре сотни лет родовая вражда исчезла в Европе, но среди бедуинов кровная вражда держится уже двадцать пять веков. Ее можно проследить до самых ранних времен, и конца ей не видно до сих пор. «Родовая вражда, – пишет древний поэт, – является наследием наших предков, и пока живы их потомки, она тоже будет жить». Да и в Европе эта вражда никогда не приводила к таким злодеяниям, как на Востоке. В наших предках она никогда не подавляла самые нежные и святые чувства. Мы никогда не слышали, чтобы сын ненавидел и презирал свою мать только потому, что она не принадлежит к роду его отца. Однажды йеменита, совершавшего ритуальный обход Каабы в Мекке, спросили, почему он молится только за отца, а за мать – нет. «Молиться за мою мать? – возмущенно воскликнул он. – Как я могу за нее молиться? Ведь она – дочь Маада!»

Об этой взаимной ненависти, передающейся из поколения в поколение, несмотря на общность языка, законов, обычаев, образа мыслей и, в какой-то степени, происхождения – ведь обе расы семитские, – мы можем сказать лишь одно: ее причины объяснить невозможно; они растворены в крови. Возможно, арабы VII века так же не смогли бы объяснить истоки этой взаимной ненависти, как и более поздние их потомки. На вопрос путешественников, почему они являются заклятыми врагами кайситов (маадитов), они отвечают лишь одно: взаимная ненависть между ними существовала с глубокой древности. Э. Робинсон писал: «Ни один человек – к кому бы мы ни обращались – не смог указать на корни или природу этого явления. Все отвечали, что ненависть существует с незапамятных времен и не имеет никакого отношения к религии». Ислам не только не уменьшил это инстинктивное отвращение, но и придал ему силу и остроту. Продолжая глядеть друг на друга с открытым вызовом, йемениты и маадиты теперь были вынуждены сражаться под одними и теми же знаменами, жить бок о бок, делить плоды победы. Эта тесная связь и повседневное общение лишь вызвали новые ссоры и столкновения. Вражда приобрела интерес и важность, которых не имела, пока была ограничена никому не известным уголком Азии. В последующие годы она пропитала Испанию и Сицилию, пустыни Атласа и берега Ганга кровью. В конечном итоге эта странная антипатия определила судьбу не только покоренных наций, но также латинской и тевтонской рас в целом, поскольку только она сдержала мусульман, стремившихся к завоеваниям, когда они уже угрожали Франции и всей Западной Европе.

Хотя на всем протяжении мусульманской империи две расовые группы постоянно конфликтовали, империя была такой обширной, а сотрудничество между племенами таким несовершенным, что ни один масштабный конфликт не привел к предрешенному концу. В каждой провинции велась собственная внутренняя война, и названия противоборствующих сил – как правило, названия наиболее многочисленных местных племен – всегда были разными. В Хорасане, к примеру, йеменитов называли аздитами, а маадитов – темимитами, поскольку племена азд и темим были самыми важными. В Сирии двумя партиями были кельбиты и кайситы. Кельбиты, имевшие йеменитское происхождение, составляли большинство арабского населения. Дело в том, что при халифате Абу Бакра и Омара, когда большинство племен йеменитов мигрировали в Сирию, маадиты предпочли обосноваться в Ираке.

Кельбиты и кайситы были в равной степени связаны с Муавией, чья мудрая и осмотрительная политика установила некое подобие равновесия между ними и обеспечила его доброжелательным отношением к обеим сторонам. Но даже он, несмотря на принятие правильных мер, не мог предотвратить периодических вспышек взаимной ненависти. Во время его правления кельбиты и фезара (кайситское племя) участвовали в генеральном сражении при Банат-Кайн. Позже кайситы стали чинить препятствия, когда Муавия пожелал, чтобы они признали Язида его преемником, на основании того, что его мать была из кельбитов. Она была дочерью Малика ибн Бахдаля, вождя племени, и в глазах кайситов Язид, выросший в племени матери, был кельбитом, а не Омейядом. Как Муавии удалось справиться с их противодействием, неизвестно. Кайситы, в конце концов, признали Язида наследником престола и хранили ему верность на протяжении всего периода его правления, которое, правда, было недолгим – около трех лет. Язид умер в ноябре 683 года, через два с половиной месяца после битвы при Харре, в возрасте тридцати восьми лет. После его смерти обширная империя оказалась без хозяина. И дело не в том, что Язид умер, не оставив сына – у него их было несколько. Но только халифат являлся выборным, а не наследственным. Этот важный принцип был заложен не Мухаммедом, который так и не пришел к решению по этому вопросу, а халифом Омаром. Этому праведному халифу, в отличие от Мухаммеда, нельзя было отказать в политической прозорливости, и он являлся признанным авторитетом в области законодательства. Именно он в своем обращении, произнесенном в мечети Медины, объявил, что, если любой человек будет провозглашен сувереном без голосов всего исламского мира, такое назначение не будет иметь силы. Это правда, что применение этого принципа всегда старались обойти. Но хотя Язид сам не был всенародным избранником, его отец заранее позаботился, чтобы ему была принесена клятва, как наследнику трона. Язиду не довелось совершить такой же шаг – помешала смерть. И его старший сын, названный Муавией в честь деда, не имел реальных прав на халифат. Тем не менее не исключено, что ему удалось бы добиться признания, если бы его согласились поддержать сирийцы, творцы халифов той эпохи. Но они не согласились, и прошел слух, что сам Муавия не слишком рвется к власти. Заметим, что истинные чувства этого молодого человека остаются для нас тайной. Если верить мусульманским историкам, Муавия ни в чем не походил на отца. В его глазах правда была на стороне мединцев, и, услышав о победе при Харре, разграблении Медины и смерти сподвижников пророка, он расплакался. Но эти историки, предубежденные теологическими учениями, нередко фальсифицировали историю. Им противоречит современный испанский хронист, писавший практически под диктовку сирийцев, обосновавшихся в Испании, который заявил, что Муавия был копией своего отца. Как бы то ни было, кайситы не склонились бы перед принцем, мать и бабка которого были кельбитами, и не подчинились они кельбиту – Хасану ибн Малик ибн Бахдалю, правителю Палестины и района Иордана, который взял на себя бразды правления от имени своего внучатого племянника. Кайситы повсюду проявляли враждебность, и один из их вождей, Зофар (Зуфар) из племени килаб, даже поднял знамя восстания в районе Киннисрин, откуда изгнал кельбитского правителя Саида ибн Бахдаля. Поскольку было необходимо выдвинуть кандидата-конкурента, Зофар объявил таковым Абдуллаха ибн Зубайра, к делу которого кайситы, однако, не проявляли ни малейшего интереса. Так ортодоксальная партия получила странного союзника. Поскольку он намеревался поддержать интересы сыновей сподвижников пророка, Зофар счел своим долгом произнести с кафедры назидательную публичную речь. Однако даже будучи неплохим оратором и поэтом – в манере арабов-язычников, – он, к сожалению, не владел религиозной тематикой и был непривычен к вкрадчивым заверениям. Он был вынужден прерваться в середине первого же предложения, а его братья по оружию встретили его речь громким смехом.

Муавия II пережил отца на сорок дней – или на два с половиной месяца – период нам точно не известен. Впрочем, это не важно. В любом случае воцарилась анархия. Жители провинций, которым надоело отношение к ним сирийцев как к покоренным народам, сбросили ярмо. В Ираке халиф – или эмир – сегодня выбирался, а завтра свергался. Ибн-Бахдаль так и не решил, объявить себя халифом или, учитывая, что его не признает никто, кроме кельбитов, объявить о своей готовности подчиниться Омейяду, избранному народом. Шансы на успех у любого отдельного человека были очень малы, и потому среди Омейядов было не так легко найти желающего стать кандидатом. Валид, сын Абу Суфьяна и бывший правитель Медины, согласился, но, когда он молился над телом Муавии II, его поразила чума, и он умер. Ибн-Бахдаль хотел бы видеть халифом Халида, брата Муавии, но тому было только шестнадцать лет, и, поскольку арабы не стали бы терпеть на месте халифа подростка, идея оказалась неприемлемой. Он обратился к Осману, бывшему правителю Медины, однако последний, считая, что дело его семьи проиграно, отказался и объявил о поддержке более удачливого Ибн-Зубайра, партия которого ежедневно увеличивалась. В Сирии все кайситы высказались за него. Заняв главенствующие позиции в Киннисрине, они вскоре стали хозяевами Палестины. Правитель Эмесы ансар Нуман ибн Башир тоже был сторонником Ибн-Зубайра. Ибн-Бахдаль, с другой стороны, мог рассчитывать только на Иордан, наименее важный из пяти регионов Сирии. Там население поклялось подчиняться ему с единственным условием – что он не отдаст халифат ни одному из сыновей Язида, которые еще слишком молоды. В самом важном сирийском регионе, Дамаске, правитель Даххак из племени фихр – то есть из курашитов окрестностей Мекки, в отличие от курашитов города, – сохранял нейтралитет. На самом деле он никак не мог принять решение. Бывший командир стражи, он был близким доверенным лицом Муавии I, и ему было трудно смириться с мекканским кандидатом. Но, будучи маадитом, он не желал иметь общих дел с вождем кельбитов. Отсюда и нерешительность. Чтобы выяснить намерения правителя и населения Дамаска, Ибн-Бахдаль послал правителю письмо, которое следовало зачитать в мечети в пятницу. В письме было много лести Омейядам и выпадов в адрес Ибн-Зубайра. Ибн-Бахдаль опасался, что губернатор откажется зачитать письмо на публике, и принял меры предосторожности. Он дал копию письма гонцу, приказав, что, если Даххак не прочитает оригинал арабам Дамаска, гонец должен был сделать это сам. Все получилось так, как он ожидал. В пятницу, когда Даххак поднялся на кафедру, он даже не упомянул о письме, которое получил. После этого гонец Ибн-Бахдаля встал и зачитал письмо людям. Едва он закончил чтение, как со всех сторон раздались крики: одни кричали, что Ибн-Бахдаль прав, другие утверждали, что он лжет. Начались беспорядки, и священная территория, которая во всех мусульманских странах служила местом политических дискуссий и религиозных церемоний, наполнилась криками – кайситы и кельбиты оскорбляли и всячески поносили друг друга. Наконец Даххаку удалось добиться молчания, и служба завершилась. Но о своем собственном мнении он так и не сказал ни слова.

Такова была ситуация в Сирии, когда солдаты Муслима вернулись домой. Но Ибн-Окба больше ими не командовал. Упомянем вкратце о событиях, которые тем временем происходили. После захвата Медины тяжелобольной Муслим, который даже не вставал во время битвы при Харре, решил больше не следовать советам своих врачей. Он считал, что покарал мятежников и теперь может спокойно умереть; а поскольку он отомстил убийцам Османа, Аллах простит ему грехи. Когда армия находилась в трех днях пути от Мекки и Муслим почувствовал, что конец близок, он послал за Хусейном, которого Язид назначил командующим на случай смерти Муслима. Хусейн был из племени сакун, а значит, как и Муслим, кельбитом; но только последний презирал его и сомневался в его способностях и хватке. Он обратился к Хусейну с грубой прямотой, столь характерной для него: «Ты вот-вот займешь мое место, хотя ты и ишак. Я не уверен в тебе, но воля халифа должна быть исполнена. Внемли моему совету; он тебе поможет, ведь я знаю, кто ты. Остерегайся хитростей курашитов: не слушай их льстивых речей. Помни, что, когда ты подойдешь к Мекке, тебе необходимо сделать три вещи: храбро сражаться, взять в плен жителей и вернуться в Сирию». Сказав это, он испустил последний вздох.

Хусейн, осадив Мекку, вел себя так, словно желал лишь одного – доказать, что Муслим, не доверявший ему, был не прав. Никто не упрекнул бы его в недостатке храбрости, да и религиозные соображения ему не мешали, поэтому он превзошел в поругании святыни даже самого Муслима. Его катапульты сначала метали огромные камни в Каабу и разрушили ее колонны; затем по его приказу сирийский всадник под покровом ночи метнул копье с привязанным к нему факелом в шатер Ибн-Зубайра, поставленный во дворе мечети; шатер вспыхнул, огонь перекинулся на занавесы храма, и священная Кааба, самая священная из всех мусульманских святынь, сгорела дотла. Заметим, что есть и другие версии причин пожара. Мы привели самую раннюю, представляющуюся наиболее достоверной.

Со своей стороны, жители Мекки – при помощи множества «нонконформистов», которые, позабыв на время о своей ненависти к традиционному исламу, активно стекались в Мекку, чтобы защитить священную территорию, – храбро противостояли осаде до тех самых пор, пока смерть Язида не изменила положение дел. Для Ибн-Зубайра это была невыразимая ярость, для Хусейна – удар молнии. Этот полководец – холодный, расчетливый и эгоистичный – в отличие от Муслима, преданного телом и душой хозяевам, которым служил, слишком хорошо осознавал, какое сильное напряжение существует между сторонами в Сирии, чтобы не предвидеть начало гражданской войны. Не испытывая никаких иллюзий в отношении слабости Омейядов, он решил, что подчинение мекканскому халифу – единственное средство против анархии и для обеспечения безопасности и для его армии, и для него лично. Поэтому он пригласил Ибн-Зубайра для разговора ночью в тайное место. Ибн-Зубайр пришел, и Хусейн сказал ему шепотом, чтобы не слышали прохожие:

– Я готов признать тебя халифом при условии, что ты объявишь всеобщую амнистию и не станешь мстить за кровь, пролитую при осаде Мекки и в сражении при Харре.

– Нет, – громко ответствовал Ибн-Зубайр. – Я не успокоюсь, пока не убью десять врагов за каждого из моих павших товарищей.

– Будь проклят тот, кто назовет тебя разумным человеком! – выкрикнул Хусейн. – Я доверял твоей осмотрительности, но, когда я заговорил с тобой шепотом, ты ответил мне громко. Я предлагаю тебе халифат, а ты угрожаешь мне смертью.

Осознав, что примирение с Ибн-Зубайром невозможно, Хусейн выступил с армией в Сирию. На марше он встретил Мервана. Вернувшись в Медину после битвы при Харре, Мерван снова был изгнан оттуда приказом Ибн-Зубайра и отправился в Дамаск. Там он выяснил, что дело его семьи является практически безнадежным, и в разговоре с Даххаком взялся посетить Мекку и сообщить Ибн-Зубайру, что сирийцы готовы подчиниться его приказам. Ему показалось, что это лучший способ снискать расположение своего бывшего врага. Он как раз двигался из Дамаска в Мекку, когда встретился с Хусейном. Полководец, заверив Мервана, что он не признает мекканского претендента, объявил, что, если Мервану хватит мужества поднять знамя Омейядов, он может рассчитывать на его поддержку. Мерван принял предложение, и они решили собрать нечто вроде совета в Джабии, чтобы обсудить выбор халифа.

Ибн-Бахдаль и его кельбиты в должное время посетили это собрание. Даххак тоже обещал присутствовать и объяснить свое недавнее поведение. Он действительно выступил в путь со своими людьми, но по дороге кайситы – убежденные, что кельбиты будут голосовать за кандидата, враждебного их племени, Халида, младшего брата Муавии II, – остановились и отказались идти дальше. Даххак вернулся и разбил лагерь на равнине Рахит, к востоку от Дамаска. Кайситы понимали, что их ссора с кельбитами должна рано или поздно разрешиться в бою, и чем ближе становился решающий день, тем яснее они видели неправильность совместных действий в согласии с вождем самой благочестивой партии. Они намного больше симпатизировали Даххаку, бывшему соратнику Муавии I, и потому сказали ему: «Почему ты не объявишь себя халифом? Ты ничем не хуже, чем Ибн-Бахдаль или Ибн-Зубайр». Польщенный этими словами и обрадованный возможностью покончить со своим ложным положением, Даххак не колебался.

Размышления кельбитов в Джабии продлились не менее сорока дней. Кайситы правильно оценили ситуацию. Ибн-Бахдаль и его люди хотели сделать халифом Халида, и Хусейн не смог настоять на принятии его кандидата – Мервана. Напрасно он восклицал:

– Наши враги выдвинули старого человека. Неужели мы в ответ должны выдвинуть почти ребенка?

Ему отвечали, что Мерван слишком могуществен.

– Если Мерван станет халифом, мы будем его рабами: у него десять сыновей, десять братьев и десять племянников.

Более того, его считали чужеземцем. Ветвь Омейядов, к которой принадлежал Халид, натурализовалась в Сирии, но Мерван и его семейство всегда жили в Медине. Однако Ибн-Бахдаль и его друзья в конце концов уступили. Они приняли Мервана, но внушили ему, что оказывают ему большую любезность, даруя халифат. Кроме того, они поставили жесткие и унизительные условия. Мерван должен был обещать кельбитам все наиболее важные должности, править в соответствии с советами и ежегодно выплачивать им значительные суммы.

Ибн-Бахдаль также предусмотрел, что юный Халид будет преемником Мервана, а пока станет правителем Эмесы. Когда все было обговорено, один из вождей племени сакун, Малик, сын Хубайра, ярый сторонник Халида, сказал Мервану с надменным и угрожающим видом:

– Мы не станем давать тебе присягу, как халифы, преемнику пророка, поскольку, сражаясь под твоим знаменем, мы имеем в виду только блага этого мира. Если ты будешь относиться к нам хорошо, как Муавия и Язид, мы тебе поможем, если нет, ты поймешь на собственной шкуре, что мы уважаем тебя ничуть не больше, чем любого другого курашита.

В конце июня 684 года, по окончании совета в Джабии – более чем через семь месяцев после смерти Язида – Мерван в сопровождении кельбитов, гассанидов, скасакитов, сакунитов и других племен йеменитов выступил против Даххака, которому три правителя, перешедшие на его сторону, выделили войска. Зофар (Зуфар) лично командовал войском своей провинции Киннисрин. Во время наступления Мерван получил сообщение – неожиданное и приятное. Дамаск открыто поддержал его. Один из вождей гассанидов, вместо того чтобы отправиться в Джабию, остался в столице. Узнав об избрании Мервана, он собрал йеменитов, внезапным ударом захватил Дамаск и вынудил его правителя, номинанта Даххака, бежать так быстро, что тот не успел вывезти казну. После этого отважный гассанид поспешил сообщить Мервану об успехе и сразу направил ему деньги, оружие и войска.

После того как две армии – или, скорее, две нации – сошлись лицом к лицу на поле Рахита, двадцать дней велись только вылазки и отдельные стычки. Затем последовало генеральное сражение. «Еще никогда не было такой кровавой битвы», – писал арабский историк. Кайситы, потеряв восемьдесят шейхов, среди которых был и сам Даххак, были разбиты. Согласно некоторым хронистам, Мерван одержал победу, предательски нарушив перемирие. Однако ранние авторы, которые ни за что не упустили бы возможности упрекнуть своих противников за такое вероломство, об этом не упоминают. Некоторые даже утверждают, что Мерван запретил преследовать отступающих.

Битва при Мардж-Рахите не была забыта ни кельбитами, ни кайситами, и спустя семьдесят два года она состоялась заново, если так можно сказать, уже в Испании. Она стала любимой темой поэтов обеих противоборствующих сторон, вдохновив их на песни радости и победы или, наоборот, на причитания и призывы к отмщению. Когда бегство стало всеобщим, рядом с Зуфаром оказалось два вождя из племени сулайм. Его конь был единственным, кто мог соперничать в скорости с преследователями-кельбитами, и его спутники, видя, что враг вот-вот их настигнет, закричали: «Беги, Зуфар, беги! Мы уже мертвы!» Пришпорив коня, Зуфар скрылся, а два его друга были убиты.

«Как я могу быть счастливым, – причитал он впоследствии, – если я бросил Ибн-Амира и Ибн-Маана и Хаммам больше нет? Никто никогда не упрекал меня в недостатке храбрости, но в тот роковой вечер, когда меня преследовали, когда я был окружен врагами, и никто не пришел мне на выручку, я бросил моих друзей, как презренный трус, чтобы спасти себя. Неужели одно проявление слабости уничтожит все мои смелые поступки? Неужели мы оставим кельбитов в мире? Неужели наши копья не пронзят их? Неужели мы не отмстим за наших братьев, павших при Рахите? На земле, укрывающей их кости, снова вырастет трава, но мы их никогда не забудем, и наша ненависть к врагу никогда не угаснет. Жена, дай мне оружие! Пусть эта война никогда не кончается. Воистину битва при Рахите открыла пропасть между Мерваном и нами».

Ему ответил кельбитский поэт – от его поэмы сохранилось только два стиха: «Воистину после битвы при Рахите Зуфара поразила неизлечимая болезнь. Он не переставая оплакивал своих соплеменников из племени сулайм, убитых в сражении. Отказавшись от всех надежд, он бесконечно возрождает скорбь вдов и сирот».

Другой кельбитский поэт воспел победу своих соплеменников. Он злорадствовал о позорном бегстве кайситов, которые в спешке бросали штандарты. Знамена летали в воздухе, словно испытывающие жажду птицы, которые кружат, прежде чем спуститься к воде. Он перечисляет одного за другим вождей кайситов – у каждого племени было кого оплакивать.

«Трусы! Все они были убиты в спину! Конечно, на равнине были те, кто прыгал от радости! Те, кто отрезал носы, руки и уши кайситов, кастрировал их, когда они лежали на земле!»

Глава 7

Хариджиты и шииты

Пока Мерван – ставший хозяином Сирии благодаря победе в битве при Мардж-Рахите – готовился покорить Египет, Зуфар, теперь лидер своей партии, перебрался в Киркесию, крепость в Месопотамии, к востоку от Киннисрина, в месте, где Хабур впадает в Евфрат. Киркесия постепенно стала штаб-квартирой кайситов. Поскольку масштабные военные действия были невозможны, они ограничивались ночными нападениями и засадами, но действовали безжалостно. Возглавляемые помощником Зуфара, которого звали Омайр ибн Хобаб (Ховав), они грабили лагеря кельбитов в пустыне Семава, не щадя никого. Увидев мародеров, покрытых кровью и нагруженных добычей, Зуфар взволнованно воскликнул: «Пришло время невзгод для вас, кельбиты! Наша месть – ваше наказание. В пустыне Семава вы больше не будете чувствовать себя в безопасности: бегите оттуда и забирайте с собой сыновей Бахдаля. Ищите спасение там, где грязные рабы трудятся в оливковых рощах».

Тем не менее кайситы имели тогда лишь второстепенное значение. Да, Киркесия стала бичом и ужасом окрестных регионов, но в конечном счете она была лишь укрытием для банды грабителей и не могла причинить Мервану серьезные неприятности. Его главной заботой стало покорение Ирака, и грозные враги, с которыми ему предстояло сразиться, были совершенно другого порядка.

Ирак того времени представлял собой интересное и довольно сложное явление. Странные и удивительно экстравагантные доктрины соперничали между собой в популярности: преемственность и выборность, деспотизм и свобода, божественное право и суверенитет народа, фанатизм и безразличие боролись за господство. Победившие арабы и побежденные персы, богачи и бедняки, мистики и скептики конфликтовали повсеместно. Для начала существовала умеренная партия, которая относилась без любви и к Омейядам, и к Ибн-Умайру. Вряд ли хотя бы один человек в Ираке испытывал уважение к последнему, или симпатизировал принципам, которые он представлял. И все же, поскольку все попытки создать национальное правительство в Басре или Куфе оказались неудачными, умеренные в итоге признали его, считая его единственным человеком, способным поддерживать в стране хотя бы подобие порядка. Одна часть партии состояла из мусульман, вера которых была весьма прохладной; эти люди стремились к приятной и безбедной жизни. Остальные, также не думая о завтрашнем дне, предпочитали сомнение энтузиазму и негативизм надежде. Они поклонялись и приносили жертву одному богу. Эти богом было удовольствие – простое удовлетворение чувств. Изящное и остроумное перо Омара ибн Аби Рабиа, арабского Анакреонта, создало литургию. Двух самых известных и влиятельных представителей знати Басры звали Анаф и Харита. Они представляли два оттенка партии. Имя первого часто встречается в исторических хрониках этого периода, но лишь как советника. Он только говорил, но не действовал. Однако он был вождем племени темим и пользовался безграничным уважением племени. По этому поводу Муавия I как-то заметил: «Если бы он впадал в ярость, сотня тысяч темимитов разделила бы его гнев, не спрашивая причины». К счастью, он был неспособен злиться. Его выдержка и терпение были известны всем. Даже когда он призывал племя к оружию, все понимали: он делает это, чтобы доставить удовольствие красавице Забре, его любовнице, которая правила им с жесткостью тирана. Солдаты усмехались, говоря, что сегодня у Забры плохое настроение. Поскольку Анаф был умерен во всем, его религия придерживалась среднего курса между рвением и безразличием. Он каялся в грехах, но наказание никогда не было суровым. Чтобы искупить проступок, он быстро проносил палец через пламя лампы и восклицал: «Зачем ты совершил этот грех?» Руководствоваться осторожным, но непоколебимым эгоизмом, не скатываясь к двуличности или преступлению; сохранять, насколько это возможно, нейтралитет; признавать существующее правительство, даже незаконное, без порицания и лести и не требуя от него благ – такова была линия поведения, обозначенная им для себя еще в юности. Анаф никогда не отступал от нее. Его характер был лишен симпатии, благочестия и великодушия. И все же, хотя этот неглубокий и эгоистичный оппортунист был неспособен вызвать энтузиазм, равно как и почувствовать его, им повсеместно восхищались за добродушие, вежливость и умение приспособиться ко всему.

Блестящий остроумный представитель старой языческой знати Хариса считался сильно пьющим человеком и не возражал против это обвинения. Если он выбирал префектуру, то всегда предпочитал ту, где производились самые лучшие вина. Его религиозные чувства не были тайной для друзей. Один его родственник, поэт, однажды заметил: «Странно видеть Харису, участвующего в религиозной церемонии: ведь у него не больше веры, чем у химеры». Однако его учтивость была изысканной, а беседа – живой и назидательной. Также он прославился среди своих товарищей храбростью. По правде говоря, жители Ирака были, как правило, невероятными трусами. Во время правления Обайдаллаха две тысячи иракцев были посланы, чтобы подчинить сорок хариджитов, и они не решились атаковать. «Не хочу, – заявил их командир, – чтобы надгробную речь надо мной произносил Обайдаллах; пусть лучше он меня ругает».

Две другие крупные партии, хариджиты и шииты, состояли из искренних и пылких верующих. Но эти две секты, хотя имели общую отправную точку, в пути разошлись и закончили тем, что стали рассматривать и религию, и правительство с совершенно разных точек зрения.

Хариджиты – благородные и пылкие души, которые в век своекорыстия сохранили религиозную чистоту. Их не занимали земные дела, а их идея о Боге была слишком возвышенной, чтобы произносить о нем пустые слова и дремать в ленивом рутинном благочестии. Они были истинными учениками Мухаммеда, но Мухаммеда, каким он был в ранние годы, когда добродетель и религия наполняли его душу энтузиазмом. А правоверные Медины были учениками другого Мухаммеда – сознательного обманщика, которого ненасытное честолюбие толкало к покорению мира мечом. В дни, когда гражданская война безжалостно разоряла провинции обширной империи, когда каждое племя, заявляя о своем благородном происхождении, претендовало на власть, хариджиты помнили красивые слова Корана: «Все мусульмане – братья. Не спрашивайте нас о нашем происхождении или общественном положении. Все мы дети ислама. Бог возвышает лишь того над окружающими, кто лучше всех исполняет его заветы». Если они подчеркивали равенство и братство, то в основном потому, что в их ряды набирались в первую очередь рабочие классы, а не аристократия. Исполненные справедливого возмущения коррупцией своих соплеменников, которые предавались без стыда и угрызений совести всяческим порокам и распущенности, веря, что для искупления грехов достаточно посещать молитвы или, в крайнем случае, совершить паломничество в Мекку, хариджиты утверждали, что вера без труда мертва, а грешники, так же как неверующие, будут прокляты. На самом деле господствовали весьма экстравагантные идеи освобождающей силы веры, но все же вера тогда зачастую была лишь немногим больше, чем обычный деизм. Умы вольготной морали, если и думали о небесах, рассчитывали легко туда попасть.

– Как ты подготовился к такому дню, как этот? – спросил благочестивый теолог Хасан из Басры поэта Фараздака, стоявшего рядом с ним на похоронах.

– Шестьдесят лет я свидетельствовал, что Бог един, – спокойно ответил поэт.

Отметим, что Хаммам ибн Галиб аль-Фараздак умер в 728 году; Хасан тоже. Фараздака называли распутником.

Хариджиты выступали против этой теории. «Если это так, – говорили они, – сам сатана избежит проклятия. Разве он не верит в единство Бога?»

В глазах изменчивого, фривольного, скептичного и наполовину языческого общества такая эмоциональная религия в сочетании со строгой моралью являлась ересью. Люди требовали ее уничтожения. Скептицизм иногда запрещает благочестие ради философии, так же как благочестие временами запрещает рационализм ради Бога. Правительство, со своей стороны, было, естественно, обеспокоено демократами и уравнителями. Омейяды могли их игнорировать или относиться к ним снисходительно, если бы они ограничились заявлением, что основатели традиционной партии, самозваные мусульманские святые – Тальха, Зубайр, Али и Аиша, вдова пророка, – были честолюбивыми лицемерами, однако они пошли намного дальше. Следуя примеру правоверных Медины, они отнесли Омейядов к неверным, оспорили эксклюзивные притязания курашитов на халифат, отвергая заявление пророка, что духовная и мирская власть принадлежит только этому племени. Они утверждали, что каждый человек может стать халифом, независимо от того, принадлежит он к высшей знати или к низшим слоям общества, курашит он или раб. Весьма опасная доктрина, подрывающая основы общества. Но и это еще не все. Мечтая о совершенном государстве, эти простые люди, обладавшие неукротимой страстью к свободе, утверждали, что халиф необходим только для того, чтобы сдерживать преступников, а правоверные, люди добродетельные, вполне могут обойтись без него. Соответственно, правительство и аристократия Ирака решили общими усилиями сокрушить хариджитов и их доктрины – так же как сирийская знать помогала Омейядам в их конфликте со сподвижниками пророка. Начались жесткие безжалостные гонения под руководством Обайдаллаха. Философ-скептик, человек, замысливший смерть внука пророка, проливший реки крови тех, кого в сердце, должно быть, считать истинными последователями Мухаммеда. Более того, в то время они не были грозной силой; побежденные Али в двух кровопролитных сражениях, они больше не проповедовали открыто, вели уединенный образ жизни и даже сместили своего вождя, который не одобрял их бездеятельности, так же как общения с арабами из других сект. Тем не менее их враги знали, что под слоем пепла еще тлеют угли, готовые разгореться в яркое пламя. Нонконформисты тайно распространяли свои взгляды с блестящим красноречием, которому невозможно было противостоять, потому что оно шло от сердца. «Эта ересь должна быть уничтожена, и ее корни, и ветви, – говорил Обайдаллах тем, кто утверждал, что сектанты не настолько опасны, чтобы принимать такие суровые меры. – Эти люди более значительны, чем вы думаете. Их речи воспламеняют души людей, как маленькая искра воспламеняет кучу сухого камыша».

Хариджиты выдержали суровое испытание с неизменной силой духа. Невозмутимо и покорно они шли на эшафот, читая молитвы и стихи Корана; роковой удар они получали, прославляя Бога. Они не пытались спасти свои жизни, нарушив слово. Как-то раз агент правительства арестовал одного из них на улице.

– Позволь мне на минуту зайти в дом, – сказал хариджит, – чтобы я мог очиститься и помолиться.

– А кто даст гарантию, что ты вернешься?

– Бог, – ответил хариджит.

Другой заключенный удивил даже тюремщика своим благочестием и убедительным красноречием.

– Твои доктрины представляются мне возвышенными и священными, – сказал тюремщик, – и я пойду тебе навстречу. Я позволю тебе ночью навестить семью, если ты пообещаешь вернуться на рассвете.

– Обещаю, – сказал заключенный, и с тех пор тюремщик каждый вечер отпускал его к семье.

Однажды, когда хариджит был дома с семьей, к нему пришли друзья и рассказали, что правитель, разгневанный из-за убийства одного из палачей, велел обезглавить всех заключенных еретиков. Несмотря на предложения друзей и слезы жены и детей, которые умоляли его не идти на верную смерть, хариджит вернулся в тюрьму.

– Разве я смогу предстать перед Богом, если нарушу слово? – сказал он.

Войдя в камеру, он увидел встревоженное выражение на лице тюремщика.

– Не волнуйся, я знаю о приказе твоего хозяина, – усмехнулся хариджит.

– Ты знаешь и все равно вернулся? – Изумлению тюремщика не было предела.

Женщины в храбрости не уступали мужчинам. Благочестивая Балья, предупрежденная, что Обайдаллах днем раньше назвал ее имя, что было равносильно смертному приговору, отказалась последовать совету друзей и спрятаться. Она заявила, что, если ее арестуют, тем хуже для палачей, поскольку их покарает Бог, и ее братья не должны тревожиться из-за нее. Она спокойно и невозмутимо дождалась палачей, которые отрубили ей руки и ноги и бросили тело на рыночную площадь.

Такой беспрецедентный героизм и благочестие не могли не вызвать симпатию и восхищение простых людей и даже самих палачей. При виде бледных и изможденных энтузиастов, которые не ели и не спали, но при этом казались окутанными сиянием, страх перед высшими силами останавливал руку, занесенную для удара. Правда, довольно скоро палачей заставил колебаться страх перед вполне земными силами. Преследуемая секта превратилась в тайное общество, члены которого действовали слаженно. На следующий день после каждой казни палача находили убитым. Это было начало вооруженного сопротивления, но религиозным фанатикам этого было недостаточно. Необходимо помнить, что в глазах сектантов смиренное принятие наказания было скорее слабостью, чем достоинством. Мусульманская церковь, как и католическая, по сути, воинствующая церковь, пусть в ином смысле. Экстремисты не уставали упрекать умеренных членов секты за общение с «разбойниками и неверными» и за то, что они называли леностью и трусостью. К ним присоединились поэты, призвавшие к оружию, когда прошел слух, что Муслим собирается атаковать святые города. Кризис был неразрывно связан с судьбой секты, самым известным представителем и лидером которой был Нафи ибн Азрак. Собрав друзей, он устремился на защиту священной земли, и Ибн-Зубайр, объявивший, что в борьбе против арабов Сирии он примет помощь дейлемитов, турок, язычников и варваров – принял его с распростертыми объятиями и даже заверил его в своей приверженности новым доктринам. Пока шла осада Мекки, хариджиты совершали чудеса храбрости, но впоследствии пришли к выводу, что союз между ними и главой традиционной церкви невозможен. Они вернулись в Басру и позднее, воспользовавшись всеобщими беспорядками, обосновались в провинции Ахвая (Хузистан), откуда изгнали правительственных чиновников.

С тех пор хариджиты – или, по крайней мере, хариджиты Ахваза, которых арабы называли азракитами, по имени отца Нафи – больше не довольствовались уклонением от общения с арабами, входящими в их секту, и заявлениями, что жить среди них, есть убитых ими животных и вступать в смешанные браки – грех. Озлобленные долгими годами жестоких гонений, пылающие жаждой мести, они стали жестокими и беспощадными. Они довели свои принципы до самых радикальных выводов и обнаружили в Коране, который они трактовали как некоторые английские и шотландские секты в XVII веке Библию, аргументы, оправдывающие их безжалостную ненависть. Все остальные арабы были или неверными, или, что по сути то же самое, грешниками. Поэтому их необходимо истребить, если, конечно, они откажутся принять веру народа Божия. Ведь Мухаммед не оставил арабам-язычникам альтернативы мусульманству, кроме смерти. Никого нельзя щадить: ни женщин, ни грудных детей. Ведь в Коране Ной сказал: «Господи, не оставляй на земле ни одного неверного. Потому что, если ты оставишь их, они введут в заблуждение рабов твоих и родят только нечестивых, неверных» (сура 71: 27–28).

Раньше их хотели истребить. Теперь хариджиты желали истребить своих палачей. Вскоре, проливая реки крови, они двинулись на Басру. Невыразимый ужас воцарился в городе. Его жители, цинично признававшиеся в трусости, могли полагаться только на себя, поскольку только что избавились от Омейядов и еще не успели признать Ибн-Зубайра. Чтобы еще больше ухудшить ситуацию, они совершили опрометчивый шаг – поставили во главе правительства курашита Баббу, человека необычайно тучного, но в делах – полное ничтожество. Тем не менее, поскольку на кон были поставлены жизни людей и их собственность, опасность придала горожанам некоторую энергию, и они вышли навстречу противнику, проявив куда больше рвения и смелости, чем обычно. Они встретились с противником в районе Дулаба, и военные действия продолжались около месяца. Нафи был убит из засады, и арабы Басры потеряли трех командиров подряд. Наконец, измотанные длительной кампанией, разочарованные отсутствием убедительных результатов, они поняли, что переоценили свои силы, и вернулись домой. После этого Ирак был бы захвачен жестокими сектантами, если бы Хариса не преградил им путь, встав во главе своих соплеменников. «Вечный позор падет на наши головы, – сказал он своим соратникам по оружию, – если мы бросим наших братьев в Басре жестоким хариджитам». Сражаясь как волонтер, не имея официального чина, он спас Ирак от уготованной ему жестокой судьбы. Однако опасность оставалась. Харису могли разгромить в любой момент, и тогда уже ничто не помешало бы врагу проникнуть в Басру. У жителей не осталось другого выхода – только объединиться с силами Ибн-Зубайра и признать его халифом, что они и сделали. Ибн-Зубайр направил к ним правителя. Тот назначил своего брата по имени Осман командующим армией. Выйдя на поле сражения и обнаружив свое численное преимущество над врагом, Осман сказал Харисе:

– Что? И это вся их армия?

– Ты их не знаешь, – ответствовал Хариса. – Они доставят тебе немало неприятностей, помяни мое слово.

– Клянусь Аллахом, – воскликнул с презрением Осман, – я проверю их храбрость еще до обеда!

– Имей в виду, – предостерег его Хариса. – Когда эти люди бросаются в бой, они никогда не отступают.

– Я знаю народ Ирака. Они трусы. А что касается тебя, Хариса, что тебе известно о настоящем сражении? У тебя больше практики в других делах.

Эти слова Осман сопроводил многозначительным жестом. Хариса, взбешенный тем, что этот чужеземный выскочка упрекнул его в трусости и пьянстве, увел своих людей и не принял участия в сражении.

Жертва собственной самонадеянности, Осман увидел, как его войско в панике отступает, и пал на поле боя. Хариджиты уже приготовились пожинать плоды победы, но Хариса подхватил упавшее знамя и, построив своих соплеменников в боевой порядок, остановил противника. «Если бы там не было Харисы, ни один из жителей Ирака не пережил бы тот роковой день, – справедливо заметил поэт. – Когда спрашивают, кто спас Ирак, маадиты и йемениты уверенно отвечают: Хариса».

К сожалению, благочестивые и набожные люди, которых Ибн-Зубайр отправлял одного за другим, чтобы править Ираком, не могли по достоинству оценить единственного человека, который проявил отвагу и энергию среди всеобщей трусости. Они считали его пьяницей и неверным, упорно отказывались дать ему официальный статус, которого он требовал, и не посылали ему подкрепление, абсолютно необходимое, чтобы сдержать врага. В конце концов отважный воин, подвергшийся сильнейшему натиску, был вынужден, спасая своих людей, начать отступление, больше похожее на бегство. Преследуемые врагом, они достигли Тигра и погрузились в лодки, чтобы переплыть реку. Лодки уже были в середине реки, когда Хариса услышал крик и увидел на берегу отставшего храброго темимита. Хариса приказал гребцам вернуться. Враг был уже рядом, и темимит, хотя берег был крутой, а он – тяжело вооружен, прыгнул с обрыва в лодку. Та перевернулась, и все сидевшие в ней люди погибли. Так Ирак потерял своего последнего защитника. Наступление врага продолжилось. Очень скоро он уже начал строительство моста через Евфрат. Многие жители покинули Басру, другие готовились следовать за ними. Страх перед «круглоголовыми» был настолько велик, что правитель никак не мог найти нового командующего для армии. Но потом, словно на них снизошло откровение небес, люди поняли: только Муллахаб может их спасти. И Муллахаб действительно их спас. Он был действительно замечательным человеком, во всех отношениях достойным восхищения, которое выказал к нему христианский герой Сид, когда читал в своем дворце в Валенсии о подвигах доблестных рыцарей ислама.

Ничто не ускользало от внимания Мухаллаба: с самого начала он понимал, что такая война требует от полководца не только военного гения, но и чего-то еще. Чтобы покорить фанатиков, всегда готовых умереть – они, даже пронзенные копьями, продолжали наступать на врага с криками: «О, Бог, мы идем к тебе!» – необходимо, чтобы им противостояли солдаты, не только опытные и дисциплинированные, но также вдохновленные религиозной идеей. И Мухаллаб сотворил чудо. Ему удалось превратить скептиков Ирака в истовых верующих. Он убедил их, что хариджиты – злейшие враги Всевышнего, он вдохновил их стремлением получить венец мученика. Когда их покидало мужество, он смело вкладывал в уста Мухаммеда слова, обещавшие им победу, – странно, но его талант обманщика не уступал его безусловной отваге. И его войска забыли о колебаниях. Они завоевывали победу, убежденные, что она дана им небесами. Эта война, продолжавшаяся девятнадцать лет, была одним непрекращающимся противостоянием фанатичной ненависти. Невозможно сказать, какая из сторон показала себя самой пламенной, упорной и яростно непримиримой. «Если я увижу язычников-дейлемитов с одной стороны и хариджитов с другой, – сказал один из солдат Мухаллаба, – то брошусь на последних, потому что тот, кто умрет от их рук, в раю получит венец мученика в десять раз великолепнее».

В то время как Басре нужны были все ее люди и все ресурсы, чтобы отогнать хариджитов, другая община – шиитов – вызывала острую тревогу Омейядов и Ибн-Зубайра.

Если доктрины хариджитов неизбежно демонстрировали тенденцию к демократии, доктрины шиитов склонялись к самому худшему деспотизму. Отказавшись признать, что пророк имел неосторожность оставить выбор преемника толпе, они приводили определенные, в высшей степени неоднозначные высказывания пророка, якобы доказывающие, что он назвал своим преемником Али, и семья супруга Фатимы имеет наследственные права на халифат. Исходя из этого они считали узурпаторами не только Омейядов, но также Абу Бакра, Омара и Османа, и в то же самое время они обожествляли халифа, предполагая, что он безгрешен и не имеет недостатков и несовершенств человечества. Исходя из божественной природы халифа доминирующая община тех дней – которая была основана Кайсаном, одним из вольноотпущенников Али, – пришла к логическому и весьма грустному выводу, что вера, религия и добродетель заключаются в пассивном подчинении и безусловной покорности приказам человека-божества. Кстати, некоторые арабские авторы неверно идентифицируют Кайсана с Мухтаром, главой телохранителей которого он стал. Эта странная и уродливая доктрина, несвойственная арабскому характеру, родилась в мозгах древних учеников Заратустры (Зороастра), которые привыкли видеть в своих царях и жрецах потомков богов или божественных и небесных жителей и передали новой религии почтение, испытываемое ими к монархам. Шииты были в основном персидской общиной, члены которой набирались из вольноотпущенников-персов. Правда, их догмы, возможно, имели иудейское происхождение и пришли к ним через сабеизм, а основатель этого течения предположительно был иудеем. В общем, вера этой общины приняла вид слепой и жестокой войны с обществом: ненавидя господствующую расу и завидуя ее богатствам, персы требовали своей доли земных благ. Тем не менее их лидерами были, как правило, арабы, которые отвечали за легковерие и фанатизм сектантов. В период, о котором идет речь, общиной руководил Мухтар – человек одновременно неистовый и проницательный, героический и беспринципный, тигр в гневе и лис в хитрости. Он был последовательно хариджитом, традиционным мусульманином – зубайритом (по крайней мере, так говорили) и шиитом. Он принадлежал к каждой партии, начиная от той, что воплощала демократические принципы, и кончая проповедникам абсолютизма. Чтобы оправдать столь частые перемены, которые могли посеять сомнения в его искренности, он создал своего бога – капризного, который думает, желает и приказывает завтра совсем не то, что думал, желал и приказывал вчера. Столь гротескная доктрина имела еще одно преимущество: поскольку Мухтар гордился своим пророческим даром, его предсказания и видения оказывались, таким образом, защищены от критики: если предсказания не сбывались, Мухтар просто говорил: «Бог передумал».

Тем не менее, несмотря на видимость обратного, никто не был менее непоследовательным или менее изменчивым, чем Мухтар. Если он что-то менял, то лишь средства, которые использовал. Все его действия подчинялись единственной движущей силе – непомерным амбициям; все его усилия были направлены на достижение единственной цели – высшей власти. Он презирал все, что другие боялись или почитали. Его гордый дух созерцал с презрительным безразличием все политические системы и религиозные кредо. Он рассматривал их как многочисленные ловушки, расставленные, чтобы поймать толпу, или предрассудки, которыми способный человек мог манипулировать для достижения своих целей. Но хотя он все роли исполнял с одинаковым мастерством, роль главы шиитов удавалась ему лучше всех. Ни одна другая секта не была такой простой и легковерной, и не обладала характером пассивного подчинения, столь подходящим его властному темпераменту.

Внезапным ударом он отобрал Куфу у Ибн-Зубайра, а потом выступил навстречу сирийской армии, отправленной против него халифом Абд аль-Маликом, который стал преемником своего отца Мервана. Жители Куфы, подчинившиеся с гневом и негодованием ярму, надетому на них этим самозванцам и его персами – они называли их своими рабами, – с нетерпением ждали удобной возможности, чтобы взбунтоваться. Но Мухтар постарался выиграть время соблазнительными обещаниями и заверениями и, благодаря задержке, успел послать своему военачальнику Ибрагиму приказ немедленно возвращаться. В момент, когда повстанцы этого меньше всего ожидали, они увидели Ибрагима и его шиитов, бегущих на них с мечами. Когда восстание было утоплено в крови, Мухтар приказал арестовать и обезглавить двести пятьдесят человек, большинство из которых сражалось против Хусейна в Кербеле. Смерть Хусейна стала для него поводом, однако его истинной целью стало лишение арабов желания повторять такие попытки. В этом он преуспел. Чтобы избежать деспотизма меча, они начали эмигрировать.

Отдавая войскам приказ снова выступить против сирийской армии, Мухтар не пренебрегал никакими средствами для стимулирования их энтузиазма и фанатизма. Прежде чем они отправились в поход, он выставил напоказ старый стул, купленный у плотника за две серебряные монеты. Его покрыли шелками и назвали троном Али. «Этот трон, – сказал он солдатам, – станет для вас тем, чем Ковчег Завета был для сынов Израиля. Несите его в гущу сражения, поставьте его там, где бойня будет самой жестокой, и защищайте его. Если победа будет вашей, то лишь с Божьей помощью; но не падайте духом, если встретитесь с отпором. Мне было видение, что в этом случае Бог пошлет ангелов, чтобы выручить вас, и вы увидите их летящими в облаках в образе белых голубей».

Кстати, Мухтар передал доверенным людям в Куфе некоторое количество белых голубей с приказом выпустить их, в случае если события будут развиваться в неблагоприятном направлении. Таким образом, появление птиц должно было предупредить Мухтара, что настало время позаботиться о собственной безопасности и одновременно поднять боевой дух доверчивых солдат.

Сражение произошло в августе 686 года в окрестностях Хазира, что недалеко от Мосула. Сначала натиск шиитов был отбит. Тогда были выпущены голуби. Вид летящих над головами птиц необычайно воодушевил солдат, и они с фанатичным воодушевлением бросились на врага с криками: «Ангелы! Анеглы!» Одновременно на левом крыле сирийской армии сражались одни только кайситы под командованием Омайра, бывшего военачальника Зофара. Накануне ночью он провел беседу с полководцем шиитов. Теперь, опустив свое знамя, он крикнул: «Месть, месть за роковое поле Рахит!» С этого момента кайситы стали инертными, но не безразличными зрителями сражения, и к ночи сирийская армия, лишившись своего командующего Обайдаллаха, потерпела поражение.

Пока Мухтар радовался победе, беженцы из Куфы потребовали, чтобы Мусаб, брат Ибн-Зубайра и правитель Басры, сразился с самозванцем, заверив его, что если он проявит себя соответствующим образом, его поддержат все разумные люди Куфы. Подчинившись требованию, Мусаб вызвал Мухаллаба в Басру, выступил вместе с ним против шиитов, одержал две победы и осадил Мухтара, который обосновался в цитадели Куфы. Мухтар, видя, что поражение неизбежно, решил, что не переживет его. «Давайте нападем на осаждающих, – призвал он. – Лучше умереть, как храбрые люди, в бою, чем погибнуть здесь от голода или быть убитыми, как бараны». Но его престиж уже упал. Из шести или семи тысяч воинов лишь двадцать человек откликнулись на его призыв. И они дорого продали свои жизни. Что касается остальных, их трусость не дала им ничего. Их объявили бандитами и убийцами, и безжалостный Мусаб приказал их всех убить. Было это в 687 году. Однако он недолго радовался своему успеху. Не желая того, он сослужил хорошую службу сопернику своего брата, освободив его от самых грозных врагов – шиитов, и Абд аль-Малик, которому больше не надо было их опасаться, начал готовиться к нападению на зубайритов в Ираке. Чтобы враг не угрожал ему с тыла, он начал операции с осады Киркесия, где Зофар сыграл весьма двойственную роль, то делая вид, что воюет за Зубайра, то снабжая продовольствием шиитов и предлагая выступить вместе с ними против сирийцев. Все враги Омейядов, какими бы разными ни были их цели, были его врагами и союзниками. Осажденный Абд аль-Маликом, который, действуя по совету кельбитов, предусмотрительно убрал кайситов с передовой, Зофар защищал свою крепость с большим упорством. Однажды его люди совершили такую энергичную вылазку, что проникли в лагерь до самого шатра халифа. Желая покончить с осадой, чтобы выступить против Мусаба, Абд аль-Малик вступил в переговоры, которые, правда, прервал, когда разрушение четырех башен возродило надежду на штурм города, и снова возобновил, когда штурм оказался неудачным. Рационально распределив деньги среди солдат халифа, Зофар со временем сумел добиться вполне почетных условий, а именно амнистии для своих братьев по оружию и губернаторства в Киркесии для себя. Более того, в качестве бальзама для своей гордости он обусловил, что его не станут принуждать давать клятву верности халифу Омейядов при жизни Ибн-Зубайра. И наконец, для ратификации примирения было решено, что Маслама, сын халифа, женится на дочери Зофара. После заключения мира Зофар предстал перед Абд аль-Маликом, который принял его с большой учтивостью и даже предложил сесть рядом с ним на троне. Вид этих двух людей, давних заклятых врагов, обменивающихся заверениями в братской любви, вероятно, был весьма трогательным. Но внешность обманчива. Чтобы превратить новорожденную дружбу Абд аль-Малика с Зофаром в яростную вражду, потребовалась всего лишь поэтическая цитата. Благородный йеменит Ибн Зиль-Кала вошел в шатер и, увидев, какое почетное место занял Зофар, стал проливать слезы. Халиф спросил его о причинах горя.

– Как же я могу не лить горькие слезы, – ответил он, – глядя на человека, еще недавно бунтовавшего против тебя, с меча которого еще капает кровь моих родственников, ставших жертвой только своей преданности тебе; и этот убийца моей семьи сидит на троне рядом с тобой, а я стою перед вами.

– Пригласив его сесть рядом со мной, – ответствовал халиф, – я вовсе не желал поставить его выше тебя. Но он говорит на моем языке, и его разговор мне интересен.

Поэт аль-Ахталь (настоящее имя Гийас ибн Гаус) был христианином. Правда, по утверждению некоторых авторов, для него религия была вопросом не принципа, а удобства, и высшим достоинством христианства он считал разрешение пить вино без ограничения. Он узнал о приеме, оказанном Зофару халифом. Поэт ненавидел и презирал бандита из Киркесия, который не единожды пытался уничтожить его племя – бени таглиб.

– Я нанесу ему удар, который никто больше не сможет нанести, – заявил поэт. Сказав это, он вошел в шатер калифа, несколько секунд сверлил его глазами и продекламировал:

– Вино, наполняющее мой кубок, сверкает, как глаз петуха. Оно возбуждает дух пьющего. Тот, кто выпьет три кубка, не смешав вино с водой, чувствует желание раздавать благодеяния. Он изящно покачивается при ходьбе, как прекрасная дочь курайш, и поддерживает юбки своих одежд, чтобы развевались на ветру.

– Зачем ты прочитал эти стихи? – спросил халиф. – Несомненно, тебе в голову пришла какая-то мысль.

– Ты прав, халиф, – ответил поэт. – Много мыслей приходит мне в голову, когда я вижу сидящим на троне рядом с тобой человека, который еще вчера говорил: «Трава снова вырастет на земле, укрывшей кости наших братьев, но мы их никогда не забудем, и непримиримой будет наша ненависть к врагу».

Услышав эти слова, Абд аль-Малик вскочил, словно его ужалила оса. Разгневанный, он нанес Зофару удар в грудь и сбросил к подножию трона. Впоследствии Зофар признался, что еще никогда не был так близок к смерти, как в тот момент.

Дни искреннего примирения еще не настали, и довольно скоро кайситы снова доказали Омейядам свою враждебность. Зофар укрепил армию Абд аль-Малика отрядом кайситов под командованием своего сына Хузайля. Но как только две армии сблизились, кайситы перешли на сторону противника, унеся с собой оружие и амуницию. Это дезертирство, однако, не имело катастрофических последствий. Наоборот, судьба улыбнулась Абд аль-Малику. Капризные и легкомысленные жители Ирака уже забыли о своем недовольстве Омейядами. Отнюдь не воинственные по природе и, естественно, не стремившиеся умереть за претендента, которого презирали, они благосклонно слушали эмиссаров Абд аль-Малика, которые наводнили Ирак, разбрасывая направо и налево золото и заманчивые обещания.

– Я отказываюсь, – сказал один из воинов, получивший приказ наступать, – приносить в жертву свое племя за дело, которое его не касается.

Другой, получив аналогичный приказ, ответствовал, что люди за ним не пойдут. А атаковать в одиночестве по меньшей мере нелепо.

Такому храброму и гордому человеку, как Мусаб, оставалось лишь одно. Обращаясь к своему сыну Исе, он сказал:

– Ступай и скажи своему дяде, что вероломные жители Ирака предали его, и попрощайся с отцом, которому осталось жить несколько минут.

– Нет, отец, – сказал юноша. – Ни один курашит не упрекнет меня в том, что я бросил отца в минуту опасности.

Отец и сын устремились в гущу сражения, и очень скоро их головы принесли Абд аль-Малику. Это было в 690 году.

Теперь уже весь Ирак присягнул на верность Омейядам. Мухаллаб, не зная о смерти Мусаба, о чем уже было известно хариджитам, заявил в беседе с вождями, что Мусаб – его господин на этом свете и в будущей жизни и долг каждого доброго мусульманина – противостоять Абд аль-Малику, сыну проклятого. Однако, получив от халифа Омейядов документ, подтверждающий все его посты и титулы, Мухаллаб весьма оперативно передумал и последовал примеру соотечественников. Вот как даже лучшие люди Ирака понимали честь и верность.

«Решайте за себя, правы вы или нет, – воскликнул негодующий хариджит, – но хотя бы имейте честность признать, что в этом мире вы рабы и ради корысти будете льстить любому правителю – братья сатаны, вот вы кто».

Глава 8

Кельбиты и кайситы

Абд аль-Малик приблизился к своей цели. Чтобы обеспечить свой бесспорный суверенитет над мусульманским миром, ему оставалось только захватить Мекку, резиденцию и последнее убежище своего соперника. Да, нападение было святотатством, и Абд аль-Малик содрогнулся бы от ужаса при одной только мысли о нем, если бы сохранил хотя бы тень религиозных чувств, характерных для него в юные годы. Однако он больше не был бесхитростным горячим юнцом, который в порыве праведного негодования в свое время назвал Язида врагом небес за то, что тот осмелился послать войска против Медины, резиденции пророка. Время, торговые отношения с миром и отправление власти существенно повлияли на его юношескую откровенность и простую веру. Говорят, что в день смерти его кузена Ашдака – в день, когда Абд аль-Малик запятнал себя сразу двумя преступлениями – лжесвидетельством и убийством, он закрыл божественную книгу и с холодным мрачным видом пробормотал: «Отныне между нами ничего общего». Поскольку его религиозные чувства были хорошо известны, новость о том, что он намеревается послать армию на Мекку, не была поводом для удивления. Значительно более непонятным был его выбор командующего. Таковым он назначил некого Хаджаджа ибн Юсуфа, школьного учителя из Таифа, считавшего себя счастливым, если в конце долгого дня, в течение которого он учил читать маленьких детей, ему удавалось заработать на краюшку хлеба. Позже он приобрел некоторую известность, установив некое подобие дисциплины среди телохранителей Абд аль-Малика, командовав отрядом в Ираке (когда враг, так и не вступивший в бой, лишил его возможности проявить храбрость или трусость) и потерпев поражение от зубайритов во время правления Мервана. Своим назначением этот человек был обязан единственному обстоятельству. Когда он рискнул просить о чести командования армией против Ибн-Зубайра, халиф с презрением воскликнул: «Да помолчи ты!» Но благодаря непоследовательности, столь свойственной человеческому разуму, общий скептицизм Абд аль-Малика был смягчен твердой верой в предсказания по сновидениям, которую Хаджадж умело использовал. «Мне приснилось, – сообщил он, – что я убиваю Ибн-Зубайра». И халиф отдал ему вожделенное командование.

Сам Ибн-Зубайр принял весть о потере Ирака и смерти брата спокойно и сдержанно. Между прочим, он не вполне одобрял планы Мусаба – который, по его мнению, имел слишком неудобный характер для роли суверена. Ибн-Зубайр утешил себя тем, что получит возможность продемонстрировать свое ораторское красноречие на погребальной церемонии. Его речь, вероятно, показалась бы нам холодной и неестественной, но сам он, безусловно, считал ее в высшей степени назидательной. Он наивно объявил, что смерть Мусаба наполнила его одновременно печалью и радостью: печалью – потому что он лишился друга, утрата которого нанесла болезненную рану его чувствительному сердцу, которую смогут излечить только терпение и смирение, а радостью – потому что Аллах даровал его брату славу мученика.

Но когда настало время перейти от слов к делу – от выступлений к сражению, когда он увидел Мекку осажденной и над ней нависла угроза голода, смелости у Ибн-Зубайра поубавилось. Нет, нельзя сказать, что ему не хватало обычной храбрости, которую любой солдат, если он не безнадежный трус, проявляет на поле боя. Ему не хватало моральной силы. Он постоянно искал совета матери, женщины, обладавшей благородной душой римлянки, несмотря на свой весьма и весьма преклонный возраст.

– Мама! – воскликнул он. – Меня все бросили. Противник предлагает приемлемые условия. Как ты думаешь, что мне делать?

– Умереть, – сказала она.

– Но мне страшно, – прошептал он. – Боюсь, если я попаду в руки сирийцев, они станут глумиться над моим телом.

– Тебе-то что? Разве убитая овца страдает, когда с нее сдирают шкуру?

Абдуллах Ибн-Зубайр вспыхнул, устыдившись, и поспешил заверить мать, что испытывает такие же чувства, просто хотел убедиться в ее одобрении. Вскоре он пришел к ней в полном боевом облачении, чтобы проститься. Женщина прижала его к груди и почувствовала твердость кольчуги.

– Мужчина, готовый умереть, не испытывает необходимости в этом, – сказала она.

– Я надел кольчугу только для того, чтобы дать тебе искру надежды, – сообщил он.

– Я давно утратила все надежды. Сними ее.

Сын подчинился. Он провел несколько часов в молитве в Каабе, после этого сей негероический герой устремился на врага и своей смертью завоевал больше славы, чем при жизни. Его голову отвезли в Дамаск, а тело повесили ногами вверх на виселице. Это было в 692 году.

На протяжении шести или восьми месяцев, которые продолжалась осада Мекки, Хаджадж демонстрировал большую отвагу, неустанную деятельность, невероятную выносливость и, этого нельзя отрицать, безразличное отношение к священным вещам. Его не простили теологи, зато Хаджадж доказал, что предан своему хозяину телом и душой. Его не смущали угрызения совести, не посещали сомнения. Он не уважал ни святость храмов, ни то, что другим представлялось яростью небес. Однажды, когда сирийцы забрасывали камнями Каабу, возникла внезапная буря и двенадцать солдат были поражены молнией. Охваченные суеверным страхом сирийцы отказались возобновлять атаку. Хаджадж спокойно занял место у катапульты и метнул очередной камень. «Все в порядке, проговорил он. – Чего вы так заволновались? Я знаю эту страну. В таких бурях нет ничего необычного». Подобная удивительная преданность Омейядам принесла соответствующую награду. Абд аль-Малик назначил Хаджаджа правителем Мекки, а несколькими месяцами позже – всего Хиджаза. Поскольку он был по рождению кайситом, его продвижение по службе, несомненно, вдохнуло бы в кельбитов подозрительность и тревогу, будь он человеком благородного происхождения, а не ничтожным выскочкой.

Более того, кельбиты тоже могли кичиться тем, что сослужили хорошую службу при осаде Мекки. К примеру, они имели все основания утверждать, что роковой камень, поразивший Ибн-Зубайра, был выпущен одним из них – человеком по имени Хумайд ибн Бахдаль. Они не делали этого лишь потому, что халифу и без того явно нравилось всячески восхвалять их преданность и отвагу, что он льстил их лидеру в прозе и стихах, даровал выгодные должности в ущерб противникам. Также немаловажным являлся тот факт, что они могли полагаться на многих принцев, таких как Халид, сын Язида I, и Абд аль-Азиз, брат халифа и сын женщины из кельбитов.

Кайситы тоже имели друзей при дворе. В первую очередь, Бишр, брат халифа, мать которого была из кайситов, представлял их интересы и урегулировал споры. Он никогда не упускал случая объявить, что они превзошли кельбитов в доблести. Его постоянное хвастовство настолько разозлило Халида, что он сказал неким кельбитам:

– Есть ли среди вас те, кто совершит вылазку в пустыню кайситов? Нет никакой необходимости унижать гордость тех, кто имеет матерей из кайситов, поскольку они всегда говорят, что во всех сколь бы то ни было значительных стычках, и до, и после дней пророка, кайситы одерживали над нами верх.

– Я с радостью возьмусь за это дело, – заявил Ибн-Бахдаль, – если ты гарантируешь, что султан меня не накажет.

– Положись на меня.

– Тогда изложи свой план.

– Нет ничего проще. Ты знаешь, что после смерти Ибн-Зубайра кайситы не платили дань халифу. Я дам тебе приказ собрать дань у кайситов, который якобы подписал Абд аль-Малик. И у тебя появится возможность отнестись к ним так, как они того заслуживают.

Ибн-Бахдаль отправился в путь. Чтобы не вызывать подозрений, его свита была небольшой, но Бахдаль знал, что легко найдет новых воинов, стоит только бросить клич среди своих соплеменников. Прибыв к бени абд вадд и бени олайм, двум кланам кельбитов, жившим в пустыне, к югу от Дума и Хабта, он изложил план халифа. Самые храбрые и решительные мужчины обоих кланов заверили гостя, что не желают ничего лучшего – только следовать за ним. Ибн-Бахдаль, взяв с соплеменников обещание не давать убежища кайситам, отправился в пустыню.

Его первой жертвой стал один из представителей кайситского племени бени фезара. Он имел очень древнюю родословную. Один из его предков, Хузайфа ибн Бадр, участвовал в известной войне Дахис – долгой и напряженной борьбе, развернувшейся в конце V века, которая началась после скачек жеребца Дахиса и кобылы Габры, где якобы Дахис потерпел поражение из-за нечестной игры. Этот человек имел несчастье родиться от матери-рабыни, и гордые соплеменники презирали его до такой степени, что отказались дать ему в жены одну из своих дочерей, и он волей-неволей был вынужден выбрать супругу из племени йеменитов. С ним никто не хотел находиться рядом, и ему было выделено место на самом краю лагеря. Несчастный отверженный привык молиться громко вслух, что и оказалось причиной его гибели. Идя на звук, кельбиты напали на него, убили и увели всех верблюдов, которых было около сотни. Позже встретив пять семейств, ведших род от Хузайфы, они напали на них. Последовал бой, который продолжался до вечера. Когда наступила темнота, все кайситы лежали на поле боя, и враги считали их мертвыми. Но это было не так. Раны, хотя и многочисленные, не были смертельными. К тому же подул сильный западный ветер, нанесший песок, вскоре покрывший их тела и остановивший кровотечение. Так раненые избежали смерти.

Кельбиты двигались всю ночь, и на следующее утро встретили еще одного потомка Хузайфы, Абдуллаха. Этот старый человек путешествовал с семьей, из которой никто не мог держать в руках оружие, кроме его сына Джада. Последний, увидев приближающихся кельбитов, схватил копье, вскочил на коня и отъехал на некоторое расстояние в сторону. Когда кельбиты спешились, Абдуллах спросил, кто они. Те ответили, что являются сборщиками дани, посланными Абд аль-Маликом.

– Вы можете показать мне приказ, доказывающий ваши слова? – спросил старик.

– Разумеется, – ответствовал Ибн-Бахдаль. – Вот он. – И он предъявил документ с печатью халифа.

– Каково значение этих слов?

Документ был прочитан вслух: «Абд аль-Малик, сын Мервана, Хумаиду ибн Бахдалю, приветствие. Упомянутый выше Хумаид ибн Бахдаль настоящим посылается для сбора дани со всех бедуинов, которых он встретит. Кто уплатит дань и его имя будет внесено в список, будет считаться преданным и покорным подданным, но кто откажется, будет рассматриваться как мятежник против Бога, его пророка и предводителя правоверных».

– Хорошо. Я понял и готов платить.

– Но это еще не все. Остается кое-что еще. Мы хотим, чтобы ты разыскал всех членов твоего племени, собрал дань с них и назначил место, где мы встретимся и примем деньги из твоих рук.

– Это невозможно. Бени фезара разбросаны по всей пустыне. Я не молод. Мне уже много лет. Я не могу ездить далеко, и со мной только один мой сын. Вы, явившиеся издалека и привыкшие к долгим путешествиям, скорее найдете моих соплеменников. Вы можете наткнуться на них в любой момент. Они всегда останавливаются там, где есть пастбища.

– Все это нам известно. Но они разбрелись по пустыне не в поисках хороших пастбищ, а чтобы не платить дань. Они мятежники.

– Могу поклясться, что они лояльные подданные. Они на самом деле ищут пастбища.

– Хватит. Делай то, что тебе приказано.

– Я не могу. Вот дань, которую я должен заплатить халифу. Возьмите ее.

– Твоя покорность неискренна. А твой сын, сидя на коне, взирает на нас с презрением.

– Вам нечего опасаться моего сына. Возьмите деньги и уезжайте. Если вы, конечно, действительно сборщики десятины.

– Твое поведение показывает, что нам сказали правду. И ты, и твои соплеменники воевали за Ибн-Зубайра.

– Нет, мы не воевали за него. Мы платили ему дань, это правда. Мы, бедуины, никогда не вмешиваемся в государственные дела, только платим дань правителю земли.

– Докажи истинность твоих слов – прикажи сыну спешиться.

– Зачем вам мой мальчик? Юноша испугался, увидев вооруженных людей.

– Прикажи ему спешиться. Ему нечего бояться.

Старик подошел к сыну и попросил его спешиться.

– Отец! – взмолился юноша. – Они убьют меня. Я вижу это по их безжалостным глазам. Дай им, что хочешь, и позволь мне позаботиться о себе самому.

Старик вернулся к кельбитам и сказал им:

– Мальчик боится за свою жизнь. Возьмите деньги и идите с миром.

– Мы ничего не возьмем, пока твой отпрыск в седле.

– Он все равно меня не слушает. Да и зачем он вам?

– Хватит! Ты доказал, что тоже бунтовщик. Раб, неси мои принадлежности для письма. Мы здесь закончили. Осталось только написать предводителю правоверных, что Абдуллах, внук Оейны, препятствовал нам в выполнении нашей миссии среди бени фезара.

– Не надо, прошу вас. Я не делал ничего подобного.

Не обращая внимания на мольбы старика, Ибн-Бахдаль написал письмо и отдал его всаднику, который немедленно направился в сторону Дамаска. Абдуллах, словно громом пораженный, закричал:

– Не обвиняйте меня так несправедливо! Именем Аллаха, прошу вас, не зачисляйте меня в бунтовщики. Я готов выполнять все приказы халифа.

– Заставь своего сына спешиться.

– Мы привыкли не верить вам; обещайте, что с ним не случится ничего плохого.

Кельбиты торжественно дали соответствующее обещание, и Абдуллах крикнул сыну:

– Будь я проклят, если ты немедленно не слезешь со своей лошади!

Джад подчинился. Он спешился, отбросил копье и медленно направился к кельбитам.

– Это будет плохой день для тебя, отец мой, – сказал он. Когда тигр играет со своей жертвой, он долго треплет ее в когтях, прежде чем расправиться ней. Так и кельбиты начали с оскорблений и глумления над молодым человеком. Затем они связали его и оттащили на скалу, где было удобнее избивать его. Бьющийся в смертной агонии юноша бросил на отца последний взгляд, в котором была грусть, боль и упрек.

Кельбиты, хотя и были дикарями, все же чувствовали некоторое уважение к сединам старика и не стали проливать его кровь. Он избили его и бросили на песке. Через некоторое время старик пришел в себя, но, терзаемый раскаянием, постоянно бормотал:

– Я забуду все несчастья, приключившиеся со мной в этой жизни. Но никогда мне не забыть взгляда моего сына, которого я собственными руками отдал палачам.

Конь Джада отказался уходить от тела своего мертвого хозяина. Опустив голову, верное создание стояло рядом и лишь иногда трогало копытом песок, залитый кровью хозяина. Коня ждала лютая смерть от голода и жажды.

Затем последовали и другие убийства. Среди жертв оказался Борда, сын Халхала, прославленного шейха, и кровожадные кельбиты не возвратились в Дамаск, пока кайситы, узнавшие об их настоящей цели, не попрятались от их слепой ярости в самых дальних уголках пустыни.

Кельбиты гордились и ликовали. Поэт из племени джохейна, которое, как и кельбиты, вело род от Кодаа, выразил свои чувства с удивительной силой и фанатичным рвением:

«Знаете ли вы, братья, союзники бени кельб – знаете ли вы, что человек по имени Хумайд ибн Бахдаль Отважный принес радость и благо кельбитам? Знаете ли вы, что он покрыл бени кайс позором и заставил их покинуть свои лагеря? Должно быть, их поражение было ужасным, если они так поспешно бежали. Жертвы Ибн-Бахдаля лежат непогребенные на песках пустыни; кайситы, преследуемые своими победоносными завоевателями, не имели времени, чтобы остановиться и похоронить их. Так возрадуйтесь, братья мои! Победы бени кельб – наши победы; они и мы – это две руки одного тела, и, когда в бою правая рука ранена, меч перехватывает левая рука».

Радовались и те принцы Омейядов, чьи матери были из кельбитов. Услышав о том, что произошло, Абд аль-Азиз сказал своему брату Бишру в присутствии халифа:

– Знаешь ли ты, как мои дяди по материнской линии обошлись с твоими?

– Что они сделали? – спросил тот.

– Всадники кельбитов напали на лагерь кайситов и уничтожили его.

– Это невозможно. Твои дяди по материнской линии слишком слабы и трусливы, чтобы скрестить меч с моими.

Однако на следующее утро Бишр узнал, что его брат сказал правду. Халхала, Саид и другие вожди фезара добрались до Дамаска босые, без плащей, в разорванных одеждах. Они опустились на колени перед Бишром, моля его защитить их, отстоять их дело. Бишр поддался на уговоры и, придя к своему брату халифу, так красноречиво отстаивал дело своих протеже, что халиф, несмотря на свою всегдашнюю неприязнь к кайситам, обещал удержать денежную компенсацию, причитающуюся фезара, из платы кельбитов. Но это решение, хотя и соответствующее законам, не удовлетворило фезара. Они жаждали не денег, а крови. После их отказа пойти на предлагаемые условия халиф сказал:

– Казначей выплатит вам половины причитающейся вам суммы. И если впредь вы будете лояльными, в чем я сомневаюсь, я велю выплатить вам вторую половину.

Уязвленные эти оскорбительным подозрением – тем более что они не могли отрицать его обоснованность, – фезариты уже совсем было собрались снова отказаться, когда Зофар отвел их в сторону и посоветовал взять деньги, потратив их приобретение коней и оружия. Предложение показалось фезаритам разумным. Они согласились принять компенсацию, купили все необходимое и отправились обратно в пустыню. Добравшись до лагеря, они собрали совет племени. На нем Халхала призвал соплеменников отомстить кельбитам. Сыновья поддержали его. Но на совете присутствовали и те, кто был не столь сильно ослеплен ненавистью, и они посчитали такую экспедицию поспешной и опасной.

– Твоя же собственная семья, – сказал тот, чье мнение отличалось от мнения Халхалы, – в данный момент слишком слаба, чтобы принять участие в такой драке. Кельбиты – настоящие гиены – убили большинство мужчин, которые могут держать в руках оружие, и разграбили богатства. В такой ситуации ты определенно не сможешь сопровождать нас.

– Сын моего брата, – ответил Халхала, – я выступлю с остальными, потому что мое сердце охвачено огнем. Они убили моего сына, моего Борду, которого я любил больше жизни. – Из-за горьких воспоминаний у него начался припадок ярости, которые после смерти сына стали для него обычными. Во время таких припадков он издавал душераздирающие крики, скорее напоминающие рев оленихи, лишившейся олененка, чем голос человека. – Кто видел Борду? – кричал он. – Где он? Приведите его ко мне. Он мой сын, моя любовь, гордость и надежда. – После этого Халхала начал перечислять имена тех, кто пал от рук кельбитов, и после каждого имени вопил: – Где он? Где он? Месть! Месть!

Все собрание, даже те люди, которые немного раньше проявляли осторожность и выступали против проекта, оказались под властью этого дикого и отчаянного красноречия. Вопрос об экспедиции против кельбитов был решен, и фезариты направились к Банат-Каин, где располагался лагерь кельбитов. Ближе к утру они напали на врагов с криками: «Месть за Борду! Месть за Джада! Месть за наших братьев!» Месть была такой же жестокой, как и действия, ее спровоцировавшие. Лишь один кельбит сумел спастись, благодаря тому что очень быстро бегал. Все остальные были убиты. Фезариты тщательно осмотрели тела, чтобы вдоволь поиздеваться над теми, в ком еще замечали признаки жизни, и потом убить.

Услышав об этой вылазке фезара, Бишр понял, что настал его черед ликовать. В присутствии халифа она сказал своему брату Абд аль-Азизу:

– Знаешь ли ты, как мои дяди с материнской стороны обошлись с твоими?

– Не может быть, – ответил Абд аль-Азиз, – чтобы они решились на нападение после того, как был заключен мир и халиф выплатил им компенсацию! – Халиф тоже был обозлен тем, что услышал, но решил дождаться более точной информации, прежде чем принимать решение. Тоном, не допускавшим возражений, он велел обоим братьям молчать. Через некоторое время появился уцелевший кельбит – босой, без плаща, в разорванной одежде. Он пришел к Абд аль-Азизу, который немедленно привел его к халифу, и заявил:

– Неужели ты стерпишь, о предводитель правоверных, что над теми, кого ты взял под свою защиту, надругаются, твои приказы не исполняются, твое золото воруют и используют против тебя, а твоих верных подданных убивают?

После этого уцелевший кельбит рассказал халифу, что случилось. Вне себя от гнева, халиф решил прибегнуть к крайним мерам. Исполненные желания дать кайситам почувствовать всю тяжесть своего недовольства, он тут же направил приказ Хаджаджу, правителю Аравии, умертвить всех взрослых фезаритов.

Хотя это племя было давним союзником его племени, Хаджадж ни минуты не сомневался. Он был привязан к своему народу, но имел ненасытное честолюбие. Ему было ясно, что он должен придерживаться того же курса, что вся его партия. Все указывало на бесполезность сопротивления. И если он хочет вернуть и сохранить благосклонность халифа, необходимо беспрекословно исполнять все его приказы. И если ему прикажут уничтожить святейшую из святынь или казнить своих родственников, значит, так тому и быть. Тем не менее Хаджадж себя не обманывал. И у него на сердце было очень тяжело. «Уничтожив фезара, – думал он, ставя себя во главе войска, – я буду навеки обесчещен, мое имя будут произносить с отвращением, считая самым чудовищным кайситом, когда-либо ступавшим по земле». Перед Хаджаджем стояла задача не только неприятная, но и трудная. Бени гатафан, союзники фезара, поклялись помогать им. Такую же клятву дали все кайситские племена. Таким образом, первый акт противостояния становился сигналом для начала ожесточенной гражданской войны, исход которой предсказать было невозможно. Хаджадж колебался, когда прибытие Халхалы и Саида избавило его от замешательства. Эти два вождя, вполне удовлетворенные местью и не желавшие даже думать о начале войны, которая может иметь для их народа катастрофические последствия, решили пожертвовать собой, чтобы отвести беду, угрожавшую их соплеменникам. Теперь их умами владела любовь к своему племени, не менее сильная, чем прежняя ненависть к кельбитам. Представ перед Хаджаджем, они сказали: «Из-за чего ты вынашиваешь злобные планы в отношении бени фезара? Только мы двое виновны». Возрадовавшись непредвиденному решению проблемы, Хаджадж поместил их под арест и написал халифу, что не рискнул начать войну против объединившихся племен кайситов, и призвал его довольствоваться добровольной сдачей двух вождей. Халиф полностью одобрил его поведение и приказал вернуться в Дамаск с пленными.

Когда кайситов ввели в большой зал, где восседал суверен в окружении кельбитов, стражники приказали им выразить почтение халифу. Но Халхала, вместо того чтобы почтительно приветствовать халифа, начал громовым голосом читать стихи из поэмы собственного сочинения:

– Привет вам, племена ади, мазин, шамх, и прежде всего моему преданному другу Абу Вахбу из племени мазин! Теперь, удовлетворив свою жажду кельбитской крови, я приветствую смерть. Какую радость я испытал! Я убил всех тех, кого коснулся мой меч, и после их гибели мое сердце спокойно!

Чтобы отплатить дерзостью за дерзость, халиф, обращаясь к нему, намеренно исказил его имя, намекая, что перед ним человек слишком ничтожный, не заслуживающий чести правильного произнесения имени. Халиф назвал его Халхал, но вождь немедленно поправил его:

– Меня зовут Халхала.

– Ну конечно, Халхал, – усмехнулся халиф.

– Нет, мое имя Халхала, так звал меня отец.

– Ладно, пусть будет Халхала. Ты обидел тех, кого я, предводитель правоверных, взял под свою защиту. Ты проигнорировал мои приказы, и ты украл мои деньги.

– Я не делал ничего из перечисленного тобой. Зато я исполнил клятву, удовлетворил свою ненависть и отомстил.

– А теперь ты предстал перед карающим правосудием.

– Я не виновен в преступлениях, о ты, сын Зарки! – Использование этого имени было оскорблением для Абд аль-Малика, потому что намекало на скандальную репутацию бабушки. – Тогда халиф передал подсудимого Зоайру, кельбиту, который жаждал отмстить за гибель его отца, убитого в Банат-Каин.

– Скажи-ка мне, Халхала, – спросил Зоайр, – когда ты в последний раз видел моего отца?

– В Банат-Каин, – беспечно ответствовал Халхала. – Несчастный, он весь дрожал – с головы до ног.

– Клянусь Аллахом, я убью тебя! – заорал Зоайр.

– Ты? Едва ли. Клянусь Аллахом, ты слишком порочен и труслив, чтобы убить меня в честном поединке. Я знаю, что скоро умру, но лишь потому, что так хочет сын Зарки.

Сказав это, он направился к месту казни с великолепным хладнокровием и почти оскорбительной веселостью, снова и снова повторяя какие-то отрывки из поэзии пустыни. Ему даже не потребовались слова ободрения и сочувствия, адресованные ему принцем Бишром, который пожелал присутствовать при казни и был очень горд мужеством Халхалы. Когда Зоайр занес меч, Халхала сказал:

– Постарайся нанести мне такой же честный удар, как тот, что я нанес твоему отцу.

Товарищ Халхалы – Саид – встретил свою судьбу не менее мужественно.

Глава 9

Кельбиты и кайситы

(Продолжение)

Пока сирийцы грабили и убивали друг друга, жители Ирака, не слишком привлекательный и неуправляемый народ, тоже развлекались насилием. Впоследствии беспокойная знать Куфы и Кафры с сожалением вспоминала этот период анархии, доброе старое время, когда в сопровождении нескольких десятков рабов они разгуливали по улицам с высоко поднятыми головами, бросая по сторонам грозные взгляды, всегда готовые обнажить меч, если только выражение лица встречного аристократа покажется агрессивным. Если кому-то случалось оставить противника – или даже двух – в придорожной канаве, люди знали, что правитель слишком снисходителен, чтобы думать о наказаниях. Однако правители Ирака оставляли своих людей не только безнаказанными, но и беззащитными. Их зависть и ненависть к Мухаллабу была настолько велика, что они предпочитали подвергнуть Ирак риску вторжения хариджитов, все еще грозных противников, несмотря на многочисленные поражения. Следует отметить, что для зависти была причина. Народ Ирака считал Мухаллаба величайшим полководцем и спасителем своей земли. Никто не мог сравниться с ним в популярности, и поскольку он выдвинул свои условия, прежде чем согласиться принять командование армией, то собрал огромное состояние, которое тратил с великолепной расточительностью. Утверждают, что он дал сто тысяч серебряных монет чтецу поэтического панегирика и такую же сумму его предполагаемому автору. В общем, все правители оказывались в его тени благодаря роскоши, сказочному богатству, безграничной либеральности и военной славе.

«Арабы этого города смотрят только на него», – с грустью говорил первый правитель Басры после реставрации, Омейяд по имени Халид. Чтобы изменить ситуацию, он отозвал Мухаллаба из центра событий и обрек на бездействие, сделав его правителем Ахваза. А командование армией, насчитывавшей тридцать тысяч воинов, он передал своему брату Абд аль-Азизу. С безграничным тщеславием этого молодого человека могла соперничать только его неопытность. Принимая назначение, он заявил: «Люди Басры считают, что только Мухаллаб может положить конец этой войне: что ж, они еще очень удивятся!» Его глупая самонадеянность привела к ужасному и кровавому поражению. Гневно отвергнув благоразумный совет своих офицеров, которые старались отговорить его от преследования отряда противника, якобы поспешно отступавшего, он попал в засаду, потерял почти всех командиров, много людей и даже свою прелестную молодую жену. Сам он спасся чудом.

Эта катастрофа не стала сюрпризом для Мухаллаба. Он ожидал чего-то подобного и поручил своему человеку присылать ему сообщения обо всем, что происходило в армии. После поражения его человек явился к нему лично.

– Каким ветром тебя занесло? – спросил Мухаллаб, увидев его.

– Я принес тебе известие, которое порадует твое сердце. Он потерпел поражение, и его армия отступает.

– Что? И ты, несчастный, думаешь, что я стану радоваться поражению курашита и отступлению мусульманской армии?

– Обрадует тебя это или нет, не имеет значения. Достаточно того, что это правда.

Недовольство правителем распространилось по всей провинции. «Вот что получается, если послать против врага молодого человека, о смелости которого ничего не известно, вместо благородного и преданного Мухаллаба – героя, который, благодаря своему богатому военному опыту, предвидит опасности и знает, как их избежать». Так говорили люди, и Халид был вынужден эти упреки слушать. Да и понимание того, что его брат опозорился, было не из приятных. Впрочем, он никогда не был излишне щепетильным в вопросах чести. Халид держался за свой пост и за свою жизнь и с тревогой ожидал прибытия гонца из Дамаска.

Желая, как большинство слабых людей, получить заверения и одобрения более сильной личности, Халид послал за Мухаллабом.

– Что сделает Абд аль-Малик, как ты думаешь? – спросил правитель.

– Сместит тебя, – лаконично ответил воин, имевший все основания для недовольства Халидом и потому не желавший его утешать.

– Должен ли я опасаться чего-то еще более унизительного? – спросил Халид. – Все же я родственник халифа.

– Безусловно, – холодно ответствовал Мухаллаб. – Ведь как только он узнает, что твой брат Абд аль-Азиз разгромлен хариджитами Персии, до него дойдет весть о том, что другой твой брат, Омайя (Умайя), обращен в бегство хариджитами Бахрейна.

Гонец прибыл наконец и привез письмо от халифа, адресованное Халиду. В письме Абд аль-Малик упрекнул правителя за бездействие и ошибки, объявил о его смещении и завершил послание следующими словами: «Если бы я хотел наказать тебя за проступки, ты бы ощутил всю тяжесть моего гнева. Но я помню о нашем родстве и потому ограничиваюсь лишением тебя должности».

Халиф заменил Халида его братом Бишром, в то время бывшим правителем Куфы, приказав ему передать командование армией Мухаллабу и укрепить ее восемью тысячами человек из Куфы. В тех обстоятельствах было невозможно сделать худший выбор. Радикальный и вспыльчивый кайсит, как мы уже видели, Бишр ненавидел всех йеменитов разом и испытывал отвращение к Мухаллабу, как их главе в Ираке. Соответственно, получив письмо халифа, он впал в ярость и поклялся лишить жизни Мухаллаба. Его приближенный Муса ибн Нусайр, будущий завоеватель Испании, с трудом успокоил хозяина и сразу же отправил весточку полководцу, предлагая ему проявить большую почтительность, смешаться с толпой и приветствовать Бишра, когда он прибудет в Басру, но не присутствовать на аудиенции. Мухаллаб последовал его совету. Заметим, что сначала, будучи зубайритом, Муса участвовал в сражении при Мардж-Рахите. Изгнанный Мерваном, он был взят под защиту Абд аль-Азизом, сыном халифа. С тех пор он стал верным сторонником Омейядов.

Добравшись до дворца в Басре, Бишр дал аудиенцию городской знати и, заметив отсутствие Мухаллаба, поинтересовался причиной. Ему сообщили, что военачальник приветствовал его из толпы на улице, но чувствовал себя нездоровым и потому не смог лично явиться во дворец. Бишр увидел в недомогании Мухаллаба отличный повод для того, чтобы не отдать ему командование армией. Его придворные не преминули заверить хозяина, что, являясь правителем, он имеет полное право назначать командующего по собственному выбору. Но Бишр все же опасался не выполнить прямое распоряжение халифа и потому решил направить к Абд аль-Малику депутацию с письмом, сообщающим, что Мухаллаб болен, но в Ираке достаточно других военачальников, вполне способных занять его место.

По прибытии депутации в Дамаск Абд аль-Малик имел личную беседу с ее главой Ибн-Хакимом.

– Я знаю, – сказал халиф, – что ты прямой, честный и разумный человек. Скажи мне откровенно, какой из командиров, по твоему мнению, имеет достаточно талантов и военного опыта, чтобы довести войну до победного конца.

Ибн-Хаким, хотя и не был йеменитом, без колебаний ответил, что всеми необходимыми качествами обладает только Мухаллаб.

– Но ведь он болен, – сказал халиф.

– Вовсе не его болезнь, – ответил Ибн-Хаким с многозначительной улыбкой, – мешает ему принять командование армией.

– Я тебя понял, – вздохнул халиф. – Похоже, Бишр намерен последовать примеру Халида.

После этого Абд аль-Малик послал Бишру категорический приказ поручить командование армией Мухаллабу, и никому другому. Бишр неохотно подчинился. Мухаллаб послал ему список военных, которых он хотел зачислить. Правитель вычеркнул из него имена самых храбрых и опытных людей. Потом он призвал к себе Ибн-Михнафа, командовавшего вспомогательными войсками, и сказал ему: «Ты знаешь, что я доверяю тебе и ценю. Если хочешь сохранить мою дружбу, делай то, что я говорю: не подчиняйся приказам варвара из Омана и постарайся сделать так, чтобы все его планы были сорваны». Ибн-Михнаф поклонился, и Бишр решил, что это означает согласие. Но он неправильно понял своего человека. Ибн-Михнаф принадлежал к той же расе, более того, к тому же племени, что Мухаллаб, и не имел ни малейшего желания играть нелепую роль, предложенную ему правителем. Выйдя из дворца, он сказал своим товарищам: «Мальчик сошел с ума, если считает меня способным предать самого знаменитого вождя моего племени».

Армия под командованием Мухаллаба начала военные действия, и, хотя в ней было мало самых храбрых солдат и лучших офицеров, ей удалось вытеснить хариджитов сначала от Евфрата, потом из Ахваза и Рамхормоза, что в 100 милях к северо-востоку от Басры. Серия побед была внезапно прервана известием, что Бишра больше нет. Того, что этот недотепа не сумел добиться при жизни, он достиг своей смертью. В армии возникло замешательство. Считая – таков был эгоизм этих людей, – что война касается только арабов Басры, солдаты из Куфы взбунтовались и в полном составе, под командованием Ибн-Михнафа, отправились домой. Большинство солдат из Басры последовали их примеру. Еще никогда на протяжении длительного периода борьбы угроза не была такой острой и реальной. Ирак стал жертвой полной анархии. В нем не осталось ни власти, ни дисциплины. Люди Бишра в Куфе грозили дезертирам смертью, если они не вернутся на свои места, но те не обращали внимания на угрозы и расходились по домам. Все равно их некому было наказывать. Довольно скоро хариджиты смяли горстку храбрецов, сохранивших верность Мухаллабу, преодолели все прежние барьеры и хлынули в Ирак. Несчастные, попавшие в руки этих фанатиков после поражения Абд аль-Азиза, были закованы в цепи, брошены в темницы и оставлены там умирать от голода. Кто мог быть уверенным, что хариджиты не уготовили такую же судьбу для всех «язычников» провинции? Очень многое зависело от нового правителя. Если выбор халифа окажется таким же неудачным, как во всех предыдущих случаях, Ирак будет потерян.

Абд аль-Малик назначил Хаджаджа. Тот, находившийся в Медине, когда узнал о назначении, немедленно направился в Куфу. Это было в декабре 694 года. Его сопровождало только двенадцать человек. По прибытии он направился в мечеть, где собралось население, предупрежденное о его прибытии. Он вошел, с мечом на поясе, держа в руке лук. Его лицо было частично скрыто свободными складками тюрбана. Поднявшись на кафедру, он направил неуверенный блуждающий взгляд на собравшихся – Хаджадж был близорук – и некоторое время хранил молчание. Посчитав затянувшееся молчание признаком нерешительности, горожане вознегодовали. Пусть они не были отважны в делах, но в речах всегда оставались дерзкими и вызывающими, особенно когда выпадал случай оскорбить правителя. «Будь они неладны, эти Омейяды, доверяющие управление нашей провинцией идиотам!» – воскликнул один. А другой, не мудрствуя лукаво, предложил бросить камень в голову нового правителя. В это время Хаджадж нарушил молчание, которое столь упорно хранил. Новатор в ораторском искусстве, как и в государственной деятельности, он начал свою речь не с привычного восхваления Бога и пророка. Сдвинув тюрбан, закрывавший его лицо, он неожиданно начал читать стихотворение древнего поэта Сухайма ибн Васила:

– Я восходящее солнце. Я преодолею все препятствия. Да будет известно, мне достаточно всего лишь открыть себя. – Сделав паузу, он продолжил медленно и торжественно: – Мне известно, что головы созрели для урожая. А кто жнец? Я – жнец. Между тюрбанами и бородами, которые закрывают грудь, я вижу кровь – кровь!

Далее он продолжил речь немного живее:

– Клянусь Аллахом, люди Ирака, я не тот, кто бежит от грозного взгляда. И я не подобен верблюду, который скачет галопом, напуганный грохотом пустого бурдюка. Чтобы определить возраст коня и его пригодность к работе, смотрят на его зубы. Мои зубы тоже были осмотрены – зубы мудрости на месте. Предводитель правоверных достал стрелы из колчана, разложил их и внимательно осмотрел каждую. Они все выдержали испытание, но он выбрал самую остро заточенную и прочную. Эта стрела – я. Вот почему он послал меня к вам. Долгое время вы шли по тропе анархии и мятежа. Но теперь – в этом я могу поклясться – я буду относиться к вам, как к терновым кустам, которые люди собирают для топлива и связывают в вязанки. Я буду наносить вам удары, как погонщик бьет верблюдов, остающихся на пастбище, когда другие собираются в табун. Запомните, я всегда делаю то, что говорю, выполняю то, что наметил. Видя след на песке, я всегда нахожу, кому он принадлежит. Предводитель правоверных приказал мне выдать вам плату и отправить на поле боя, где вы должны сражаться под командованием Мухаллаба. Даю вам на подготовку три дня. Клянусь всем святым, как только эти три дня истекут, я обезглавлю каждого, кто не тронется в путь. А теперь, юноша, зачитай письмо халифа.

И сопровождавший Хаджаджа юнец прочитал слова:

– «Абд аль-Малик, предводитель правоверных, шлет приветствия мусульманам Куфы…»

На это люди, как правило, отвечали: «Привет тебе, предводитель правоверных!» Но не в этот раз. Аудитория хранила ледяное молчание. Хотя люди инстинктивно чувствовали, что нашли настоящего хозяина в этом ораторе, стиль которого так непривычно груб и резок, энергичен и цветист, но пока они не могли признаться в этом даже самим себе.

– Стой! – вскричал Хаджадж чтецу и снова обратился к аудитории: – Предводитель правоверных поприветствовал вас, а вы не посчитали нужным ответить? Неужели я должен преподать вам урок вежливости? Начни еще раз, юноша!

Эти простые слова Хаджаджа прозвучали так угрожающе, а выражение его лица стало таким ужасным, что, когда чтец опять дошел до слов «шлет приветствия», все собравшиеся в один голос закричали:

– Привет тебе, предводитель правоверных!

Аналогичный метод с таким же успехом был применен в Басре. Многие жители города, узнав о том, что было в Куфе, даже не стали ждать приезда нового правителя, а сразу отправились в армию Мухаллаба, и достойный военачальник, приятно удивленный необычайным рвением людей Ирака, радостно воскликнул: «Слава богу! Наконец в Ираке появился настоящий мужчина!» Горе тому, кто осмелиться выказать сомнение или даже слабый намек на сопротивление. Человеческая жизнь в глазах Хаджаджа мало что значила. Некоторым людям пришлось убедиться в этом на собственной шкуре.

Однако, если Хаджадж думал, что одержал безусловную победу, он ошибся. Когда первый шок прошел, люди Ирака устыдились – ведь они позволили ошеломить и запугать себя, словно дети в присутствии строгого учителя. И когда Хаджадж отправлялся с отрядом, чтобы присоединиться к Мухаллабу, спор относительно платы стал сигналом для начала беспорядков, которые вскоре приняли характер настоящего восстания. Клич мятежников – «Долой правителя!». Недовольные намеревались заставить Абд аль-Малика отозвать Хаджаджа, угрожая, что в противном случае свергнут его своими силами. Покинутый всеми, кроме родственников, близких друзей и домашней челяди, Хаджадж видел, как мятежники грабят его шатер и уводят жен. Если бы не страх перед халифом, они бы убили и его самого. Тем не менее смелость ни на секунду его не покинула. С возмущением отвергнув совет друзей вступить в переговоры с мятежниками, он заявил, уверенно, словно был хозяином положения: «Никогда! Пусть сначала выдадут зачинщиков!» Скорее всего, он бы в конце концов заплатил за столь несгибаемое упрямство жизнью, если бы в этот критический момент кайситы не перешли на его сторону. Они признали в нем свою надежду и опору, своего лидера. Они поняли, что, следуя линии поведения, намеченной Хаджаджем, они могут избавиться от теперешнего унижения и вернуться к власти. Три кайситских вождя, среди которых самым известным был Кутайба ибн Муслим, пришли к нему на помощь. Один из соплеменников Мухаллаба, темимитский шейх, не симпатизировавший мятежникам, последовал их примеру. Увидев, что под его знамя собралось шесть тысяч человек, Хаджадж навязал бой мятежникам. В какой-то момент его поражение казалось неизбежным, однако он сумел объединить своих людей, а лидер мятежников был убит. Таким образом, Хаджадж одержал победу, которую сделал полной и неоспоримой своим милосердием к побежденным, которых никто не преследовал; наоборот, все они получили амнистию. Хаджадж довольствовался тем, что послал головы девятнадцати зачинщиков мятежа Мухаллабу. Они должны были служить предостережением всем будущим мятежникам.

Таким образом, кайситы, доселе зачинщики всех мятежей, впервые оказались на стороне власти. Однажды ступив на этот путь, они и дальше шли по нему, признав, что это единственный способ вернуть благосклонность халифа.

Порядок был восстановлен, и у Хаджаджа осталась только одна забота – расшевелить и подстегнуть Мухаллаба, которого он подозревал в затягивании войны в собственных интересах. Природная порывистость правителя заставляла его применять и мудрые, и неразумные меры. Он слал военачальнику одно письмо за другим, упрекая его в том, что он считал медлительностью, а также в бездеятельности и трусости. Он даже пригрозил Мухаллабу смертью или, по крайней мере, снятием с должности. Помимо этого, он постоянно слал на поле боя своих комиссаров. Эти комиссары, принадлежавшие к той же расе, что правитель, и обладавшие манией давать советы, тем более непрошеные, нередко вызывали беспорядки в армии, но при приближении дня сражения неизменно исчезали. Тем не менее цель была достигнута. Не прошло и двух лет с тех пор, как Хаджадж стал править Ираком, как хариджиты сложили оружие. Это было в конце 696 года.

Став наместником всех восточных провинций в награду за верную и ценную службу, Хаджадж сталкивался еще с многими мятежами, и подавил их все. Он сделал позиции своего суверена более прочными, и одновременно он вывел свое племя из состояния глубочайшего унижения, попытавшись примирить его с халифом. Последнее ему удалось без особого труда. Халиф долен был полагаться или на кельбитов, или на кайситов. Неопределенности он допустить не мог. Монархи обычно не любят тех, кто, внеся свой вклад в их возвышение, имеет дерзость рассчитывать на благодарность. Услуги, оказанные кельбитами, сделали их надменными, и это стало надоедать. Они не уставали напоминать халифу, что, если бы не они, ни он, ни его отец не заняли бы трон. Они считали его зависящим от себя, своим творением, своей собственностью. Кайситы, с другой стороны, желали любой ценой заставить Абд аль-Малика забыть, что были врагами и его самого, и его отца, на коленях молили его о милости, безусловно подчинялись каждому его слову, каждому жесту. Так они привлекли халифа на свою сторону, оттеснив своих врагов.

Отверженные кельбиты громко протестовали. Власть халифа в ту пору была достаточно прочной, и не было никакого смысла пытаться его свергнуть. Зато кельбитские поэты горько упрекали его за неблагодарность и не гнушались угрозами. Тому пример – стихи Джоваза, отца того самого Сада, который в Испании стал жертвой ненависти кайситов. Но об этом мы услышим позже.

«Абд аль-Малик! Ты не вознаградил нас, хотя мы храбро сражались за тебя и добились для тебя возможности предаваться наслаждениям этого мира. Помнишь ли ты, что было в Джабии в Джаулане? Если бы Ибн-Бахдаль не поддержал тебя на том совете, ты бы прожил бесславную жизнь, и никто из твоей семьи не читал бы публичные молитвы в мечети в пятницу. А теперь, когда ты получил высшую власть и у тебя нет соперников, ты повернулся к нам спиной, и уже недалеко то время, когда будешь считать нас врагами. Ты не забыл, что время может принести отмщение?»

В другой поэме он повторяет свои жалобы:

«Омейяды заставили нас запятнать наши копья кровью их врагов, а теперь они отрицают наше участие в их судьбе. Семейства Омайи! Нет числа легионам отважных воинов, боевые кличи которых были не вашими, с которыми мы сражались мечами и копьями и отвели от вас опасность, грозившую вам. Быть может, Бог вознаградит нас за нашу службу, коль скоро мы укрепили трон. Но семейство Омайи определенно не наградит нас. Вы чужеземцы, пришедшие из Хиджаза, из земли, которую отделяет от нас пустыня, – вас Сирия не знала. (Ветвь Омейядов, к которой принадлежал Мерван, обосновалась в Медине.) Было время, когда кайситы выступали против вас; их глаза полыхали огнем ненависти, их знамя развевалось на ветру…

Другой кельбитский поэт, один из тех, кто воспевал победу Рахита, адресовал Омейядам следующие стихи:

«Прежде чем ты достиг своего поста, мы свергли с трона Дамаска того, кто его занимал, и отдали его тебе. На многих полях сражений мы доказывали тебе нашу преданность, а в битве при Мардж-Рахите ты обязан победой только нам. Так не отплати же нам за добро и преданность неблагодарностью. Раньше ты нам улыбался. Будь осторожен и не становись для нас тираном. До времен Мервана тревога, как плотная пелена, затуманивала взор эмира Омейядов, но мы сорвали эту пелену, и он увидел свет. Когда он был на грани поражения и лишь скрежетал зубами, мы спасли его, и он радостно кричал: «Бог велик!» Когда кайсит бахвалится, напомни ему об отваге, которую он проявил в лагере Даххака, что к востоку от Джаубара (то есть при Мардж-Рахите). Ни один кайсит не показал себя отважным человеком. Все они вскочили на своих гнедых и умчались прочь».

К вопросу о гнедых: говорят, что пророк считал: если собрать вместе всех арабских скакунов и устроить скачки, победит гнедой.

Упреки, перешептывания и угрозы ничего не дали кельбитам. Их время ушло, причем навсегда. Это правда, что политика двора могла меняться – она действительно менялась впоследствии. Также правда, что кельбиты продолжали играть немаловажную роль, особенно в Африке и Испании. Но они больше никогда не смогли вернуть себе положение, которое занимали при Мерване, – главенствующего племени среди йеменитов. Это место заняло племя бени азд; семейство Мухаллаба вытеснило семейство Ибн-Бахдаля. В то же самое время конфликт между племенами, не утратив своей остроты, распространился на большее пространство. С тех пор кайситы повсеместно враждовали с йеменитами.

Во время правления Валида, который в 705 году стал преемником своего отца Абд аль-Малика, власть кайситов достигла высшей точки.

– Сын мой, – сказал Абд аль-Малик на смертном одре. – Всегда относись к Хаджаджу с величайшим уважением. Это ему ты обязан троном. Он твой меч и твоя правая рука, и он тебе нужен больше, чем ты ему.

Валид всегда помнил это напутствие.

– Мой отец, – говорил он, – утверждал, что Хаджадж – кожа его лба. Я скажу, что он – кожа моего лица.

Эти слова резюмируют все правление Валида, которое действительно было плодотворнее, чем любое другое, в части завоеваний и военной славы. В это время кайсит Кутайба водрузил мусульманское знамя над стенами Самарканда, Мухаммед ибн Касим, кузен Хаджаджа, покорил Индию до подножия Гималаев, а на другом конце империи йемениты, завоевав Северную Африку, аннексировали Испанию, для чего основы заложил еще мекканский пророк. Тем не менее это был катастрофический период для йеменитов, и особенно для двух самых известных, хотя и не самых уважаемых из них – Язида, сына Мухаллаба, и Мусы, сына Нусайра. К несчастью для себя, Язид, ставший главой этого дома после смерти отца, дал Хаджаджу прекрасные основания для враждебности. Как и другие члены его семьи, которая была самой щедрой и великодушной при Омейядах – как Бармакиды при Аббасидах, – Язид сорил деньгами везде, где бывал. Он хотел быть счастливым и сделать счастливыми других и потому свободно предавался удовольствиям, поддерживал искусства и всячески проявлял царскую щедрость. Говорят, что однажды, совершая паломничество в Мекку, он заплатил тысячу монет брадобрею за его услуги. Удивленный получением столь крупной суммы, брадобрей воскликнул:

– На эти деньги я выкуплю свою мать из рабства!

Тронутый таким явным проявлением сыновней любви, Язид дал ему еще тысячу монет.

– С такими деньгами я навсегда избавлюсь от жены! – в восторге закричал брадобрей. – Надо только побрить еще одного человека.

После этого Язид дал ему еще две тысячи монет. Подобных историй рассказывают о нем много, и все они указывают на то, что золото утекало у него между пальцев, словно вода. Но поскольку ни одно состояние, пусть даже очень большое, не может устоять против мотовства, доведенного до безумия, Язиду, чтобы избежать разорения, пришлось посягнуть на казну халифа. Хаджадж потребовал выплаты шести миллионов в казну. Язид не сумел найти даже половину суммы и потому был брошен в темницу, где подвергся жестоким пыткам. Спустя четыре года он сумел бежать вместе с двумя братьями, также попавшими за решетку. Хаджадж решил, что беглецы направились в Хорасан, чтобы поднять там мятеж, и направил гонцов к Кутайбе, чтобы тот был начеку. Однако беглецы пересекли пустыню Семава – с проводником кельбитом – и попросили защиту у Сулеймана, брата халифа и главы партии йеменитов. Тот был наследником трона, благодаря мерам предосторожности, принятым Абд аль-Маликом. Сулейман поклялся, что, пока он жив, сыновьям Мухаллаба нечего бояться. Он предложил выплатить в казну три миллиона, которые Язид не сумел достать, и получить для него прощение. Последнее ему удалось с большим трудом, пришлось даже прибегнуть к некоторым театральным эффектам. С тех пор Язид жил во дворце своего защитника, ожидая момента, когда его партия сможет вернуться к власти. На вопрос, почему он не купит дом для себя, Язид отвечал: «Зачем? Вскоре у меня обязательно появится постоянное жилье. Это будет дворец правителя, если Сулейман станет халифом, или тюрьма, если он им не станет».

Другой йеменит, будущий покоритель Испании, не был, как Язид, отпрыском знатного рода. Он был вольноотпущенником и связан с партией, тогда пребывавшей в опале. Его хозяин Абд аль-Азиз, брат халифа Абд аль-Малика и правителя Египта, был, как мы видели, сторонником кельбитов, поскольку его мать была из этого племени. Уже во время правления Абд аль-Малика Муса, будучи сборщиком налогов в Басре, был признан виновным в злоупотреблениях. Халиф, когда ему сообщили об этом, приказал Хаджаджу арестовать его. Вовремя предупрежденный Муса бежал в Египет, где прибег к покровительству своего хозяина. Последний не только не возражал, но и лично отправился ко двору, чтобы урегулировать проблему. Халиф потребовал гарантию возмещения ущерба в сто тысяч золотых монет. Абд аль-Азиз выплатил половину этой суммы, после чего поспособствовал назначению Мусы наместником одной из провинций Северной Африки. Даже после завоевания Испании Муса, к тому времени изрядно разбогатевший, продолжал обращаться с собственностью халифа с прежней бесцеремонностью. Это правда, что казнокрадство было в те дни обычным делом. Вина Мусы заключалась в том, что он действовал более дерзко, чем другие, и при этом не принадлежал к господствующей партии. Валид внимательно следил за наместником и через некоторое время вызвал его в Сирию, чтобы получить отчет о проделанной работе. Муса уклонялся от исполнения приказа, сколько мог, но в конце концов был вынужден подчиниться. Он покинул Испанию и, прибыв ко двору, первым делом попытался умерить гнев халифа роскошными дарами. Не помогло. Давно копившийся гнев его спутников Тарика, Мугиса и других вырвался наружу. Они осыпали Мусу обвинениями, в которые легко поверили. Вероломный наместник был бесславно изгнан из зала аудиенций еще до окончания совета. Халиф хотел казнить Мусу, но некие влиятельные придворные, которых Муса перекупил, сумели спасти его жизнь, но взамен он был обязан выплатить огромный штраф.

Вскоре после этого Валид умер, оставив трон своему брату Сулейману. Крах кайситов последовал немедленно и был полным. Хаджаджа больше не было. Говорят, он всегда молился, чтобы Аллах позволил ему умереть раньше предводителя правоверных, и не заставил его подчиняться суверену, у которого не будет к нему сострадания. Аллах услышал его молитвы и пошел навстречу. Но все его люди и друзья, еще занимавшие те или иные должности, были немедленно заменены йеменитами. Язид ибн Аби Муслим, вольноотпущенник и писец Хаджаджа, лишился высокой должности в Ираке и был брошен в темницу, откуда вышел через пять лет после восхождения на трон халифа кайсита Язида II. Язид ибн Аби Муслим стал правителем Африки. В те дни внезапные и резкие перемены были отнюдь не редкими.

Менее удачливым, чем Язид ибн Аби Муслим, оказался доблестный Кутайба – его обезглавили. Знаменитый покоритель Индии Мухаммед ибн Касим, кузен Хаджаджа, умер под пытками. А Язид, сын Мухаллаба, которого при предшествующем правителе едва не постигла та же участь, теперь пользовался неограниченной властью, как фаворит Сулеймана. Когда Муса прибыл в Сирию, Валид был уже при смерти, и его брат, страстно желавший получить богатые дары, которые Муса предложил халифу, посоветовал Мусе не спешить, чтобы добраться до Дамаска уже после смерти старого халифа и восхождения на трон нового – Сулеймана. Валид не последовал совету, и великолепные дары унаследовали сыновья Валида. Понятно, что Сулейман затаил на него злобу и не пожелал уменьшить размер штрафа, который, кстати, Муса смог без труда заплатить с помощью своих людей в Испании и членов бени лахм, племени его жены. Но Сулейман не стал упорствовать в своей мстительности. Существует много легенд относительно судьбы Мусы. Все они были вымыслом романтиков той эпохи, когда взаимоотношения партий VIII века было забыто. Точно было известно лишь одно: Муса пользовался, как утверждает древний и достойный доверия автор Балазури, покровительством и дружбой Язида, сына Мухаллаба, всемогущего фаворита Мухаллаба. И нет никаких убедительных причин принимать на веру упомянутые выше легенды. Они ни на чем не основаны и противоречат обстоятельному рассказу современного хрониста Исидора Бежского (он же Исидор Паценский).

Преемник Сулеймана Омар (Умар) II представляет собой уникальное явление в истории Омейядов. Он был не сторонником или поборником, а почтенным иерархом, святым человеком, который испытывал отвращение к раздорам и ненависти, неустанно благодарил Бога за то, что не жил в эпоху исламских святых, когда Али, Аиша и Муавия боролись за победу, и даже запретил упоминать об этой ссоре. Целиком поглощенный интересами религии и распространением веры, он напоминает нам того почтенного понтифика, который призвал флорентинцев быть не гвельфами и гибеллинами, а христианами и согражданами. Но Омар II был так же далек от реализации своих благородных мечтаний, как Григорий X. Язид II, преемник Омара, женатый на племяннице Хаджаджа, был кайситом. Затем на трон взошел Хишам. Он сначала проявлял благосклонность к йеменитом и, заменив людьми из этой партии многих правителей, назначенных его предшественником (к примеру, в Хорасане кайсита Муслима аль-Килаби сменил йеменит Асад аль-Касри), позволил тем, кто пришел к власти, подвергнуть жестоким гонениям тех, кого они вытеснили. Но впоследствии, по причинам, о которых мы поговорим позже, он отвернулся от йеменитов, и кайситы получили зеленую улицу, особенно в Африке и Испании.

Поскольку арабское население этих стран состояло почти целиком из йеменитов, когда у власти находились представители этой партии, там было, как правило, спокойно. А если к власти приходили кайситы, они становились театрами самых ожесточенных военных действий. Именно это произошло после смерти кельбита Бишра, правителя Африки. Бишр на смертном одре поручил управление провинцией одному из своих соплеменников, который, как выяснилось, грубо льстил самому себе, считая, что халиф Хишам официально утвердит его в этой должности. Его надежды не оправдались, поскольку Хишам назначил кайсита Обайду из племени сулайм. Кельбит, узнав об этом, решил, что достаточно могуществен и сумеет удержаться на посту силой оружия.

Было утро пятницы в июне или июле 728 года. Кельбитский правитель уже должным образом облачился, чтобы идти в мечеть, когда к нему пришли друзья и сообщили, что эмир Обайда вот-вот войдет в город. Потрясенный кельбит на некоторое время утратил дар речи. Опомнившись, он сумел выдавить из себя: «Бог велик. Час Страшного суда грянет неожиданно!» Но тут ноги отказались его держать, и, охваченный ужасом, он рухнул на пол.

Обайда понимал: чтобы утвердить свою власть, он должен занять столицу внезапно. К счастью для него, в Кайруане не было стен. Обайда и его кайситы сумели войти в город очень тихо, окольными путями, когда все население полагало, что он еще в Египте или в Сирии. Овладев столицей, он стал относиться к кельбитам с беспрецедентной жестокостью. Их бросали в тюрьмы, пытали и, чтобы удовлетворить корыстолюбие правителя, наказывали заоблачными штрафами.

Настал черед Испании. Ее правителя в то время назначал наместник Африки, но пока она лишь однажды подчинялась кайситу. Потерпев неудачу в первых попытках, Обайда послал туда кайсита Хайсама из племени килаб, одновременно пригрозив испанским арабам суровой карой, если они станут игнорировать приказы своего нового правителя. Йемениты зароптали – возможно, даже начали обдумывать заговор против Хайсама. В любом случае Хайсам был в этом уверен и по совету Обайды бросил лидеров партии в тюрьму, под пытками вырвал у них признание в заговоре и казнил. Среди его жертв был кельбит, который имел благородное происхождение, немалое богатство и обладал красноречием и потому пользовался немалым уважением. Это был Сад, сын Джоваза, горько упрекавшего в стихах халифа Абд аль-Малика за неблагодарность к кельбитам, которые в сражении при Мардж-Рахите решили судьбу империи и утвердили на троне Мервана. Исидор назвал его просто Зат (Сад). После казни Сада кельбиты возмутились, и некоторые из них, включая Абраша, секретаря Хишама, еще не утратившего влияние при дворе, добились отправки в Испанию некого Мухаммеда с приказом наказать Хайсама и передать управление провинцией йемениту Абд-ер-Рахману (Абдурахману) аль-Гафики, который пользовался большой популярностью. Прибыв в Кордову, Мухаммед не смог найти Абд-ер-Рахмана, надежно спрятавшегося от преследований тирана. Тогда Мухаммед арестовал Хайсама, приказал его бить палками и обрить его голову – это было клеймо позора. Потом бывшего правителя заковали в цепи, посадили на осла лицом к хвосту и провезли по улицам города. Затем Хайсама отправили в Африку, чтобы наместник решил его дальнейшую судьбу. Едва ли можно было ожидать, что Обайда сурово накажет человека, который, по сути, выполнял приказы своего начальника. Халиф, со своей стороны, считал, что в достаточной мере удовлетворил кельбитов, хотя они требовали большего. По арабским понятиям, смерть Сада могла искупить только смерть его убийцы. С учетом сказанного Хишам отправил Обайде настолько двусмысленный приказ, что тот смог трактовать его в пользу Хайсама. Это не могло не разочаровать кельбитов, но они не пали духом, и Абу-л Хаттар, глава одного из кельбитских кланов и близкий друг Сада, брошенный в тюрьму Обайдой, излил свою ненависть к тирану и кайситам в целом в поэме, предназначенной для ушей халифа:

«Ты позволил кайситам пролить нашу кровь, о сын Мервана. Но если ты откажешь нам в справедливости, мы обратимся к праведному Божьему суду. Вероятно, ты забыл сражение при Мардж-Рахите и не помнишь, кто дал тебе победу. Знай, что именно наши груди прикрыли тебя от копий врагов и у тебя не было ничего, кроме нас. Но с тех пор как ты достиг своих целей и, благодаря нам, купаешься в удовольствиях, ты перестал нас замечать. А ведь мы всегда тебе помогали. Остерегайся вымышленной безопасности, ведь война в любой момент может начаться снова. А когда твоя нога ступит на веревочную лестницу, канат, который ты считаешь прочно свитым, может расплестись. Такое нередко случается».

Кельбит Абраш, писец Хишама, взялся прочитать это произведение халифу, и угроза гражданской войны произвела такое сильное впечатление на Хишама, что он моментально велел сместить Обайду, воскликнув в праведном или притворном гневе: «Да покарает Аллах этого сына христианина, который не внял моим приказам!»

Глава 10

Берберы

Противостояние между йеменитами и кайситами не могло не повлиять на покоренные расы, в отношении которых взгляды двух противоборствующих сторон резко расходились, особенно насчет выплаты дани. Хаджадж заложил основы политики, которой должна была следовать его партия. Закон требовал, чтобы христиане и евреи, оказавшиеся под мусульманским правлением и принявшие ислам, освобождались от уплаты в казну подушного налога, взимаемого с тех, кто сохранил веру предков. Заметим, что дань с неверных называлась харадж или джизья, в отличие от десятины, которую называли закят. Благодаря этой наживке для бережливых, мусульманская церковь ежедневно принимала в свое лоно новых обращенных, которые, хотя и не были абсолютно уверены в истинности ее доктрин, выигрывали материально. Богословы радовались быстрому распространению веры, но казна многое теряла. Вклад Египта во время халифата Османа составил 12 миллионов, но при Муавии, когда многие копты уже были обращены, снизился до 5 миллионов. При Омаре (Умаре) II он снизился еще больше. Это вызвало тревогу благочестивого монарха, и когда ему сообщили, что очень скоро все зимми – немусульманские подданные исламского государства, жизнь и имущество которых защищал закон, – и доходы, которые государство получает от них, будут потеряны, тот ответил: «Я возрадуюсь, когда все зимми станут мусульманами, поскольку Бог послал на землю своего пророка, чтобы стать апостолом, а не сборщиком податей».

Хаджадж считал иначе. Он не слишком интересовался распространением веры и, чтобы сохранять хорошее отношение халифа, должен был постоянно пополнять казну. Поэтому он не дал освобождения от налога новым мусульманам Ирака. Кайситы последовали этому примеру и даже пошли дальше, обращаясь со всеми покоренными народами надменно и излишне жестоко. Вместе с тем йемениты, если и не всегда сдержанно и справедливо относились к покоренным народам, будучи у власти, когда пребывали в оппозиции, присоединяли свои голоса к голосам протестующего местного населения против стяжательской политики своих извечных соперников. Понятно, что покоренные народы с нетерпением ожидали возвращения безмятежных дней власти йеменитов. Но им приходилось часто разочаровываться. Йемениты были не первыми и не последними либералами, обнаружившими, что, хотя очень просто, пребывая в оппозиции, выступать против налогов, требовать финансовой реформы и обещать ее после возвращения к власти, это обещание довольно трудно выполнить. «Я попал в очень сложное и неловкое положение, – заявил лидер йеменитов Язид ибн Мухаллаб, которого Сулейман назначил правителем Ирака. – Все жители провинции надеются на меня. Они будут проклинать меня, как проклинают Хаджаджа, если я заставлю их платить ту же дань, что раньше. Однако я навлеку на себя гнев Сулеймана, если он не будет получать от меня столько же, сколько его брат получал, когда в Ираке правил Хаджадж». Пытаясь благополучно уйти от дилеммы, он совершил ловкий ход. Заявив халифу, что не сможет взять на себя сбор дани, он поручил эту одиозную задачу представителю противной стороны.

Следует признать, что среди йеменитов было немало весьма гибких людей, которые легко находили компромисс со своими принципами и которые сохраняли должности и при йеменитах, и при кайситах, преданно служа своим хозяевам. К таким людям можно отнести кельбита Бишра. Их становилось все больше, по мере того как моральные принципы приобретали все большую либеральность, а преданность своему племени уступала место честолюбию и жажде обогащения. Бишр, назначенный наместником Африки кайситом Язидом II, послал одного из своих соплеменников, по имени Анбаса, в Испанию, чтобы собрать двойную дань с христиан этой страны. Но когда на трон взошел йеменит Хишам, Бишр послал Яхью, другого своего соплеменника, с приказом вернуть христианам все, что было у них несправедливо изъято. Христианский автор того времени отметил, что этот «ужасный правитель» использовал жестокие средства, чтобы заставить мусульман вернуть то, что им не принадлежало.

Но в целом йемениты были мягче своих противников, если говорить об обращении с покоренными народами, а значит, население их меньше ненавидело. Народы Африки – особенно агломерация разнородных элементов, которую арабы обнаружили распространившейся от Египта до Атлантики; этих людей называли берберами, – явно предпочитали йеменитов. Страбон уже давно отметил, что берберы во многих отношениях похожи на арабов. Они вели кочевой образ жизни в рамках определенных границ, как сыны Исмаила, их методы ведения военных действий совпадали с военной практикой бедуинов. Об этом писал Муса ибн Мусайр, сыгравший большую роль в их покорении. Как и арабы, берберы с незапамятных времен привыкли к независимости – власть Рима распространялась только на побережье. И они имели такую же политическую организацию, как бедуины, а именно демократию, сдерживаемую влиянием патрицианских семейств. Следовательно, арабы встретили в берберах более грозного противника, чем наемные войска и угнетенные подданные Персии и Византийской империи. За победой обычно следовало кровавое поражение. Не успели арабские завоеватели пересечь страну и достичь берегов Атлантики на севере Марокко, как их войска были окружены и разгромлены ордами, бесчисленными, как песчинки в пустыне. «Завоевание Африки невозможно, – писал правитель халифу Абд аль-Малику. – Едва успеваешь уничтожить одно берберское племя, как его место тут же занимает другое». Тем не менее арабы, несмотря на сложность предприятия, а может быть, даже благодаря ей – ведь они на каждом шагу встречались с препятствиями, преодоление которых любой ценой являлось для них делом чести, – продолжали завоевания с отвагой и беспрецедентным упорством. Через семьдесят лет ужасной войны африканцы покорились – они согласились сложить оружие при условии, что над ними никто не будет глумиться и к ним будут относиться не как к завоеванному народу, а как к братьям. Горе тому, кто посмеет оскорбить их. С глупой гордыней кайсит Язид ибн Аби Муслим, бывший секретарь Хаджаджа, попробовал обращаться с берберами как с рабами. Его убили, а халифу Язиду II, хотя он и был кайситом, хватило благоразумия не требовать наказания убийц, а послать кельбита управлять провинцией.

Менее прозорливый, чем его предшественник, Хишам спровоцировал бурное восстание, которое распространилось и на Испанию. Йеменит в начале своего правления, и потому даже пользовавшийся определенной популярностью, Хишам позже публично поддержал кайситов, которые были готовы удовлетворить его главную страсть – любовь к золоту. Поэтому, передавая им провинции, из которых они отлично умели выжимать все возможное, он получал больше доходов, чем все его предки. В 734 году, через полтора года после смещения Обайды, Хишам доверил управление Африкой кайситу Обайдаллаху.

Внук вольноотпущенника, Обайдаллах был не тем человеком, которого можно было презирать. Он получил хорошее образование, знал наизусть классические поэмы и древние баллады. Принадлежность к кайситам вдохновила его благородной идеей. Обнаружив в Египте только два кайситских племени, он привел в страну тринадцать сотен бедных семей кайситов, создал колонию и прилагал большие усилия, чтобы сделать ее процветающей. Уважение Обайдаллаха к семье своего покровителя было воистину трогательным. Находясь на вершине власти, он не только не стыдился своего низкого происхождения, но и открыто заявлял о своем долге перед Хаджаджем, освободившим его деда. Будучи наместником Африки, когда его посетил Окба, сын Хаджаджа, Обайдаллах усадил его рядом с собой и проявил к нему столько почтения, что его сыновья, с надменностью молодых выскочек, возмутились. Оставшись наедине с отцом, они призвали его к ответу. Они сказали:

– Ты усадил этого бедуина рядом с собой в присутствии знати и курашитов, которых это наверняка оскорбило, и они затаили на тебя злобу. Ты уже стар, и никто не станет обходиться с тобой дурно, да и смерть скоро защитит тебя от всех нападок. Но мы, твои сыновья, имеем все основания опасаться, что позор твоих деяний падет на нас. А что будет, если рассказ об этом случае дойдет до ушей халифа? Разве не разгневается он, узнав, что ты выказал больше уважения этому человеку, чем курайш?

– То, что вы говорите, справедливо, сыны мои, – ответил Обайдаллах. – У меня нет оправданий. Но я больше не заслужу ваших упреков.

На следующее утро он пригласил Окбу и знать во дворец. Он обращался со всеми уважительно, но почетное место предоставил Ибн-Хаджаджу, у ног которого сел сам. После этого он послал за сыновьями. Когда они вошли в зал и в немом изумлении застыли, не в силах поверить своим глазам, Обайдаллах встал и, восславив Бога и пророка, рассказал все, что накануне говорили ему сыновья.

– Призываю Аллаха и всех вас в свидетели – хотя и одного Аллаха достаточно, что этот человек – Окба, сын того самого Хаджаджа, который освободил моего деда из рабства. Моих сыновей сбил с пути истинного Иблис, вселивший в их души безумную гордыню. Однако я заявляю перед Богом, что я, по крайней мере, не виновен в неблагодарности, и хорошо понимаю, чем обязан небесам и чем – этому человеку. Я заявляю это публично, опасаясь, что мои сыновья могут лишиться Божьего благословения, не признавая, что этот человек и его отец – наши покровители. Ведь тогда они будут прокляты Богом и людьми. Я слышал, что пророк сказал: «Проклят будет тот, кто делает вид, что принадлежит к семье, в которой он чужой; проклят будет тот, кто отвергает своего покровителя». Также я слышал, что Абу Бакр говорил: «Отречься даже от самого дальнего родственника или утверждать, что ты принадлежишь к семье, к которой не имеешь отношения, – значит проявлять неблагодарность к Богу». Сыны мои, я люблю вас, как себя, и потому не подвергну вас проклятию Бога и человека. Вы говорили, что халиф разгневается, узнав, что я сделал. Успокойтесь. Халиф – пусть дарует ему Аллах долгую жизнь – благороден и великодушен. Он прекрасно знает свой долг перед Богом и человеком. И я не боюсь вызвать его гнев тем, что вознаграждаю своих друзей. Наоборот, я уверен, что он одобрит мое поведение.

Со всех сторон раздались возгласы:

– Он правильно говорит! Да здравствует наш правитель!

И только сыновья Обайдаллаха, охваченные стыдом, хранили молчание. Повернувшись к Окбе, Обайдаллах продолжил:

– Господин, мой долг – выполнять твои приказы. Халиф доверил моим заботам большую территорию. Выбери, какую провинцию ты предпочтешь для себя.

Окба выбрал Испанию.

– Мое величайшее желание, – сказал он, – принять участие в Священной войне. В Испании я смогу его исполнить.

Несмотря на благородную величественность своего характера и даже обладая всеми добродетелями своей расы, Обайдаллах также вполне отчетливо проявлял глубочайшее презрение, свойственное его расе ко всем неарабам. В его глазах копты, берберы, испанцы и все покоренные народы, которых он едва ли считал полноценными людьми, имели единственное жизненное предназначение – в поте лица своего обогащать расу, которую Мухаммед объявил исключительной. В Египте, где он был сборщиком налогов, он увеличил дань, выплачиваемую коптами, и этот народ, удивительно миролюбивый, ни разу, живя под мусульманским правлением, не прибегший к оружию, был настолько возмущен этой несправедливой мерой, что взбунтовался. Став правителем Африки, Обайдаллах взял за правило потакать капризам знати Дамаска за счет берберов. Поскольку шерсть мериносов, из которой делали ткань ослепительной белизны, пользовалась большим спросом в столице, Обайдаллах взял за правило силой отбирать овец у берберов и убивать их без разбора, хотя нередко в отаре находился только один ягненок с нужной шерстью, все остальные были абсолютно бесполезны для правителя. Не удовлетворившись лишением берберов их отар, основного источника богатства, или, точнее, единственного источника средств существования, Обайдаллах стал уводить их жен и дочерей и отправлять их в сирийские гаремы. Арабская знать высоко ценила берберских женщин, которые всегда считались красивее арабских.

Больше пяти лет берберы терпели молча. Они копили ненависть в своих сердцах, однако присутствие большой армии их сдерживало. И все-таки восстание приближалось. Оно должно было принять скорее религиозный, чем политический характер, и его лидерами предстояло стать миссионерам и священнослужителям. Несмотря на удивительное сходство между берберами и арабами, между ними имелось существенное различие. Одни были богобоязненными, склонными к предрассудкам и слепой почтительности с священнослужителям; вторые были нацией скептиков и зубоскалов, на которую не имели почти никакого влияния религиозные деятели. Даже в новое время африканские марабуты – мусульманские отшельники – имеют неограниченную власть в политических вопросах. Только они одни могут вмешаться, когда два племени вступают в конфликт. Если выбирают вождя, именно марабуты называют самых достойных кандидатов. Когда тот или иной кризис требует собрания племени, именно они уточняют разные мнения людей и после обсуждения между собой сообщают решение. Их жилища обеспечиваются и поддерживаются людьми, которые предупреждают все их желания. Интересно, что берберы имеют больше почтения к своим служителям культа, чем к самому Всевышнему. Французский автор Н. Домас, много лет последовательно изучавший обычаи этих людей, утверждает, что «имя Бога, к которому воззвал несчастный человек, оказавшийся в опасности, никак не защитит его, а имя почитаемого марабута может спасти». В этой связи заметим, что берберы никогда не играли важной роли в мире, если только их не подстрекали религиозные учителя. Марабуты заложили основы обширных империй Альморавидов и Альмохадов. Берберами с гор в войне с арабами долгое время руководила пророчица, обладавшая, по их мнению, сверхъестественными способностями. Арабский военачальник Окба ибн Нафи хорошо знал своих противников и довольно быстро сообразил: победить их можно, только сыграв на суевериях и вере в чудеса. И он переквалифицировался в колдуна и марабута. Он заклинал змей, утверждал, что слышит небесные голоса, и делал прочие глупости. Пусть такие методы кажутся нам детскими и нелепыми, но они сработали. Множество берберов, впечатленных «чудесами» Окбы, убедились, что противиться ему бесполезно, сложили оружие и приняли ислам.

В период, который мы сейчас рассматриваем, ислам был уже господствующей религией в Африке. При благочестивом Омаре II он быстро распространился, и древний хронист даже заявил, что при Омаре не осталось ни одного бербера, который не был бы мусульманином. Это утверждение не покажется преувеличенным, если мы вспомним, что обращения не были всецело стихийными и корысть играла важную роль в их осуществлении. В глазах Омара распространение веры было главной целью его жизни. Он использовал все средства, чтобы увеличить количество прозелитов. Новообращенному достаточно было произнести слова: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его», чтобы получить освобождение от подушного налога, и от него даже не требовалось строго соблюдать все заповеди ислама. Правитель Хорасана как-то раз пожаловался в письме Омару, что многие люди якобы приняли веру, но сделали это, чтобы получить освобождение от налога, и они даже не совершили обрезание. На это халиф просто ответил, что Бог послал Мухаммеда на землю, чтобы вести людей к истинной вере, а не чтобы выполнять обрезание. Омар смотрел в будущее. Под пышной растительностью он видел богатую плодородную землю, в которой семена Божественного мира прорастут и дадут плоды. Он предвидел, что, если новообращенных мусульман и можно упрекнуть в равнодушии к вере, их сыновья и внуки, рожденные и воспитанные в исламе, однажды превзойдут в рвении и приверженности тех, кто однажды сомневался в традиционной вере их отцов.

История подтвердила его правоту, особенно с африканцами. Ислам, отталкивающий и даже одиозный вначале, постепенно делался терпимым и в конечном итоге стал для них всем. Но эта религия, как они ее понимали, не была холодной официальной верой, скучным компромиссом между деизмом и скептицизмом. Миссионеры проповедовали ее без рвения, много говоря об обязанностях подданных по отношению к халифу и ничего – об обязанностях халифа по отношению к ним. Вера берберов была суровой и страстной религией, которую проповедовали им хариджиты. Нонконформисты, на которых на Востоке открыли настоящую охоту, как на оленей, и они были вынуждены всячески маскироваться, чтобы избежать поимки (о странных приключениях хариджитского поэта Имрана ибн Хиттана), наконец отыскали убежище в горячих песках Африки, где с тех пор проповедовали свои идеи с небывалым успехом. Еще нигде эти ревностные и убежденные учителя не находили такую восприимчивую, благодарную аудиторию. Кальвинисты ислама наконец нашли свою Шотландию. Арабы отвергали их доктрины, но не потому, что они были противны их политическим принципам – наоборот, они вполне согласовывались с республиканскими инстинктами расы. Но, во-первых, они вообще не относились к религии серьезно, а во-вторых, для них был неприемлем нетерпимый пуританизм, которым отличались сектанты. С другой стороны, обитатели убогих африканских хижин принимали их учения с неподдельным энтузиазмом. Эти простые и невежественные люди ничего не понимали в спекуляциях и догматических тонкостях – источниках наслаждения для более изощренных умов. Поэтому бесполезно разбираться, какой именно секте эти люди отдавали предпочтение: были они харуритами, софритами или ибадитами – у хронистов нет единого мнения на этот счет. В любом случае берберы достаточно хорошо поняли хариджитские доктрины, чтобы усвоить их революционные и демократические принципы, разделить фантастические надежды на всеобщее уравнивание, пробужденные их учителями. Заодно они убедились, что их угнетатели – нечестивцы, удел которых – адский огонь.

Поскольку все халифы, начиная от Османа (Усмана), были, по мнению хариджитов, неверными и узурпаторами, выступать против тирана, который лишает людей собственности и жен, – не преступление, а право или даже обязанность. Раньше арабы удерживали берберов от любого применения власти, разве что за исключением той, что по праву принадлежала племенному правительству. И теперь африканцы с готовностью поверили, что доктрина суверенитета народа, которую они, по сути, исповедовали с незапамятных времен, является мусульманской, и даже самый скромный бербер при всеобщих выборах может взойти на трон. И все же этот угнетенный народ, взбудораженный фанатиками, наполовину священниками, наполовину воинами, у которых были старые счеты с так называемой традиционной религией, был близок к тому, чтобы именем Аллаха и его пророка сбросить ярмо и именем священной книги, на которую многие полагались, основать деспотизм. Воистину странным бывает применение религиозных принципов, мощных арсеналов, снабжающих каждое дело оружием. То речь идет о защите тех, кто сжигал еретиков и проповедников абсолютизма, то об аргументах в пользу сторонников свободы совести, которые обезглавили царя и основали республику.

В условиях всеобщего брожения умов берберы выжидали благоприятной возможности, чтобы взять в руки оружие, когда в 740 году Обайдаллах отправил большую часть своих войск на Сицилию. Когда эти войска погрузились на корабли, стало очевидно, что восстание может начаться в любой момент – нужен только самый пустяковый повод. Однако правитель Тингитаны неблагоразумно выбрал именно этот момент, чтобы применить кайситскую систему и приказать местным берберам выплатить двойную дань, как если бы они не были мусульманами. Они сразу же взялись за оружие, обрили головы, привязали свитки Корана к наконечникам копий, как хариджиты, и поручили командование Майсаре, самому рьяному из сектантов, который был одновременно священнослужителем, солдатом и демагогом. Они напали на Танжер, захватили его и казнили правителя и всех арабов, которых сумели отыскать. При этом они применяли свои доктрины с такой бесчеловечной жестокостью, что не щадили даже маленьких детей. Из Танжера Майсара повел своих людей в провинцию Сус, которой тогда правил Исмаил, сын Обайдаллаха. Не дожидаясь их появления, берберы собрались толпой и убили правителя. Арабы тщетно пытались сопротивляться, но, потерпев поражение на всех фронтах, были вынуждены покинуть страну. Через несколько дней весь запад Африки, на покорение которого арабам потребовалось так много лет, был для них потерян. Берберы организовали выборы халифа. Революционный дух оказался настолько демократичным, что выбор народа пал не на знатного человека, а на храброго Майсару, ранее бывшего водоносом на рынке Кайруана.

Застигнутый врасплох, Обайдаллах приказал Окбе, правителю Испании, высадиться на побережье Тингитаны. Окба послушно направил туда войска, но они потерпели поражение. После этого он лично погрузился на корабли с более крупными силами, высадился на африканском побережье и предал мечу каждого бербера, который попался ему на пути. Но подавить восстание ему не удалось.

Обайдаллах, давая инструкции Окбе, одновременно направил приказ фихриту Хабибу, главе сицилийской экспедиции, чтобы тот как можно скорее вернулся в Африку с войсками, а испанский флот пока будет сдерживать сицилийцев. Однако опасность нарастала – восстание распространялось со скоростью лесного пожала – и Обайдаллах посчитал неблагоразумным ожидать возвращения армии с Сицилии. Собрав все доступные войска, он отдал их под командование фихриту Халиду, обещав усилить их людьми Хабиба, как только они вернутся. Халид выступил, встретил Майсару у Танжера и дал ему бой. После упорного, но ничего не решившего сражения Майсара отступил в Танжер, где был убит собственными солдатами: привыкнув к победам, они или не смогли смириться с поражением, или после возвышения этот демагог предстал предателем демократических принципов. Арабские хронисты склонялись к последней причине, и в этом случае берберы действовали в рамках своих прав и исполняли свой долг. Ведь их доктрины предписывали сместить или даже убить халифа, отступившего от принципов веры.

Берберы, избрав нового лидера, снова перешли в наступление, на этот раз с большим успехом: в разгар последовавшего сражения отряд, которым командовал преемник Майсары, ударил в тыл арабам, и те, осознав опасность окружения, в беспорядке бежали. Но Халид и приближенная к нему знать были слишком горды, чтобы пережить позор такого поражения, и они бросились на врага, решив дорого продать свои жизни. Все они погибли. Это роковое сражение, в котором пал цвет арабского рыцарства, получило название Битва аристократов.

Хабиб вернулся с Сицилии и выступил в окрестности Тагорта, но, услышав о разгроме Халида, не рискнул нападать на берберов. Вскоре Африка стала напоминать корабль, дрейфующий без руля и ветрил. Обайдаллаха сместили сами арабы, обвинившие его, и не без оснований, в том, что именно он навлек на них все эти несчастья. Халиф Хишам дрожал от ярости и горя, когда услышал о берберском восстании и разгроме своей армии. «Клянусь Аллахом! – заявил он. – Я покажу им, что такое гнев араба старой закалки! Я вышлю против них армию, какой они никогда не видели. Ее авангард нападет на них, когда арьергард еще будет в Дамаске!» Четыре региона Сирии получили приказы направить в армию по шесть тысяч солдат. Пятый, Киннисрин, – три тысячи. Эти двадцать семь тысяч человек должны были соединиться с трехтысячной египетской армией и всеми африканскими силами. Хишам поручил командование армией, а также управление Африкой, опытному кайситу из племени кошайр по имени Кульсум. В случае смерти Кульсума его должен был сменить его племянник Балдж, а если умрет и Балдж, командование должен был взять на себя Салаба – йеменит из племени Амила и лидер армии Иордана. Исполненный решимости примерно наказать мятежников – чтобы другим неповадно было, – халиф разрешил военачальнику обезглавливать всех, кто попадет ему в руки, и грабить все поселения на его пути.

Вместе с двумя офицерами, Гаруном и Мугисом, во всем зависящими от Омейядов, которые хорошо знали местность, Кульсум прибыл в Африку летом 741 года. Арабы этой страны никоим образом не приветствовали сирийцев, которые относились к ним с надменной грубостью и которых считали скорее захватчиками, чем союзниками. Ворота городов закрылись перед непрошеными гостями, а когда Балдж, командовавший авангардом, приказал открыть ворота и заявил, что намерен надолго обосноваться вместе со своими солдатами в Африке, горожане написал Хабибу, все еще находившемуся у Тагорта, и сообщили ему об этом. Хабиб немедленно отправил письмо Кульсуму: «Твой племянник – настоящий безумец – осмелился похвастаться, что надолго останется в этой стране со своими солдатами, и даже рискнул угрожать горожанам. Предупреждаю, если вы не оставите нас в покое, мы повернем оружие против вас». Кульсум извинился и сообщил Хабибу, что вскоре соединится с его силами у Тагорта. Он так и сделал, но сирийцы и африканцы не поладили, и Балдж, горячо поддерживавший дело своего дяди, заявил:

– И этот человек осмелился угрожать, что обратит оружие против нас?

– Не волнуйся, Балдж, – сказал Абд-ер-Рахман, сын Хабиба. – Если ты оскорблен, мой отец готов в любое время дать тебе удовлетворение.

Обе армии были готовы принять участие в ссоре. Призыв к оружию прозвучал сначала у сирийцев, а потом у африканцев и египтян. Погасить конфликт удалось лишь с очень большим трудом, и достигнутое примирение было только видимым. Армия, теперь насчитывавшая 70 тысяч человек, подошла к месту, называемому Бакдура или Нафдура, где берберская армия преградила ей путь. Видя численное преимущество противника, рабы Омейядов, выполнявшие функции проводников, посоветовали Кульсуму разбить лагерь и, избегая сражения, довольствоваться кавалерийскими набегами на окрестные деревни. Кульсум был склонен последовать совету, но излишне энергичный Балдж отверг его.

– Не следуй этому совету, – сказал он дяде, – и не бойся берберов. Их много, но у них нет ни оружия, ни одежды.

Он оказался недалек от истины. Берберы были плохо вооружены, и их единственным одеянием являлась полоска ткани. Более того, у них было очень мало лошадей. Однако Балдж позабыл о религиозном энтузиазме и любви к независимости, которые могли удвоить или даже утроить силы. Кульсум, привыкший прислушиваться к племяннику, не изменил своим привычкам и на этот раз и даже поручил Балду командование сирийской конницей. Африканские части он отдал Гаруну и Мугису, а лично возглавил сирийскую пехоту.

Сражение начал Балдж. Он говорил себе, что такая неорганизованная толпа не сможет выстоять против его кавалерии. Но берберы нашли эффективный способ защиты. Они стали бросать мешки, набитые камнями, в головы лошадей и добились большого успеха. Испуганные кони вставали на дыбы и сбрасывали седоков. Тогда берберы выпустили против пехоты диких кобыл, обезумевших из-за привязанных к их хвостам бурдюков и больших кусков кожи. Тем самым они посеяли смятение в рядах противника. Балж все это время оставался в седле и вместе с семью тысячами кавалеристов возобновил атаку. На этот раз ему удалось прорвать ряды противника и вклиниться в его позиции глубоко – до самого тыла. Несколько отрядов берберов развернулись кругом и не позволили ему вернуться, а другие атаковали Кульсума так успешно, что Хабиб, Мугис и Гарун были убиты и арабы Африки, лишившись лидеров и нерасположенные к сирийцам, обратились в бегство. Кульсум с сирийской пехотой держался. Очевидец рассказывает, что военачальник, которого практически скальпировал удар сабли, с хладнокровным спокойствием вернул кожу головы на место. Нанося удары направо и налево, он громко читал стихи Корана, направленные на поднятие боевого духа товарищей. «Бог купил у верующих жизнь их и имущество их, платя им за них раем; в битвах подвизаются они на пути Божьем и убивают и убиты бывают сообразно обетованию об этом, истинно данному в законе, в Евангелии, в Коране». Но когда вся знать, воевавшая бок о бок с Кульсумом, была убита и сам он рухнул на землю, весь израненный, натиск сирийцев был отбит. Берберы проявили безжалостность. Треть великой армии была уничтожена, еще треть оказалась в плену.

Тем временем Балдж, отрезанный со своей семитысячной конницей от основных сил, отважно защищался, и берберы понесли немалые потери; однако их было слишком много, и они не обращали внимания на количество павших. Их отряды, разделавшись с армией Кульсума, теперь повернулись против него, и Балдж оказался на грани поражения. Выбор у него был невелик – бегство или полное уничтожение. И Балдж решил отступить. Но поскольку враг блокировал дорогу на Кайруан, выбранную другими беженцами, ему пришлось устремиться в ином направлении. Преследуемая берберами, скакавшими на конях своих убитых противников, сирийская кавалерия добралась до Танжера, падая от усталости. Сделав тщетную попытку войти в Танжер, Балдж и его люди проследовали к Сеуте. Овладев городом, сирийцы собрали продовольствие, что было, в общем, несложно, благодаря плодородию окружающей местности. Берберы совершили пять или шесть атак, но им были неизвестны способы осады крепости, да и осажденные защищались с отчаянием обреченных. Берберы поняли, что не смогут взять последнее убежище сирийцев штурмом, и решили уморить их голодом, для чего опустошили окружающий регион в радиусе двух дней пути, превратив его в пустыню. Сирийцы были вынуждены есть мясо собственных коней, но и этот источник продовольствия истощился. Они понимали: если правитель Испании не направит помощь – а пока еще он не спешил это сделать, – все они умрут от голода.

Глава 11

Сирийцы и мединцы в Испании

Арабы, которые уже тридцать лет жили в Испании, ни при каких обстоятельствах не были расположены обеспечивать сирийцев, запертых в стенах Сеуты, кораблями для перевозки их на полуостров. Заносчивость, с которой эти войска относились к их братьям в Африке, равно как и их заявление о своем намерении обосноваться в этой стране, предупредили испанских арабов об опасности, которая нависнет над ними, если столь грозные противники пересекут пролив. И если у сирийцев в любом случае было немного шансов получить помощь, в сложившихся обстоятельствах у них не было ни одного. В Испании теперь господствовали мединцы.

Выдержав долгий и упорный конфликт с сирийскими арабами, сыны основателей ислама, и ансары, и мухаджируны, были сломлены в роковой битве при Харре и увидели, как был разграблен святой город, мечеть превратилась в конюшню, женщины подверглись насилию. Более того: словно этих жестокостей было недостаточно, им пришлось поклясться, что они станут рабами халифа, которых он может продать или подарить – как пожелает. Поэтому мединцы оставили свой любимый и почитаемый город пустыне и, вступив в армию Африки, решили перебраться с Мусой в Испанию и осесть там. Если их религиозное рвение, которое замешано на лицемерии, гордости и честолюбии, несколько и поостыло в пути, они все равно вынашивали в сердцах – и передали своим детям – непримиримую ненависть к сирийцам и твердое убеждение, что, поскольку они сами имели честь быть потомками славных сподвижников пророка, политическая власть принадлежит им по праву. Уже в одном случае, когда правитель Испании пал в знаменитом сражении против Карла Мартелла в октябре 732 года, мединцы выбрали правителем полуострова самого влиятельного члена своей партии, Абд аль-Малика, сына Катана, который сорока девятью годами ранее сражался при Харре. Однако Абд аль-Малик был виновен в совершении многих актов несправедливости, о чем единодушно свидетельствовали и арабы, и христиане, и безжалостно угнетал население провинции. Поэтому он был смещен с поста, когда Африка восстановила свою власть над Испанией, то есть после назначения Обайдаллаха правителем запада. Обайдаллах, как мы уже упоминали, доверил полуостров своему покровителю Окбе. Новый правитель, прибыв в Испанию, поместил под стражу Абд аль-Малика и переправил в Африку лидеров партии мединцев, неугомонность которых нарушала мир в стране. Мединцы, однако, не пали духом, и немного позже, когда крупное восстание барберов ликвидировало власть африканского правителя над Испанией, а Окба тяжело заболел, и никто не ждал, что он поправится, они или убедили, или заставили его назначить Абд аль-Малика своим преемником. Это было в январе 741 года.

Поэтому именно к Абд аль-Малику обратился Балдж с просьбой помочь ему и его людям переправиться через пролив. Едва ли можно было найти человека менее склонного пойти ему навстречу. Тщетно старался Балдж тронуть сердце Абд аль-Малика, описывая в письмах, что он и его люди умирают от голода в стенах Сеуты и что все они – арабы, как и сам Абд аль-Малик. Старый лидер мединцев не только не испытывал жалости, но и не уставал возносить благодарность небесам за то, что в девяностолетнем возрасте получил возможность испытать радость отмщения. Пусть гибнут от голода дети нечестивцев, которые при Харре убивали его друзей и соплеменников и едва не убили его самого. Разве не они разграбили Медину и осквернили мечеть пророка? И теперь дети этих чудовищ смеют испытывать безумную надежду, что он их пожалеет? Могли бы знать, что дух мщения, живущий в каждом арабе, не может простить подобных оскорблений. Как будто мучения сирийца могут заставят мединца испытывать сострадание. Теперь Абд аль-Малику нужно было лишь одно: помешать другим арабам, не столь враждебно настроенным к сирийцам, как он, снабдить их продовольствием. Несмотря на все его предосторожности, сострадательный член племени лахм сумел обмануть бдительность правителя и отправил в Сеуту два судна с зерном. Узнав об этом, Абд аль-Малик немедленно приказал арестовать этого лахмита и нанести ему семь сотен ударов палками. Затем, под предлогом того, что он якобы подстрекает к бунту, его ослепили, после чего обезглавили. Труп повесили на виселице и рядом с ним распяли собаку – как последний знак бесчестья.

Но когда казалось, что сирийцев уже ничто не спасет от голодной смерти, неожиданное событие заставило Абд аль-Малика изменить свою жестокую политическую линию.

Хотя берберы, обосновавшиеся в Испании, судя по всему, не подвергались сильным притеснениям, они разделяли завистливую ненависть своих африканских братьев к арабам. Это они были истинными покорителями страны. Муса и его арабы лишь пожинали плоды победы, одержанной Тариком и 12 тысячами берберов над армией вестготов. Арабам после высадки на берегах Испании практически нечего было делать – только занимать определенные города, которые сдавались по первому требованию. Когда же дело дошло до дележа плодов победы, Муса и его люди оставили себе львиную долю. Они присвоили большую часть добычи, места в правительстве, самые привлекательные территории. Захватив плодородную Андалусию, они оставили сподвижникам Тарика пустоши Ла-Манчи и Эстремадуры и суровые горные территории Леона, Галисии и Астурии, где берберам приходилось постоянно воевать с частично покоренными христианами. Сами арабы открыто не уважали право собственности, но проявляли непреклонную суровость, если дело касалось берберов. Когда последние брали на себя взимание выкупа с некоторых христиан, сдавшихся на определенных условиях, арабы сначала наказывали своих союзников плетями и пытками, а потом бросали их в цепях, едва прикрытых кишащими насекомыми тряпками, в сырых и заразных подземельях.

Судьба Испании была слишком тесно связана с судьбой Африки, чтобы события на одной стороне пролива не отражались на другой. Гордый и отважный Монуса, один из четырех главных берберских вождей, сопровождавших Тарика в Испанию, в свое время поднял знамя восстания в Ла-Серданье, услышав, что арабы жестоко угнетают его братьев в Африке. Его поддержал Эд, герцог Аквитании, на дочери которого он был женат. Исидор, подробно описавший восстание, утверждает, что оно имело место, когда Испанией правил Абд-ер-Рахман аль-Гафики. Арабские хронисты относят его к временам Хайсама, предшественника аль-Гафики. Вот и теперь же восстание берберов в Африке не осталось незамеченным в Испании. Берберы полуострова с распростертыми объятиями приняли хариджитов, которые прибывали из Африки не только как миссионеры. Они подстрекали берберов взять в руки оружие и уничтожить арабов. Восстание, которое, как и восстание в Африке, было частично религиозным, частично политическим, началось в Галисии и распространилось по всему северу, за исключением Сарагосы, единственного северного региона, где арабы были в большинстве. Повсюду арабы терпели поражения. Экспедиции, отправленные Абд аль-Маликом против восставших, уничтожались. Берберы Галисии, Мериды, Кории и Талаверы, а также ряда других регионов объединились, избрали имама своим лидером, сформировали армию из трех больших подразделений. Одно из них должно было осадить Толедо, другое – атаковать Кордову, третье – направиться в Альхесирас, имея целью захватить флот на рейде, переправиться через пролив, уничтожить сирийцев в Сеуте и привезти в Испанию африканских берберов.

Положение арабов в Испании стало настолько тревожным, что Абд аль-Малик помимо воли был вынужден попросить о помощи тех самых сирийцев, которых он безжалостно бросил на произвол судьбы. Однако он принял меры предосторожности: обещал послать им транспорт при условии, что они покинут Испанию, как только восстание будет подавлено и десять лидеров из каждого подразделения будут переданы ему в качестве заложников выполнения договоренности. Сирийцы, со своей стороны, выдвинули условие, чтобы Абд аль-Малик не разделял их, когда они будут возвращаться в Африку, и высадил на побережье, не занятое берберами.

Условия были приняты обеими договаривающимися сторонами. Сирийцы высадились в Альхесирасе, изголодавшиеся и оборванные. Их соплеменники в Африке встретили их, снабдили продовольствием и предметами первой необходимости – каждый согласно своим возможностям. Одни обеспечивали сотню прибывших, другие – десяток, третьи – одного. Поскольку было очень важно остановить наступление армии берберов, двигавшейся на Альхесирас, которая уже подошла к Медине-Сидонии, сирийцы при поддержке испанских арабов напали на берберов, проявили чудеса храбрости и обратили их в бегство, захватив богатую добычу. Другое подразделение берберов, наступавшее на Кордову, оборонялось с таким упорством, что нанесло огромные потери арабам, однако в конечном счете было вынуждено отступить. Осталась третья армия, самая многочисленная, которая уже двадцать семь дней осаждала Толедо. Она выступила против врага, и битва, имевшая место на берегу Гвацелата, завершилась разгромом берберов. С тех пор мятежников преследовали, словно диких зверей, по всему полуострову, и сирийцы, еще недавно считавшиеся нищими попрошайками, получили огромную добычу и стали богаче, чем когда-либо могли надеяться.

Благодаря этим бесстрашным солдатам, берберское восстание, сначала казавшееся таким угрожающим, было подавлено, словно чудом. Но Абд аль-Малик мог считать себя избавившимся от врагов, только освободившись от вспомогательных войск, которые теперь и ненавидел, и боялся. Поэтому он поторопился напомнить Балджу о договоренности и принялся настаивать, чтобы он и его люди покинули Испанию. Однако сирийцы не имели особого желания возвращаться в страну, где им пришлось пережить так много трудностей. Им понравилась красивая земля, где они совершили впечатляющие подвиги и которая позволила им собрать хороший урожай. Поэтому неудивительно, что между заклятыми врагами с новой силой вспыхнули ссоры.

Ненависть – плохой советчик, и Абд аль-Малик лишь ухудшил ситуацию и разбередил старые раны, отказавшись переправлять сирийцев в Африку единым отрядом. В качестве повода для такого решения он заявил, что у них теперь так много коней, рабов и всевозможной поклажи, что для выполнения этого пункта соглашения не хватит кораблей. А когда сирийцы выразили желание погрузиться на корабли в Эльвире (Гранада) или Тадмире (Мурсия), Абд аль-Малик заявил, что это невозможно, поскольку все корабли находятся в Альхесирасе и он не может перегнать их с этой части побережья, чтобы у берберов не появилось искушения совершить туда налет. Наконец, больше не скрывая предательских планов, он имел наглость предложить сирийцам вернуть их обратно в Сеуту. Это предложение вызвало яростное негодование. «Лучше сбросить нас в море, чем вернуть берберам Тингитаны!» – вскричал Балдж, упрекая правителя за то, что он намеревался бросить сирийцев умирать от голода в Сеуте и за жестокую расправу с добросердечным лахмитом, который помог им продовольствием. Вскоре слова сменились делами. Воспользовавшись моментом, когда у Абд аль-Малика почти не было войск в Кордове, сирийцы 20 сентября 741 года изгнали его из дворца и объявили правителем Испании Балджа.

Страсти продолжали накаляться, и стало очевидно, что сирийцы не удовлетворятся этой мерой. Страх дальнейших репрессий оказался вполне оправданным. Первым делом Балдж обеспечил свободу сирийским лидерам, которые содержались на маленьком островке Омм-Хаким, что напротив Альхесираса. Эти лидеры прибыли в Кордову в большом гневе. Они заявили, что правитель Альхесираса, действуя по приказу Абд аль-Малика, держал их без еды и воды и некий знатный человек из Дамаска, представитель йеменитского племени бени гассан, погиб от жажды. Они потребовали смерти Абд аль-Малика за гибель гассанида. Рассказ о страданиях вождей и гибели почтенного человека переполнил чашу терпения сирийцев. Они заявили, что за свое вероломство он поплатится жизнью. Балдж, не испытывающий симпатии к экстремистам, попытался умиротворить их, приписав смерть гассанида случайности, а не злому умыслу. «Уважайте жизнь Абд аль-Малика, – потребовал он, – потому что он курашит и старый человек». Но его призыв не был услышан. Йемениты жаждали отомстить за смерть соплеменника и заподозрили, что Балдж хочет спасти жизнь Абд аль-Малика, потому что они оба маадиты. Соответственно, они продолжали настаивать, и Балдж, который, как и большая часть знати, сохранял лидерство только при условии подчинения требованиям солдат, не мог сопротивляться и позволил им схватить Абд аль-Малика в его доме в Кордове, куда он удалился, лишившись должности.

Опьянев от гнева, сирийцы отправились казнить девяностолетнего старика, чьи длинные белые волосы – используя причудливое, но колоритное сравнение арабского хрониста – делали его похожим на молодого страуса. «Презренный трус! – кричали они. – Ты спасся от наших мечей в Харре! Чтобы отомстить нам за поражение, ты заставил нас есть шкуры и мясо собак! Ты предал нас, продал нас – армию халифа – берберам!» Остановившись у моста, они избили Абд аль-Малика палками, пронзили мечом его сердце и привязали тело к кресту. По левую руку они распяли собаку, а по правую – свинью.

Столь жестокое и постыдное убийство не могло остаться неотомщенным. Началась война, которая должна была решить, кто станет хозяином на полуострове, – арабы первой или второй волны, мединцы или сирийцы.

Лидерами мединцев стали сыновья Абд аль-Малика, Омайя и Катан, один из которых нашел убежище в Сарагосе, а второй в Мериде. Их прежние враги, берберы, объединились с ними, намереваясь впоследствии обратить оружие против арабов Испании, но для начала желая отомстить сирийцам. У мединцев были и другие союзники – лахмит Абд-ер-Рахман ибн Алькама, правитель Нарбонны, и Абд-ер-Рахман фихрит, сын африканского генерала Хабиба. Последний бежал в Испанию с небольшим отрядом после ужасного поражения, в котором был убит его отец, но до прибытия сирийцев на полуостров. По крайней мере, так утверждает Ибн-Аззари. Другие хронисты (с меньшей вероятностью) утверждают, что Абд-ер-Рахман ибн Хабиб прибыл в Испанию вместе с Балджем. Ибн-Хабиб поссорился с Балджем и стал его заклятым врагом. Он укрепил ненависть Абд аль-Малика к сирийцам, поведав об их разнузданности в Африке, и утвердил его в решимости не направлять им корабли – пусть лучше умрут от голода. Более того, он считал себя обязанным отомстить за убийство своего соплеменника Абд аль-Малика и, поскольку его происхождение было достаточно благородным, претендовал на должность правителя полуострова.

Союзники имели численное превосходство в сравнении со своими противниками. Их армия насчитывала, согласно одним источникам, 40 тысяч, согласно другим – 100 тысяч человек. А Балдж мог отправить на поле боя не более 12 тысяч солдат, хотя его армия была укреплена сирийцами, которые переправились через пролив после нескольких тщетных попыток вернуться в свою страну. С целью увеличить свои силы он призвал большое количество христианских рабов, которые обрабатывали землю и для арабов, и для берберов, и стал ждать врага у деревушки Аква Портора (Aqua Portora).

Сражение произошло в августе 742 года. Сирийцы храбро защищались и отбили все нападения союзников. После этого Абд-ер-Рахману ибн Алькаме – имевшему репутацию самого отважного воина Испании – пришло в голову, что исход сражения может решить смерть вражеского командира.

– Покажите мне Балджа! – вскричал он. – Клянусь, я убью его или погибну сам!

– Смотри туда! – был ответ. – Он на белом коне со знаменем!

Абд-ер-Рахман атаковал так стремительно, что сирийцы отступили. При второй попытке он нанес Балджу удар по голове, но сразу сам подвергся атаке кавалерии Киннисрина и отошел. К поспешному отступлению его передового отряда постепенно присоединилась вся армия. Поражение оказалось полным. Они потеряли десять тысяч человек, и сирийцы, потери которых не достигли и тысячи человек, вернулись в Кордову победителями.

Но Балдж получил смертельное ранение и через несколько дней умер, и йеменит Салаба, которому халиф доверил командование в случае смерти Балджа, занял его место и был объявлен сирийским правителем Испании. Мединцам не с чем было себя поздравить. Балдж, по крайней мере, пытался, хотя и безуспешно, сдержать кровожадность сирийцев. Его преемник таких попыток не делал. Что это было? Желание завоевать популярность и понимание, что для этого он должен дать сирийцам зеленую улицу? Или он услышал крик ночной птицы, голос, напомнивший, что он еще должен отомстить за смерть близкого родственника, или, возможно, отца? Ведь известно, что неотомщенные души убитых становятся совами, которые по ночам летают над могилами и кричат – просят пить. Когда проливается кровь врага, совы утоляют жажду и перестают кричать. Как бы то ни было, его решимость не проявлять никакой жалости к мединцам привлекла на его сторону сердца солдат, и он стал популярнее, чем когда-либо был Балдж.

А Салаба начал неудачно. Атаковав арабов и берберов, которые собрались возле Мериды, он был отбит и отступил в главный город региона, где ситуация вскоре стала чрезвычайно опасной. Он отправил приказ своим людям в Кордову, призывая их прийти на помощь, собрав как можно больше войск, но тут удача улыбнулась ему. В день праздника, когда войска, осадившие город, рассеялись, не приняв достаточных мер предосторожности против внезапного нападения, Салаба воспользовался их неблагоразумием. Он атаковал внезапно, нанес врагу большие потери и взял больше тысячи пленных. Остальные обратились в бегство, а их жены и дети были уведены в рабство.

Такой акт насилия был беспрецедентным. Сирийцы никогда не опускались до подобного варварства. Находясь под командованием Балджа, они уважали существовавший с незапамятных времен закон, сохранившийся и у бедуинов нового времени, – даровать свободу женам и детям противника (во внутренних войнах) и относиться к ним благожелательно. Салаба, явившийся в Андалусию с десятью тысячами пленных, продолжал ухудшать ситуацию. Разбив лагерь в Мосаре, недалеко от Кордовы, в мае 743 года он приказал выставить пленных на продажу. Чтобы раз и навсегда унизить гордость мединцев, коих было немало среди пленных, они договорились между собой продать их не по самой высокой, а по самой низкой цене. Мединца, за которого один сириец предложил десять золотых монет, отдали другому, который дал в обмен собаку. Ценой за другого стал молодой козел и т. д. Еще никогда раньше, даже при разграблении Медины, сирийцы не наносили такого оскорбления сыновьям основателей ислама. Но пока разворачивалось это скандальное мероприятие, произошло событие, которого Салаба и энтузиасты его партии не предвидели.

Самые умеренные и разумные люди обеих партий, страдающие из-за гражданской войны, возмущенные злодеяниями, которые совершали обе стороны, и опасающиеся, что христиане севера могут воспользоваться ссорой между арабами, чтобы расширить свои границы, обратились к наместнику в Африке, кельбиту Хандале. Они попросили его прислать человека, способного восстановить мир и порядок. Хандала послал в Испанию кельбита Абу-л Хаттара, который прибыл в Мосару как раз в тот момент, когда арабов активно покупали и продавали в обмен на козлов и собак. Абу-л Хаттар предъявил полномочия, и, поскольку он был представителем знатного рода из Дамаска, сирийцы не могли его не признать. Арабы Испании посчитали его своим освободителем, поскольку первым делом он освободил десять тысяч пленных, которых опозорили, обменяв на животных. Благоразумность и осмотрительность помогли новому правителю восстановить мир. Он даровал амнистию Омайе и Катану, двум сыновьям Абд аль-Малика, и всем их сторонникам, за исключением честолюбивого Абд-ер-Рахмана ибн Хабиба, которому тем не менее удалось добраться до берега и переправиться в Африку, где его ожидала блистательная карьера. Хандала выслал из Испании дюжину самых буйных подстрекателей, в том числе и Сабалу, объяснив им, что они нарушают спокойствие на полуострове и их воинственная отвага найдет лучшее применение в войне против берберов в Африке. Было очень важно освободить столицу от неудобного присутствия сирийцев, Хандала отдал им общественные земли в лен, приказав серфам, обрабатывающим землю, отдавать сирийцам ту третью часть урожая, которую они до этого отдавали государству. Египетская армия (джонд или джунд) обосновалась в районах Оксоноба, Бежа и Тадмир; отряд из Эмесы – в Ньебле и Севилье; из Палестины – в Сидоне и Альхесирасе, из Иордана – в районе Реджио (Рехио); из Дамаска – в Эльвире и из Киннисрина – в районе города Хаэн.

Важная, хотя и несчастливая роль сыновей ансаров Мухаммеда подошла к концу. Наученные горьким опытом, они, вероятно, наконец осознали, что их честолюбивым надеждам не суждено сбыться. Оставив политику другим, они удалились в тень, чтобы тихо жить в своих владениях. Если имя мединского лидера иногда и всплывало в арабских хрониках, но в связи с чисто личными интересами или как сторонника какой-нибудь новой партии. Многочисленные и богатые, они едва ли имели существенное влияние на дальнейшую историю страны. Среди потомков Абд аль-Малика одна ветвь, бени-л джад, дала богатых собственников Севилье, а другая, бени касим, – не менее богатых землевладельцев в провинции Валенсия. Но обе ветви оставались в относительном забытьи. Правда, в XI веке бени касим стали независимыми правителями мелкого государства, существовавшего в границах их владений. Это было время, когда после падения Кордовского халифата каждый земельный собственник стал сувереном. Также правда то, что двумя веками позже Бени-л Ахмар, потомок мединца Сада ибн Убады, одного из самых прославленных сподвижников пророка, едва не ставшего его преемником, взошел на трон Гранады. Но старые претензии и прежние споры к этому времени уже канули в небытие. Даже о самом существовании мединской партии забыли. Арабы утратили свои национальные качества и под влиянием берберов стали глубоко религиозными. Правление Бени-л Ахмара продлилось достаточно долго, чтобы они успели увидеть все свои крепости захваченными кастильцами, и до тех дней, когда, говоря словами испанского романа, «крест вошел в Гранаду через одни двери, а Коран вышел через другие», а в громких звуках «Te Deum» еще слышали слабые отголоски «Аллах Акбар!».

Живой образ судьбы мединцев – семейство Сада ибн Убады. Это имя оставило после себя неизгладимую и славную память, и его можно поставить в один ряд с величайшими именами истории как на Востоке, так и на Западе – Мухаммеда и Абу Бакра, Карла Великого и Изабеллы Кастильской. Но их всегда преследовали неприятности. Они начались с Сада и закончились Боадбилем. Эти два имени разделяет восемь с половиной столетий. Но оба их носителя умерли на чужбине, оплакивая свое прошлое величие. Отважный сторонник ислама во всех битвах, которые вел Мухаммед против язычников, Сад едва не был избран халифом ансарами, когда мекканские мухаджируны потребовали это право для себя. В результате непорядочности некоторых мединцев и из-за прибытия племени, преданного мухаджирунам, последние внесли больного Сада на носилках в бурлящую толпу, где его подвергли оскорблениям и едва не раздавили. Поклявшись, что он никогда не признает Абу Бакра, и не в силах выносить зрелища победы своих врагов, Сад удалился в Сирию, где его настигла загадочная смерть. В неком удаленном и пустынном месте – так гласит легенда – он был убит джинном, а его сыновьям об убийстве сообщили рабы, заявившие, что слышали голос из колодца, вещавший: «Мы убили вождя хазрадж, Сада ибн Убайду: мы выпустили в него две стрелы, пробившие его сердце». Правда, более рационалистичные историки утверждают, что Сад умер от укуса рептилии. Боадбил тоже, лишившись короны, отбыл в далекую и негостеприимную страну. С вершины высокой скалы, до сих пор носящей имя El ultimo sospiro del Moro – «последний взгляд мавра», он бросил прощальный взор на свою возлюбленную Гранаду – город, которому нет равных в мире.

Глава 12

Сумайл Ибн Хатим

В ранние дни своего правления Абу-л Хаттар относился ко всем сторонам с одинаковой беспристрастностью, и, хотя он был кельбитом, сами кайситы, коих было много в войске, сопровождавшем Балджа в Испанию, на него не жаловались. Однако такая умеренность была исключительной в арабе, и его природные антипатии довольно скоро проявились. В двух случаях ему надо было свести счеты с кайситами: в Африке он лично стал жертвой их тирании, а в Испании они казнили его соплеменника Сада, сына Джоваза. Об этом человеке Абу-л Хаттар нередко говорил: «Я бы с радостью позволил отрубить себе руку, чтобы только вернуть его к жизни». Вернуть друга к жизни он не мог, зато имел возможность отомстить, что и сделал весьма успешно. На самом деле он действовал с такой безжалостностью по отношению к кайситам, которых заподозрил в причастности к смерти друга, что имел полное право заявить в одной из своих поэм:

«Хотел бы я, чтобы сын Джоваза узнал, с какой страстью я взял его дело в свои руки. Чтобы отомстить за его смерть, я убил девяносто человек: они лежали на земле, словно пальмы, поваленные ураганом».

Такая неразборчивая месть, естественно, должна была рано или поздно привести к новой вспышке гражданской войны. Кайситы, однако, которых в Испании было меньше, чем йеменитов, не спешили освободиться от ситуации, ставшей для них невыносимой. Их сдерживаемая ненависть не перелилась через край, пока не была скомпрометирована честь их вождя. Человек из маадитского племени кинана поспорил с кельбитом и предстал перед правителем с просьбой рассмотреть его дело. Правота была на его стороне, однако правитель проявил вопиющую пристрастность и принял решение, направленное против него. Кинанит выразил протест против столь явного беззакония перед кайситским вождем Сумайлем ибн Хатимом из племени бени килаб, который сразу же направился во дворец и, упрекнув правителя за проявление пристрастия в пользу своего соплеменника, потребовал правосудия для кинанита. Правитель ответил ему грубо, Сумайль возразил в том же тоне, после чего его избили и вытолкали из дворца. Вождь перенес все издевательства стоически, без жалоб, со спокойным презрением, однако результатом такого обращения стал беспорядок в его головном уборе. Посторонний человек, стоявший у ворот дворца, воскликнул:

– Что случилось с твоим тюрбаном, Абу Джаушан? Он в беспорядке.

– Если у меня есть соплеменники, они все исправят, – ответил кайситский вождь.

Это было объявление войны. Абу-л Хаттар создал опасного и непримиримого врага из совсем не ординарного человека. Душу Сумайля, по природе человека щедрого, но высокомерного и мстительного, раздирали две мощные, но разнонаправленные силы. Он был человеком сильного, но неуравновешенного характера, необразованным и изменчивым, легко поддающимся инстинктам и минутным порывам. В его груди вечно сталкивались и вступали в конфликт разные импульсы, и исход этого противостояния предугадать было невозможно. Упорный и настойчивый, если его страсти пробуждались, он впадал в вялость и безразличие, которые казались для него более естественными состояниями, как только бушующие эмоции затихали. Его либеральность – достоинство, ценимое выше, чем любые другие, соплеменниками, – была безгранична. Чтобы не разорить вождя, его поэт – а каждый арабский вождь имел своего поэта, как каждый шотландский вождь имел менестреля – посещал его дважды в год по случаю больших религиозных праздников, поскольку Сумайль поклялся, что всякий раз, увидев его, будет отдавать ему все свои деньги. Сумайль почти не имел образования и хотя любил поэзию и писал стихи, но не умел читать. Даже арабы считали его отставшим от времени. При этом он был прекрасно воспитан, и все – друзья и враги – признавали в нем образец изысканности. Что касается распущенности морали и безразличия к религии, он следовал по стопам знати ранних дней, вольнодумцев, только называвшихся мусульманами. Не обращая внимания на запрет пророка, он пил вино, как любой язычник, и довольно редко ложился спать трезвым. Он практически не знал Корана и не имел желания знакомиться с книгой, уравнительные тенденции которой больно ранили его арабскую гордость. Говорят, что однажды, услышав, как школьный учитель, учивший детей читать Коран, провозгласил, что успех и неудачи посылаются людям поочередно, он возразил:

– Нет, следует говорить не «людям», а «арабам».

– Простите, мой господин, – ответствовал учитель, – но здесь сказано «людям».

– Так написано в стихе?

– Совершенно верно.

– Как неудачно для нас. В таком случае власть принадлежит не только нам одним. Крестьяне, серфы, рабы тоже могут ее иметь.

Но если Сумайль был плохим мусульманином, то мог возложить вину за это на наследственность. Его дедом был тот самый Шамир из Куфы, о котором мы уже рассказывали: в бытность полководцем армии Омейядов он ни минуты не колебался, когда речь зашла о предании смерти внука пророка, в то время как его коллеги, хотя и были скептиками, отшатнулись от такого явного кощунства. Этот дед, принесший голову Хусейна Язиду I, также стал непосредственной причиной прибытия Сумайля в Испанию. Шиит Мухтар обезглавил Шамира и бросил его тело собакам, когда, став хозяином Куфы, мстил за убийство Хусейна. Хатим, отец Сумайля, спасаясь от гнева победившей партии, нашел убежище в районе Киннисрин. Там он обосновался с семьей, и, когда Хишам собирал в Сирии армию для подавления восстания берберов, Сумайль присоединился к ней. Позднее он переправился через пролив вместе с Балджем, и кайситы Испании назвали его своим лидером.

Сумайль, вернувшись в свой дом, той ночью собрал самых влиятельных кайситов. Он поведал им, каким оскорблениям подвергся, и попросил совета.

– Изложи нам свой план, – сказали он. – Мы одобряем его заранее и готовы выполнить.

– Клянусь Аллахом! – воскликнул Сумайль. – Я твердо решил вырвать власть из рук этого араба. Но нас, кайситов, в этой стране мало, и мы слишком слабы, чтобы противостоять йеменитам без помощи. Я не подвергну вас опасностям такого рискованного предприятия. Не сомневаюсь, что мы можем рассчитывать на помощь тех, кто был разбит в сражении на равнине, и было бы также хорошо установить союз с лахмитами и джудамитами (два йеменитских племени). Можно пожаловать им эмират, или они будут формально наслаждаться гегемонией, которая на самом деле будет у нас. Итак, я немедленно покидаю Кордову, чтобы посетить вождей этих племен и уговорить их взять в руки оружие. Вы одобряете мои планы?

– Одобряем, – ответствовал один из собравшихся, – но остерегайся и не открывай свои планы нашему соплеменнику, Абу Ата, потому что он не станет с нами сотрудничать.

Абу Ата, живший в Эсихе, был вождем племени бени гатафан. Влияние Сумайля на людские умы возбудило сильную ревность этого человека. Поэтому неудивительно, что, когда стали голосовать, кайситы единодушно поддержали данный относительно него совет. Только один из приглашенных не разделял общего мнения. Но он был еще очень молод, и скромность не позволяла ему выступать против старших. Поэтому он выразил свое неодобрение молчанием и заговорил, лишь когда Сумайль спросил его, почему он не высказывает свое мнение открыто.

– У меня есть только одно замечание, – ответил молодой человек, а именно: если ты не станешь искать помощи Абу Ата, мы проиграем. Но если ты обратишься к нему, он забудет о своей враждебности и будет руководствоваться только любовью, которую испытывает к своей расе. Можешь не сомневаться, что он активно нас поддержит.

После минутного размышления Сумайль ответил:

– Думаю, ты говоришь правильно, – и, выехав из Кордовы еще до рассвета, первым делом направился к Абу Ата.

Как и предсказывал молодой Ибн-Туфайль, Абу Ата обещал помочь и сдержал свое слово. Из Эсихи Сумайль отправился в Морон, где жил Соаба, вождь джудамитов, у которого уже были разногласия с Юсуфом. Два вождя достигли соглашения, и после того, как Соабу объявили лидером союзников, кайситы, джудамиты и лахмиты в апреле 745 года объединились в районе Сидона.

Абу-л Хаттар узнал об этих военных приготовлениях, когда выступил против повстанцев с войсками, тогда находившимися в Кордове. Во время сражения, состоявшегося у Гвадаселеты, стала очевидна мудрость совета, данного Сумайлем своим соплеменникам на совете. Заключив союз с двумя могущественными йеменитскими племенами и дав одному из них верховенство, он лишь последовал восточному обычаю, согласно которому племена слишком слабые, чтобы самостоятельно противостоять врагам, стараются вступить в союз с племенами – союзниками своих противников. К примеру, в Хорасане и Ираке йемениты, остававшиеся в меньшинстве в обеих провинциях, вступили в союз с маадитским племенем рабия, чтобы справиться с бени темим – тоже маадитами. Союзы такого рода не только укрепляют слабые племена, но и, в определенной степени, ослабляют врага, который почти всегда не желает воевать против племен собственной расовой группы, особенно когда последние имеют лидерство. Вот что произошло в битве при Гвадаселете. Йемениты Абу-л Хаттара, неохотно поспорив с джудамитами и лахмитами, с которыми они уже пришли к пониманию и которые, со своей стороны, по возможности щадили их, позволили обратить себя в бегство. Оставшись на поле боя с кельбитами, Абу-л Хаттар, увидев, как много его соплеменников убито, вскоре тоже был вынужден отступить. Вместе с тремя членами семьи он был схвачен преследователями. Многие победившие предлагали казнить его, но одержали верх более умеренные. Его заковали в цепи, и Саоба, правитель Испании, по праву сильного устроил свою резиденцию в столице. Однако кельбиты вовсе не считали себя побежденными, и один из их лидеров, Абд-ер-Рахман ибн Нуайм, исполнился решимости освободить Абу-л Хаттара из плена. В сопровождении тридцати или сорока всадников и двух сотен пехотинцев он среди ночи вошел в Кордову, напал на стражников, охранявших Абу-л Хаттара, разогнал их и привел бывшего правителя к Беже.

Получив свободу, Абу-л Хаттар собрал йеменитов – сколько смог – и двинулся на Кордову. Он надеялся, что на этот раз армия проявит больше энтузиазма. Саоба и Сумайль выступили навстречу, и две противостоящие армии разбили лагеря в пределах видимости друг друга. Ночью некий маадит покинул лагерь Саобы и, приблизившись к лагерю Абу-л Хаттара, закричал: «Йемениты! Почему вы воюете против нас? Зачем освободили Абу-л Хаттара? Боитесь, что мы казним его? Но ведь когда он был в нашей власти, мы пощадили его и простили все. У вас был бы повод воевать против нас, если бы мы выбрали эмира своей расы. Но выбрали его вашей расы. Подумайте, что вы намерены делать. Вовсе не страх заставил меня говорить с вами. Просто нам хотелось бы избежать ненужного кровопролития». Эти слова, в которых отчетливо ощущалось влияние Сумайля, произвели такое впечатление на людей Абу-л Хаттара, что они увели своего эмира, разобрали лагерь и отправились по домам. Когда рассвет позолотил горные вершины, образовавшие горизонт, они уже удалились на расстояние несколько лиг. В этих гражданских войнах соплеменники сражались не в интересах одной личности, а за господство. После смерти Саобы – это произошло годом позже – Испания снова оказалась ввергнутой в анархию. На пост эмира претендовали два лидера, оба джудамиты – Амр, сын Саобы, считавший себя законным преемником отца, и Ибн-Хурайс, сын негритянки, из семьи, давно обосновавшейся в Испании. Последний испытывал жгучую ненависть к сирийцам. Он нередко повторял: «Если бы в одной чаше содержалась кровь всех сирийцев, я бы осушил ее до капли». Сумайль, сам сириец, не мог позволить, чтобы Испанией правил такой непримиримый враг его расы. Но и против сына Саобы он тоже возражал. Он не желал места правителя для себя, считая, что кайситы в Испании слишком слабы и не смогут его поддержать. Он планировал отдать это место некой марионетке, через которую предполагал править. Он уже наметил человека, который удовлетворял всем необходимым требованиям. Это фихрит Юсуф – Юсуф Абд-ер-Рахмал аль-Фихри – человек заурядный и покладистый, однако обладавший качествами, привлекательными для арабов всех групп. Он был достаточно зрел, чтобы понравиться тем, кто предпочитал геронтократию, – ему было уже пятьдесят семь лет. Он происходил из славной, благородной семьи – был потомком Окбы, известного полководца, завоевавшего большую часть Африки. И наконец, он был фихритом – а фихриты уступали только чистейшим представителям племени курайш. Они часто возглавляли самые разные предприятия, и считалось, что они выше фракционности. Всячески восхваляя эти достоинства, Сумайль сумел обеспечить назначение своего кандидата. Ибн-Хурайсу пришлось довольствоваться префектурой. Так в январе 747 года Юсуф стал правителем Испании.

С тех пор Сумайль, страсти которого удерживались в узде уравновешивающим влиянием Саобы, стал единоличным хозяином Испании. Он желал сделать из Юсуфа, который был воском в его руках, инструмент мести. Уверенного, что может положиться на всех маадитов, Сумайля больше не пугала война с объединенными йеменитами. В качестве первого шага он обманул Ибн-Хурайса, лишив джудамита его префектуры. Это было началом активного противостояния. В ярости Ибн-Хурайс предложил союз Абу-л Хаттару, который молча страдал среди своих соплеменников. Два лидера имели беседу, которая ни к чему не привела, поскольку Абу-л Хаттар заявлял о своем праве на эмират, а Ибн-Хурейс оспаривал его на основании того, что его племя в Испании более многочисленное, чем племя Абу-л Хаттара. Сами кельбиты, осознавшие, что, дабы сполна отомстить кайситам, необходимо объединить всю нацию, убедили Абу-л Хаттара уступить. Так Ибн-Хурейс был объявлен эмиром, и йемениты со всех сторон стекались под его знамена. Мааадиты, со своей стороны, объединялись вокруг Юсуфа и Сумайля. Соседи, принадлежавшие к разным расам, прощались друг с другом с неизменной любезностью и добрыми пожеланиями, как и подобает спокойным отважным людям. Одновременно они понимали, что вскоре им предстоит оценить отвагу друг друга на поле боя. Ни одна из армий не была большой, и борьба, которую они начинали, – ограниченная югом Испании – скорее напоминала дуэль, чем войну, и те, кто в ней участвовал, были храбрейшими и благороднейшими представителями своей расы.

Сражение произошло возле Секунды, старого римского города, окруженного стеной, на левом берегу Гвадалквивира, что напротив Кордовы. Впоследствии он стал одним из пригородов столицы. После утренней молитвы всадники атаковали друг друга, словно это был турнир. Когда солнце поднялось высоко, настал черед рукопашной схватки. Спешившись, люди выбирали себе противника и сражались, пока их мечи не приходили в негодность. Тогда люди стали использовать любое оружие, которое могли найти. У одних был лук, у других колчан, у третьих не было ничего, и они бросали песок в глаза противника, наносили удары кулаками и выдирали волосы.

– Должны ли мы вызвать армию, которую оставили в Кордове? – спросил Сумайль Юсуфа вечером, когда стало ясно, что ни одна из сторон не одержала решающей победы.

– Какую армию? – удивился Юсуф.

– Базарный люд, – ответствовал Сумайль.

Было очень странно для араба, тем более для араба такого ранга, как Сумайль, думать о вмешательстве в его дела пекарей, мясников и торговцев. Но поскольку ему в голову пришла эта идея, представляется, он опасался поражения. Как бы то ни было, Юсуф, как обычно, согласился с предложением своего товарища и послал двух гонцов в Кордову, чтобы собрать это весьма странное подкрепление. Через некоторое время из города вышли четыре сотни горожан, почти все невооруженные. Некоторые сумели добыть копья или мечи, мясники вооружились ножами, но у остальных были только дубинки. Тем не менее, поскольку солдаты Ибн-Хурайса были полумертвыми от усталости, прибытие этой импровизированной национальной гвардии на поле боя решило исход дня. Маадиты взяли много пленных, включая самого Абу-л Хаттара. Лидер кельбитов знал, как судьба его ожидает, и не делал попыток ее избежать. Однако он, по крайней мере, позволил себе испытать удовлетворение, видя, что ее разделяют его так называемый союзник Ибн-Хурайс, непримиримый враг сирийцев, отнявший у него эмират. Он заметил, что Ибн-Хурайс прячется под мельницей, и указал место его укрытия маадитам. Увидев, что его взяли в плен и весьма оперативно приговорили к смерти, он воскликнул, имея в виду кровожадную фразу, которую люди часто слышали от Ибн-Хурайса: «Ну что, сын негритянки, осталась ли хотя бы капля крови в твоей чаше?» Они оба были обезглавлены. Это случилось в 747 году. Маадиты отвели других пленных в Кордову – в собор, посвященный святому Винсенту, ставшему мучеником при Диоклетиане, жителю Сарагосы, казненному в Сагунте. Там Сумайль действовал как обвинитель, судья и палач в одном лице. Он отправлял быстрое и ужасное правосудие. Каждый приговор, который он выносил, был смертным. Он успел обезглавить семьдесят человек, когда его союзник Абу Ата, которому стало дурно от развернувшейся перед ним отвратительной сцены, решил положить ей конец.

– Абу Джаушан! – вскричал он, вскочив. – Вложи меч в ножны!

– Сядь на место, Абу Ата, – ответствовал Сумайль. – Это великий день для тебя и твоего народа.

Абу Ата сел, и Сумайль продолжил свою кровавую работу. В какой-то момент Абу Ата понял, что не может больше сдерживаться. Объятый ужасом из-за убийства такого огромного количества несчастных, которые, хотя и считались йеменитами, все же были сирийцами, он наконец увидел в Сумайле врага своих соотечественников, потомка воинов Ирака, которые при Али сражались против сирийцев Муавии в битве при Сиффине. Снова встав, он закричал:

– Араб! Если ты получаешь такое удовольствие, убивая моих соотечественников, то лишь потому, что не забыл Сиффин. Останови свою руку, или я сделаю дело твоих жертв делом всех сирийцев.

Только после этого Сумайль вложил меч в ножны.

После сражения при Секунде авторитет Юсуфа стал неоспоримым, но, так как он был правителем лишь по названию, а реальная власть была в руках Сумайля, Юсуф решил избавиться от подчиненного положения, на которое его обрек властный кайсит. Желая избавиться от своего фактического хозяина, Юсуф предложил ему стать вице-королем Сарагосы. Сумайль не отказался. Но принял он это предложение главным образом потому, что Сарагосу населяли йемениты. И он намеревался утолить жажду мести, всеми способами угнетая их. Но только события приняли неожиданный оборот. В сопровождении рабов, слуг и двух сотен курашитов Сумайль прибыл в Сарагосу в 750 году, когда Испанию начал опустошать голод, продолжавшийся пять лет. Голод свирепствовал повсюду. Практически все коммуникации были нарушены из-за смерти курьеров. Берберы, обосновавшиеся на севере, массово уезжали в Африку. Ужасная нужда и страдания людей тронули сердце правителя. Во время одного из «приступов» доброты, которые у него чередовались с припадками невыносимой жестокости, он позабыл весь свой гнев и обиды и, не делая различий между друзьями и врагами, маадитами и йеменитами, помогал всем: одним давал деньги, другим рабов и всем хлеб. В таком сострадательном щедром мужчине было очень трудно узнать мясника, который рубил головы десятками во дворе собора Святого Винсента.

Прошло два или три года. Сумайль примирился со своими врагами, находясь во власти прилива доброты. Кайситы наладили нечто вроде понимания с йеменитами. И испанские арабы получили небольшую мирную передышку после длительного периода непрекращающихся войн. Но никакие добрые дела Сумайля не могли заслужить ему прощение за безжалостные казни. Люди верили, что в любой момент он может начать их снова. Ненависть и недоверие к нему настолько глубоко укоренились в сердцах лидеров обеих противоборствующих сторон, что мира не получилось – только короткое перемирие. Более того, йемениты, убежденные, что Испания принадлежит им, не могли долго выдерживать главенствующее положение кайситов и намеревались при первом удобном случае восстановить утраченные позиции. Некоторые вожди курашитов тоже роптали. Принадлежа к племени, которое со времен Мухаммеда считалось самым выдающимся, они не могли спокойно смотреть, как Испанией правит фихрит – обычный курашит из окрестностей. На таких они привыкли смотреть сверху вниз.

Можно было предвидеть образование коалиции между двумя партиями недовольных. Так и случилось. В Кордове в то время жил честолюбивый курашит по имени Амир, которого Юсуф, невзлюбивший его, лишил командования армией, время от времени действовавшей против христиан на севере. Желая отомстить за оскорбление и стремясь занять место правителя, Амир вынашивал план обратить недовольство йеменитов себе на пользу и возглавить их под предлогом того, что халиф Аббасидов назначил его правителем Испании. Амир начал с постройки крепости во владениях, расположенных к западу от Кордовы. После завершения строительства он собирался напасть на Юсуфа, причем имел все основания надеяться на успех, потому что в распоряжении последнего было всего лишь около пятидесяти всадников. Даже встретив отпор, Амир мог удалиться в свою крепость и там дожидаться прибытия йеменитов, с которыми он уже наладил взаимопонимание. Юсуф узнал о враждебных намерениях курашита и попытался его арестовать, но Амир постоянно был начеку. Кроме того, Юсуф не привык прибегать к крайним мерам, не посоветовавшись с Сумайлем, с которым продолжал консультироваться по любому поводу, несмотря на его удаленность от столицы. И он написал Сумайлю, прося у него совета, как поступить. Правитель Сарагосы в ответном письме потребовал немедленно убийства Амира. К счастью для последнего, шпион из дворца предупредил его о нависшей над ним опасности. Амир, не задерживаясь, вскочил на коня и поскакал в Сарагосу, поскольку считал, что йемениты Сирии слишком ослаблены битвой при Секунде, чтобы на них можно было рассчитывать. Он был убежден, что йемениты северо-запада дадут ему более надежную помощь. Когда Амир добрался до Сарагосы, другой курашит по имени Хобаб (или Хабхаб) уже поднял знамя восстания. Амир предложил, чтобы они оба объединили свои силы против Сумайля. Два лидера встретились и договорились призвать йеменитов и берберов к оружию против Юсуфа и его приспешников, которых они считали узурпаторами на основании того, что Амир был назначен правителем Испании халифом Аббасидов. Йемениты и берберы активно откликнулись на призыв. Они разгромили силы, посланные против них Сумайлем, и осадили Сарагосу. Было это в 753–754 годах.

Обратившись за помощью к Юсуфу и не получив ее, – Юсуф оказался настолько беспомощным, что вообще не смог собрать войска, – Сумайль обратился к кайситам, которые составляли части армий Киннисрина и Дамаска и жили на территориях Хаэна и Эльвиры. Он описал гибельную ситуацию, в которой оказался, но добавил, что пока будет рад даже небольшому подкреплению. Его требование было трудно исполнить. Однако друг Сумайля, килабит Обайд – который тоже был одним из лидеров кайситов – проехал по региону, где размещались две армии, призывая по пути всех тех, на кого он мог положиться, вооружаться и готовиться к выступлению на Сарагосу. Племена килаб, мухариб, сулайм, наср и хавазин также вызвались присоединиться к экспедиции. Но гатафан – это племя осталось без вождя, потому что Абу Ата умер, а его преемник еще не был избран, – пребывали в нерешительности и откладывали со дня на день принятие окончательного решения. Зато племя каб ибн амир, исключительно из мелкой зависти, очень даже желало, чтобы Сумайль сгинул, не получив помощи. Это племя, включая три ветви, его составляющие, было недовольно из-за того, что господство, принадлежавшее им, когда Балдж командовал сирийцами в Испании, теперь перешло к племени килаб, к которому принадлежали и Сумайль, и Обайд. В конце концов, сдавшись перед подстрекательством, племя гатафан пообещало свою поддержку. И лишь после этого племя кааб ибн амир решило, что, учитывая все обстоятельства, лучше все же присоединиться к остальным. Эти люди осознали, что, оставаясь в стороне, они лишь навлекут на себя всеобщую враждебность, не достигнув никаких целей. Сумайль все равно будет спасен, легко обойдясь без их помощи. В конечном счете все кайситские племена собрали небольшие контингенты: число пехотинцев неизвестно, а всадников едва набралось триста шестьдесят. Увидев, насколько слабы их объединенные силы, кайситы были деморализованы, но один из них изгнал все сомнения энергичными словами. «Мы не должны, – заявил он, – бросать на произвол судьбы такого великого вождя, как Сумайль; мы обязаны отдать свои жизни, чтобы только спасти его». Неуверенная отвага вернулась, и кайситы выступили в сторону Толедо. Ибн-Шихаб, вождь каб ибн амир, был назначен командующим экспедицией. Его назначению поспособствовал Обайд, который, хотя сам получил этот пост, будучи щедрым и преданным другом, предпочел уступить его вождю племени, который был против предприятия. Обайд надеялся, что таким образом прочнее привяжет его к делу Сумайля. Это было в начале 755 года.

Достигнув берега Гвадианы, кайситы обнаружили там бакр ибн ваиль и бени али – два племени, которые, хотя и не были кайситами, по крайней мере относились к маадитам. Они симпатизировали экспедиции и снабдили подкреплением из четырех сотен всадников. Таким образом, существенно укрепленная экспедиция приблизилась к Толедо, где получила информацию, что осада ведется активно и Сумайль очень скоро будет вынужден сдаться. Опасаясь прибыть слишком поздно и желая сообщить осажденным о своем приближении, кайситы отправили человека в Сарагосу. Ему было приказано пройти через ряды осаждающих и перебросить через городские стены камень, завернутый в листок, на котором были написаны следующие строки: «Возрадуйтесь вы, осажденные, помощь близка, и скоро осада будет снята. Славные воины, дети Низара, спешат вам на помощь. Они скачут на хорошо оседланных конях арабской породы».

Гонец выполнил приказ. Записка была подобрана и доставлена Сумайлю, который прочитал ее и поспешил поднять моральный дух солдат, передав им радостную новость. Операция была закончена почти сразу. Одного только слуха о подходе маадитов было достаточно, чтобы осаду сняли. Амир и Хобаб опасались оказаться в окружении. Кайситы и их союзники вошли в город, и Сумайль богато вознаградил их за службу.

Среди вспомогательных войск было тридцать человек из семейства Омайя, принадлежащих к армии Дамаска, – они жили в провинции Эльвира. Омейяды (согласно арабской традиции имя применялось не только к членам семьи, но и к зависимой от семьи челяди) всегда отличались своей привязанностью к делу маадитов. В битве при Секунде они сражались так храбро под командованием Юсуфа и Сумайля, что заслужили высокую оценку обоих лидеров. Но в данном случае тридцать всадников сопровождали кайситов на марше для освобождения Сумайля не потому, что считали последнего своим союзником, а чтобы переговорить с ним по вопросам большой важности. Чтобы понять природу их дела, следует вернуться к событиям, имевшим место пятью годами раньше.

Глава 13

Скитания Абд-ер-Рахмана

Когда в 750 году Мерван II, последний халиф из Омейядов, нашел свою смерть в Египте, где искал убежища, жестокие гонения начались против его многочисленного семейства, которое Аббасиды всеми силами старались уничтожить. Внук халифа Хишам лишился руки и ноги. Искалечив его таким образом, несчастного провезли на осле по городам и деревням Сирии в сопровождении глашатая, который показывал его, словно диковинного зверя, выкрикивая: «Смотрите на Абана, сына Муавии, самого известного рыцаря дома Омейядов». Так продолжалось до смерти жертвы. Принцесса Абда, дочь Хишама, была убита после отказа сообщить, куда она спрятала сокровища. Но гонения не удались именно из-за их бессмысленной жестокости. Многим Омейядам удалось спастись и укрыться среди бедуинов. Видя, что жертвы ускользают, и понимая, что кровавая работа так и не будет завершена, если не прибегнуть к хитрости, Аббасиды распространили официальное обращение от имени своего халифа Абу-л Аббаса, в котором признавали, что зашли слишком далеко, и обещали амнистию всем уцелевшим Омейядам. Больше семидесяти человек попались в эту ловушку и были забиты до смерти.

Два брата, Яхья и Абд-ер-Рахман, внуки халифа Хишама, сумели избежать страшной бойни. Когда появилось обращение, Яхья сказал брату: «Давай подождем; если все будет хорошо, мы в любой момент можем присоединиться к армии Аббасидов, когда она будет по соседству, но пока я не верю в обещанную амнистию. Пожалуй, я пошлю своего эмиссара в лагерь, чтобы он сообщил нам, как дела у наших людей».

После бойни посланец Яхьи привез ему роковые новости. Он очень торопился, преследуемый по пятам солдатами, получившими приказ казнить Яхью и Абд-ер-Рахмана. Яхья, парализованный ужасом, был схвачен и убит, не успев придумать способ спастись. Абд-ер-Рахману помогло то, что он в это время был на охоте. Верные слуги сообщили ему о судьбе брата. Воспользовавшись ночной темнотой, он вернулся домой и сказал сестрам, что укроется в деревне неподалеку от Евфрата, где у него был дом. Он попросил их присоединиться к нему как можно скорее вместе с его сыном и младшим братом.

Принц добрался до деревни без приключений, и вскоре к нему присоединилась семья. Он не собирался задерживаться в этом убежище надолго и хотел направиться в Африку, однако, считая, что врагам будет не так уж просто найти его в этой деревне, решил дождаться благоприятного момента.

Однажды, когда Абд-ер-Рахман, страдавший от болезни глаз, лежал в темной комнате, вбежал его сын Сулейман, который играл на пороге дома. Мальчику тогда было четыре года. Охваченный ужасом и громко плачущий ребенок бросился к отцу.

– Не тревожь меня, малыш, – сказал Абд-ер-Рахман. – Ты же знаешь, я болен. Но что так сильно испугало тебя?

Мальчик спрятал лицо на груди отца и зарыдал с новой силой.

– Что с тобой? – снова вопросил принц, встал с постели и распахнул дверь.

Вдали он увидел черные флаги. Ребенок их заметил первым и вспомнил, что, когда они приблизились к его прежнему дому в первый раз, был убит его дядя. Абд-ер-Рахману едва хватило времени, чтобы одеться, положить в кошель несколько золотых монет и попрощаться с сестрами.

– Я должен бежать, – сказал он. – Скажите моему вольноотпущеннику Бадру, чтобы следовал за мной. Он найдет меня там-то и там-то. Пусть привезет мне все, что понадобится, если Богу будет угодно спасти мне жизнь.

Пока всадники Аббасидов обыскивали дом, служивший убежищем для Омейядов, где они нашли только двух женщин и маленького ребенка, которым не причинили вреда, Абд-ер-Рахман и его младший брат, подросток тринадцати лет, прятались на некотором расстоянии от деревни. Им было нетрудно найти укрытие, поскольку окрестности заросли лесом. После прибытия Бадра два брата тронулись в путь и вскоре оказались на берегу Евфрата. Там Абд-ер-Рахман увидел знакомого, дал ему денег и попросил купить лошадей и продовольствие. Тот обещал сделать все, что от него зависит, и удалился вместе с Бадром. К сожалению, их разговор подслушал некий раб. Рассчитывая на большую награду, он сообщил Аббасидам, где прячутся беглецы. И последние неожиданно услышали громкий топот копыт. Братья попытались спрятаться в саду, но всадники их заметили и стали окружать его. Еще несколько минут – и оба брата были бы зарублены мечами. Оставалась единственная возможность – броситься в Евфрат и попытаться переплыть его. Река в этом месте была очень широкой, и подобная попытка была чревата огромными опасностями. Но отчаявшиеся беглецы не колебались. Они бросились в реку и поплыли к противоположному берегу.

– Вернитесь! – кричали им вслед. – Мы не причиним вам вреда!

Но Абд-ер-Рахман знал цену подобным обещаниям и лишь ускорил темп. Доплыв до середины реки, он обернулся и крикнул брату, чтобы тот не отставал. Но мальчик не был таким хорошим пловцом, как Абд-ер-Рахман, и очень боялся утонуть. Он поверил словам солдат и уже повернул обратно.

– Плыви за мной! – закричал Абд-ер-Рахман. – Не верь их лживым обещаниям!

Однако мальчик его не слышал. Солдаты поняли, что Абд-ер-Рахман имеет все шансы спастись, и один из них, самый смелый, приготовился раздеться и броситься в реку. Но, оценив ее ширину, он отказался от этого намерения. Так что Абд-ер-Рахмана никто не преследовал. Однако, добравшись до противоположного берега, ему пришлось смотреть, как отрубают голову его брату.

Прибыв в Палестину, он встретился со своим вольноотпущенником Бадром и Салимом, вольноотпущенником одной из сестер, который доставил ему деньги и драгоценности. Все трое направились в Африку, где власть Аббасидов еще не была признана и где нашли убежище многие Омейяды. Путешествие прошло без приключений, и, если бы таково было желание Абд-ер-Рахмана, он, безусловно, нашел бы в Африке тишину и покой. Но он не был человеком, желавшим довольствоваться серыми буднями и жизнью в безвестности. Ведь ему было всего двадцать лет, и его переполняли честолюбивые мечты. Высокий, энергичный, получивший хорошее образование и обладавший разносторонними талантами юноша инстинктивно чувствовал, что его ждет блестящее будущее. Дух авантюризма и предприимчивости подпитывали воспоминания детства, которые были живы, поскольку он был обречен на кочевую жизнь в бедности. Многие арабы верят, что судьба человека написана на его лице. Абд-ер-Рахман верил в это больше, чем кто-либо другой, потому что предсказание его двоюродного деда Масламы, считавшегося квалифицированным физиономистом, совпадало с его собственными самыми горячими желаниями. В возрасте десяти лет – его отец Муавия тогда уже был мертв – его вместе с братьями повели в Расафу. Там был великолепный особняк, где обычно жил халиф Хишам. Дети подошли к воротам, когда мимо проезжал Маслама. Придержав коня, он спросил, кто они. Маслама узнал, что перед ним дети Муавии, и его глаза наполнились слезами. «Бедные сиротки!» – воскликнул он и пожелал познакомиться с детьми поближе. Судя по всему, Абд-ер-Рахман понравился ему больше других, и Маслама даже усадил его вместе с собой на коня. В это время из дворца вышел Хишам.

– Кто этот ребенок? – спросил он брата.

– Это сын Муавии, – ответил Маслама, наклонился к брату и прошептал ему на ухо, но достаточно громко, чтобы слышал Абд-ер-Рахман. – Грядет большое событие, и этот ребенок станет человеком, который тебе пригодится.

– Ты в этом уверен? – спросил Хишам.

– Абсолютно, – ответствовал Маслама. – Я это узнал по знакам на его лице и шее.

Абд-ер-Рахман также помнил, что с того дня дед всегда проявлял к нему интерес, часто посылал подарки – только ему, не братьям, и каждый месяц приглашал его во дворец.

Абд-ер-Рахман точно не знал значения таинственных слов Масламы, но в те времена подобным предсказаниям верили. Власть Омейядов была грубо поколеблена, и, объятые тревогой, эти принцы – суеверные, как большинство жителей Востока, осаждали предсказателей, астрологов, физиономистов и всех тех, кто обещал приподнять покров, скрывающий будущее. Не желая лишить всяких надежд доверчивых покровителей, заваливших их дарами, равно как и лишить их надежд на благоприятное будущее, адепты оккультных наук заняли среднюю позицию. Они объявили, что трон Омейядов падет, однако предсказали, что отпрыск этого славного рода где-то восстановит его. Маслама, похоже, разделял это мнение.

Поэтому Абд-ер-Рахман верил, что судьба уготовила ему трон, но где, в какой стране – точно неизвестно. Восток был потерян: в этом регионе надеяться было не на что. Оставалась Африка. Или Испания. На этих территориях пытались обосноваться фихриты.

В Африке, точнее, в той части провинции, которая еще оставалась под контролем арабов (западные регионы к этому времени уже сбросили их иго), правил человек, которого мы уже встречали в Испании, где он пытался объявить себя эмиром, но не преуспел. Это Абд-ер-Рахман ибн Хабиб, фихрит, родственник Юсуфа, правителя Испании. Ибн-Хабиб, не признававший Аббасидов, надеялся передать Африку своим наследникам, как независимое государство, и с тревожным любопытством консультировался с предсказателями относительно будущего своей семьи. Незадолго до того, как юный Абд-ер-Рахман прибыл ко двору, еврей, посвященный в оккультные науки самим Масламой, предсказал, что потомок царского рода по имени Абд-ер-Рахман, с локонами на висках, станет основателем династии, которая будет править Африкой. Заметим, что в манускрипте сказано «Испанией», но это, совершенно очевидно, ошибка. Возможно, еврей назвал Африку, но события опровергли пророчество, и взамен была вписана Испания. Ибн-Хабиб ответил, что, поскольку он сам носит имя Абд-ер-Рахман и является хозяином Африки, ему остается только отрастить локоны на висках, чтобы все условия были выполнены. Но еврей не согласился. Он сказал, что Ибн-Хабиб – не тот человек, поскольку не имеет царского происхождения. Увидев Абд-ер-Рахмана, носившего соответствующую прическу, он послал за евреем и сказал ему:

– Значит, этому человеку судьба предназначила править Африкой? Он обладает всеми необходимыми качествами. Но только это не имеет значения. Он не лишит меня моей провинции, потому что очень скоро будет убит.

Еврей, испытывавший глубокую привязанность к Омейядам, своим бывшим хозяевам, содрогнулся при мысли, что его предсказание стало поводом для убийства молодого человека, но не утратил присутствия духа и с достоинством ответил:

– Признаю, господин, что этот молодой человек отвечает всем условиям. Но если ты веришь моим предсказаниям, возможно два варианта развития событий: или этот Абд-ер-Рахман – не тот человек, и тогда ты убьешь невинного и совершишь бесполезное преступление, или он действительно будущий правитель Африки, и тогда, что бы ни делал, ты не сможешь лишить его жизни, потому что судьбу изменить нельзя.

Признав разумность доводов еврея, Ибн-Хабиб на время отложил покушение на жизнь юного принца. Тем не менее, не доверяя не только Абд-ер-Рахману, но и всем Омейядам, которых тогда в провинции было немало и в которых он видел потенциально опасных соперников, он все больше тревожился. Среди принцев было два сына халифа Валида II. Достойные сыновья своего отца, жившего только ради удовольствий, который посылал своих любовниц, чтобы заняли его место на публичных молитвах, а практикуясь в стрельбе из лука, использовал в качестве мишени Коран, они вели разгульную безбедную жизнь. Однажды ночью, когда они в очередной раз кутили вместе, один из них воскликнул: «Какая глупость! Неужели Ибн-Хабиб действительно считает, что он останется эмиром этой земли, а мы, сыновья халифа, станем это терпеть?»

Ибн-Хабиб услышал эти слова и решил избавиться от этих опасных гостей. Оставалось только дождаться благоприятной возможности, чтобы их смерть списали на несчастный случай или чью-то месть. Поэтому он не изменил своего поведения по отношению к ним и, когда они в очередной раз явились, чтобы отдать ему дань уважения, встретил их с обычным дружелюбием. Однако он не скрыл от своих приближенных, что следит за сыновьями Валида и слышал, как они употребляли грубые и неуважительные слова. Один из его приближенных был тайным сторонником Омейядов и посоветовал принцам отказаться от гостеприимства эмира. Они последовали его совету. Но Ибн-Хабиб, которому сообщили об их поспешном отъезде, но не о его причине, побоялся, что они намерены поднять какое-то арабское или берберское племя на мятеж. Поэтому он послал им вслед всадников, которые задержали их и заставили братьев вернуться. После этого эмир, посчитавший их бегство и сказанные ими слова достаточным доказательством преступных намерений, велел обоих казнить. Затем Ибн-Хабиб пожелал избавиться и от остальных Омейядов, но они, вовремя предупрежденные друзь ями, укрылись у независимых берберов.

Скитаясь от племени к племени, из города в город, Абд-ер-Рахман пересек всю Северную Африку. Он то прятался в Барке, то искал убежища при дворе Рустамидов Тагорта, то пользовался защитой берберов Микнаса (Мекнеса). Так прошло пять лет, и нет никаких свидетельств того, что в этот период Абд-ер-Рахман намеревался попытать счастья в Испании. Этого честолюбивого юношу, не имевшего ни денег, ни друзей, манила Африка. Склонный к интригам, пытавшийся любой ценой приобрести сторонников, он, однако, был изгнан из Микнеса и направился в окрестности Сеуты, регион, населенный берберским племенем нафза, к которому принадлежала его мать. Только убедившись, что в Африке его не ждет ничего хорошего, Абд-ер-Рахман обратил свой взор на другую сторону пролива. Он обладал некоторыми сведениями об Испании, почерпнутыми от Салима, одного из двух вольноотпущенников, деливших с ним тяготы кочевой жизни. Салим побывал в Испании во времена Мусы или немного позже, и в обстоятельствах, когда не мог оказаться полезным своему хозяину, он вернулся в Сирию. Устав от бродячей жизни в компании авантюриста, он намеревался воспользоваться первым удобным поводом, чтобы его покинуть. Такую возможность дал ему Абд-ер-Рахман. Однажды Салим спал и не слышал, что хозяин его зовет. После этого Абд-ер-Рахман вылил на него чашу холодной воды. Разозлившись, Салим вскричал: «Раз ты относишься ко мне как к жалкому рабу, я покидаю тебя навсегда. Я тебе ничего не должен. Моя хозяйка – твоя сестра. К ней я вернусь!»

Другой вольноотпущенник, преданный Бадр, остался с хозяином. Именно его Абд-ер-Рахман послал в Испанию, чтобы посоветоваться со сторонниками Омейядов, которых было четыре или пять сотен, и составляли они часть армий Киннисрина и Дамаска. Жили они вокруг Хаэна и Эльвиры. Бадр вез письмо хозяина, в котором Абд-ер-Рахман сообщал, что в течение пяти лет был беженцем в Африке, вынужденный спасться от преследований Ибн-Хабиба, решившего уничтожить всех Омейядов. «Именно среди вас, сторонников моей семьи, я хотел бы жить, – писал принц. – Уверен, вы – мои преданные друзья. Но, увы, я не смею посетить Испанию, потому что эмир этой страны, как и эмир Африки, считают меня врагом, претендентом на трон. И, по правде говоря, разве я, внук халифа Хишама, не имею право на эмират? Поэтому ко мне в Африке относятся не как к свободному человеку, а к претенденту. Но я не тронусь с места, пока не получу ваше заверение, что в этой стране у меня есть шанс на успех, что вы будете мне помогать». В заключение он обещал людям самые высокие чины, если они его поддержат.

Добравшись до Испании, Бадр отправил это письмо Обайдаллаху и Ибн-Халиду, лидерам дивизии Дамаска. Прочитав его, оба вождя взяли день на обсуждение и также пригласили Юсуфа ибн Бохта, лидера Омейядов Киннисрина. В назначенный день они обсудили планы действий со своими соплеменниками. Предприятие казалось трудным, но тем не менее люди решили, что стоит попытаться. Придя к такому решению, Омейяды, по сути, выполняли свой долг. С точки зрения араба, зависимость от патрона является священной и нерушимой связью. Это своего рода искусственное родство. И все потомки вольноотпущенников были обязаны при любых обстоятельствах помогать потомку хозяина, который дал волю их предку. Но вместе с тем решение, которое они приняли, учитывало их собственные интересы. При арабских династиях правящая семья – включая и бывших рабов, и родственников суверена – занимала практически все высокие посты в государстве. Поддерживая дело Абд-ер-Рахмана, бывшие рабы способствовали и собственному продвижению вверх. Правда, они столкнулись с трудностями при решении, какие средства можно применить, и решили посоветоваться с Сумайлем, тогда осажденным в Сарагосе, прежде чем делать какие-то шаги. Стало известно, что он был недоволен Юсуфом, не пришедшим ему на помощь, и симпатизировал Омейядам, прежним благодетелям его семьи. В любом случае люди считали, что ему можно безусловно доверять, поскольку он слишком благороден, чтобы предать доверие и выдать сообщенную ему тайну. Именно для беседы с ним тридцать Омейядов и Бадр присоединились к кайситам, шедшим освобождать Сумайля.

Нам уже известно, что экспедиции кайситов сопутствовал полный успех, и теперь мы возобновим повествование, прервавшееся в том месте, когда вольноотпущенники Омейядов просили Сумайля принять их для личной беседы.

Тот выполнил их просьбу, и они прежде всего попросили его сохранить в тайне все важные вещи, о которых собираются ему рассказать.

Сумайль согласился. После этого Обайдаллах сообщил ему о прибытии Бадра и зачитал письмо Абд-ер-Рахмана, после чего смиренно добавил от себя:

– Дай нам совет: мы ему последуем. Мы сделаем то, что ты одобришь, и не станем делать того, что тебе не понравится.

Сумайль задумчиво произнес:

– Вопрос серьезный. Не ждите от меня немедленного ответа. Я обдумаю все, что вы мне сказали, и позже ознакомлю вас со своим мнением.

Позвали Бадра. Сумайль ничего не обещал ему, но преподнес подарки, такие же, как его «группе поддержки». После этого Сумайль выехал в Кордову. Там он нашел Юсуфа, собирающего войска, чтобы наказать мятежников Сарагосы.

В мае 755 года Юсуф накануне отъезда послал за двумя вождями вольноотпущенников Омейядов, которых считал сторонниками, потому что их покровители были низложены, и предложил им призвать остальных Омейядов под его знамена.

– Об этом и речи быть не может, господин, – ответил Обайдаллах. – эти несчастные, из-за долгих лет нужды, теперь не могут воевать. Все те, в ком еще остались силы, ушли на помощь Сумайлю, и теперь они измучены долгим зимним походом.

– Отнеси им тысячу золотых монет, – ответил Юсуф. – Пусть они купят зерно, и вскоре к ним вернутся силы.

– Тысяча золотых монет для пяти сотен человек? Это очень маленькая сумма, тем более в такие тяжелые времена, как теперь.

– Как хотите. Больше я вам не предложу.

– Оставь свои деньги себе. Мы не станем тебя сопровождать.

Однако, когда Обайдаллах и его спутники ушли от эмира, они передумали.

– В конце концов, наверное, лучше взять деньги. Тем более что они сейчас были бы нам очень полезны, – решили они. – Наши соплеменники, конечно, не присоединятся к армии Юсуфа. Мы останемся дома и будем готовы ко всяким неожиданностям. А повод, объясняющий их отсутствие, всегда можно придумать. Давайте возьмем деньги у Юсуфа. Часть можно раздать товарищам, которые смогут купить зерно, а остальные мы используем, как посчитаем нужным.

Они вернулись к эмиру и сообщили, что принимают его предложение. Как только деньги оказались в их руках, они отправились к своим соплеменникам в Эльвире, дали каждому по десять серебряных монет от имени Юсуфа, сообщив, что эта небольшая сумма предназначена для приобретения еды. Но они умолчали о том, что Юсуф дал им намного больше денег, что он хотел видеть их в своей армии, и тысяча золотых монет – плата за это. Заметим, что одна золотая монета соответствовала примерно двадцати серебряным. Из нехитрых подсчетов следует, что два вождя сохранили около двух третей полученных от Юсуфа средств.

Тем временем Юсуф выступил из Кордовы с войсками и, направляясь в Толедо, разбил лагерь в районе Хаэна, к северу от Менгибара, где следует пересечь Гвадалквивир, чтобы попасть к перевалам гор Сьерра-Морена, и где существующий паром, вследствие событий, предшествовавших сражению при Байлене в 1808 году, приобрел европейскую известность. Там Юсуф стал дожидаться войска, которые двигались к нему из разных мест. Он как раз распределял плату, когда два Омейяда, понимавшие, что Юсуф рвется разделаться с бунтовщиками Сарагосы, без проволочки явились к нему.

– Почему наши люди еще не прибыли? – спросил Юсуф.

– Не тревожься, эмир, и да снизойдет на тебя Божье благословение, – ответствовал Обайдаллах. – Твои вольноотпущенники совсем не похожи на некоторых личностей, хорошо известных нам обоим. Они даже за все блага мира не позволят, чтобы ты встретился с врагом без них. Таковы были их слова. Но вместе с тем они просили тебя дать им короткую отсрочку. Ты же знаешь, весенний урожай ожидается богатым, и они хотят его собрать, прежде чем присоединиться к тебе в Толедо.

Не имея оснований подозревать обман со стороны Обайдаллаха, Юсуф поверил его словам и велел Обайдаллаху передать своим соплеменникам, чтобы они выступали, как только будет возможно. Вскоре после этого Юсуф возобновил марш. Обайдаллах и его спутник некоторое время сопровождали его, после чего распрощались и обещали вскоре присоединиться к нему с остальными вольноотпущенниками.

По пути они встретили Сумайля и его стражу. Проведя, как обычно, бурную ночь, кайситский вождь спал, когда Юсуф выступил в поход, и последовал за ним намного позже. Заметив двух вольноотпущенников, приближающихся к нему, он спросил:

– Вы возвращаетесь, чтобы сообщить мне какие-то сведения?

– Нет, господин, – ответили они. – Юсуф позволил нам покинуть его, чтобы присоединиться к нему в Толедо вместе с другими вольноотпущенниками, но, если желаете, мы вас немного проводим.

– Я ничего не имею против вашей компании, – сказал Сумайль.

Они некоторое время поговорили на отвлеченные темы, после чего Обайдаллах попросил его о беседе наедине. По знаку Сумайля его охрана отстала, и Обайдаллах продолжил:

– Речь идет о сыне Муавии, о котором мы уже говорили. Его гонец еще не уехал.

– Я ничего не забыл, – проговорил Сумайль. – Совсем наоборот. Я долго думал об этом деле и, как и обещал, не рассказал о нем никому, даже близким друзьям. И вот мой ответ: я считаю, что лицо, о котором идет речь, заслуживает трона и моей поддержки. Напишите ему об этом, и, если Богу будет угодно, мы поможем ему. Что же касается старой лысой башки, – так Сумайль теперь именовал Юсуфа, – он не может помешать мне поступить так, как я хочу. Я скажу ему, что он должен отдать свою дочь, Умм Мусу, вдову Катана (сына того Абд аль-Малика (фихрита), который был правителем Испании), в жены Абд-ер-Рахману и после этого отказаться от эмирата Испании. Если он так и поступит, мы отблагодарим его, если нет, то отсечем его башку своими мечами – большего он не заслуживает.

Обрадованные таким благоприятным ответом, два лидера в знак благодарности поцеловали руку Сумайля, заверили в своей признательности за поддержку, обещанную их патрону, и вернулись к Бадру.

Ясно, что Сумайль, который еще не избавился от похмелья, утром был крайне недоволен Юсуфом. И то, что он сказал Обайдаллаху, не было плодом длительных раздумий. Эти слова были произнесены под влиянием момента. На самом деле, предаваясь обычной праздности, Сумайль не просто не думал об Абд-ер-Рахмане – он забыл о нем. Лишь после того как обнадежил Обайдаллаха и его спутника, Сумайль стал взвешивать все за и против, и наконец одно соображение перевесило все остальные. «Что станет со свободой арабских племен, – спросил он себя, – если принц из Омейядов станет править Испанией? Если будет установлена монархия, какая власть останется у нас, племенных вождей? Нет, как бы я ни был недоволен Юсуфом, лучше уж пусть все останется, как есть». Придя к такому заключению, он позвал раба и велел ему скакать во весь опор и попросить двух омейядских вольноотпущенников подождать его.

Последние уже успели проехать лигу, обсуждая обещания Сумайля и пытаясь убедить себя, что успех Абд-ер-Рахмана теперь гарантирован, когда Обайдаллах услышал, как кто-то зовет его по имени. Он остановился и увидел догоняющего его всадника. Это был раб, посланный Сумайлем. Тот сказал:

– Дождитесь моего хозяина. Он хочет кое-что вам сказать. Удивленные таким поворотом, – скорее можно было ожидать, что Сумайль прикажет им вернуться, – они испугались, что их арестуют и отдадут Юсуфу. Но через некоторое время они заметили Сумайля, скачущего к ним галопом на своем белом коне. Увидев, что он без стражи, вольноотпущенники облегченно вздохнули. Подъехав, Сумайль сказал:

– После того, как вы привезли мне письмо от сына Муавии и познакомили с его гонцом, я много думал. – Говоря это, Сумайль лукавил, но он никак не мог признать, что позабыл о столь важном деле; к тому же он был арабом, и ложь его не смущала. – Как уже сказал, в целом я одобряю ваш план. Но после того как вы покинули меня, мне пришло в голову, что ваш Абд-ер-Рахман принадлежит к такой могущественной семье, что… – Здесь Сумайль употребил нелитературное выражение. – Во всем остальном он неплохой человек и позволяет нам себя направлять – за редкими исключениями – довольно послушно. Ко всему прочему, мы в долгу перед ним, и было бы неправильно вселять в него тщетные надежды. Поэтому будьте осторожны. И если, вернувшись домой, вы продолжите строить свои планы, вероятнее всего, наша следующая встреча уже не будет дружеской. Запомните мои слова: первый меч, который покинет ножны, чтобы обратиться против вашего претендента, будет моим. А теперь идите с миром, и да пошлет Аллах вам и вашему патрону мудрость.

Разочарованные этими словами, которые разом уничтожили все их надежды, и опасаясь вызвать гнев столь могущественного человека, вольноотпущенники униженно проговорили:

– Да благословит вас Бог, господин. Наше мнение не может отличаться от вашего.

– Это хорошо. – Сумайль сразу смягчился. Ему понравилось уважительное отношение. – Но позвольте мне дать вам дружеский совет: не пытайтесь производить серьезные политические перемены в этой стране. Все, что вы можете сделать, – это обеспечить для своего патрона в Испании какую-нибудь почетную должность. Если он пообещает не претендовать на эмират, могу вас заверить, что Юсуф тепло его примет и отдаст ему в жены дочь – не без хорошего приданого. А теперь прощайте, и пусть ваше путешествие будет приятным. – С этими словами он развернул коня, пришпорил его и поскакал обратно.

Теперь на Сумайля не было надежды – как и на маадитов в целом, которые обычно следовали его советам. Оставалось только обратиться к противной стороне – йеменитам – и натравить их на маадитов. Поскольку посланцы, сторонники Абд-ер-Рахмана, были исполнены решимости добиться успеха любой ценой, они выбрали этот курс и по пути домой обращались ко всем вождям йеменитов, на которых, по их мнению, можно было положиться, предлагая взять в руки оружие и поддержать принца Омейядов. Успех превзошел все ожидания. Йемениты, изводившие себя мрачной злобой из-за поражения при Секунде, зная, что они обречены терпеть гнет маадитов, были готовы подняться по первому знаку и стать под знамена любого претендента, кем бы он ни был, лишь бы получить возможность одолеть своих заклятых врагов.

Получив заверения йеменитов и зная, что Юсуф и Сумайль заняты на севере, вольноотпущенники Омейядов посчитали момент благоприятным для выступления их патрона. Соответственно, они приобрели корабль и доверили Таммаму, у которого было одиннадцать спутников, пять сотен золотых монет. Часть этой суммы он должен был передать принцу, а остальное потратить на удовлетворение жадности берберов, судя по характеру которых представлялось в высшей степени маловероятным, что они позволят своему гостю уйти без выкупа. Деньги были из тех, который Юсуф дал вольноотпущенникам, чтобы они присоединились к его армии в кампании против мятежников Сарагосы. Расставаясь с этими деньгами, Юсуф не мог предположить, что они будут использованы для доставки в Испанию принца, который станет его соперником в борьбе за эмират.

Глава 14

Абд-ер-Рахман в Испании

В течение нескольких месяцев Абд-ер-Рахман, перебравшийся из племени нафза в племя магила, вел унылое существование, с беспокойством ожидая возвращения Бадра, от которого не получал никаких вестей. На чаше весов оказалась его судьба. Если его дерзкий план не удастся, все надежды на славу и процветание рухнут. Ему придется и дальше вести жизнь несчастного скитальца или спрятаться в каком-нибудь далеком уголке Африки. Но если фортуна ему улыбнется, Испания станет для него не только безопасной гаванью, но также даст ему богатство, власть и множество сопутствующих удовольствий.

Переходя от надежды к отчаянию и снова возвращаясь к надежде, Абд-ер-Рахман, никогда не бывший религиозным человеком, скрупулезно соблюдал все религиозные обряды и однажды во время вечерней молитвы увидел приближающийся к берегу корабль. Один из людей, стоявших на палубе, прыгнул в воду и поплыл к берегу. Принц сразу узнал пловца. Это был Бадр, которому настолько не терпелось снова увидеть хозяина после долгой разлуки, что он не смог больше ждать.

– Хорошие новости! – крикнул он, выбравшись на берег, вкратце рассказал о своих приключениях и перечислил вождей, на которых Абд-ер-Рахман мог положиться, а также тех, кто приплыл на корабле, чтобы сопроводить его в Испанию. – В деньгах не будет нужды, – добавил он. – Мы привезли пять сотен золотых монет.

Обрадованный Абд-ер-Рахман тепло приветствовал своих новых сторонников. Первым ему представился Абу Галиб Таммам. Услышав его имя, Абд-ер-Рахман решил, что это добрый знак. Ни одно другое имя не могло вселить больше радужных надежд в человека, который, как Абд-ер-Рахман, твердо верил в предзнаменования. Ведь Таммам означает «достигающий», а Галиб – «победоносный».

– Мы достигнем своей цели! – воскликнул принц. – Мы победим.

После окончания процедуры знакомства было решено сразу начинать погрузку на корабль. Принц как раз собирал вещи, когда появилась толпа берберов, угрожавшая задержать его, если им не заплатят. Эту трудность предусмотрели заранее, и Таммам вручил деньги каждому, согласно его положению в племени. Когда уже поднимали якорь, бербер, которого обделили при раздаче денег, прыгнул в воду и, схватившись за один из канатов, потребовал свою долю. Разозленный такой дерзостью, один из вольноотпущенников выхватил меч и отрубил берберу руку, которой он держался за канат. Тот упал в море и утонул. Оказавшись на некотором удалении от африканского берега, люди украсили корабль флагами в честь принца, и довольно скоро он вошел в порт Альмуньекар. Было это в сентябре 755 года. Трудно себе представить восторг, охвативший принца, когда он впервые ступил на землю Испании. В Альмуньекаре его с нетерпением ждали Обайдаллах и Ибн-Халид. Проведя несколько дней в загородном доме Ибн-Халида, расположенном недалеко от Лохи, между Арчидоной и Эльвирой, принц перебрался в замок Обайдаллаха в Торроксе, расположенный немного восточнее, между Иснахаром и Лохой. Местонахождение обоих домов точно указано Ибн-Хайяном.

Тем временем Юсуф, уже добравшийся до Толедо, обеспокоился из-за столь продолжительного отсутствия вольноотпущенников Омейядов. Он со дня на день откладывал выступление, ожидая, что они вот-вот появятся. Сумайл, имевший обоснованные подозрения относительно причин их отсутствия, оставался верным своему обещанию и сохранил в тайне их планы. Однако ему надоела длительная задержка в Толедо. Ему хотелось поскорее покончить с мятежниками Сарагосы. Как-то раз, когда Юсуф стал в очередной раз жаловаться на задержку ожидаемого подкрепления, Сумайль раздраженно сказал:

– Ниже твоего достоинства ждать такой сброд. Боюсь, шанс обнаружить противника численностью меньшей, чем наша, ускользнет, если мы и пробудем здесь дольше.

Для нерешительного Юсуфа такие слова, исходящие от Сумайля, были равнозначны приказу. И армия выступила в поход. Но, столкнувшись с противником, они выяснили, что в сражении нет никакой необходимости. Мятежники, увидев, что подошедшая армия многократно превосходит их по численности, запросили условия перемирия. Юсуф предложил им амнистию, при условии что он сдадут трех курашитских лидеров – Амира, его сына Вахба и Хобаба. Мятежники – по большей части йемениты – приняли эти условия без угрызений совести, считая, что Юсуф проявит милосердие к людям – почти его соплеменникам. Поэтому они сдали своих главарей, и Юсуф собрал совет, чтобы решить судьбу пленных, которых пока заковали в цепи.

Сумайль, испытывавший к этим курашитам личную неприязнь, которая могла утихнуть только со смертью несчастных, голосовал за обезглавливание. Другие кайситы его мнения не разделяли. Они считали, что не имеют право обрекать на смерть людей, которые, как и они сами, являются маадитами. Также они опасались навлечь на себя месть могущественного племени курайш и его союзников. Два вождя из семейства Каб ибн Амир – Ибн-Шихаб и Хусейн – поддержали это мнение активнее, чем прочие кайситы. Затаив в сердце ярость и решимость быстро отомстить тем, кто осмелился ему перечить, Сумайль уступил. И Юсуф даровал пленным жизнь, но оставил их в тюрьме.

Сумайль довольно скоро нашел возможность избавиться от двух вождей, одержавших верх над ним, которые незадолго до этого отказались идти ему на помощь, когда он был осажден в Сарагосе. Баски Памплоны, следуя примеру испанцев Галисии, сбросили арабское иго. Сумайль предложил Юсуфу послать отряд против них, поручив командование Ибн-Шихабу и Хусейну. Он сделал такое предложение, чтобы устранить, хотя бы на время, мешающих ему противников. А еще он втайне надеялся, что они никогда не вернутся из экспедиции по труднопроходимой гористой местности.

Юсуф поступил так, как велел ему Сумайль, и, назначив своего сына Абд-ер-Рахмана правителем пограничной территории, отправился в Кордову. Когда он сделал остановку на берегу Джарамы (Ибн аль-Аббар именует эту реку Wadi-ar-ra-mal – песчаная река, то есть Гвадаррама), прибыл гонец с плохими вестями. Он сообщил, что войска, посланные против басков, разбиты, Ибн-Шихаб убит, а Хусейн вернулся в Сарагосу с небольшой горсткой людей. Ибн-Сумайль был очень доволен. На следующий день он сказал Юсуфу:

– Нам повезло. Аллах избавил нас от Ибн-Шихаба. Давай теперь покончим с курашитами. Пусть их доставят сюда и обезглавят.

Снова и снова повторяя свое мнение, что эта казнь абсолютно необходима, Сумайль, наконец, сумел убедить эмира, и тот дал согласие.

Головы трех курашитов упали с плеч. Как обычно, в десять часов утра был подан завтрак. Юсуф и Сумайль сели за стол. Эмир был мрачен и удручен: его угнетало тройное убийство, которое он только что совершил. Он также упрекал себя за то, что послал Ибн-Шихаба и его храбрых воинов на верную смерть. Юсуф чувствовал, что кровь его жертв взывает об отмщении, и его одолевали дурные мысли. Охваченный тревогой, он едва прикоснулся к пище. Сумайль, напротив, был оживлен и отдал должное всем поданным блюдам, одновременно стараясь успокоить слабого эмира, которого превратил в инструмент осуществления своей личной мести, сделал соучастником отвратительного преступления.

– Отбрось свои мрачные мысли, – сказал он. – Что ты сделал не так? Если Ибн-Шихаба убили, в этом нет твоей вины. Он пал в бою. Во время войны такая судьба может постичь любого воина. Если три курашита были казнены, то получили по заслугам. Они были опасными мятежниками, и твоя суровость станет предупреждением для всех, кто вздумает пойти по их стопам. Испания – территория твоего дома. Ты основал здесь династию, которая будет существовать до прихода антихриста. Кто посмеет оспорить твою власть?

Но тщетными были попытки Сумайля развеять подобными аргументами меланхолию своего друга, и, когда трапеза завершилась, он удалился, чтобы провести сиесту.

Оставшись в одиночестве, Юсуф бросился на кушетку – не потому, что испытывал необходимость в отдыхе, а по привычке. Кроме того, сон мог избавить его от дурных мыслей. Неожиданно он услышал крики:

– Курьер! Курьер из Кордовы!

Юсуф вскочил.

– Что они говорят? – спросил он у стражников, стоявших у входа в его шатер. Ему сообщили, что прибыл раб верхом на муле его супруги. – Приведите его немедленно! – закричал Юсуф, не в силах понять, почему его жена отправила гонца в такой явной спешке, но догадываясь, что дело серьезное.

Курьер передал ему письмо, в котором было сказано: «Внук халифа Хишама прибыл в Испанию. Он поселился в Торроксе в доме печально известного Обайдаллаха ибн Османа. Люди Омейядов присягнули ему в верности. Твой человек в Эльвире, который выступил против него с тем войском, которое имел в своем распоряжении, потерпел поражение. Его бойцы были побиты дубинками, но никого не ранили. Поспеши принять меры».

Прочитав письмо, Юсуф сразу же послал за Сумайлем. Последний, уходя от эмира в свой шатер после утренней трапезы, видел суматоху, связанную с прибытием курьера, но она его не заинтересовала. Только получив вызов от эмира в неурочный час, он заподозрил, что случилось нечто серьезное.

– Что случилось, эмир? – спросил он, войдя в шатер Юсуфа. – По какой причине ты прервал мою сиесту? Надеюсь, ничего тревожного?

– Даже не надейся! – воскликнул Юсуф. – Видит Аллах, случилось нечто очень серьезное. Боюсь, это Бог наказывает нас за казнь тех людей.

– Ты говоришь глупости. – Сумайль поморщился. – Помяни мое слово: те люди были слишком порочны, чтобы Бог обратил на них внимание. Но что все же произошло?

– Я только что получил письмо от Умм Османа (Усмана). Халид прочитает его тебе.

Халид, секретарь эмира, прочитал письмо. Менее удивленный, чем Юсуф, поскольку он был предупрежден о возможности такого развития событий, Сумайль тем не менее нахмурился.

– Дело на самом деле серьезное, – сказал он, – и, по моему мнению, мы должны выступить против претендента немедленно, с теми войсками, которые сейчас у нас есть. Мы дадим ему бой и, возможно, сможем убить его. В любом случае сейчас силы его невелики, и мы сумеем их разогнать. Потерпев поражение, возможно, он утратит мужество и покинет полуостров.

– Согласен, – поспешил согласиться Юсуф. – Выступаем без задержки.

Вскоре по армии распространился слух, что внук Хишама высадился в Испании и армия вскоре выступит против него. Новость вызвала смятение в рядах солдат. Многие негодовали из-за подлого заговора, устроенного высшими чинами против Ибн-Шихаба, который стоил их соплеменникам жизни. Солдаты также были возмущены казнью курашитов, которую осуществили вопреки мнению кайситских вождей. И теперь войска не желали отправляться в экспедицию, за которую им не заплатили. «Они хотят, чтобы мы считали две разные кампании одной, – роптали солдаты, – и мы отказываемся». Ближе к ночи началось повальное дезертирство. Соплеменники связывались друг с другом, объединялись в группы и покидали лагерь, направляясь домой. Осталось не больше десятка йеменитов, среди которых были знаменосцы, не имевшие возможности покинуть свои посты, не запятнав чести. Но они не винили дезертиров и не препятствовали им. Несколько кайситов, особенно преданных Сумайлю, и контингент из других маадитских племен еще оставался на месте, но этим людям нельзя было доверять. Устав от долгих маршей, они тоже хотели вернуться домой и требовали, чтобы Юсуф и Сумайль отвели их в Кордову. Люди считали, что начинать зимнюю кампанию в Сьерра-де-Реджио такими силами – значит выбрать из двух возможных зол большее. Они подчеркивали, что мятеж, разумеется, будет ограничен прибрежными регионами и любые атаки на Абд-ер-Рахмана можно и нужно отложить до начала следующего сухого сезона. Но если Сумайль что-то решил, переубедить его не представлялось возможным. Хотя в словах солдат было немало правды, он упорно стоял на своем. Итак, небольшой отряд выступил в направлении Сьерра-де-Реджио, но очень скоро Юсуф, не в последнюю очередь под влиянием недовольства войск, убедился в невыполнимости плана Сумайля. Уже началась зима. Дожди и наводнения сделали дороги непроходимыми. И несмотря на возражения Сумайля, Юсуф приказал своим людям возвращаться в Кордову. Ему помог убедиться в правильности этого решения слух о том, что Абд-ер-Рахман высадился в Испании не для того, чтобы отобрать у него эмират, а в поисках убежища и приличного положения. Более того, Юсуфу намекнули, что, если он предложит принцу в жены свою дочь и приличную сумму денег, тот ни на что большее не станет претендовать.

Соответственно, Юсуф, добравшись до Кордовы, решил начать переговоры и направил трех своих друзей в Торрокс – Обайду (Убайду), вождя кайситов, чье влияние уступало только влиянию Сумайля, Халида, секретаря Юсуфа, и Ису, вольноотпущенника Омейядов и казначея армии. Послам дали поручение подарить принцу богатые одежды, двух коней, двух мулов, двух рабов и тысячу золотых монет. Послы тронулись в путь с этими дарами, но на границе провинции Реджио Иса, хотя и вольноотпущенник Омейядов, но человек искренне привязанный к Юсуфу, сказал своим спутникам:

– Я крайне удивлен, что такие люди, как Юсуф, Сумайль и вы, могут действовать столь безрассудно. Неужели вы настолько простодушны и считаете, что, если Абд-ер-Рахман отвергнет предложения Юсуфа, он позволит нам увезти эти дары обратно в Кордову?

Предостережение Исы показалось спутникам обоснованным, и они оставили его на границе вместе с дарами, пока Абд-ер-Рахман не примет предложенные ему условия.

Прибыв в Торрокс, два посла обнаружили деревню и замок, полные солдат. Люди Омейядов, так же как йемениты Дамаска, Иордана и Киннисрина, стекались туда толпами. Получив аудиенцию – их принял принц, окруженный узким кругом придворных, среди которых почетное место занимал Обайдаллах, – они разъяснили цель своего прибытия. Они сказали, что Юсуф, исполненный благодарности за доброту, которую его славный прадед Окба ибн Нафи неизменно видел со стороны Омейядов, хотел бы иметь хорошие отношения с Абд-ер-Рахманом, при условии что принц не станет претендовать на эмират, а только на владения, ранее принадлежавшие халифу Хишаму в Испании. Они также сообщили, что эмир предлагает ему руку своей дочери и большое приданое, а также что эмир послал ему богатые дары, которые вскоре доставят, и, если Абд-ер-Рахман пожелает посетить Кордову, его ждет теплый прием.

Эти предложения показались вольноотпущенникам вполне приемлемыми. Их первый энтузиазм слегка ослаб – они поняли, что йемениты, хотя и готовы атаковать их соперников, обескураживающе равнодушны к делу претендента и, учитывая все соображения, предпочли не ссориться с Юсуфом. И послам был дан следующий ответ: «Ваши предложения представляются нам привлекательными. Юсуф может быть уверен, что наш патрон прибыл в Испанию не для того, чтобы оспаривать у него эмират, а чтобы потребовать земли, принадлежащие ему по праву наследования».

Сам принц, безусловно, видел дело совсем в другом свете. Его честолюбие не могло удовлетвориться положением богатого землевладельца, которое ему предлагали. Но он пока еще не чувствовал твердой почвы под ногами и был целиком зависим от сторонников. Поэтому он держался скромно, даже униженно, и не стал оспаривать это решение – только робко молчал. Не слишком внимательный наблюдатель мог бы решить, что претендент просто глуп или же находится под полным влиянием Обайдаллаха.

– Я передаю письмо эмира, и вы увидите, что оно подтверждает все нами сказанное.

Принц взял письмо и, передав его Обайдаллаху, предложил зачитать вслух. Это письмо, составленное Халидом – секретарем Юсуфа, было написано элегантным слогом и украшено цветистыми эпитетами, свойственными арабской речи. Когда Обайдаллах дочитал его до конца, принц со своей обычной проницательностью возложил всю ответственность на плечи друга.

– Будь добр, ответь на это письмо, – сказал он. – Тебе известны мои взгляды на этот счет.

Не могло быть никаких сомнений касательно смысла ответа: Обайдаллах от имени своего патрона принял предложения Юсуфа без всяких условий, и принц уже смирился с грустной необходимостью пожертвовать своими честолюбивыми планами, когда неуместная шутка Халида положила конец переговорам и возродила надежды Абд-ер-Рахмана.

Халид не был арабом. Он принадлежал к одному из покоренных народов и был испанцем. Его родители были христианскими рабами, но, как и многие его соотечественники, его отец отрекся от христианства. Он стал мусульманином, принял имя Зияд, и, в награду за обращение, его хозяин Юсуф освободил раба. Явившись во дворец своего покровителя, юный Халид, которого природа наделила выдающимся умом и способностями к интеллектуальному труду, всю свою немалую энергию использовал для учебы и в конце концов достиг столь глубоких знаний арабской литературы и так виртуозно владел письмом, что Юсуф назначил его своим секретарем. Это была большая честь для юноши, но эмиры издавна гордились, если имели в секретарях образованных людей, хорошо знавших арабскую и древнюю литературу. Благодаря такому положению Халид вскоре приобрел большое влияние на слабого Юсуфа, который постоянно испытывал неуверенность в себе и ему требовалась руководство более сильного человека. Поэтому в отсутствие Сумайля именно Халид диктовал эмиру решения. Арабы завидовали ему за способности и влияние и дружно презирали за низкое происхождение. Халид отвечал этим грубым воинам презрением на презрение. Заметив робость, с которой престарелый Обайдаллах, для которого меч был привычнее, чем перо, начал отвечать на его элегантное письмо, он вознегодовал. Халиду было свойственно непомерное тщеславие образованного человека. По его мнению, принц не должен был поручать ответ на его великолепное письмо столь необразованному и невежественному человеку, незнакомому с лингвистическими изысками. На его губах появилась насмешливая улыбка, и он высокомерно заявил:

– Твои подмышки сильно вспотеют, Абу Осман, от стараний ответить на такое письмо.

Услышав столь возмутительную грубость от презренного испанского выскочки, Обайдаллах, по природе вспыльчивый, впал в ярость.

– Лжец! – выкрикнул он. – Мои подмышки не вспотеют, потому что на твое письмо никогда не будет ответа. – Произнеся эти слова, он швырнул в лицо Халиду письмо и нанес ему сильный удар в голову. – Схватите этого человека, – приказал он стражникам, – и закуйте его в цепи.

Солдаты подчинились, и Обайдаллах добавил, обращаясь к принцу:

– Это наш первый шаг к победе. Этот человек – источник мудрости Юсуфа. Без него эмир бессилен.

Другой эмиссар, Обайд, вождь касситов, дождавшись, когда ярость Обайдаллаха уменьшится, сказал:

– Молю тебя, вспомни, Абу Осман, что Халид – посол и в качестве такового неприкосновенен.

– Все совсем не так, господин, – спокойно ответствовал Обайдаллах. – Посол – это ты. Иди с миром. Что касается этого человека, он агрессор и заслужил наказание. Он – ренегат, сын низкорожденной шлюхи.

Отметим, что арабское слово ildje означает и «ренегат», и «христианин».

Таким образом, из-за тщеславия Халида и вспыльчивости Обайдаллаха переговоры были сорваны. Но Абд-ер-Рахман, посчитав, что судьба благоприятствует его тайным планам, ни о чем не сожалел.

Когда Обайд, которого Обайдаллах уважал, как главу благородного и могущественного арабского рода, отбыл, а Халид был брошен в темницу, вольноотпущенники вспомнили слова о подарках, находившихся в пути, и захотели их получить. Ведь Юсуфу только что была практически объявлена война, а значит, все подарки являются их законной добычей. Тридцать всадников поскакали в указанное место, но Иса был вовремя предупрежден и успел отбыть, естественно забрав с собой все подарки, предназначенные для принца Абд-ер-Рахмана. И всадники вернулись ни с чем. За это Абд-ер-Рахман так и не простил Ису, хотя тот всячески старался убедить принца, что, являясь слугой Юсуфа, он должен был защищать интересы хозяина.

Обайд, вернувшись в Кордову, доложил о происшедшем Юсуфу и Сумайлю, и раздраженный военачальник воскликнул:

– Я же говорил, что переговоры сорвутся! Я предупреждал тебя, эмир, что на претендента нужно напасть еще зимой!

Этот план, хотя и возможный, но неосуществимый, стал навязчивой идеей Сумайля.

Глава 15

Абд-ер-Рахман I

Последующая зима была необычайно суровой для Андалусии, и до начала вооруженного противостояния обе стороны решили дождаться ее окончания. Абд-ер-Рахман – или скорее Обайдаллах, который все еще был у руля, – воспользовался периодом вынужденного бездействия, чтобы призвать вождей арабов и берберов выступить против Юсуфа. Йемениты ответили единодушно, обещав по первому зову принца взять в руки оружие и выступить в его поддержку. Берберы разделились. Одни поддержали Юсуфа, другие – претендента. Из вождей кайситов только шестеро обещали поддержать Абд-ер-Рахмана. Трое из них испытывали личную неприязнь к Сумайлю – Джабир, сын Ибн-Шихаба, которого Сумайль послал на смерть к баскам, Хусейн, спутник Ибн-Шихаба, едва не разделивший его участь, и Абу Бакр ибн Хилал, абдит, враждовавший с Сумайлем, потому что последний когда-то ударил его отца. Трое других были из племени бени такиф, которые еще с дней знаменитого такифита Хаджаджа были слепо преданы Омейядам.

Антагонисты, подкрепленные берберами, на самом деле собирались повторить, но в более крупном масштабе, сражение, имевшее место при Секунде десятью годами ранее. Противоборствующие стороны не так плохо соответствовали друг другу, как это могло показаться на первый взгляд. Омейяды имели численное преимущество, но претендент не мог безоговорочно положиться на йеменитов, которые не чувствовали глубокого интереса к его делу, и рассматривали войну только как средство отомстить маадитам. Вместе с тем сторонники Юсуфа образовали массу настолько однородную, насколько это возможно, учитывая, что ее составляли арабские племена, вечно завидовавшие друг другу. Пока их объединяла одна цель – сохранение существующего режима.

Юсуф, хороший в принципе, старый человек, никогда не противоречивший их любви к независимости – если не сказать, к анархии, был просто эмиром маадитов. Когда его подводила проницательность, что бывало не так уже редко, рядом был Сумайль, чтобы дать совет; и сам Сумайль, хотя и не без врагов среди кайситов, пользовался уважением большинства соплеменников.

С приходом весны в Торроксе стало известно, что Юсуф готовится к боевым действиям, и потому лидеры решили идти на запад, чтобы собрать по пути йеменитов, через земли которых будет пролегать их путь, и выбрать наилучшую позицию для нападения на Юсуфа. Сначала надо было пройти через Реджио, где размещалась армия Иордана. Столицей этой провинции была Арчидона. Губернатором провинции был кайсит по имени Джидар. Обайдаллах послал к нему спросить, позволит ли он армии принца пройти по его территории, и Джидар – то ли он затаил злость на Сумайля, то ли он считал необходимым подчиняться воле только йеменитского населения, – ответил следующее: «Приведите принца в Мосаллу Арчидоны в день окончания поста, и вы увидите, что я сделаю». Вечером указанного дня, который в 756 году выпал на 8 марта, принц и его люди подошли к Мосалле – просторной равнине за городом, где ожидалась проповедь, и потому должны были присутствовать все мусульмане Арчидоны. Когда проповедник – хатиб – собирался начать проповедь с обычной формулировки, призвав благословение небес на суверена, Джидар встал и проговорил:

– Не произноси имя Юсуфа, а только Абд-ер-Рахмана, сына Муавии, сына Хишама, потому что он наш эмир и сын нашего эмира. – Затем, повернувшись к толпе, он продолжил: – Люди Реджио, что вы думаете о моих словах?

– Да будет так, как ты говоришь, – был ответ.

После этого проповедник попросил небеса даровать защиту эмиру Абд-ер-Рахману, и после завершения религиозной церемонии люди Арчидоны поклялись в верности и послушании своему новому суверену. И все же, несмотря на готовность, с которой принца признали в Реджио, количество вождей, которые повели войска под его знамена, было невелико. Однако, возможно, в качестве компенсации прибыли четыре сотни всадников из берберского племени бени аль-хали – вольноотпущенники халифа Язида II, обитатели региона Ронда (тогда называемого Та-Корона). Отметим, что Корона – латинское слово, а Та – берберская приставка. Характерное название одной из крепостей, построенных на вершине скалы, которых было так много в Серрания-де-Ронда. Жилище бени аль-хали позже стало именоваться Бенадалид. Это маленький городок с живописным замком. В общем, эти берберы, услышав о событиях в Арчидоне, не теряли времени и присоединились к армии.

Покинув Реджио, принц перешел в провинцию Сидона (Сидония), где размещалась палестинская армия, и пересек, не без трудностей, дикую и живописную местность Серрания-де-Ронда, двигаясь по крутым тропам, тянущимся вдоль обрывов. Прибыв к месту, где обитало маадитское племя кинана – это имя сохранилось в более позднем названии Химена, – Абд-ер-Рахман обнаружил его покинутым всеми, кроме женщин и детей. Мужчины ушли в армию Юсуфа. Посчитав неразумным начать операцию с бойни, принц ушел.

Получив подкрепление от йеменитов провинции Сидона, которые активно стекались под его знамена, Абд-ер-Рахман направился к провинции Севилья, где обитали арабы Эмесы. Два самых влиятельных йеменитских вождя этой провинции, Абу Саббах из племени якиб и Хайят ибн Моламис из племени хабрамаут, пришли его приветствовать, и примерно в середине марта Абд-ер-Рахман вошел в Севилью, где принял клятву верности. Вскоре после этого, узнав, что Юсуф выступил в поход и, следуя по правому берегу Гвадалквивира, угрожает Севилье, принц покинул город и направился по противоположному берегу реки к Кордове. Он рассчитывал, таким образом, внезапно захватить столицу, в которой почти не было войск, и надеялся на поддержку населения, по крайней мере людей, преданных Омейядам, и йеменитов.

Когда вошли в регион Тосина (согласно некоторым авторам – у города Коломбера, но Ибн аль-Кутийя утверждает, что это «Вилланова бахритов» (Бренес); он также добавляет, что бени бахр – подплемя лахмитов; Бренес – искаженное арабское слово Bahrin), было замечено, что если у каждого из трех подразделений армии было военное знамя, то у принца его не было. Вожди стали опасаться, что это вызовет раскол. Тогда севильский вождь Абу Саббах поспешно привязал тюрбан к копью и вручил принцу в качестве знамени, которое с тех пор стало талисманом Омейядов.

Пока Абд-ер-Рахман продолжал двигаться к Кордове, Юсуф шел к Севилье, и довольно скоро две армии оказались друг напротив друга, разделенные только рекой Гвадалквивир, которая была полноводной и не имела бродов (это было в месяце мае). Противоборствующие силы могли только наблюдать друг за другом. Юсуф, спешивший напасть на противника, прежде чем тот получит еще больше подкреплений, с нетерпением ожидал падения уровня воды. Претендент, в свою очередь, желал подойти к Кордове внезапно. Поэтому он приказал на закате развести лагерные костры, чтобы Юсуф утратил бдительность, поверив, что противник устраивается на ночь, и под покровом ночи его армия в полной тишине отправилась в путь. К несчастью для него, ему предстояло пройти сорок пять арабских миль, но Юсуф узнал о его уловке раньше, чем он успел пройти одну. Не теряя времени, эмир повернул обратно, чтобы спасти столицу. Началась гонка. Но Абд-ер-Рахман, видя, что в состязании на скорость его противник побеждает, сделал попытку обмануть его еще раз, объявив привал. Юсуф, следивший за противником с противоположного берега реки, сделал то же самое. Когда Абд-ер-Рахман тронулся в путь, эмир тоже не остался на месте. Наконец, они остановились в районе Мосары, близ Кордовы. Противники снова были друг напротив друга. План принца провалился, к большой досаде его людей, у которых из еды был только garbanzos – вид фасоли, и потому они рассчитывали в столице получить компенсацию за свои лишения.

Во вторник 13 мая – в день Арафат, когда паломники посещают гору Арафат, уровень воды в реке Гвадалквивир начал спадать. Абд-ер-Рахман, в армию которого вошли многие жители Кордовы, собрал военный совет и обратился к своим людям со следующими словами: «Настало время принять окончательное решение. Вам известны предложения Юсуфа. Если вы считаете, что я должен их принять, я и сейчас готов это сделать, но, если вы выступаете за войну, я готов на это. Скажите мне свое мнение, и, каким бы оно ни было, оно станет моим». Все вожди йеменитов высказались за войну, их поддержали люди Омейядов, которые, впрочем, в глубине души не отвергали идею примирения. Таким образом, было принято решение начать военные действия. И принц снова обратился к совету. Он сказал: «Да будет так, друзья мои. Сегодня мы переправимся через реку и будем готовы вступить в бой. Завтра благоприятный день для моего дома: пятница и праздник. В такой же день мой прапрапрадед получил халифат для моей семьи, победил в битве на поле Рахита фихрита, который, как и тот, с кем мы собираемся сразиться, имел визирем кайсита. Тогда, как и сейчас, кайситы и йемениты были противниками. Давайте надеяться, друзья мои, что завтра для йеменитов и Омейядов наступит такой же славный день, как день победы при Мардж-Рахите». Принц отдал приказы и назначил командиров разных подразделений армии. Тем временем он для отвода глаз начал вероломные переговоры с Юсуфом. Желая осуществить переправу без боя и одновременно обеспечить продовольствием своих изголодавшихся солдат, он сообщил эмиру, что готов принять его предложения, сделанные в Торроксе и отвергнутые только из-за непростительной дерзости Халида. Он выразил надежду, что Юсуф не станет препятствовать переправе его армии через реку, поскольку, находясь на одном берегу, вести переговоры намного удобнее. Более того, поскольку соглашение вот-вот будет достигнуто, принц просил Юсуфа о любезности – направить его армии продовольствие.

Поверив в добрые намерения противника и надеясь, что урегулирование будет достигнуто без кровопролития, Юсуф угодил в ловушку. Он не только не стал препятствовать переправе принца и его армии через реку, но послал ему быков и овец. По странной прихоти судьбы Юсуф всегда ненамеренно помогал своему юному оппоненту. Сначала деньги, выданные им вольноотпущенникам Омейядов, чтобы они вооружились и присоединились к его войску, были использованы для переправы Абд-ер-Рахмана в Испанию, а теперь посланный им скот восстановил силы голодного противника. Только на следующий день – в пятницу 15 мая – Юсуф обнаружил, что его опять обманули. Он увидел армию Абд-ер-Рахмана, укрепленную йеменитами из Эльвиры и Хаэна, построенную в боевой порядок. Вынужденный вступить в бой, эмир расположил свои силы, которые так и не получили подкрепления от его сына, Мбу Зияда из Сарагосы, а более того, его кайситы совсем пали духом, так же как Абд-ер-Рахман – находя аналогию между той пятницей и роковым днем битвы при Мардж-Рахите.

Сражение началось. Принц, окруженный своими людьми и с Обайдаллахом в роли знаменосца, восседал на великолепном андалусском жеребце, которого заставлял становиться на дыбы. Лишь у немногих всадников, даже вождей, были кони. Лошади еще долго были настолько редкими в Андалусии, что легкая кавалерия, как правило, использовала мулов. Уже в X веке посол императора Оттона I при дворе Абд-ер-Рахмана III видел в Кордове легкую кавалерию на смотре на мулах.

Ретивый конь Абд-ер-Рахмана вселил в йеменитов страхи и подозрения. «Наш лидер очень молод, – перешептывались они, – и о его храбрости нам ничего не известно. Откуда мы можем знать, что, охваченный страхом, он не доверит свою безопасность коню, его люди устремятся за ним, сея панику в наших рядах?» Йемениты роптали все громче, и, наконец, об их недовольстве стало известно принцу. Он немедленно послал за Абу Саббахом, тревога которого была очевидна. Севильский вождь подъехал на почтенном старом муле.

– Мой конь слишком резвый, – сказал принц. – Он все время рвется вперед и мешает целиться. Я бы предпочел мула, но во всей армии не видел животного, которое идеально мне подходит, кроме вашего. Он ручной, неторопливый и старый. Для меня он станет бесценным, потому что мне хотелось бы, чтобы друзья узнавали меня по скакуну. Если дела – боже упаси! – пойдут плохо, они последуют за моим белым мулом, и я укажу им путь чести. Поэтому я прошу: возьми моего коня в обмен.

– Но разве не должен наш эмир сидеть на лихом коне? – пробормотал Абу Саббах, покраснев от стыда.

– Вовсе нет! – Принц легко спешился и тут же сел верхом на мула.

Как только йемениты увидели его сидящим на престарелом неповоротливом муле, их страхи исчезли.

Исход битвы стал очевиден довольно скоро. Кавалерия претендента пробилась через ряды противника на правом крыле и в центре, после чего и Юсуф, и Сумайль обратились в бегство. Но до этого каждый из них стал свидетелем смерти своего сына. Левое крыло состояло из кайситов под командованием Обайда. Оно держалось долго и сдалось только когда почти все лидеры, включая самого Обайда, были убиты.

Теперь победившие йемениты могли думать только об одном – о грабежах. Одни поспешили к покинутому лагерю противника, где обнаружили пищу, приготовленную для солдат Юсуфа, и отнюдь не маленькую добычу. Другие направились к дворцу Юсуфа в Кордове, а два человека – это были люди из йеменитского племени таи – перешли мост, чтобы разграбить дворец Сумайля в Секунде. Среди прочих сокровищ они нашли там сундук с десятью тысячами золотых монет. Сумайль, стоя на вершине холма, видел и узнал двух человек, уносивших его сундук. Он потерпел поражение, лишился любимого сына, однако его гордость осталась непомерной. Он выразил свой гнев и жажду мести в поэме, из которой до нас дошли следующие слова:

«Племя таи получило мои деньги в долг, но придет день, когда они будут востребованы. Если вы хотите узнать силу моего меча и копья, спросите у йеменитов; а если они будут хранить скорбное молчание, многие поля сражений, ставшие свидетелями их поражений, ответят за них и подтвердят мою славу!»

По прибытии во дворец Юсуфа Абд-ер-Рахман обнаружил, что изгнать из него мародеров не так-то просто. Это ему удалось только после того, как он отдал им одежды – люди жаловались, что собственной у них нет. Гарем Юсуфа тоже был в опасности, поскольку, всей душой ненавидя старого эмира, йемениты не собирались его щадить. Поэтому жена Юсуфа, Умм Осман, с двумя дочерьми, попросила принца о защите.

– Кузен, – взмолилась она, – будь к нам милосерден, как Бог милосерден к тебе.

– Буду, – обещал Абд-ер-Рахман, тронутый мольбами несчастных женщин, которых он признал членами семьи, родственной его семье. И он послал за сахибом ас-салат – главным в мечети. Этот человек был одним из вольноотпущенников Юсуфа, и принц попросил его проводить дам в его дом – убежище, где они будут в безопасности от насилия солдат. Потом он вернул им некоторые ценности, которые сумел спасти от мародеров. В знак благодарности одна из дочерей Юсуфа подарила принцу молодую рабыню по имени Холал, которая впоследствии стала матерью Хишама, второго эмира Испании из Омейядов.

Благородное поведение Абд-ер-Рахмана не понравилось йеменитам. Он остановил грабежи, хотя обещал им богатую добычу, и взял под защиту женщин, на которых они уже нацелились. Это было посягательство на их права победителей. Недовольные считали, что он проявляет благосклонность в первую очередь к своей семье. А ведь они завоевали ему победу, значит, им причиталось больше благодарности. Даже самые здравомыслящие йемениты не выказывали неодобрения по отношению к недовольным. Они признавали, что принц поступил правильно, но, судя по выражению их лиц, тем самым они желали избавиться от угрызений совести и в глубине души симпатизировали ропщущим. В конце концов, они помогали Абд-ер-Рахману, в основном чтобы отомстить маадитам, и этой цели достигли. И наконец, один из них смело воскликнул: «Мы свели старые счеты с маадитами! Этот принц и его люди принадлежат к той же расе. Давайте теперь обратим оружие против них и убьем их. Так за один день мы одержим сразу две победы». Это постыдное предложение обсуждалось серьезно и хладнокровно; одни его одобряли, другие – нет. Среди последних были все бени кодаа – ветвь этого племени составляли кельбиты. Решение еще не было принято, когда джудамит Салаба сообщил о заговоре принцу. Информатором двигали личные мотивы. Хотя он был благородного рождения, но его всякий раз оттесняли другие кандидаты, когда выбирали вождей. А поскольку его успешные противники голосовали за предложение, Салаба увидел прекрасную возможность отомстить. Предупредив Абд-ер-Рахмана, Салаба сказал, что принц может доверять только бени кодаа и что Абу Саббах – главный зачинщик заговора. Принц тепло поблагодарил информатора и обещал щедро наградить его позже (это обещание он выполнил) и, не теряя времени, принял необходимые меры. Он назначил кельбита Абд-ер-Рахмана ибн Нуайма главой полиции Кордовы и окружил себя его людьми, ставшими его телохранителями. Когда йемениты поняли, что их предали, они отказались от своего плана и позволили Абд-ер-Рахману направиться в мечеть, где он, в качестве имама, прочитал пятничную молитву и обратился к народу, обещав править им, как хороший суверен.

Овладев столицей, принц еще не стал хозяином Испании. Юсуф и Сумайль потерпели серьезное поражение, но они не отчаивались и рассчитывали все исправить. В соответствии с соглашением, которое они заключили, расставаясь после бегства, Юсуф направился за помощью в Толедо, а Сумайль – в Хаэн, где сразу же призвал всех маадитов к оружию. Юсуф позже присоединился к нему с контингентом из Сарагосы, с которым случайно встретился по пути, а также с войском из Толедо. Два лидера вынудили правителя провинции Хаэн удалиться в крепость Ментеса, а правителя Эльвиры – искать убежища в горах. Тем временем Юсуф, узнав, что Абд-ер-Рахман намеревается выступить против него, приказал своему сыну Абу Зайду следовать в Кордову другим путем, отличным от того, что выбрал Абд-ер-Рахман, и захватить столицу. Эта операция не должна была стать трудной, поскольку в Кордове не было войск – только слабый гарнизон. Если план окажется успешным, Абд-ер-Рахман будет вынужден повернуть назад, чтобы вернуть Кордову, и Юсуф получить время для обеспечения подкрепления. План был успешно выполнен. Как только Абд-ер-Рахман выступил в поход, Абу Зайд внезапно напал на столицу, захватил ее, загнал Обайдаллаха с несколькими солдатами в башню большой мечети и вынудил сдаться. Вскоре после этого, узнав, что Абд-ер-Рахман возвращается, Абу Зайд покинул Кордову, захватив с собой Обайдаллаха и двух юных рабынь, найденных во дворце. Сопровождавшие его вожди открыто порицали Абу Зайда за этот акт. «Твое поведение не столь благородно, как Абд-ер-Рахмана, – сказали они. – Ведь он, когда в его руках были твои сестры и жены твоего отца, любезно предложил им защиту, а ты уводишь его женщин». Абу Зайд, почувствовав справедливость упреков, когда его войско отошло на милю от Кордовы, приказал поставить шатер, в котором оставил рабынь с их личными вещами. Лишь после этого он направился на соединение с армией отца в Эльвиру.

Узнав, что Абу Зайд ушел из Кордовы, Абд-ер-Рахман быстро направился к Юсуфу, однако события приняли неожиданный оборот. Решив, что они слишком слабы и в перспективе не смогут устоять против принца, Сумайль и Юсуф запросили условия перемирия. Они объявили, что готовы признать Абд-ер-Рахмана эмиром, если только их личная собственность останется неприкосновенной и будет объявлена всеобщая амнистия. Принц принял предложение, но поставил условие, чтобы Юсуф передал ему в качестве заложников своих сыновей – Абу Зайда и Абу-л Асвада. С ними он обещал обращаться хорошо, указав, что они ни в чем не будут ограничены – им только нельзя будет покидать дворец, и они возвратятся к отцу, как только мир будет окончательно установлен. Во время этих переговоров пленник Абд-ер-Рахмана испанец Халид был обменян на Обайдаллаха: по иронии судьбы вольноотпущенник Омейядов получил свободу за счет человека, которого сам же бросил в тюрьму.

Абд-ер-Рахман, теперь общепризнанный эмир Испании, вернулся в Кордову в июле 756 года. По правую руку от него ехал Юсуф, по левую – Сумайль. Сумайль показал себя самым изысканным и хорошо воспитанным человеком, и Абд-ер-Рахман впоследствии неоднократно говорил: «Бог дарует верховную власть по желанию, а не согласно заслугам человека. Всю дорогу от Эльвиры до Кордовы Сумайль был рядом со мной, тем не менее его колено ни разу не коснулось моего, голова его мула ни разу не оказалась впереди головы моего мула. Он ни разу не задал мне нескромного вопроса, не начинал говорить, если я не обращался к нему». Заметим, что Зияд, сводный брат Муавии I и правитель Ирака, примерно так же восхвалял Харису. Хронисты добавляют, что у принца не было оснований петь подобные дифирамбы Юсуфу.

Какое-то время все шло нормально. Махинации врагов Юсуфа, выдвигавшие против него обвинения в том, что он без права на то присвоил земли, не имели успеха. И к нему, и к Сумайлю обращались с подчеркнутым уважением, и Абд-ер-Рахман нередко советовался с ними в случае возникновения сложностей. Сумайль покорился судьбе. Юсуф, неспособный принимать смелые решения по собственной инициативе, возможно, также примирился со своим второстепенным положением. Но его окружали недовольные – курашитская знать, фихриты и хашимиты – которые во время его правления занимали высшие посты. Эти люди не могли примириться с безвестностью, в которой оказались при Абд-ер-Рахмане, и всеми силами старались настроить бывшего эмира против нынешнего, искажая даже простейшие его слова. В этом начинании они вполне преуспели. Решив снова взять в руки оружие, Юсуф тщетно искал поддержки Сумайля и кайситов. Больше ему повезло с baladis – арабами, которые прибыли в Испанию до сирийцев, особенно с теми, кто жили в Лаканте (возможно, это место в районе Фуэнте-де-Сантос), Мериде и Толедо. И однажды Абд-ер-Рахман узнал, что Юсуф бежал в направлении Мериды. Он тут же направил кавалерию в погоню, но было уже слишком поздно. Послав за Сумайлем, принц упрекнул его в том, что он был посвящен в планы Юсуфа.

– Я невиновен, – гордо ответил кайсит. – Об этом говорит хотя бы тот факт, что я не сопровождал Юсуфа, что непременно сделал бы, будь его сообщником.

– Не может быть, чтобы Юсуф покинул Кордову, не посоветовавшись с тобой, – сказал принц. – А ты должен был предупредить меня. – После этого он велел бросить Сумайля в тюрьму, так же как обоих сыновей Юсуфа, все еще содержавшихся во дворце в качестве заложников.

В Мериде Юсуф собрал своих арабских и берберских сторонников и с ними направился в Лакант, где горожане его поддерживали. Оттуда он выступил в Севилью. Почти все baladis провинции, а также многие сирийцы собрались под его знамена, и Юсуф обнаружил, что сможет осадить Севилью во главе двадцатитысячной армии. Правитель города, родственник Абд-ер-Рахмана по имени Абд аль-Малик, высадился в Испании с двумя сыновьями годом раньше. Юсуф придерживался мнения, что Абд аль-Малик, в распоряжении которого имелся лишь небольшой гарнизон сирийских арабов, не рискнет наступать, и намеревался нанести сильный и внезапный удар прямо по столице, прежде чем ей на помощь подоспеют сирийские арабы с юга. Его план не удался. Пока войско Юсуфа все еще было на марше, сирийцы с юга уже прибыли в Кордову, и Абд-ер-Рахман отправился с ними навстречу врагу. Да и Абд аль-Малику в Севилье не пришлось долго ждать подкрепления, поскольку его сын Абдуллах, узнав, что отец в осаде, поспешил на помощь из Морона, правителем которого был. Отец и сын приняли решение атаковать Юсуфа на марше. Получив сведения о передвижениях войск противника, опасаясь окружения, Юсуф развернулся, чтобы сначала разбить войска из Севильи и Морона. При его приближении Абд аль-Малик, желая дать Абд-ер-Рахману время, чтобы успеть подойти, начал медленно отступать. Но Юсуф заставил его остановиться и принять бой. Сражение, как обычно, началось с единичного поединка. Берберский вольноотпущенник семейства фихритов выступил вперед из строя Юсуфа и крикнул:

– Есть ли среди вас желающий помериться со мной силой? Поскольку он был человеком могучего телосложения и выдающейся силы, никто из солдат Абд аль-Малика не принял вызов.

– Это крайне неудачное, расхолаживающее начало для наших людей, – сказал Абд аль-Малик, обращаясь к сыну. – Иди, сын мой, прими вызов этого человека, и да поможет тебе Бог.

Абдуллах послушно выступил навстречу судьбе, а за ним пробился молодой абиссинец, вольноотпущенник его семьи.

– Я сражусь с бербером, – сказал Абдуллах.

– Нет, позвольте мне сделать это, господин! – вскричал абиссинец и метнулся навстречу могучему берберу.

Обе армии с волнением следили за исходом поединка. Два противника были примерно одинакового роста, силы и мужества, и потому какое-то время дуэль шла на равных. Никто из противников не мог одержать верх. Но земля была мокрой от дождя, и в конце концов бербер поскользнулся и упал. Абиссинец немедленно бросился на врага и отрубил ему обе ступни. Армия Абд аль-Малика, воодушевленная победой своего человека, устремилась на противника с криками «Бог велик!». Нападение было настолько стремительным, что люди Юсуфа обратились в бегство. Но хотя одна энергичная атака решила исход дня, людей Абд аль-Малика было слишком мало, и они не могли пожать все плоды своей победы. Пока его солдаты разбегались в разных направлениях, Юсуф в сопровождении одного раба и некого Сабика, персидского вольноотпущенника темимитов, проследовал через Кампо-де-Калатрава и выбрался на дорогу, ведущую в Толедо. Когда он на полном ходу скакал через деревню, расположенную в семи милях от города, его узнали, и некий человек мединского происхождения по имени Абдуллах ибн Амир закричал своим товарищам: «По коням! Убьем этого человека! Только смерть даст отдых его собственной душе и всему миру. Пока жив, он всегда останется подстрекателем!» Призыв Абдуллаха пришелся остальным жителям деревни по душе. Его товарищи вскочили в седла, и, поскольку их кони были свежими, а кони беглецов падали с ног от усталости, они догнали своих жертв в четырех милях от Толедо. Юсуф и Сабик были убиты. Раб сумел спастись. Он и доставил в Толедо весть о смерти бывшего эмира.

Когда Абдуллах ибн Амир привез Абд-ер-Рахману голову его неудачливого соперника, принц, желавший полностью устранить оппонентов, приказал казнить Абу Зайда, одного из двух сыновей Юсуфа. И хотя жизнь второго сына, Абу-л Асвада, сохранили из-за его молодости, он был приговорен к постоянному заключению. Теперь на пути Абд-ер-Рахмана остался один Сумайль. Однажды утром стало известно, что с ним случился удар, когда он был пьян. Вождей маадитов допустили в его покои – они хотели убедиться, что его смерть не была насильственной. Войдя, они увидели рядом с трупом много вина, фруктов и сладостей. Тем не менее они заподозрили, что смерть не была естественной, и были правы. Ошибались они лишь в одном: они думали, что по приказу Абд-ер-Рахмана его отравили. Но это было не так. На самом деле Сумайль был задушен.

Глава 16

Абд-ер-Рахман I

(Продолжение)

Абд-ер-Рахман достиг цели, к которой стремился. Отверженный, которому в течение пяти лет приходилось преодолевать все препятствия бродячей жизни, скитаясь от одного племени к другому по африканским пустыням, стал хозяином великой страны, и его заклятые враги были уничтожены.

Однако он не мог наслаждаться спокойной жизнью, ценой которой стали предательства и убийства. Его власть еще не была установлена по всей земле, йемениты были единственной партией, на которую он мог положиться, и он с самого начала не закрывал глаза на тот факт, что их поддержка весьма опасна. Страстно желая отомстить за поражение при Секунде, стремясь вернуть гегемонию, которой они так долго были лишены, они воспользовались делом Абд-ер-Рахмана как удобным поводом. В сердцах они предпочли бы сделать эмиром человека из своих рядов, если, конечно, удастся преодолеть взаимную зависть и вражду. Можно было предположить, что, как только их общий враг будет уничтожен, они обратят оружие против принца. Так и вышло. На протяжении всех тридцати двух лет своего правления власть Абд-ер-Рахмана I оспаривалась – иногда йеменитами, иногда берберами, а временами даже фихритами, которые, хотя и часто терпели поражение, «восставали из пепла», став еще сильнее. К счастью для эмира, арабские вожди, судя по всему, были неспособны к объединению. Они брали в руки оружие или чтобы удовлетворить личные амбиции, или из-за простого каприза. Вероятно, они смутно осознавали, что сокрушить эмира можно только объединившись, но об организованных совместных действиях все равно речь не шла. Таким образом, эмиру помогала разобщенность врагов и собственная неустанная активность, а также умелая политика – иногда искусная и вероломная, иногда насильственная и жестокая. Но его политика всегда была прозорливой и легко приспосабливаемой. Благодаря перечисленным выше факторам, Абд-ер-Рахман удерживал свои позиции, даже опираясь только на своих вольноотпущенников, немногочисленных союзников и берберов, вывезенных из Африки.

Среди самых масштабных восстаний йеменитов следует отметить восстание под руководством Ала ибн Мугиса, которое имело место в 763 году. Разные авторы приписывают его племенам якуб, хадрамаут и джудам. Двумя годами раньше фихритская партия, лидером которой был Хишам ибн Озра, сын бывшего правителя Испании, подняла мятеж в Толедо, и эмир не подавил его, когда Ала – назначенный аль-Мансуром, халифом Аббасидов, правителем Испании – высадился в провинции Бежа и поднял черный флаг, данный ему халифом. Ни одно знамя не могло с большей вероятностью объединить ссорящиеся партии, поскольку оно представляло не ту или эту партию, а весь ислам. Фихриты этой части Испании присоединились к йеменитам, и положение Абд-ер-Рахмана, в течение двух месяцев осажденного в Кармоне, стало настолько критическим, что он решил рискнуть всем. Узнав, что многие враги, устав от длительной осады, под разными предлогами разошлись по домам, он выбрал семь сотен человек – цвет гарнизона, разжег большой костер у Севильских ворот и воскликнул: «Друзья, мы умрем или победим! Давайте бросим ножны наших мечей в костер и поклянемся, что умрем, как воины, если победа не станет нашей!» Ножны полетели в огонь, и люди Абд-ер-Рахмана устремились вперед с такой прытью, что обратили осаждавших в беспорядочное бегство. При этом, как утверждают, погибли все лидеры осаждавших и еще семь тысяч человек. Победитель в гневе обезглавил труп Ала и его приближенных. Абд-ер-Рахман, желая отбить у халифа Аббасидов всякое желание оспаривать у него Испанию, велел сохранить головы, с использованием соли и камфары, и к уху каждой прикрепить ярлык с указанием имени и ранга погибшего. Их сложили в мешок вместе с черным флагом, документом о назначении Ала правителем Испании и рассказом о поражении мятежников. Кордовский купец, направлявшийся по делам в Кайруан, за большую сумму взял этот мешок с собой. Ему было велено оставить его ночью на рыночной площади. Купец в точности выполнил приказ, и говорят, что аль-Мансур, узнав об этом, в ужасе воскликнул: «Хвала Богу за то, что он поместил море между мной и таким врагом!» Некоторые хронисты утверждают, что мешок был отвезен кордовским паломником в Мекку, где тогда жил аль-Мансур.

За этой победой над Аббасидами в 764 году последовало падение Толедо. Устав от долгой войны, жители Толедо вступили в переговоры с Бадром и Таммамом, которые командовали армией принца, и, сдав лидеров, получили амнистию. Когда этих лидеров везли в Кордову, их встретили три посланца принца: брадобрей, портной и корзинщик. Следуя полученным инструкциям, брадобрей обрил головы и бороды пленных, портной скроил для них шерстяные туники, а корзинщик сплел короба. Через несколько дней население Кордовы увидело вереницу ослов, входящих в город. На них были навьючены короба, откуда высовывались бритые головы пленных и их плечи, нелепо украшенные шерстяными оборками. Сопровождаемые улюлюкающей толпой, неудачливые жители Толедо были провезены по всему городу. В конце концов их умертвили.

Варварское наказание, которому Абд-ер-Рахман подверг тех, кто осмелился не признать его власть, стало достаточно убедительным доказательством его намерения, в случае необходимости, править посредством террора. Тем не менее, судя по восстанию Матари, вспыхнувшему через два года после казни представителей толедской знати, арабов не так легко устрашить. Матари – йеменитский лидер Ньеблы. Однажды вечером, после немалых возлияний, беседа зашла об убийстве йеменитов, вставших под знамя Ала ибн Мугиса. Матари взял копье, привязал к нему кусок тряпки и поклялся отомстить за смерть своих соплеменников. Проснувшись на следующее утро, он совершенно забыл о событиях предыдущего вечера, и, увидев свое копье, превращенное в знамя, спросил, что это значит. Ему напомнили его слова, и Матари в тревоге воскликнул: «Немедленно сорвите эту тряпку с моего копья, чтобы о моей глупости не узнали все. – Но прежде чем его указание было выполнено, он передумал. – Нет! – вскричал он. – Не трогайте знамя! Я не тот человек, который отказывается от своих слов, что бы они ни значили». И Матари призвал своих соплеменников к оружию. Некоторое время он продержался, а когда был убит, его товарищи продолжили борьбу, причем так упорно, что эмир был вынужден даровать им амнистию.

Настала очередь Абу Саббаха. Хотя Абд-ер-Рахман имел все основания не доверять этому могущественному йемениту, который советовал убить его после битвы при Мосаре – он счел благоразумным избежать раскола с ним и назначил его правителем Севильи. Но в 766 году, когда не было мятежников, с которыми эмиру надо было сражаться, и он посчитал себя достаточно могущественным, чтобы избавиться наконец от Абу Саббаха, он лишил последнего должности. Йеменит в великой ярости призвал соплеменников к оружию, и Абд-ер-Рахману очень скоро пришлось убедиться, что Абу Саббах обладает большим влиянием, чем можно было предположить. Тогда эмир коварно инициировал переговоры, пригласил севильца на личную беседу и даже выдал ему охранную грамоту за личной подписью. Абу Саббах отправился в Кордову и, оставив у ворот дворца четыре сотни всадников, сопровождавших его, явился на личную беседу с эмиром. Говорят, что он настолько рассердил Абд-ер-Рахмана язвительными упреками, что тот попытался пронзить его кинжалом, но севильский лидер оказал яростное сопротивление, и эмиру пришлось вызывать стражу, которая разделалась с гостем. Хотя, вероятно, в этом убийстве было больше преднамеренности, чем люди Омейядов, ставшие хронистами деяний своего патрона, были готовы признать.

Когда Абу Саббах умер. Абд-ер-Рахман приказал накрыть его тело простыней и убрать всю кровь. Затем он призвал визирей, сообщил им, что Абу Саббах – пленник во дворце, и спросил, следует ли умертвить его. Все они посоветовали ему сохранить пленнику жизнь. Они сказали, что устранение Абу Саббаха может быть очень опасным, поскольку его воины стоят у ворот, а солдат эмира вблизи нет. Только один визирь не разделял этого мнения. Он – дальний родственник эмира – высказался следующим образом:

– Сын халифов, я даю тебе хороший совет! Убей этого человека, который ненавидит тебя и хочет отомстить. Не дай ему уйти, потому что, если он останется в живых, то станет причиной ужасных бед. Покончи с ним, и ты избавишься от чумы. Пронзи его грудь острым клином дамасской стали. Это истинное великодушие – избавить мир от такого человека!

Тогда Абд-ер-Рахман вскричал:

– Да будет известно всем, что я убил его!

Не обращая внимания на недовольство визирей, он сдернул с тела простыню.

Визири, не одобрявшие убийство Абу Саббаха только потому, что опасались возможных столкновений с его стражей, вскоре убедились в своей неправоте. После того как всадникам сообщили о смерти их лидера и о том, что ждать больше нет необходимости, они спокойно отправились домой. Это удивительное обстоятельство вызвало подозрение в том, что Абд-ер-Рахман, проявив немалую прозорливость, заранее подкупил эскорт своего противника.

Среди людей Омейядов был один человек, чей возвышенный характер не выносил предательства, инструментом которого он невольно стал. Это Ибн-Халид, передавший Абу Саббаху охранную грамоту. Он удалился в свои владения и с тех пор постоянно отказывался занимать какие бы то ни было должности.

Вскоре после убийства Абу Саббаха мятеж подняли берберы, которые до этого вели себя вполне мирно. Его зачинщиком стал школьный учитель по имени Шакья – полуфанатик и полуобманщик. Он жил на востоке Испании. Трудно сказать, то ли он помешался на почве слишком усердного изучения Корана, заповедей пророка и ранней истории ислама, то ли он действовал под влиянием непомерного честолюбия, но в любом случае он верил – или делал вид, что верит, – в свое происхождение от Али и Фатимы, дочери Мухаммеда. Легковерные берберы приняли его с большой готовностью, тем более что по воле случая его мать звали Фатима. Как бы то ни было, Шакья – или Абдуллах, сын Мухаммеда (так он себя именовал), – перебрался в регион, расположенный между Гвадианой и Тахо. Берберы, составлявшие там большинство населения и всегда готовые по призыву марабута взять в руки оружие, стали собираться под его знамена в таких количествах, что очень скоро они оказались хозяевами Сонтебрии (ныне город Кастро-де-Сантовер на реке Гуадьела), Мериды, Кории и Медельина.

Разгромив силы, высланные против него правителем Толедо, Шакья превлек на свою сторону берберов, служивших под командование Обайдаллаха – человека Омейядов, и, напав на другие войска этого полководца, обратил их в бегство, захватил лагерь и, уйдя в горы, уклонился от всех попыток Абд-ер-Рахмана навязать ему бой. Наконец, после шести лет беспорядочных сражений, Абд-ер-Рахману удалось заручиться помощью бербера, в то время считавшегося самым могущественным вождем на востоке Испании, который завидовал влиянию и успеху самопровозглашенного Фатимида.

Среди берберов начался разлад, и Шакья был даже вынужден покинуть Сонтебрию и уйти на север. Но пока Абд-ер-Рахман двигался к нему, разоряя все берберские деревни на своем пути, на западе вспыхнуло новое восстание. Там йемениты только ждали удобного случая, чтобы отомстить за смерть Абу Саббаха. Такой случай представился благодаря отсутствию эмира, и они выступили на столицу, рассчитывая захватить ее внезапным нападением. Зачинщиками и лидерами восстания стали правители Ньеблы и Бежи, родственники Абу Саббаха. К ним охотно присоединились берберы запада, которые, как выяснилось, уже давно подстрекались эмиссарами Марабута.

Получив такое неблагоприятное известие, Абд-ер-Рахман со всей возможной скоростью вернулся в столицу. Он отказался провести во дворце даже одну ночь и сразу выступил навстречу противнику, который окопался на берегах Бембесара (также Вади-Каис – река кайситов). После нескольких дней местных стычек Абд-ер-Рахман воспользовался зависимыми от него берберами, среди которых были бени аль-хали – которые разрушили союз берберов с йеменитами. Пробравшись ночью в лагерь, эти люди легко внушили берберам идею, что если эмир – а ведь только он мог защитить берберов от зависти и ненависти арабов – будет свергнут, за этим неизбежно последует их изгнание. «Вы можете не сомневаться в благодарности принца, – заверили они, – если откажетесь от дела, губительного для вас же самих, и перейдете на его сторону». Совет показался берберам разумным. Они обещали предать йеменитов во время сражения, которое должно было состояться на следующий день, и сдержали слово. Еще до его начала они сказали йеменитам, что привыкли сражаться верхом, а у йеменитов есть навыки сражения в пешем строю, и предложили отдать им лошадей. У тех не было причин не доверять союзникам, и они согласились. И лишь когда было слишком поздно, они горько пожалели о своей доверчивости. Сражение еще только началось, а конные берберы уже присоединились к кавалерии Омейядов. Йемениты были разгромлены. Последовала ужасная бойня. В слепой ярости солдаты Абд-ер-Рахмана убивали всех подряд, несмотря на приказ щадить берберов. После боя на поле осталось тридцать тысяч трупов, которые были похоронены в траншее, все еще заметной даже в X веке.

В центральной части Испании восстание берберов удалось подавить только после десяти лет активных военных действий – когда Шакья был убит двумя своими приверженцами, и война еще шла, когда представительная конфедерация призвала в Испанию иностранного завоевателя. Членами конфедерации были: кельбит аль-Араби – Сулейман ибн Якзан аль-Араби, правитель Барселоны; фихрит Абд-ер-Рахман ибн Хабиб, родственник Юсуфа по прозвищу Славянин – за высокую худощавую фигуру, светлые волосы и голубые глаза; иными словами, он имел внешние признаки расы, многие представители которой были рабами в Испании. Также членом конфедерации был Абу-л Асвад, сын Юсуфа, которого Абд-ер-Рахман обрек на пожизненное тюремное заточение, но он сумел обмануть бдительность тюремщиков, притворившись слепым. Причем сначала слепота Абу-л Асвада вызвала сомнения. Его подвергли самой серьезной проверке. Но стремление к свободе дало ему силы не выдать себя даже в мелочах. Он так уверенно и талантливо играл свою роль, что в конце концов все поверили в его слепоту. Понятно, что бдительность тюремщиков уменьшилась – куда денется слепой узник? А молодой человек разработал план побега вместе с одним из своих людей, получившим разрешение время от времени его навещать. Однажды утром, когда заключенных провели по подземному ходу, чтобы совершить омовение в реке, человек Абу-л Асвада вместе с близкими друзьями разместился на противоположном берегу реки. Они привели с собой коней. Выбрав момент, когда на него никто не обращал внимания, Абу-л Асвад бросился в реку, переплыл ее, вскочил на коня и галопом поскакал в Толедо. До города ему удалось добраться без происшествий.

Эти лидеры так сильно ненавидели Абд-ер-Рахмана, что решили прибегнуть к помощи Карла Великого, хотя этот завоеватель, слава о подвигах которого уже гремела по всему миру, был известен как непримиримый враг ислама. Члены конфедерации в 777 году отправились в Падерборн, где Карл Великий проводил «Мэйфилд» – ежегодное собрание знати летом или весной, где зачитывались королевские эдикты и планировались военные экспедиции. Они предложил союз против эмира Испании. Карл Великий принял предложение без колебаний. В то время он был свободен и подумывал о новых завоеваниях. Саксы уже подчинились – так он считал – его господству и христианству. Они тысячами собрались в Падерборне в ожидании крещения. Видукинду – грозному вождю язычников-саксов – было запрещено появление в стране, и он нашел убежище у датского принца. Было решено, что Карл Великий с большой армией перейдет Пиренеи, аль-Араби и его союзники к северу от Эбро составят его подкрепление и признают как своего суверена. А Славянин, собрав дань с африканских берберов, приведет их в провинцию Тадмир, где будет сотрудничать с северными захватчиками, подняв знамя халифа Аббасидов, как союзника Карла Великого. О роли, предназначенной Абу-л Асваду в этой кампании, ничего не известно. Этот могущественный союз, план действий которого был тщательно продуман, мог оказаться значительно опаснее для Абд-ер-Рахмана, чем все его предшествующие враги. К счастью для него, планы союзников были намного лучше составлены, чем исполнены. Славянин высадился в Тадмире с армией берберов, но слишком рано. Карл Великий еще не перешел Пиренеи. А когда он попросил помощи у аль-Араби, тот ответил, что, согласно плану, разработанному в Падерборне, его долг оставаться на севере и поддерживать армию Карла Великого. Кровная вражда между фихритами и йеменитами слишком глубоко укоренилась, чтобы не возникло мыслей о предательстве. Решив, что аль-Араби его предал, Ибн-Хабиб выступил против него, потерпел поражение, вернулся в провинцию Тадмир и был убит бербером из Оретума, которого считал своим доверенным лицом, не подозревая, что тот – один из агентов эмира.

В 777 году, когда армия Карла Великого подошла к Пиренеям, один из трех арабских вождей был уже мертв. Второй, Абу-л Асвад, оказал ему настолько слабую поддержку, что ни франкские, ни арабские хронисты о ней не упоминают. Остался только аль-Араби и его северные союзники – Абу Саур, правитель Уэски, и Галиндо, христианский граф Ла-Серданьи.

Аль-Араби не бездействовал. При помощи ансара Хусейна ибн Яхья, потомка Сада ибн Убады, который претендовал на халифат после смерти пророка, он захватил Сарагосу, но, когда армия Карла Великого появилась перед городскими воротами, он не сумел преодолеть отвращение мусульман к допуску франкского короля в стены своего города. Хусейн ибн Яхья тем более не мог согласиться на такой шаг, не предав семейные традиции, бывшие для него священными. Видя, что он не в силах справиться с соотечественниками, аль-Араби, не желая, чтобы его заподозрили в обмане, добровольно отдался в руки Карла Великого.

Но как раз когда король готовился к осаде Сарагосы, он получил известие, расстроившее все его планы. Виттекунд вернулся в Саксонию. Повинуясь его призыву, саксы снова взяли в руки оружие. Воспользовавшись отсутствием франкской армии, они стали опустошать земли огнем и мечом и, дойдя до самого Рейна, захватили Дойц, что напротив Кёльна.

Вынужденный с максимальной поспешностью покинуть берега Эбро, чтобы добраться до Рейна, Карл Великий шел долиной Ронсесвальес. Прячась среди утесов и густых лесов, которых так много в северной части долины, их ожидали баски, подогреваемые извечной ненавистью к франкам и жаждавшие добычи. Из-за узости долины франкская армия была вынуждена двигаться растянутым строем. Баски пропустили главные силы и напали на арьергард и тяжелый обоз. Баски были очень мобильными, занимали выгодную позицию и потому без особого труда оттеснили эту часть франкской армии обратно в долину, где, несмотря на упорное сопротивление, убили всех до последнего человека, среди которых бал Роланд, правитель бретонской марки. После этого баски разграбили обоз и под покровом ночи скрылись в разных направлениях.

Таков был катастрофический итог экспедиции Карла Великого, которая начиналась при самых благоприятных обстоятельствах и имела удивительно радужные перспективы. В ее провал внесли свой вклад все участники, за исключением одного – эмира Кордовы, против которого она была направлена. Абд-ер-Рахман тотчас поспешил воспользоваться преимуществами, дарованными ему руками его мятежных подданных в Сарагосе, христиан-басков, и саксонским вождем-язычником, чьего имени он, скорее всего, даже не знал. Он направился в Сарагосу, чтобы заставить город покориться. Еще до того как он приблизился к Сарагосе, аль-Араби, сопровождавшего Карла Великого во время его поспешного отхода, уже не было в живых. Ансар Хусейн, считавший его предателем веры, организовал его убийство в мечети. Хусейн, обнаружив, что осажден войсками Абд-ер-Рахмана, капитулировал. Через некоторое время он снова поднял знамя восстания, но горожане, которым надоели осады, сдали его эмиру, который велел забить его до смерти, предварительно отрубив руки и ноги. Став хозяином Сарагосы, Абд-ер-Рахман напал на басков и сделал графа Ла-Серданьи своим данником. Абу-л Асвад стал последним зачинщиком восстания, но во время сражения при Гвадалимаре он был предан военачальником, командовавшим войсками его правого крыла. Тела четырех тысяч его соратников стали «пищей для волков и хищных птиц».

Таким образом, Абд-ер-Рахман вышел победителем из всех войн, которые вел против своих подданных. Его триумф заслужил высокую оценку даже врагов. К примеру, утверждают, что халиф Аббасидов аль-Мансур как-то раз спросил у своих подданных:

– Кого, по-вашему, можно назвать Соколом курайш?

Решив, что халиф напрашивается на комплимент, придворные без колебаний ответили:

– Тебя, о предводитель правоверных. Ты уничтожил могущественных принцев, подавил множество восстаний, положил конец гражданским беспорядкам.

– Нет, – сказал халиф, – это не я.

Тогда придворные предложили кандидатуры Муавии I и Абд аль-Малика.

– Ни одного из них, – возразил халиф. – Что касается Муавии, Омар и Осман расчистили ему путь, а Абд аль-Малика поддерживала сильная партия. Сокол курайш – это Абд-ер-Рахман, сын Муавии, человек, который после бесконечных скитаний по пустыням Азии и Африки нашел в себе силы стремиться к цели, не имея армии, на неизвестной заморской территории. Ему не на кого было положиться, кроме как на собственный ум и настойчивость. И тем не менее ему удалось справиться с сильными врагами, подавить мятежников, укрепить границы против христиан, основать великую империю и объединить под своим правлением то, что растащили на куски мелкие вожди. Никто до него такого не делал.

Так что Абд-ер-Рахман имел все основания гордиться своими достижениями.

И все же этот коварный, жестокий и мстительный тиран дорого заплатил за свой успех. Пусть арабские и берберские вожди не осмеливались выступить против него открыто, тем не менее они проклинали его в сердцах. Почтенные люди не шли к нему на службу. Когда Абд-ер-Рахман стал советоваться с визирями относительно назначения подходящего кади для Кордовы, его сыновья, Сулейман и Хишам, рекомендовали благочестивого и добродетельного пожилого человека по имени Мусаб. Абд-ер-Рахман согласился, послал за Мусабом и предложил ему должность. Но тот, убежденный, что при принце, который ставит свою власть над законом, он будет всего лишь инструментом тирании, отказался, хотя эмир стал его уговаривать. Раздраженный отказом, Абд-ер-Рахман, который не терпел, чтобы ему противоречили, начал нервно крутить ус – верный признак надвигающейся бури. Придворные замерли в ожидании смертного приговора. «Но Бог, – как утверждает арабский хронист, – отвел дурные мысли». Почтенный старик невольно вызвал уважение. Овладев гневом, или, в любом случае, тщательно его скрыв, эмир процедил сквозь зубы: «Уходи, и пусть те, кто привел тебя сюда, будут прокляты Аллахом».

Мало-помалу Абд-ер-Рахман осознал, что постепенно лишается поддержки даже тех, на кого мог положиться во всех обстоятельствах. Люди покидали его. Некоторые из них, как, например, Ибн-Халиб, отказывались идти по пути жестокости и предательства, избранному эмиром. Другие казались ему подозрительными – среди них был Обайдаллах. Говорят, что, желая доказать свою незаменимость эмиру, который якобы желал от него избавиться, Обайдаллах поощрил отступничество своего собственного племянника Ваджиха, который присоединился к партии претендента от Фатимидов. Но Абд-ер-Рахман, поскольку Ваджих был в его власти, обращался с ним с большой жестокостью и приказал обезглавить, несмотря на просьбы Обайдаллаха. Через некоторое время Обайдаллаха обвинили – правильно или ложно – в участии в заговоре, составленном двумя родственниками эмира. Но только у Абд-ер-Рахмана не было убедительных доказательств его причастности к заговору, и хотя он не был человеком щепетильным, но все же не смог приговорить к смерти, на основании одних только подозрений, старика, которому, по сути, был обязан троном. И он решил проявить милосердие – так, как он его понимал. Эмир выбрал для Обайдаллаха наказание, которое, по его мнению, было для старика хуже смерти, – стал относиться к нему с подчеркнутым безразличием.

Даже верный Бадр впал в немилость. Абд-ер-Рахман конфисковал его собственность, посадил под домашний арест, а в конце концов сослал в приграничный городок. Но справедливости ради следует отметить, что Бадр относился к хозяину без должного уважения и постоянно изводил его безосновательными дерзкими жалобами.

Рассорившись со своими вольноотпущенниками и приближенными, Абд-ер-Рахман заподозрил в заговорах против себя свою семью. Став хозяином Испании, он пригласил ко двору Омейядов, разбросанных по всей Азии и Африке. Он дал им богатства и почести и часто повторял: «Величайшее благодеяние, которое даровал мне Бог, помимо эмирата, – возможность предложить моим родственникам кров и блага. Признаюсь честно, моей гордости льстит, когда они удивляются величию, которого я достиг и которым я обязан одному только Богу». Тем не менее эти самые Омейяды, подстегиваемые честолюбием, которое не мог сломить деспотичный абсолютизм главы семьи, устраивали заговоры. Первый заговор был подготовлен двумя принцами королевской крови и тремя представителями знати. Их предали, арестовали и обезглавили. Через несколько лет еще один заговор был подготовлен Могирой, племянником эмира, и Худхайлем, убийство отца которого – Сумайля, – задушенного в тюрьме, все еще оставалось неотомщенным. Они тоже были преданы и таким же образом наказаны. После казни один из людей Омейядов предстал перед Абд-ер-Рахманом. Он нашел эмира мрачным и грустным. Он сидел, уставившись в землю, погруженный в свои мысли. Не зная, что творится в голове хозяина, чья гордость, как главы семьи, был вторично задета, мужчина подошел к нему, молча и очень осторожно.

– У кого еще есть такие родственники! – после долгого молчания вскричал эмир. – Я пригласил их сюда, поделился с ними своим богатством, а теперь они отбирают у меня дары небес. Великий Бог! Ты наказал их неблагодарность, открыв мне их козни. Если я и отнял у них жизнь, то лишь для того, чтобы сохранить свою. Но все же как тяжела моя судьба! Теперь все члены семьи вызывают у меня подозрение, а они, со своей стороны, боятся, что я планирую их уничтожить. Уверенность, взаимное доверие – этого больше не будет. Какое общение может быть между мной и моим братом, отцом этого несчастного юноши? Как я могу наслаждаться миром, когда он рядом – я, кто обрек его сына на смерть, обрубил узы, нас связывавшие? Как я смогу встретиться с ним взглядом? – Повернувшись к своему человеку, он добавил: – Ступай и немедленно отыщи моего брата. Оправдай мои действия, если сможешь. Дай ему эти пять тысяч золотых монет, и пусть он найдет себе новый дом где пожелает – в Африке.

Тот подчинился и обнаружил несчастного Валида полумертвым от ужаса. Он успокоил его, отдал деньги, переданные эмиром, и сказал, что ему велели.

– Увы, – сказал Валид и тяжело вздохнул. – Меня постигло очередное несчастье. Мятежный сын, встретивший заслуженную смерть, потянул меня за собой. А ведь я никогда ничего не просил, кроме возможности спокойно отдохнуть в уголке шатра моего брата. Но его приказы должны выполняться. Это наш долг».

Вернувшись к хозяину, человек сообщил Абд-ер-Рахману, что Валид готовится покинуть Испанию, и передал его слова.

– Мой брат говорит правду, – сказал эмир, горько усмехнувшись. – Но не стоит надеяться, что ему удастся обмануть меня или скрыть свои мысли. Я хорошо его знаю. Он ни минуты не будет колебаться, если у него появится хотя бы малейшая возможность утолить жажду моей крови.

Вожди арабов и берберов осыпали его проклятиями, приближенные и зависимые от него люди боялись, родственники предали. Абд-ер-Рахман оказался в изоляции. В ранние годы своего правления, когда он еще пользовался популярностью, по крайней мере в Кордове, он любил бродить в одиночестве по улицам столицы, смешиваться с толпой. Теперь, подозрительный и недоверчивый, он почти никогда не покидал дворец, а если делал это, то лишь в окружении многочисленных телохранителей. После большого восстания берберов и йеменитов запада он считал единственным способом обеспечения покорности подданных усиление наемных войск. Поэтому он покупал рабов у знати и делал из них солдат, а также ввозил большое число берберов из Африки. Так ему удалось создать 40-тысячную армию, которая была слепо предана ему лично, но совершенно безразлична к благосостоянию государства.

Абд-ер-Рахман был полностью поглощен обдумыванием наилучших способов навязать дисциплину арабам и берберам, приучить их к порядку и миру. Для реализации этой цели он использовал все средства, к которым прибегали короли XV века в борьбе с феодализмом. Подавленность – это состояние, в которое Испания оказалась ввергнута чередой роковых событий. Угнетение – это роль, которую пришлось играть преемникам Абд-ер-Рахмана. Путь, намеченный для них основателем династии, неизбежно вел к деспотизму меча. Это правда, что монарх не мог управлять арабами или берберами иначе: в одном направлении – насилие и тирания, в другом – беспорядок и анархия. Разные племена могли составить множество республик – объединенных, если возможно, в конфедерацию против общего врага – христиан севера. Такая форма правления являлась бы гармоничной с инстинктами и традициями этих людей. Но монархия, по существу, не подходила ни арабам, ни берберам.

Книга вторая

Христиане и ренегаты

Глава 1

Испания при вестготах

До этого времени наше внимание занимали исключительно завоеватели. Теперь настало время поговорить о судьбах побежденных.

Перед нами стоят следующие задачи: изложить обстоятельства, облегчившие завоевание Испании для мусульман, обозначить ход завоевания, описать условия, до которых победители низвели христианское население, и влияние их господства на судьбу этого многочисленного и несчастного класса, рабов и серфов. Также мы должны подробно описать долгое и упорное сопротивление, которое все слои общества – жители городов и горцы, богатые землевладельцы и освобожденные рабы, горящие священным рвением монахи и бесстрашные женщины – оказывали завоевателям, когда более крепкое поколение сменило слабаков, владевших Испанией в начале VIII века.

Во времена, когда полуостров впервые привлек алчные взоры мусульман, его слабость сделала его легкой добычей. Все общественное устройство пребывало в плачевном состоянии.

Зло было давним. Будучи римской провинцией, Испания при императорах Священной Римской империи являла собой жалкое зрелище. Сальвиан, христианский автор, писавший в V веке, отметил: «Из всего, что она когда-то имела, не осталось ничего, кроме названия». С одной стороны, существовало несколько владельцев огромных поместий – латифундий, с другой – множество обнищавших горожан, серфов, рабов. Богатые и привилегированные классы – все те, кто занимал высокие должности в империи или кому суверен пожаловал титул, – были освобождены от уплаты налогов, которые сокрушали средний класс. Они жили в неограниченной роскоши в великолепных особняках, стоящих на берегах спокойных рек, в зеркальной глади которых отражались виноградники и оливковые рощи. Такие люди проводили время в играх, купании, чтении, верховой езде и пиршествах. В их домах, в просторных залах, украшенных богатейшими гобеленами из Персии и Ассирии, рабы ежедневно подавали на стол самые лучшие продукты и благородные вина, а гости, развалившись на обитых пурпуром диванах, сочиняли стихи, слушали игру музыкантов или наблюдали за танцовщицами. Хотя мы не располагаем прямыми свидетельствами об образе жизни богатых испанцев того времени, если все основания полагать, что он мало чем отличался от образа жизни их соседей в Южной Галлии.

На фоне такого показного богатства нищета, в которой жили другие люди, казалась еще ужаснее. Правда, жалеть беспокойную городскую чернь едва ли стоило. Ее боялись, ублажали, снабжали бесплатными продуктами за счет других горожан и развлекали варварскими зрелищами. Но средние классы, включая куриалов – горожан, управлявших городскими делами, были уменьшены, благодаря римской фискальной политике, до предела. Муниципалитеты, предназначенные для предохранения от тирании, стали одновременно ее инструментами и жертвами всех видов угнетения. Константин отрезал главные источники дохода городов, захватив их корпоративную собственность, как раз когда муниципальные расходы возрастали, как следствие роста бедности. И все же члены курии – иными словами, все горожане, которые владели более чем двадцатью пятью акрами земли, но не принадлежали к привилегированным классам – были вынуждены покрывать из собственных кошельков дефициты, возникшие из-за неплатежеспособности налогоплательщиков.

Куриалы не могли отбросить эту коллективную ответственность, которая была традиционной и наследственной. Они были в некоторой степени привязаны к земле, поскольку не могли отчуждать свои поместья без разрешения императора, который считал себя владельцем всех земель империи и рассматривал своих подданных как бенефициариев. Иногда доведенные до отчаяния куриалы покидали свои муниципалитеты и поступали на военную службу или даже опускались до подневольного состояния, однако зоркое правительство, как правило, находило их и железной рукой возвращало обратно. В качестве альтернативы их должности могли отдаваться людям, имевшим плохую репутацию, еретикам, евреям или освобожденным заключенным. Все дело в том, что должность куриала, некогда почетная и привилегированная, постепенно стала инструментом деградации и наказания.

Остальное население состояло из серфов и рабов. Сельскохозяйственное рабство не исчезло, но с расцветом империи стал медленно развиваться институт крепостничества. Этому благоприятствовало, с одной стороны, обнищание и крайне тяжелое положение свободного городского населения, с другой стороны, улучшение положения сельскохозяйственных крепостных. Крепостничество есть нечто среднее между свободой и рабством. Сначала оно регулировалось только традициями или контрактом, но после Диоклетиана стало делом общественного порядка и государственной заботы. Это было дело постоянного внимания правительства, которому надо было любой ценой поставлять земледельцев для брошенных полей и солдат для армии. Крепостничество имело собственную организацию и законы. В каком-то отношении серфы, которые отдавали владельцу земли, ими обрабатываемой, определенную часть продукции, находились в лучшем положении, чем рабы. В отличие от последних, они могли официально жениться, становиться владельцами земли, и их патроны не могли конфисковать их собственность, которая, правда, не могла отчуждаться без согласия патрона. Да и в глазах закона они не были обычными рабами. Они платили налоги государству и подлежали набору на военную службу. Однако серфы, как и рабы, могли подвергаться телесным наказаниям и не имели гражданских прав. По сути, они были рабами земли, а не отдельной личности. Они были крепко связаны с землей, которую обрабатывали, неразрывными наследственными узами. Землевладелец не мог избавиться от земли без серфов или от серфов без земли.

Еще более обездоленным классом были рабы. Их могли продать или подарить, как домашнее животное или вещь. В сравнении со своими хозяевами они были невероятно многочисленными. Сенека писал: «Однажды было предложено в сенате, чтобы рабы носили особые опознавательные одежды. Предложение не было принято из опасения, что наши рабы начнут считать нас». Во время правления Августа вольноотпущенник, хотя и понес большие потери в гражданских войнах, владел четырьмя тысячами рабов или более. Во времена поздней империи их количество, судя по всему, не только не уменьшилось, но и увеличилось. Один христианин в Галлии владел пятью тысячами рабов, другой – восемью тысячами. К ним относились с безжалостной жестокостью. Хозяин мог обречь раба на три сотни ударов за то, что ему пришлось ждать горячую воду. Но то, что этим бедолагам приходилось выносить от своих хозяев, было мелочью по сравнению с жестокостями надсмотрщиков, которые, как и они, были рабами.

Пытаясь избежать тирании хозяев, землевладельцев и правительства, горожане, рабы и серфы, становились бандитами – тогда их называли багаудами. Живя в лесах, как примитивные люди, они мстили своим угнетателям, грабя их. А если богатый человек попадал к ним в руки, его ждало быстрое и ужасное возмездие. Иногда несколько банд объединялись, образуя армию мародеров. Тогда они не ограничивались обычными грабежами, а начинали угрожать городам и самим основам общества. В Галлии при Диоклетиане багауды действовали с таким размахом, что цезарю пришлось выслать против них армию. Мы не располагаем прямыми свидетельствами существования багаудов в Испании до вторжения варваров. Но Идаций (V век), впервые упомянувший о них, не считает их чем-то новым.

Общество, ослабленное нищетой и страданиями, могло пасть при первой встряске вторжения. Большинству населения было все равно, кто их угнетает и мучает – римляне или какой-то другой народ. Только привилегированные классы и богатые землевладельцы были заинтересованы в сохранении существующего режима, но они, насквозь коррумпированные и ослабленные невоздержанностью, утратили и энергию, и инициативу. Но когда орды варваров хлынули в римские провинции, все же нашлись храбрые сердца, хотя их было немного, готовые проявить патриотизм – или самооборону, как посмотреть. Знать Тарраконы попыталась, хотя и без толку, задержать продвижение вестготов. А когда во время правления Гонория аланы, вандалы и свевы переправились через Рейн, прошлись огнем и мечом по Галлии и стали угрожать Испании, обитатели которой ждали своей участи с кажущимся безразличием и летаргическим спокойствием, даже не пытаясь ничего предпринять, за дело взялись два брата, Дидим и Верениан. Эти два брата были богатыми людьми благородного происхождения. Они вооружили своих рабов и окопались в горных укрытиях Пиренеев, остановив вторжение варваров – оборонять полуостров было довольно просто. Но впоследствии два брата попали в плен и были обезглавлены по приказу узурпатора Константина, которого они отказались признать, и Константин доверил защиту Пиренеев гонорианцам – корпусу варваров, созданному римлянами, чтобы противостоять другим варварам. Гонорианцы стали грабить страну, которую должны были защищать, и, чтобы уйти от наказания за это, открыли горные проходы ордам, грабившим Галлию (409 год). Тогда никто в Испании не помышлял о сопротивлении. Пока шло наступление суровых мрачных варваров, знать искала забвения в разгуле и кутежах. Когда враг входил в городские ворота, знать, затуманив мозги выпивкой, пела и плясала, целуя дрожащими губами голые плечи красивых рабынь. А население, словно желая привыкнуть к виду крови, аплодировало гладиаторам, убивавшим друг друга на арене. (Слова Сальвиана о Галлии вполне применимы к Испании.) Ни один город Испании даже не пытался выдержать осаду. Везде ворота распахивались перед варварами, и они входили в город, не приложив к этому никаких усилий. Они грабили. Они жгли. Но у них не было необходимости убивать, и если они занимались этом, то лишь для утоления жажды крови.

Это были страшные дни. И хотя люди того поколения вселяют в нас отвращение своей невоздержанностью, трусостью и распущенностью, мы их инстинктивно жалеем. Римский деспотизм, каким бы суровым он ни был, оказался мягким по сравнению с жестокостью варваров. Умышленная тирания цезарей была, по крайней мере, упорядоченной и умеренной. Но тевтонцы в своей слепой дикости уничтожали без разбора все, что попадалось на их пути. Города и сельская местность лежали в разрухе. А вслед за варварами пришли бедствия еще ужаснее – чума и голод. Обезумевшие от голода матери убивали своих детей и ели их мясо.

Балеарские острова, Картахена и Севилья были разграблены вандалами. К счастью для Испании, вандалы в 429 году проследовали дальше в Африку с горсткой аланов, которым удалось избежать мечей вестготов. Но неистовые свевы, для которых убийства и разрушения были смыслом жизни, остались в Галисии и какое-то время были хозяевами Бетики и района Картахены. Почти все провинции Испании стали последовательно сценой их бесчинств: Лузитания, Картахена, Бетика, Тарракона и Гасконь. В двух последних провинциях воцарились ужасные беспорядки: багауды, усиленные множеством серфов и разорившихся фермеров, повсюду сеяли страх. Заклятые враги Рима, они становились поочередно врагами и союзниками захватчиков. В Тарраконе, где их возглавил отважный Бэзил, они внезапно напали на варваров, что на римской службе, когда они собирались у церкви Тарасоны, и убили всех до единого человека, не пощадив даже епископа. Затем Бэзил присоединился к свевам, с ними разграбил окрестности Сарагосы и, захватив Лериду, взял в плен жителей. Спустя пять лет свевы стали союзниками римлян, чтобы уничтожить багаудов.

Галисия тоже была разорена свевами. Она была центром региона их господства, и именно в ней находились их главные цели. Здесь они грабили и убивали больше шестидесяти лет. Терпение несчастных жителей провинции в конце концов истощилось, и они выбрали курс, который следовало выбрать с самого начала. Они вооружились и перешли к обороне в крепких замках. Иногда им удавалось взять в плен какое-то количество врагов, тогда начинались переговоры и шел обмен пленными или обе стороны требовали заложников. Но свевам вскоре надоел относительный мир, и они возобновили грабежи. Жители Галисии просили о посредничестве, впрочем безуспешно, римских правителей Галлии, или тех частей Испании, которые еще оставались под властью римлян. В конце концов, на свевов напали другие варвары, вестготы, и в 456 году разгромили их в кровавой битве на реке Орвиго. Но это событие не только не освободило Галисию, но и подвергло их новым опасностям. Вестготы разграбили Брагу (без кровопролития), увели в рабство многих горожан, превратили церкви в конюшни и отобрали у священнослужителей всю собственность – включая одежду. Так же как обитатели Тарраконы стали багаудами, жители Браги и окрестностей организовались в банды разбойников. В Асторге вестготы оказались еще более жестокими. Когда они подошли к воротам, город был в руках фракции, которая нацелилась на борьбу за Рим. Вестготы вошли под видом друзей, устроили дикую бойню, увели в рабство множество женщин, детей и церковников, включая двух епископов, разрушили алтари, сожгли дома и разорили окружающую местность. Такая же судьба постигла Паленсию. Затем варвары осадили замок в районе Асторги, однако отчаяние наконец добавило сил жителям Галисии, и гарнизон замка так упорно защищался, что в конечном счете одержал верх.

После возвращения вестготов в Галлию свевы вернулись к бандитизму и зверствам. В Луго одна из банд неожиданно ворвалась в зал, где проходило заседание городского совета. Люди считали, что им нечего бояться, поскольку шла Страстная неделя. Все члены совета были убиты. В Коимбре другая банда нарушила недавно заключенное соглашение и обратила жителей в рабство. Однако вестготы мало-помалу овладели всей Испанией, и жители, хотя и лишились двух третей земли, сочли правление новых хозяев облегчением после того, что им пришлось терпеть от жестоких свевов.

Среди бесчисленных бедствий и социального хаоса оставалась группа людей, не лишившаяся мужества, которая взирала на руины старого мира без особого сожаления и в определенной степени приняла сторону захватчиков против римлян. Это элита католического духовенства, школа Святого Августина. С самого начала вторжения эти священнослужители всеми силами старались смягчить крайности завоевателей: они смотрели на безбрежное море несчастий со своего рода варварским оптимизмом. Последователь епископа Гиппонского (Святого Августина), которому он посвятил свой исторический труд, очевидец вторжений аланов, свевов и вандалов, испанский теолог Павел Орозий утверждает, что варвары, когда они наконец обосновались на полуострове и разделили его, относились к испанцам как к друзьям и союзникам. Около 417 года, когда он писал, уже были испанцы, предпочитавшие свободу и бедность при варварах налоговому гнету римлян. Другой автор – Сальвиан Марсельский, писавший двадцатью или тридцатью годами позже, идет дальше и делает еще более смелые заявления. То, что Орозий описывает как желание слабого меньшинства, становится у Сальвиана единодушной мечтой нации. Ничто не может быть противоестественнее, чем такое направление общественного мнения; но ничто не может быть более ложным, чем заявление этого историка. Наоборот, к чести человечества необходимо заметить, что чувство национального достоинства не так уж ослабело среди подданных Рима, которые, более того, пережили много суровых испытаний, ставших более мучительной карой, чем собственно деспотизм. Пусть люди были слишком слабы или слишком трусливы, чтобы сбросить иго, но они сохранили достаточно гордости, чтобы в сердцах ненавидеть и презирать захватчиков. «Ты избегаешь плохих варваров, – писал Сидоний Аполлинарий, писатель, поэт, дипломат, епископ Клермона, одному из своих друзей. – А я избегаю даже хороших». И его слова являются намного более верным отражением национальных чувств, чем мнение духовенства, которое старалось представить вторжение как Божье благословение. И все же у теологов были уважительные причины писать именно то, что они написали. Во-первых, им не препятствовали какие-либо возвышенные чувства. Патриотизм для них не имел смысла. Здесь внизу их не воодушевляла любовь к своей стране. Их отечеством были небеса. Сочувствие и сострадание их покинуло. Грабежи и убийства, конечно, трогали их, но не слишком сильно. «Какая разница для христианина, который стремится к вечной жизни, как или когда он покинет этот мир?» – вопрошает Орозий после неохотного признания, что свевы и их союзники совершили множество убийств.

Для духовенства интересы церкви были всем. Каждое событие оно рассматривало исключительно как приносящее ей пользу и вред. Ярые поборники христианства, они должны были отметать не только язычников, но и тех христиан, которые, недостаточно прочно утвердившись в вере, приписывали неслыханные несчастья, выпавшие на долю империи, отрицанию древней религии. Такие люди заявляли, что христианство повредило могуществу Рима и его прежние боги защитили бы его лучше. Священнослужители отвечали им, объясняя – как и их глава – знаменитый автор De Civitate Dei («О граде Божьем» – труд Аврелия Августина), что Риму всегда не везло и что существующие трудности не так ужасны, как о них говорят. К тому же они твердо усвоили одну истину: чтобы взрастить новые идеи, такие как христианские доктрины, нужна свежая почва.

Духовенство, однако, не имело особого влияния на римскую знать. Последние были христианами по форме, поскольку христианство было государственной религией, но слишком испорченными, чтобы принять строгую христианскую мораль, и слишком скептичными, чтобы поверить в догмы. Эти патриции жили ради пиршеств, развлечений и зрелищ и даже отрицали бессмертие души. «Они предпочитают цирк Божьим храмам! – в праведном гневе восклицал Сальвиан. – Они презирают алтари и превозносят театры! Они любят и ценят всякое создание, и только один Творец представляется им порочным и достойным презрения. Они насмехаются над всем, что относится к религии». Нравы варваров были отнюдь не чище; духовенство было вынуждено признать, что они так же несправедливы, алчны, вероломны и коварны, иными словами, так же испорчены, как римляне. Существует удивительное сходство между пороками упадничества и варварства. Но пусть им не хватало добродетелей, но варвары, по крайней мере, искренне верили во все, чему учили их жрецы. Они были по природе своей религиозны. В опасности они рассчитывали на помощь небес. Перед сражением их короли молились в рубище – подобное действо могло вызвать только презрительную усмешку у любого римского полководца. В случае победы они признавали помощь высших сил и благодарили их за нее. Более того, они почитали священнослужителей, причем не только своих – арианских, но и католических, которых римляне презирали. Поэтому не стоит удивляться тому, что варвары завоевали симпатии духовенства. Да, они были еретиками, это правда, и их обучали «плохие учителя». Но что мешает католическому духовенству обратить их в свою веру? И когда такое обращение произойдет, перед церковью откроется блестящее будущее.

Не было ни одной провинции, где бы не оправдались надежды этих дальновидных умов, и нигде они не были реализованы полнее, чем в Испании, когда король Реккаред и его вестготы в 587 году отказались от арианской ереси и стали католиками. (Третий Толедский собор, на котором было окончательно осуждено арианство в Испании, состоялся в 589 году.) С тех пор священнослужители использовали все доступные средства, чтобы облагородить и просветить вестготов – уже частично романизированных, еще до приезда в Испанию, пятидесятилетним проживанием в римских провинциях. За это время они, безусловно, успели понять преимущества цивилизации и порядка. Должно быть, странно было смотреть на потомков варваров, обитавших в лесах Германии, когда они смирно сидели в кабинетах и слушали объяснения почтенных прелатов. До нас дошла любопытная переписка между королем Реккесвинтом и Браулионом, епископом Сарагосы. Король благодарит епископа за то, что он любезно исправил посланный ему манускрипт, и рассуждает о пропусках, ошибках и глупости писцов – putredines ac vitia scribarum, librariorum ineptiae – с уверенностью Бентли или Рункена. Но епископы не ограничивались формированием умов и сердец королей; они сами занимались управлением и законотворчеством. В публичных речах они заявляли, что Иисус Христос назначил их хранителями нации.

Окруженный знатью, король униженно падал ниц перед ними, когда они собирались на очередной Толедский собор, и просил их обратиться к Богу от его имени и дать стране мудрые законы. Пока епископы внушали королям веру в то, что благочестие должно быть главной из их добродетелей, короли, со своей стороны, не могли не понимать, что благочестие означает подчинение епископам, и даже самые испорченные не желали церковного руководства в публичных делах.

Таким образом, в государстве возникла новая сила, которая поглотила все остальные и, судя по всему, должна была возродить и моральные принципы, и институты. К ней, естественно, обращались серфы со своими проблемами. Католическое духовенство, пока процветала арианская ересь, показало себя мягким отеческим утешителем бедных. Для них открывались больницы, и Масона, благочестивый епископ Мериды, дал столько денег серфам в своей церкви, что на Пасху они сопровождали его в шелковых одеждах. На смертном одре этот святой человек освободил своих самых преданных рабов и обеспечил их средствами к существованию. Люди верили, что духовенство намерено уничтожить рабство, как институт, выступающий против духовности, если не против Евангелия. Эта благородная доктрина, проповедуемая церковью в дни ее слабости, наверняка будет претворена в жизнь теперь, когда церковь стала сильной, можно сказать, всемогущей.

Однако духовенство, утвердив свою власть, отреклось от принципов, которые оно выдвигало, будучи неимущим, презираемым и гонимым. Получив во владение обширные территории, населенные серфами, и великолепные дворцы с большим количеством рабов, епископы признали, что поторопились, что время для освобождения серфов еще не пришло и, скорее всего, еще долго не настанет. Святой Исидор из Пелузия удивлялся в пустынях Фиваиды, что христианин может иметь рабов. Другой святой, Исидор, известный севильский епископ, долгое время бывший душой Толедских соборов, которого латинские отцы назвали «славой католической церкви», не цитировал, говоря о рабстве, доктрины своего тезки, а вспоминал мудрецов древности – Аристотеля и Цицерона. «Природа, – утверждает греческий философ, – создала одних, чтобы приказывать, а других – подчиняться».

А римский философ заявляет, что «не является несправедливым, что те, кто не может править сам, должны служить». Исидор Севильский заявил то же самое, но он противоречит сам себе, поскольку признает, что все люди равны в глазах Бога и грех Адама, в котором он находит корень рабства, заглажен покаянием. Мы не имеем ни малейшего намерения винить духовенство в том, что оно не освободило рабов, равно как и возражать тем, кто считает, что раб не приспособлен к жизни на свободе. Мы ограничимся только констатацией факта, который имел чрезвычайно важные последствия, а именно что духовенство было непоследовательным и не оправдало ожиданий серфов. Жизнь этих несчастных нисколько не улучшилась, а, наоборот, стала только хуже. Вестготы, как и другие тевтонские расы в римских провинциях, установили для них личную трудовую повинность. Более того, благодаря удивительной практике, очевидно неизвестной римлянам, последовательные поколения семьи рабов часто оказывали хозяевам строго определенные услуги. Например, одна семья поставляла пахарей, другая – рыбаков, третья – пастухов, кузнецов и так далее. Ни серф, ни раб не мог жениться без согласия хозяина. Если же серф рисковал ослушаться, брак объявлялся недействительным и молодоженов насильственно разлучали. Если серф (или раб) женился на женщине, принадлежавшей другому хозяину, их детей делили между двумя хозяевами. В этом отношении закон вестготов был еще менее гуманным, чем закон империи, поскольку Константин запретил разлучать мужа и жену, отца и сына, брата и сестру. В том, что низшим классам при вестготах приходилось терпеть огромные трудности, сомнений нет, тем более если мы примем во внимание существование многих жестоких законов против беглых рабов и серфов. В VIII веке все серфы Астурии, положение которых осталось таким же, как раньше было по всей Испании, взбунтовались против своих хозяев.

Епископы не смягчили судьбу серфов, но и для среднего класса они сделали ничуть не больше. Горожане остались, как и раньше, привязанными к земле, и, более того, никто из них не имел права продавать свою собственность. Налогово-финансовый дух перешел от римских императоров к готским королям вместе с другими римскими традициями. Представлялось вполне вероятным, что ученики очень скоро обгонят своих учителей. Крайняя нужда разоренных средних классов нисколько не смягчилась, что признавали даже толедские соборы.

Все пороки римской эпохи – концентрация богатств, рабство, крепостничество, посредством которых фермеры были привязаны к земле, а собственность оставалась неотчуждаемой, – процветали. И ладно бы те, кто претендовал на роль пасторов, назначенных самим Христом, просто оставили все так, как было до их прихода. Увы, охваченные фанатизмом, они продолжали с беспрецедентной жестокостью преследовать группу людей, в то время самую многочисленную в Испании. Впрочем, этого следовало ожидать. Мишле правильно отметил: «Когда в Средние века люди начинали спрашивать, как получилось, что идеальный рай в мире, находящемся под влиянием церкви, был реализован как ад, церковь всегда спешила заявить, что это все гнев Господень, вызванный преступлением евреев. Убийцы Господа все еще не наказаны. И начиналось преследование евреев».

Преследования начались в 616 году при Сисебуте. Было объявлено, что все иудеи должны принять новую веру до конца года, после чего все иудеи, упорствующие в своей вере, должны быть изгнаны после получения ста ударов, а их собственность – конфискована. Говорят, что под влиянием страха более 90 тысяч иудеев приняли крещение, но это было лишь меньшинство. Вряд ли стоит уточнять, что такие обращения были только видимостью. Новообращенные продолжали втайне обрезать своих сыновей и проводить прочие ритуалы. Попытка насильственно обратить в христианство столь многочисленную нацию явно была невыполнимой. Епископы Четвертого Толедского собора, судя по всему, это признали, однако, позволив иудеями придерживаться веры своих предков, они велели, чтобы у них отбирали детей, которые будут воспитываться как добрые христиане. Потом духовенство, пожалев о своей терпимости, снова решило прибегнуть к крайним мерам, и Шестой Толедский собор принял следующее решение: впредь ни один король не должен взойти на трон, предварительно не дав клятву, что будет исполнять все эдикты, направленные против омерзительной расы. Тем не менее, несмотря на законы и преследования, евреи продолжали жить в Испании и даже – по странной аномалии – имели собственные земли. Представляется очевидным, что законодательные нормы, направленные против них, редко применялись со всей строгостью. Возможности гонителей не соответствовали желаниям.

В течение восьмидесяти лет евреи страдали молча. Но потом их терпение лопнуло, и они решили мстить своим угнетателям. Около 694 года, за семнадцать лет до завоевания Испании мусульманами, евреи наметили всеобщее восстание в союзе со своими собратьями по религии на противоположном берегу пролива, где многие берберские племена тогда исповедовали иудаизм и где находили убежище изгнанные из Испании евреи. Возможно, восстание должно было начаться в нескольких местах одновременно, как только африканские евреи доберутся до Испании.

Но раньше, чем план удалось исполнить, о нем узнало правительство. Король Эгика немедленно принял необходимые меры предосторожности. Спешно созвав очередной Толедский собор, он изложил своим духовным и мирским советникам информацию о криминальных планах евреев и попросил о суровом наказании этой непокорной расы. Выслушав свидетелей, утверждавших, что заговор имел целью превращение Испании в иудейское государство, епископы, содрогаясь от негодования, обрекли евреев на утрату собственности и свободы. Король отдал их в рабство христианам, даже тем, кто раньше был рабом евреев, но теперь король их освободил. Хозяев обязали не позволять новым рабам выполнять церемонии, предписанные их древним законом. У них должны были отбирать детей, достигших семилетнего возраста, и воспитывать их как христиан. Браки между евреями не разрешались. Раб-еврей любого пола не мог жениться ни на ком, кроме раба-христианина.

Нет никаких причин сомневаться в том, что эти декреты скрупулезно исполнялись. На этот раз речь шла о наказании не неверующих, а опасных заговорщиков. Когда мусульмане покорили северо-запад Африки, испанские евреи стонали под непосильным гнетом. Они не перестали молиться о своем освобождении, и завоеватели, освободившие их, давшие им свободу вероисповедания и обложившие их небольшой данью, были в их глазах спасителями с небес.

Евреи, серфы и обнищавшие горожане стали непримиримыми врагами деградирующего, разваливающегося общества, которое «пригрело» их на своей груди. Но у привилегированных классов не было сил, которые можно было противопоставить захватчикам, за исключением тех, что состояли из христианских или иудейских рабов. Мы уже видели, что в последние годы римского господства серфы служили в армии. Вестготы сохранили этот обычай. Пока они сохраняли свой воинственный дух, не было необходимости устанавливать количество серфов, которое каждый землевладелец должен направить в армию. Но позднее, когда стремление к богатству, полученному благодаря труду рабов и серфов, стало сильнее, стало очевидно, что набор в армию должен регулироваться законодательно. Король Вамба это понял. В одном из декретов он объявил, что землевладельцы, желающие обработать как можно больше земли, при необходимости отправляют в армию едва ли двадцатую часть своих серфов. Поэтому он приказал, что отныне и впредь каждый собственник, будь то гот или римлянин, должен отправлять в армию десятую часть своих серфов. По крайней мере, так сказано в двух латинских манускриптах. Позже эта пропорция, судя по всему, увеличилась до половины. Таким образом, число серфов в армии многократно превосходило число свободных людей. Иными словами, оборона государства была доверена солдатам, которые были намного больше расположены перейти на сторону врага, чем сражаться за своих угнетателей.

Глава 2

Завоевание

Как мы убедились, вестготы управляли Испанией еще хуже, чем римляне. Вирусы распада уже давно жили в дряхлом теле и настолько ослабили его, что армия из двенадцати тысяч человек, с помощью предателей, смогла уничтожить его одним ударом.

Наместник Африки, Муса ибн Нусайр, расширил границы арабской империи до Атлантики. Против него устоял только один город – Сеута. Этот город принадлежал Византийской империи, в которую раньше входило все северное побережье Африки, однако император был слишком далеко, чтобы оказать ему эффективную помощь, и он наладил хорошие отношения с Испанией. Юлиан, правитель Сеуты, отправил свою дочь Флоринду, мать которой была дочерью предыдущего вестготского короля Витицы, к толедскому двору, чтобы она получила образование, но, к несчастью, она привлекла внимание короля Родериха, который ее обесчестил. Вне себя от ярости, Юлиан открыл ворота Сеуты арабам, однако не раньше, чем заключил с ними выгодный договор. Затем, пространно рассуждая о богатстве и плодородии Испании, он потребовал, чтобы Муса сделал попытку ее покорить, и заверил, что необходимые для этого корабли у него будут. Муса запросил инструкции у халифа Валида, который счел предприятие слишком опасным. «Разведай обстановку в Испании небольшими силами, – сказал он, – но ни в коем случае не подвергай опасностям заморской экспедиции большую армию». Муса отправил одного из своих военачальников по имени Абу Зора Тариф на разведку с четырьмя сотнями людей и сотней лошадей. Этот отряд переправился через пролив на четырех кораблях, поставленных Юлианом, разграбил окрестности Альхесираса и в июле 710 года вернулся.

В следующем году Муса воспользовался отсутствием Родериха, который был занят подавлением восстания басков, и отправил в Испанию другого военачальника по имени Трик ибн Зияд с семью тысячами мусульман. Они переправлялись через пролив частями на четырех кораблях, которые перед этим использовал Тариф, – у мусульман других не было. Тарик собрал своих людей на горе, до сих пор носящей его имя – Джабал-Тарик, Гибралтар. У подножия этой горы находился город Картейя. Заметим, что в арабском языке нет разницы между «Карейя» и «Картахена». В XVII веке башня в руинах Картейи была названа Картахена, ныне Торре-дель-Рокадилло. Тарик послал отряд для нападения на город под командованием Абд аль-Малика из племени моафир, из которого происходил знаменитый аль-Мансур – Альманзор. Картея попала в руки мусульман, и Тарик уже дошел до лагуны де Янда, когда услышал, что навстречу ему движется большая армия под командованием короля Родериха. Поскольку у него было только четыре корабля, ему было трудно переправить своих людей в Африку, даже если бы он этого захотел. Но только Тарик не помышлял об отступлении. Его толкали вперед самолюбие, корысть и фанатизм. Он потребовал у Мусы подкрепление, и тот послал ему пять тысяч человек на кораблях, которые построил уже после его отправления в экспедицию. Это было очень мало в сравнении с армией Родериха, но мусульманам помогло предательство.

Родерих был узурпатором трона. Поддерживаемый многими знатными людьми, он сверг с престола и, видимо, убил своего предшественника, Витицу. Потому он настроил против себя довольно сильную партию, во главе которой стояли братья и сыновья его предшественника. Чтобы снискать доверие лидеров этой партии, отправляясь против Тарика, он призвал их присоединиться к нему. Они были обязаны законом подчиниться, но явились исполненные злобы, ненависти и недоверия. Король постарался их успокоить, привлечь на свою сторону, но имел в этом так мало успеха, что они договорились между собой изменить ему при встрече с неприятелем. Не то чтобы они имели намерение передать свою страну берберам. Они сами стремились к суверенитету, и такой курс был бы для них самоубийственным. Однако недовольная знать верила, что берберы вторглись в Испанию не для того, чтобы утвердить там свое господство, но единственно с целью получения добычи. «Все, чего хотят эти чужеземцы, – утверждали они, – это добыча; когда они получат ее достаточно, то снова возвратятся в Африку». Они верили, что Родерих, потерпев поражение, лишится престижа и славы знаменитого и удачливого лидера, и это позволит им с большим успехом, чем прежде, предъявить свои права на трон. А если Родерих будет убит, их шансы еще более улучшатся. По сути, они руководствовались недальновидным эгоизмом; но если они и предали свою страну неверным, но сделали это ненамеренно.

Сражение произошло на берегах реки Вади-Бекка (которая впадает в море недалеко от мыса Трафальгар) 9 июля 711 года. Два крыла испанской армии, возглавляемые двумя сыновьями Витицы, состояли преимущественно из серфов этих принцев. Серфы охотно повиновались своим господам, приказавшим им повернуться спинами к врагу. Центр, бывший под начальством самого Родериха, некоторое время держался, но в конце концов дрогнул, после чего мусульмане наголову разбили христиан. Представляется, что Родерих в этом сражении был убит; во всяком случае, он больше не появлялся, и страна осталась без короля именно в тот момент, когда он больше всего в нем нуждалась. Тарик не преминул воспользоваться ситуацией. Вместо того чтобы возвратиться в Африку, как ему приказал Муза, он смело двинулся вперед. Этого было достаточно, чтобы окончательно разрушить уже разваливающееся здание. Все недовольные и угнетенные облегчали работу захватчиков. Серфы не выступали, чтобы, спасая себя, не спасти своих хозяев. Евреи восстали и отдали себя в распоряжение мусульман.

Одержав новую победу при Эсихе, Тарик с основными силами выступил на Толедо, послав отдельные отряды против Кордовы, Арчидоны и Эльвиры. Арчидона была взята без боя, а ее жители отправились искать убежища в горы. Эльвира была взята штурмом, и в ней был помещен гарнизон из евреев и мусульман. Кордова была сдана африканцам пастухом, указавшим им брешь, через которую они могли проникнуть в город. В Толедо христиане были преданы евреями. Повсюду господствовало неописуемое смятение. Знать и епископы лишились присутствия духа. «Бог наполнил страхом сердца неверных», – писал мусульманский хронист; и на самом деле, паника была всеобщей. Знать Кордовы бежала в Толедо, а знать Толедо – в Галисию. Даже митрополит покинул Испанию и, для большей безопасности, отбыл в Рим. Те, кто не искал спасения в бегстве, думали больше о заключении мира, чем об обороне. К числу последних относились принцы из дома Витицы. Решив, что этот акт предательства даст им право на благодарность мусульман, они потребовали и получили земли короны, на которые короли имели право только пожизненного пользования и куда входило три тысячи ферм. А Оппас, один из братьев Витицы, был назначен правителем Толедо.

Вследствие неожиданной удачи простой набег закончился завоеванием. Но Муса был крайне недоволен таким развитием событий. Он, конечно, желал видеть Испанию покоренной, но только намеревался сделать это лично. Он завидовал славе Тарика и материальным выгодам этой победы. К счастью, на полуострове еще хватало дел и для Мусы. Тарик овладел не всеми городами и захватил не все богатства страны. Поэтому Муса исполнился решимости лично отправиться в Испанию вслед за своим полководцем и в июне 712 года переплыл пролив в сопровождении восемнадцати тысяч арабов. Он овладел Мединой-Сидонией, и испанцы, присоединившиеся к нему, взялись сдать ему Кармону. Они подошли с оружием в руках к городским воротам и, назвавшись беглецами, спасающимися от преследования неприятеля, получили разрешение войти в город. Под покровом ночи они открыли ворота арабам. Гораздо труднее было взять Севилью. Это был самый большой город в стране; и, прежде чем сдаться, он выдержал осаду в течение нескольких месяцев. Мерида тоже упорно сопротивлялась и капитулировала 1 июня 713 года. Тогда Муса направился в Толедо. Тарик вышел к нему навстречу, стремясь выразить уважение своему господину. Увидев его, он спешился. Но Муса был в такой ярости, что ударил его кнутом. «Почему ты пошел вперед без моего позволения? – спросил он. – Я же приказал тебе только произвести вылазку и немедленно возвратиться в Африку».

Остальная часть Испании, за исключением нескольких северных провинций, была покорена без особых трудностей. Сопротивление было бесполезно; в отсутствие лидера не могло быть и речи об организованной обороне. Более того, испанцам было выгоднее быстро подчиняться. При этом они получали благоприятные условия мира. А если они сдавались только после упорного сопротивления, их собственность подлежала конфискации. Земли, захваченные силой оружия, назывались khoms и принадлежали государству.

В целом завоевание Испании не было большим бедствием. Правда, сначала наступил период анархии, как и в случае тевтонских завоеваний. Мусульмане разграбили некоторые районы, сожгли несколько городов, повесили аристократов и даже убивали детей; но арабское правительство вскоре положило конец беспорядкам и жестокостям, и когда спокойствие было восстановлено, вялое население того времени безропотно подчинилось. На самом деле арабское господство было таким же сносным, как господство вестготов. Победители оставили побежденным их законы и судей; дали им графов или правителей их собственной расы, которые были обязаны собирать налоги и разбирать споры. Территории, покоренные арабами силой оружия, а также земли, принадлежавшие церкви и беглой знати, были разделены между победителями; но серфы, жившие там, остались. Эта политика проводилась арабами повсеместно. Только местное население понимало толк в обработке земли, а победители были слишком горды, чтобы этим заниматься. Поэтому серфы обрабатывали землю, как и раньше, и отдавали мусульманскому хозяину четыре пятых урожая. Те же, кто жил на государственной земле – а таких было много, потому что государственная земля составляла пятую часть конфискованных территорий, – отдавали только третью часть продукции. Сначала все это шло в казну, но со временем практика изменилась. Часть государственных земель была поделена на фьефы, которые отдавали арабам, обосновавшимся в Испании позже – тем, к примеру, которые сопровождали Самха, и сирийцам, высадившимся с Балджем. Однако христианские земледельцы тоже ничего не потеряли; для них изменилось лишь то, что теперь они должны были отдавать третью часть своей продукции не государству, а владельцам фьефов. Положение других христиан зависело от условий договоров, которые им удалось заключить, и некоторые из них были очень выгодны. Так, жители Мериды, находившиеся в городе во время капитуляции, сохранили все свое имущество; победители конфисковали только собственность и украшения церквей. В провинции, которой управлял Теодемир, включавшей такие города, как Лорка, Мула, Ориуэла и Аликанте, христиане не потеряли абсолютно ничего. Они лишь обязались платить дань, частично деньгами, частично натурой. В целом можно сказать, что христиане сохранили большую часть своей собственности. Кроме того, они приобрели право отчуждать ее, коего они были лишены при вестготах. Правда, они были обязаны платить государству подушный налог – сорок восемь дирхем с богатых, двадцать четыре – с представителей среднего класса и двенадцать – с людей, занимавшихся физическим трудом. Платежи производились по одной двенадцатой в конце каждого лунного месяца; но женщины, дети, монахи, калеки, слепые, больные, нищие и рабы были освобождены от уплаты. Кроме того, землевладельцы должны были платить харадж или джизью – налог на продукцию, размер которого варьировался в разных регионах в зависимости от типа почвы и, как правило, в среднем составлял двадцать процентов. От подушного налога освобождался тот, кто принимал ислам; но харадж не зависел от веры налогоплательщика. Таким образом, положение христиан при мусульманах, в сравнении с тем, в каком они были прежде, не было слишком уж тяжелым. Следует также принять во внимание безграничную веротерпимость арабов. В религиозных вопросах они не принуждали никого. Даже наоборот, если только правительство не было очень набожно, что бывало редко, оно не поощряло обращение христиан в мусульман, потому что в этом случае казна много теряла. Со своей стороны, христиане не были неблагодарными. Они были признательны победителям за их терпимость и справедливость и предпочитали их правление господству, например, франков. Поэтому на протяжении всего VIII века восстания были очень редкими; на самом деле хронисты упоминают только одно – восстание христиан в Беже, да и тогда они, судя по всему, стали инструментами честолюбивого арабского вождя. Даже священники в первое время не проявляли особого недовольства, хотя они имели для этого больше оснований. Представление об их взглядах можно получить из латинской хроники, написанной в Кордове в 754 году, которую ошибочно приписывают известному Исидору из Бежи. Неизвестный автор этой важной, хотя и частично искаженной и не вполне ясной хроники, вероятнее всего, был жителем Кордовы. Хроника является очень важным свидетельством, когда речь идет о гражданских войнах, предшествовавших воцарению Абд-ер-Рахмана I в Испании, а также подробностях завоевания. Автор хроники, хотя, безусловно, имел отношение к церкви, был более расположен к мусульманам, чем любые другие испанские писатели до XIV века. Нельзя сказать, что ему не хватало патриотизма; он искренне сожалеет о несчастьях Испании: в его глазах господство арабов – это владычество варваров, efferum imperium. Но если он и ненавидит завоевателей, то как людей, чуждых ему по расе, а не по религии. Поступки, которые заставили бы негодовать духовенство другой эпохи, не вызывают у него ни одного упрека. Он рассказывает, например, что вдова короля Родериха вышла замуж за Абд аль-Азиза, сына Мусы; при этом его вовсе не оскорбляет такой брак, напротив, он, по-видимому, находит его совершенно нормальным.

В некоторых отношениях арабское завоевание даже стало благом для Испании; оно принесло важные социальные изменения и уничтожило много зол, под гнетом которых Испания стонала веками. Могущество привилегированных классов, духовенства и аристократии было уменьшено – почти уничтожено, а поскольку конфискованные земли были разделены между многими людьми, возникло то, что, по существу, являлось мелкой крестьянской собственностью. Это оказалось в высшей степени выгодно и стало одной из причин процветания земледелия в мусульманской Испании. Также арабское завоевание улучшило положение класса рабов. Ислам намного больше благоприятствовал освобождению рабов, чем христианство, каким его понимали епископы вестготов. Магомет, вещая от имени Бога, дал рабам позволение выкупать себя. Освободить раба было добрым делом, и таким образом можно было очиститься от многих грехов. У арабов рабство не было ни жестоким, ни постоянным. После нескольких лет службы раб объявлялся свободным, особенно когда принимал ислам. Положение серфов, живших на мусульманских землях, тоже улучшилось. Они стали чем-то вроде фермеров и пользовались некоторой независимостью, потому что их мусульманские хозяева не желали «опускаться» до работы на земле, и они могли обрабатывать землю, как умели. Что касается рабов и серфов христиан, завоевание открыло им легкий путь к свободе. Для ее получения им было достаточно оказаться на земле мусульманина и произнести слова: «Есть только один Бог, и Мухаммед пророк Его». После этого они автоматически становились мусульманами и, по словам Мухаммеда, «вольноотпущенниками Бога». Много рабов получили свободу, можно только удивляться их готовности отказаться от христианства. Несмотря на неограниченную власть духовенства во время вестготов, христианская религия не пустила в Испании глубоких корней. Испания, бывшая полностью языческой страной, когда Константин сделал христианство государственной религией, долго оставалась верной древним культам, и даже в эпоху арабского завоевания язычество и христианство продолжали конкурировать между собой, так что епископам приходилось прибегать к угрозам и принимать энергичные меры против почитателей ложных богов. Так, в конце VI века Масоний, епископ Мериды, обратил в христианство много язычников. Даже у некоторых христиан вера была поверхностной, а не шла от сердца. Потомки римлян наследовали от своих предков их скептицизм; потомки готов так мало интересовались религиозными вопросами, что из ариан они в одночасье сделались католиками, как только король Реккаред подал им в том пример. Богатые прелаты Вестготского королевства отвлекались другими заботами. Они должны были опровергать еретиков, обсуждать доктрины и таинства, заниматься государственными делами и преследовать евреев и потому не могли терять время и «умалиться, став как малые дети», втолковывать им слова истины, как отец забавляется, лепеча первые слова со своим детищем. Они, конечно, обращали людей в христианство, но не могли заставить их его полюбить. И вряд ли стоит удивляться тому, что, когда победители предлагали им свободу в обмен на принятие мусульманства, серфы не могли устоять перед искушением. Некоторые из этих несчастных были еще язычниками; другие же так мало знали христианство, а религиозное образование, которое они могли получить, являлось настолько поверхностным или скорее ничтожным, что таинства католичества и мусульманства были для них одинаково непонятными. Зато они отлично знали и понимали то, что духовенство жестоко обмануло их надежды на освобождение, которые само же некогда внушило, и они хотели во что бы то ни стало сбросить иго, давно тяготевшее над ними. Не одни только низшие классы отказывались от прежней веры. Многие аристократы делали то же самое, или чтобы не платить подушный налог, или чтобы сохранить свое имущество, когда арабы нарушат договоры. Кстати, некоторые искренне верили в божественную природу ислама.

До сих пор мы говорили только об улучшениях, произошедших в социальных условиях Испании после арабских завоеваний. Но справедливости ради необходимо упомянуть и об их негативных последствиях. Религия, к примеру, была свободна, но церковь – нет. Наоборот, она была повержена в глубокое и позорное рабство. Право созывать соборы, назначать и смещать епископов перешло от вестготских королей (Двенадцатый Толедский собор, статья 6) к мусульманским султанам, так же как на севере оно перешло к королями Астурии. Это роковое право, вверенное врагам христианской религии, стало для церкви неиссякаемым источником бедствий, позора и оскорблений. Султаны отдавали места отсутствовавших на соборах епископов евреям и мусульманам. Они продавали сан епископа тому, кто больше заплатит. В результате христианам приходилось вверять свои самые дорогие и самые святые интересы еретикам – пьяницам, которые даже в дни торжественных церковных праздников участвовали в оргиях арабских царедворцев, скептикам, публично отрицавшим будущую жизнь, презренным людям, которые, не довольствуясь продажей самих себя, продавали свою паству. Однажды чиновники государственной казны пожаловались на то, что многие христиане в Малаге старались избежать уплаты подушного налога и прятались. Тогда Гостегезис, епископ того диоцеза, обещал им составить полный список налогоплательщиков. Он сдержал свое слово. Во время своей ежегодной поездки по диоцезу епископ просил всех прихожан сообщить ему их имена, также их родственников и друзей, для того чтобы, как говорил он, записать их в поминальный список и молиться Богу о каждом из своих духовных детей. Христиане, доверявшие своему пастырю, попались в западню. С тех пор никто не мог уклониться от уплаты налога: благодаря списку епископа сборщики знали всех налогоплательщиков до единого человека.

Более того, арабы, упрочив свое господство, стали менее щепетильными в соблюдении договоров, чем когда их власть еще была шаткой. Подобное имело место, к примеру, в Кордове. Все церкви в этом городе были разрушены, за исключением собора, посвященного святому Винсенту, обладание которым было им гарантировано договором. Несколько лет договор соблюдался; но когда население Кордовы увеличилось из-за прибытия сирийских арабов, вместимости мечетей стало не хватать. Тогда сирийцы решили, что и в этом городе необходимо сделать то же, что они сделали в Дамаске, Эмесе и других городах своей страны. Они отобрали у христиан половину собора и обратили ее в мечеть. Правительство утвердило план, и христиане были вынуждены уступить половину собора. Ясно, что это был акт захвата, нарушение договоренности. Спустя несколько лет, в 784 году, Абд-ер-Рахман I пожелал, чтобы христиане продали ему другую половину. Они с твердостью отказались, сказав, что в случае согласия у них не осталось бы ни одного здания для проведения богослужений. Абд-ер-Рахман между тем настаивал, и наконец сделка была заключена; христиане уступили собор за сто тысяч динариев и получили разрешение восстановить разрушенные церкви. В этом случае Абд-ер-Рахман действовал справедливо; но так было не всегда. Именно он нарушил договор, заключенный между сыновьями Витицы и Тариком и утвержденный калифом. Он конфисковал земли Ардабаста, одного из этих принцев, единственно потому, что посчитал его владения слишком обширными для христианина. Другие договоры были аннулированы или изменены совершенно произвольно, так что в IX веке от них едва остались какие-то следы. Кроме того, поскольку мусульманские богословы утверждали, что правительство должно демонстрировать религиозное рвение повышением ставок налогов на христиан, их обложили таким количеством чрезмерных налогов, что уже в IX веке христиане многих городов, в том числе Кордовы, совершенно обнищали. В одном случае для кордовских христиан был установлен специальный налог – 100 000 динариев. Иными словами, в Испании произошло то же самое, что в других странах, покоренных арабами: арабское правление, поначалу мягкое и человечное, превратилось в невыносимый деспотизм. Начиная с IX века завоеватели полуострова буквально следовали совету калифа Омара, который выразился довольно сурово: «Мы должны уничтожить христиан, и наши потомки должны уничтожать их потомков до тех пор, пока будет существовать ислам». Впрочем, спустя один век после завоевания вовсе не христиане больше всего жаловались на мусульманское господство. Самыми недовольными были ренегаты, которых арабы называли мувалладами, то есть «усыновленными». Не все вероотступники имели одинаковые взгляды. Между ними были так называемые «тайные христиане», то есть люди, горько упрекавшие себя в отступничестве. Они были глубоко несчастны, потому что не могли более обратиться в христианство. На этот счет закон ислама неумолим. После того как ренегат произносит мусульманскую формулу веры, он становится мусульманином навсегда, какими бы сильными ни были угрызения совести. И не важно, что судьбоносные слова были произнесены в момент гнева, слабости или печали, когда нет денег на подушный налог или от страха быть осужденным христианским судьей – в любом случае отступничество от ислама – смерть. Потомки ренегатов, желающие возвратиться в лоно церкви, имели еще больше причин жаловаться; они страдали по вине своего предка. Закон объявлял их мусульманами, как рожденных от мусульманина, поэтому он им тоже грозил смертью, если они отвергали Мухаммеда. Ислам сопровождал их от колыбели до могилы. Потому было естественно, что раскаявшиеся ренегаты роптали; впрочем, они составляли меньшинство: большинство было искренними мусульманами. У последних, однако, тоже имелись проблемы. На первый взгляд это кажется странным. Большая часть ренегатов состояла из вольноотпущенников, то есть людей, положение которых улучшилось вследствие завоевания; как же могло случиться, что они не были довольны арабами? Ответ очень прост. «История, – утверждает де Токвиль, – изобилует такими примерами. Революции не всегда следствие ухудшающего положения дел. Они чаще начинаются, когда народ, который безропотно выносил самые тяжкие законы, неожиданно восстает против них, когда их тяжесть уменьшается». Прибавьте к этому, что общественное положение ренегатов было невыносимо. Арабы обыкновенно отстраняли их от прибыльных должностей и от всякого участия в управлении государством; они делали вид, что сомневаются в искренности их обращения; обходились с ними с безграничным высокомерием; заявляя, что печать рабства еще видна на лицах многих недавно освобожденных. Они называли их всех без разбору рабами или сыновьями рабов (представляется удивительным, но арабы никогда не применяли эти эпитеты к христианам), хотя в числе ренегатов находились некоторые из самых знатных и самых богатых землевладельцев страны. Ренегаты не могли сносить такое обращение. Они обладали чувством собственного достоинства и понимали, что являются немалой силой, потому что составляли большинство населения. Они не желали, чтобы власть была исключительной прерогативой одной изолированной касты; не хотели больше выносить социальное неравенство наглого презрения и господства тех, кто, по существу, были всего лишь разбросанными шайками чужеземных солдат. Поэтому они первыми взялись за оружие и смело начали войну. Восстание ренегатов, в котором христиане по мере сил приняли участие, имело разные формы, чего и следовало ожидать в период, характеризующийся неоднородностью условий. Каждая провинция, каждый большой город присоединялись к восстанию независимо и в разное время, но то, что этот факт сделал борьбу еще более ожесточенной, наглядно доказали последующие события.

Глава 3

День рва

В султанской столице ренегатов – включая потомков тех, кто назывался так в узком смысле, – было много. Они состояли по большей части из вольноотпущенников, которые обрабатывали купленную ими землю или работали как поденщики в поместьях арабов. Сильные, трудолюбивые, экономные, они, судя по всему, были вполне обеспечены, поскольку многие из них жили на южной окраине (бывшая Секунда), в одном из лучших районов города. Но и они не устояли перед революционными страстями, и во время правления Хакама I честолюбивые теологи привели их к восстанию, которое завершилось катастрофой.

Абд-ер-Рахман слишком ревниво относился к своей власти, чтобы позволить факихам – теологам – приобрести влияние, способное помешать его деспотическому правлению. Однако при Хишаме, его сыне и наследнике, их влияние существенно возросло. Хишам был искренне набожным человеком, образцом добродетели. Когда он взошел на трон, его подданные не знали, к чему он склонится, к добру или злу, если окажется перед выбором. Он уже успел показать, что может быть не только добрым и благородным, но также мстительным и жестоким. Но неопределенность вскоре уступила место уверенности. Астролог предсказал принцу раннюю смерть. Хишам отрекся от всех мирских удовольствий и стал искать спасение в благотворительности и милосердии. Одетый в простую одежду, он в одиночестве бродил по улицам столицы, общался с толпой, навещал больных, заходил в лачуги бедняков и с искренним вниманием выслушивал все их жалобы. Нередко среди ночи под проливным дождем он выскальзывал из дворца с едой для какого-нибудь набожного страдальца и бдил у его одинокой убогой постели. Пунктуальный в выполнении всех религиозных обязанностей, он поощрял подданных следовать его примеру и в ненастные ночи раздавал деньги тем, кто приходил в мечеть, невзирая на плохую погоду.

Как раз в это время на востоке появилась новая школа теологов. Она признавала своим главой известного имама Малика ибн Анаса из Медины, основателя одной из четырех ортодоксальных сект ислама. Имам Малик родился в 715 году. Его труд Kitab al-Muwatta – самый ранний источник мусульманского права. Гарун аль-Рашид был его учеником. Хишам испытывал глубочайшее уважение к имаму Малику. Вместе с тем Аббасиды навлекли на себя смертельную ненависть имама. По обвинению в том, что он обеспечил поддержку своего известного имени претенденту Алиду, его били палками и повредили руку. По этой причине Малик был настроен в пользу эмира Испании, как противника своих мучителей, еще до того, как узнал, насколько в действительности этот монарх заслужил его оценку. Но когда его ученики стали воспевать хвалу набожности и добродетелям Хишама, восхищению и восторженности имама не было границ. В Хишаме он видел идеал мусульманского принца и объявил его одного достойным трона халифа. По возвращении в Испанию ученики не преминули сообщить суверену о высокой оценке Малика, и Хишам, чрезвычайно польщенный, стал делать все от него зависящее, чтобы распространить убеждения имама в Испании. Он поощрял теологов к путешествию в Медину, чтобы получить там знания, и при выборе судей и духовных лиц всегда отдавал предпочтение ученикам Малика.

После смерти Хишама в 796 году новая школа теологов пользовалась большим уважением. В ней было много молодых, способных, честолюбивых учеников, среди которых можно отметить бербера Яхья ибн Яхья из племени масмуда. Еще никогда у Малика не было такого прилежного и ревностного ученика. Однажды, когда имам читал лекцию, по улице прошел слон. Студенты высыпали из зала, чтобы поглазеть на диковинное животное. И только один Яхья, к большому удивлению почтенного лектора, остался на месте. Впрочем, имам нисколько не обиделся из-за того, что его покинули ради самого сильного из четвероногих.

– Почему ты не пошел с остальными? – мягко спросил он. – В Испании нет слонов.

– Я покинул свою страну, – ответил бербер, – чтобы увидеть тебя и получить знания, а не для того, чтобы глазеть на слона.

Малику так понравился ответ, что он назвал Яхью аки-лом – проницательным, умным человеком. В Кордове репутация Яхьи была очень высокой. Он считался самым ученым теологом страны. Но помимо обширных знаний он обладал непомерной гордостью. Этот неординарный человек совместил энтузиазм современного народного трибуна со средневековой папской жаждой власти.

Характер нового монарха был неприемлем для Яхьи и других приверженцов Малика. Однако Хакам вовсе не был чужд религии. Он был воспитан набожным человеком его деда, который совершил паломничество в Мекку, и научил своего воспитанника уважать религию и духовенство. Ему нравилось беседовать с теологами, он безмерно уважал кади, даже когда они выносили решение против его родственников, ближайших друзей или его самого. Однако вместе с тем он был веселым и общительным человеком, желавшим испить жизнь до дна, и аскетические идеалы факихов не имели для него привлекательности. Несмотря на их неоднократные увещевания, он оставался страстным любителем охоты, что, разумеется, не могло им понравиться. Хуже того, он считал запрет вина неразумным и ненужным. Однако все эти ошибки они могли ему простить. Непростительным для них было лишь одно обстоятельство. Ревностно относящийся к собственной власти, он отказывался дать им такое господствующее положение в государственных делах, какое они, по их убеждению, заслуживали. Представляется, что он не хотел – или не мог – осознать, что факихи, объединенные новыми узами маликизма, стали в государстве силой, с которой суверен не мог не считаться.

Разочарованные в своих надеждах, полные священнической гордости, которая становится несгибаемой, когда скрывается под покровом смиренности, теологи трансформировались в демагогов. Не жалеющие клеветнической риторики, они никогда не упоминали о своем суверене без ужаса и читали молитвы о его обращении. Например: «О, распутник, упорствующий в своем пороке, который презирает заповеди Бога, спаси себя от беспутства, в котором ты погряз, и пробудись от твоей греховной апатии!» Настроенные предвзято ренегаты Кордовы с готовностью трансформировались, в соответствии с желаниями теологов. Они начали с молитв за закоренелого грешника и однажды, когда он гулял по улицам столицы, забросали его камнями. Но только монарх и его телохранитель пробились через толпу, и в 805 году восстание было подавлено.

Яхья, Иса ибн Динар и другие теологи после этого устроили заговор с некоторой частью знати и предложили трон Ибн-Шаммасу, двоюродному брату Хакама. Ибн-Шаммас ответил, что, прежде чем согласиться на предложение, он должен узнать имена тех, на кого может положиться. Заговорщики обещали составить список своих сторонников и определили дату, когда они ночью придут во дворец и передадут его принцу. После этого Ибн-Шаммас посетил Хакама и рассказал ему о заговоре.

Монарх выслушал его с большим недоверием и возмущенно сказал:

– Ты хочешь обратить мой гнев на самых уважаемых людей столицы. Клянусь Аллахом, ты должен доказать свои слова или лишишься головы.

– Да будет так, – ответил Ибн-Шаммас. – Только пошли человека, которому ты полностью доверяешь, ко мне в ночь, названную мной.

Хакам согласился и в назначенный час отправил во дворец брата своего секретаря Ибн аль-Хада и своего любимого пажа Гиацинта – испанского христианина. Спрятав их за шторой, Ибн-Шаммас принял заговорщиков и сразу пожелал узнать имена тех, на кого он может положиться. Пока заговорщики зачитывали имена из списка, Ибн аль-Хада их прилежно записывал. Но в списке оказались имена людей, считавшихся абсолютно преданными суверену, и секретарь, опасаясь, что услышит собственное имя, счел разумным выдать свое присутствие скрипом пера. Услышав этот звук, заговорщики вскочили со своих мест, обвинили Ибн-Шаммаса в предательстве, назвали его врагом Бога. Многие из них обратились в немедленное бегство. Среди них был Иса ибн Динар и Яхья. Они нашли убежище в Толедо, городе, заявившем о своей независимости. Другим повезло меньше. Семьдесят два заговорщика, включая шесть представителей высшей кордовской знати, были умерщвлены.

В 806 году, во время отсутствия Хакама в столице, – он отправился подавлять восстание в Мериде – население Кордовы снова восстало. Ситуация стала тревожной, и султану пришлось возвращаться в столицу в большой спешке. Мятеж был подавлен, а его главные защитники – обезглавлены или распяты.

Если эти массовые казни недостаточно устрашили население Кордовы, ужасная судьба обитателей Толедо показала им, что Хакам, по природе мягкий человек, все больше ожесточается из-за мятежных настроений подданных и не брезгует ни широкомасштабными убийствами, ни предательством, чтобы только подавить бунтовщиков.

Толедо, бывшая столица вестготского королевства, оставалась, благодаря своей былой славе, обширным знаниям духовенства и влиянию митрополитов, королевским городом – Urbs regia, по выражению Исидора Бежского, – в глазах покоренных народов. Они считали его – и в политическом аспекте, и в духовном – самым важным городом Испании. В нем было совсем немного арабов и берберов, потому что захватчики старались селиться в окрестных поместьях беглой знати, а не в самом городе. Пылкие и отважные горожане отличались такой горячей любовью к свободе, что, по мнению одного арабского хрониста, «никогда не были подданными ни одного монарха». Поэт Гарбиб, выходец из семьи ренегатов, пользовался большой популярностью и поддерживал священный огонь в своих поэмах и беседах. Даже сам султан его побаивался. При жизни Гарбиба Хакам не осмеливался принимать меры против Толедо. Но после смерти поэта султан рассказал Амрусу, ренегату из Уэски, о своих намерениях в отношении мятежных жителей Толедо. Он сказал: «Только ты можешь помочь мне наказать этих мятежников. Они наверняка откажутся принять своим правителем араба, но станут приветствовать тебя, как представителя их расы». Его ужасный план Амрус полностью одобрил и обещал выполнить. Этот человек, слуга своего честолюбия, легко отметал и религиозные, и моральные соображения. Желая заручиться поддержкой султана, он был готов пожертвовать своими соотечественниками. Позже, плененный идеей основать княжество под франкским протекторатом, он предал султана сыну Карла Великого.

В 807 году Хакам назначил Амруса правителем Толедо. Одновременно он отправил послание горожанам. Оно начиналось так: «Идя вам навстречу, что показывает нашу неустанную заботу о ваших интересах, я не стал давать вам правителя из числа своих людей, а выбрал вашего соотечественника». Амрус, со своей стороны, использовал все средства, чтобы завоевать доверие и уважение людей. Изображая горячую поддержку национальному делу, он не упускал возможности заявить о своей непримиримой ненависти к султану из Омейядов и арабам в целом. Почувствовав, что население на его стороне, он однажды сказал городской знати: «Мне хорошо известны причины ссор, часто возникавших между вами и вашими правителями. Я знаю, что солдаты, расквартированные в ваших домах, нередко нарушали в них мир и были источником недовольства. Всего этого можно избежать, если вы разрешите мне построить на окраине города замок, который будет служить казармой для войск. Так вы избавитесь от их досаждающих действий».

Безоговорочно доверяя своему соотечественнику, жители Толедо не только согласились с его предложением, но и высказали пожелание, чтобы замок был построен в центре города. Когда строительство завершилось, Амрос перевел туда свои войска и сообщил об этом Хакаму. А тот, не теряя времени, велел одному из военачальников на границе вызвать подкрепление под предлогом того, что враг угрожает наступлением. Военачальник подчинился, и войска из Кордовы и других городов выступили в поход под командованием трех визирей и принца короны Абд-ер-Рахмана, которому тогда едва исполнилось четырнадцать лет. Одному из людей вручили письмо, которое следовало передать визирям только на аудиенции у Амруса.

Когда армия достигла окрестностей Толедо, ей сообщили, что враг отступил. Амрус намекнул городской знати, что, в порядке любезности, они должны сопровождать его и выразить уважение кронпринцу. Аристократы так и поступили. Но пока юный принц беседовал с ними и всячески пытался снискать их расположение своей сердечностью, Амрус имел личную беседу с визирями, которые как раз получили письмо султана. В этом послании содержались подробные инструкции, смысл которых будет ясен впоследствии. Приказы Хакама были выполнены с максимальной точностью.

Вернувшись к толедской знати, Амрус обнаружил, что люди восхищены обходительностью принца. Люди единодушно решили, что следует пригласить юного Абд-ер-Рахмана почтить своим присутствием их город. Его визит непременно упрочит дружеские связи, существующие между султаном и жителями Толедо. Горожане пребывали в эйфории. Горизонт представлялся им совершенно безоблачным. Султан сделал их правителем испанца, обеспечил им свободу, которой они так долго добивались, а дружелюбие Абд-ер-Рахмана давало им надежду на то, что после восхождения на трон он станет проводить тот же курс, что его отец. Короче говоря, представители знати пригласили Абд-ер-Рахмана погостить в городе. Принц вначале заколебался, потому что отец советовал ему не проявлять слишком большой активности, но в конце концов позволил себя уговорить. Его проводили в замок, и он немедленно отдал распоряжение готовиться к пиршеству, которое должно было состояться на следующий день. Соответственно, приглашения были разосланы всем лицам – в городе и окрестностях, – имеющим большие богатства или знатное происхождение.

На следующее утро гости собрались у замка. Им не позволили войти всем вместе – пропускали только по одному, а коней уводили к задней двери, где им предстояло дожидаться хозяев. Во внутреннем дворе был выкопан большой ров, откуда брали глину, использованную при возведении замка. Рядом стояли палачи, и, как только входил очередной гость, меч опускался. Отметим, что этот жестокий план имел прецедент. В 611 году персидский царь, пожелавший отомстить темимитам, совершил нечто подобное. Бойня продолжалась в течение нескольких дней, и невозможно точно сказать, сколько людей было убито в тот день, вошедший в историю как День рва. Одни историки утверждают, что там погибло семьсот человек, другие – пять тысяч.

Солнце уже было высоко в небесах, когда лекарь, не видевший, чтобы кто-то из гостей выходил из замка, почувствовал тревогу. Он спросил у людей, собравшихся у входа и терпеливо ожидавших своей очереди, что случилось с теми, кто вошел в замок уже давно. Ему сказали, что они, должно быть, ушли через другие двери. «Странно, – сказал лекарь. – Я много часов ждал у задней двери, но оттуда никто не выходил». Потом его взгляд упал на дымку, поднявшуюся над крепостным валом, и он закричал: «Горе мне! Этот запах идет не от приготовления пищи, а от крови ваших убитых братьев!»

Толедо охватил ступор. Город в одночасье лишился своих самых богатых и благородных жителей, и в нем не нашлось человека, способного отомстить за День рва.

Глава 4

Хакам I

Бойня в Толедо произвела такое сильное впечатление на ренегатов Кордовы, что они хранили спокойствие в течение семи лет. Но в конце этого периода урок трагедии немного забылся, тем более что Толедо снова сбросил ярмо. В столице ренегаты и факихи, которые с каждым днем все больше сближались и подбадривали друг друга, стали проявлять беспокойство под кнутом хозяина. Султан, похоже, был настроен доказать им, что мятеж неосуществим. Он окружил город фортификационными сооружениями, которые теперь господствовали над ним, и постоянно увеличивал количество конных телохранителей, которых все называли немыми (mutes), поскольку они были неграми или другими иностранными рабами, ни слова не знавшими по-арабски. Но только такие меры оказались скорее провокационными, чем силовыми. Ненависть, испытываемая недовольными, все чаще проявлялась и в словах, и в делах, особенно на южных окраинах, где жило не менее четырех тысяч теологов – учителей и студентов. Горе солдатам, которые осмеливались в одиночку или маленькими группами появиться на узких извилистых улочках этого района. Их оскорбляли, били и даже убивали без всякой жалости. Даже монарх подвергался оскорблениям. Когда муэдзин с минарета объявил о наступлении часа молитвы, Хакам, в обязанности которого входило посещение мечети и выполнение привычных религиозных функций, слышал из толпы голоса: «Иди, помолись, пьяница!» Оскорбления раздавались регулярно, но властям никогда не удавалось найти зачинщиков. Однажды в мечети некий человек из низших классов рискнул оскорбить султана в лицо, и толпа стала аплодировать смутьяну. Хакам, удивленный и разгневанный тем, что его королевское достоинство посмели унизить, приказал казнить десятерых зачинщиков и вернул десятину, упраздненную его отцом. Но только ничто не могло сломить гордость и упорство жителей Кордовы. Народные трибуны продолжали подогревать их страсти. В столицу вернулся Яхья, который проповедями и даже одной только магией своей славы усиливал и направлял движение. Приближался кризис, и случай неожиданно ускорил его начало.

Был месяц рамадан (май 814 года). Странно, но арабские хронисты не единодушны, когда речь идет об этой важной дате. Одни относят восстание к 198, другие – к 202 году (по хиджре). Ибн аль-Аббар и Ибн-Аззари, к примеру, утверждают, что многие мятежники нашли убежище в Толедо, где тогда было восстание против Хакама. Но последнее неверно, если принять более позднюю дату. 198 год указывают Нуваири, Ибн аль-Кутийя и Макризи. Проповедники, используя пост, вселяли в сердца людей ненависть к султану. Однажды мамлюк потребовал оружейника на южной окраине, чтобы он отполировал его меч.

– Прошу тебя, подожди немного, – сказал ремесленник. – Сейчас я занят.

– У меня нет времени ждать, – ответил солдат. – Сделай то, что я прошу, немедленно.

– Ты слишком нетерпелив, – сказал ремесленник. – Все равно тебе придется ждать.

– Это мы еще посмотрим! – вскричал солдат, взмахнул мечом, и оружейник упал к его ногам мертвым.

Прохожие, возмущенные зрелищем, поняли, что пришло время покончить и с заносчивыми наемниками, и с распутным тираном, их нанявшим. Революционный энтузиазм очень скоро распространился и на другие городские окраины. Толпа вооружилась всем, что смогла найти, и направилась к дворцу, громко проклиная монарха, его приближенных, солдат, рабов и всех служивших ему людей, которые, понимая, что их ничто не спасет, если они попадут в руки толпы, поспешили укрыться во дворце.

Когда Хакам, стоя на стене, увидел толпы людей, подступающие к дворцу, словно волны грозного моря, кипя от гнева, он решил, что их еще можно отбросить, и приказал кавалерии немедленно атаковать. Однако, к его большому разочарованию, толпы не дрогнули, и войскам пришлось отступить.

Опасность была очень велика. Дворец, хотя и укрепленный, все же не мог долго держаться против натиска мятежников. Защитники держались стойко. Но они знали, что будут беспощадно убиты, если нападающие ворвутся во дворец, поддались отчаянию. Только Хакам, даже утратив надежду на успешное сопротивление, сохранял хладнокровие. Он призвал своего пажа – христианина Гиацинта – и велел ему попросить одну из женщин гарема прислать ему склянку цибета. Решив, что он неправильно понял хозяина, паж замер в нерешительности. Хакам нетерпеливо повторил приказ.

– Иди же, сын необрезанного отца! – прикрикнул султан. – И сделай то, что я приказал.

Когда Гиацинт вернулся со склянкой, султан взял ее и начал смазывать волосы и бороду так тщательно, словно собирался нанести визит юной красотке в серале. Гиацинт не смог сдержать удивления.

– Прости, мой господин, – сказал он, – но ты выбрал странный момент, чтобы душиться. Неужели ты не видишь, какая страшная опасность нам угрожает?

– Молчи, плут! – закричал Хакам, потеряв терпение. Завершив туалет, он добавил: – Как мятежники смогут отличить мою голову от всех остальных, если от нее не будет исходить аромат благовоний? А теперь позови ко мне Ходаира.

Ходаир – начальник стражи тюрьмы, куда были заключены многие факихи во время предыдущих мятежей. Им пощадили жизнь, но теперь, окончательно убедившись, что факихи и народ покушаются на его жизнь и трон, Хакам решил, что пленные не должны его пережить. Поэтому, когда Хакам пришел, султан приказал ему:

– Ночью выведи этих порочных шейхов из ротонды, обезглавь их и прибей к кольям.

Понимая, что, если дворец падет, его, несомненно, убьют и ему придется на небесах держать ответ за все свои дела, Ходаир содрогнулся от ужаса. Ведь его суверен задумал настоящее святотатство.

– Мой господин, боюсь, завтра мы будем уже в аду, и тогда никто не услышит наши крики и никто не придет нам на помощь.

Раздраженный этими словами, Хакам повторил приказ. Однако, увидев, что преодолеть сомнения офицера не удастся, он прогнал его и послал за Ибн-Надиром, коллегой Ходаира. Ибн-Надир, намного менее совестливый – или более послушный, обещал в точности выполнить приказ суверена. Тогда Хакам полностью вооружился и направился в войска, возрождая их смелость пылкими словами. Вызвав своего кузена Обайдаллаха, одного из самых отважных воинов своего времени, он приказал ему стать во главе отряда избранных воинов, пробиться через толпу и поджечь все, что может гореть, на южной окраине. Он рассчитал, что жители района, увидев, что их дома в огне, бросятся их спасать. Пока Обайдаллах будет атаковать толпу с фронта, Хакам, выскользнув из дворца с остальными людьми, нападет на них с тыла. Этот план, обещавший успех, напоминал тот, которому мусульмане были обязаны своей победой при Харре. Этот факт не ускользнул от внимания арабских хронистов.

Внезапно выскочив из ворот дворца, Обайдаллах и его люди оттеснили толпу к мосту, миновали главную улицу и Рамлу, перешли вброд реку и, соединившись с солдатами Кампиньи, которые видели сигналы Хакама из дворца, начали поджигать дома. Как и предвидел Хакам, жители района, увидев пламя, оставили свои позиции перед дворцом и поспешили спасать своих жен и детей. Оставшихся людей, подвергшихся нападению с фронта и тыла, охватила паника, и началась бойня. Тщетно кордовцы бросали оружие и просили о снисхождении. Страшные и неотвратимые «немые» – чужеземцы, для которых мольбы побежденных были бессмысленными, убивали людей без разбора. В живых осталось менее трех сотен знатных людей, которых, как дань почтения, подарили суверену, а он приказал прибить их к шестам вниз головой на берегу реки.

Хакам посоветовался с визирями, стоит ли ему простить оставшихся в живых мятежников или лучше истребить всех до последнего человека. Мнения разделились, но Хакам все больше склонялся к позиции умеренных советчиков, предлагавших ему не доводить месть до крайности. Тем не менее было решено, что южные окраины необходимо сровнять с землей, а жителям приказать в течение трех дней покинуть Испанию. В случае задержки их следует умертвить.

Прихватив с собой жалкие остатки своего имущества, эти несчастные люди, вместе с семьями, покинули дома, где родились и выросли и куда им больше никогда не довелось вернуться. Им не позволили путешествовать большим отрядом, поэтому они шли мелкими группами, и многие были ограблены солдатами или поджидавшими путников в засадах разбойниками. Добравшись до Средиземноморского побережья, они отплыли – кто в Западную Африку, кто в Египет. Последние – около пятнадцати тысяч человек, не считая женщин и детей – высадились в районе Александрии, и им никто не препятствовал. В Египте шло хроническое восстание против Аббасидов, и потому царила анархия.

У изгнанников не было выбора, и им пришлось вступить в союз с самым влиятельным арабским племенем в стране. Довольно скоро они почувствовали себя достаточно сильными, чтобы отказаться от защиты бедуинов. Они порвали с ними и в последовавшей войне одержали верх. После этого изгнанники назвали себя хозяевами Александрии. Несмотря на несколько нападений, они удерживали город до 826 года, когда один из военачальников халифа Мамуна заставил их сдаться. После этого они решили перебраться на Крит, часть которого все еще принадлежала Византийской империи. Они покорили остров, и их лидер Абу Хафс Умар аль-Баллути (выходец из Фахс-аль-Баллут – Fahs al-Ballut – ныне Кампо-де-Калатрава) стал основателем династии, просуществовавшей до 961 года, когда Крит покорили греки.

Другая группа кордовцев, состоявшая из восьми тысяч семей, испытала меньше трудностей с поисками нового дома. Во время их изгнания принц Идрис, праправнук халифа Али, был занят строительством новой столицы, впоследствии названной Фес. Его подданные – по большей части кочевники – выказывали непреодолимую антипатию к перспективе стать горожанами, он решил привлечь чужеземцев. Поэтому изгнанники легко получили разрешение обосноваться в городе. Не обошлось без конфликтов. Арабская колония из Кайруана уже обосновалась в Фесе. Эти арабы и потомки кельто-римлян испытывали инстинктивную ненависть друг к другу. Даже будучи поселенцами на одной земле, эти люди так упорно держались подальше друг от друга, что уже в XIV веке внешние характеристики двух рас стали различными. Их вкусы, занятия и обычаи были диаметрально противоположными, и они, казалось, намеренно поддерживают расовые антипатии. Арабы были ремесленниками или торговцами, андалусцы – фермерами. Последним приходилось много трудиться, чтобы заработать на жизнь. Первые имели достаточно и даже могли поделиться. В глазах араба, любившего веселье, украшения и изощренность, андалусец был неотесанным скупым мужланом. С другой стороны, андалусец – или потому, что он на самом деле был доволен монотонной простотой, к которой привык, или потому, что скрывал под неискренним презрением зависть к богатству соседей, – взирал на араба как на хлыща, который проматывает состояние на фривольности. Понимая, что в такой ситуации споры и разногласия между двумя колониями неизбежны, принц Идрис разделил их и определил каждой колонии обнесенный стеной квартал со своей мечетью, рынком и монетным двором. Несмотря на эту разумную предосторожность, арабы и испанцы в течение нескольких веков пребывали в состоянии холодной войны или открытого противостояния. Много раз участок нейтральной земли у реки становился местом стычек.

Если кордовцы, увидев своих отцов, жен и детей убитыми, заглаживали свою вину – акт мятежа – в ссылке, факихи, намного больше достойные порицания, были прощены. Мятеж еще не был подавлен, как Хакам дал им доказательство своего милосердия. Когда был отдан приказ арестовать и казнить тех, кто был зачинщиком восстания, пусть даже они открыто к нему не присоединились, полиция обнаружила факиха, прячущегося в гареме магистрата, своего родственника. Факиха едва не убили, когда на помощь ему устремился кади, привлеченный стенаниями жен. Но он тщетно пытался добиться освобождения родственника, объявив его арест незаконным. Стражники ответили, что получили недвусмысленный приказ и намерены его выполнить. Тогда кади поспешил во дворец и, получив аудиенцию, сказал: «Господин, пророк явил милосердие к курашитам, которые боролись против него. Он простил их и обласкал. Ты из его семьи и должен следовать его примеру раньше, чем другие». После этого кади рассказал о происходящем, и монарх, тронутый его словами, не только освободил пленника, о котором шла речь, но и объявил амнистию для других факихов, многие из которых нашли убежище в Толедо. Им вернули собственность и разрешили селиться с любом районе Испании, за исключением Кордовы и ее окрестностей. Даже Яхья, живший в берберском племени, получил прощение. Ему разрешили вернуться ко двору, где он снова оказался в фаворе у монарха. Тем не менее амнистия была дарована не всем. Среди последних был Талхут, араб из племени моафир. Этот ученик Малика, считавшийся одним из самых смелых демагогов, прятался в доме еврея. К концу года, устав от своего добровольного заключения – которое еврей, к чести ему будет сказано, старался сделать как можно приятнее, заявил своему хозяину:

– Завтра я намерен покинуть твой дом, хотя и нашел в его стенах гостеприимство, которое никогда не забуду. Я отправлюсь к своему бывшему ученику, визирю Абу-л Бассаму, который, насколько мне известно, имеет влияние при дворе. Он передо мной в долгу и, возможно, замолвит за меня словечко перед этим человеком.

– Господин, – ответствовал еврей. – Не верь придворному, если не хочешь, чтобы он тебя предал. Но если ты хочешь меня покинуть, опасаясь, что стал для меня обузой, клянусь, ты можешь жить здесь, сколько пожелаешь, не будучи нам в тягость.

Несмотря на уговоры еврея, Талхут продолжал упорствовать и вечером следующего дня добрался до дворца визиря, никем не замеченный.

Абу-л Бассам был очень удивлен появлением отверженного, который должен был быть в сотне лиг от Кордовы.

– Добро пожаловать! – воскликнул он и пригласил гостя сесть рядом с ним. – Но откуда ты пришел? И где ты был так много дней?

Факих рассказал, что его прятал еврей, и попросил заступиться за него перед эим человеком.

– Не сомневайся, – заверил Абу-л Бассам. – Я сделаю все возможное, чтобы получить для тебя прощение. Это будет нетрудная задача, потому что султан раскаивается в своей жестокости. Оставайся сегодня в моем доме, а завтра я поговорю с принцем.

Успокоенный этими словами, Талхут уснул крепким сном праведника. Он даже не подозревал, что хозяин, так тепло его принявший и снявший своей уверенностью тяжесть с его сердца, задумал предать его принцу. Но именно такое решение принял визирь, когда на следующее утро пришел во дворец, предварительно предприняв шаги, чтобы сделать невозможным бегство факиха.

– Что ты думаешь, – спросил он принца с подлой улыбкой, – о жирном баране, которого целый год откармливали в загоне?

Хакам, думая только о буквальном значении слов визиря, ответил:

– Такое жирное мясо неполезно. На мой взгляд, мясо животного должно быть легче и питательнее.

– Я говорил в переносном смысле, – сказал визирь. – У меня в доме Талхут.

– Правда? И как же он попал к тебе в руки?

– Благодаря приветливым словам гостеприимства.

Хакам приказал доставить к нему Талхута. Факих, войдя в зал, где сидел монарх, задрожал от страха. Хакам, однако, не выказав никакой злобы, с мягким упреком проговорил:

– Скажи правду, Талхут. Если бы трон занимал твой отец или твой сын, дали бы они тебе больше почестей или больше милостей, чем я? Когда ты умолял меня о помощи для себя или для других, разве я не пытался дать тебе то, что ты хотел? Как часто, когда ты болел, я навещал тебя? Когда умерла твоя жена, разве я не встречал тебя у ворот твоего дома? Разве я не был рядом с тобой на ее похоронах? Разве я не вернулся с тобой после этого домой? И какую же награду я за все это получил? Ты решил запятнать мою гордость, опозорить мое достоинство и пролить мою кровь?

Слова султана успокоили Талхута. Он решил, что его жизни ничего не угрожает, и к нему вернулась его обычная самоуверенность и высокомерие. Хакам поверил, что он тронул сердце факиха, но Талхут, совершенно равнодушный и слишком гордый, чтобы признать свою вину и неблагодарность, ответствовал надменно и резко:

– При любых обстоятельствах лучше всего говорить правду. Ненавидя тебя, я повиновался воле Бога. После этого все твои любезности бесполезны.

Услышав эти слова, которые прозвучали как вызов, Хакам ощутил гнев, но сразу овладел собой и ответил спокойно:

– Когда я приказал доставить тебя ко мне, то долго перебирал в уме все известные мне виды пыток, чтобы выбрать самую жестокую для тебя. Но теперь я говорю тебе следующее: Он, который велел тебе ненавидеть меня, теперь приказывает мне простить тебя. Убирайся, и да поможет тебе Бог. Клянусь, пока я жив, ты будешь в почете, как и прежде. Господи, как бы я хотел, чтобы прошлого не было, – добавил он.

Можно ли сказать богослову мягче и тоньше, что Бог никогда не велит людям ненавидеть? Талхут, однако, сделал вид, что не понял преподанного ему урока. Возможно, в его железном сердце настолько укоренилась гордыня, что он действительно ничего не понял. Ни одного слова благодарности не сорвалось с его уст. И ответил он только на последние слова принца.

– Если бы прошлого не было, – сказал он, – было бы лучше для тебя.

Тем самым он пригрозил Хакаму ужасной карой в будущей жизни. Но Хакам, убежденный, что правда на его стороне, а не на стороне Талхута, с большим трудом сохранив самообладание, спросил, где Абу-л Бассам его арестовал.

– Он не арестовывал меня, – ответствовал Талхут. – Я добровольно вверил себя его власти. Я пришел к нему во имя дружбы, которая связывала нас прежде.

– И где же ты жил весь последний год?

– У одного еврея в этом городе.

Повернувшись к Абу-л Бассаму, который оставался молчаливым слушателем, Хакам с негодованием воскликнул:

– Значит, этот еврей почитал набожность и ученость человека другой религии? Давая ему убежище, еврей не боялся вызвать мой гнев на себя, свою жену и детей, лишиться имущества. А что касается тебя, ты захотел снова втянуть меня в бесчинства, в которых я раскаиваюсь. Уходи. И пусть больше никогда твое присутствие не оскорбляет мой взор.

Так коварный визирь был опозорен, а Талхут до конца своих дней оставался в фаворе у султана, и тот даже почтил своим присутствием его похороны.

Вот какой обстоятельный рассказ оставил нам Ибн-Кутийя. У Маккари характер Талхута представлен в намного менее благоприятном свете.

Хакам, как мы видели, безжалостный к ремесленникам окраин и горожанам Толедо, был довольно-таки милосерден к богословам. Но факихи были арабами или берберами. Хакам, истинный араб, использовал двойные стандарты. Против покоренных жителей страны, которых он всей душой презирал, если они игнорировали его власть, по его мнению, была возможна неограниченная жестокость. Но, имея дело с мятежниками собственной расы, он их охотно прощал. Арабские историки, это правда, иначе объясняли милосердие Хакама к факихам. Они приписывали его угрызениям совести. Нельзя отрицать, что Хакам, всегда жестокий и склонный к насилию, но человеческие качества которого периодически возвращались, мог считать преступлениями некоторые свои шаги, сделанные в припадке ярости, к примеру его приказ обезглавить факихов, содержащихся в тюрьме Ротонды. Однако представляется очевидным, что люди Омейядов, которые описывали деяния своих хозяев, предпринимали отчаянные попытки реабилитировать память о принце, обреченном духовенством на муки ада, и преувеличили степень его раскаяния. Если верить свидетельству самого Хакама, приведенному в строках, обращенных к сыну незадолго до смерти, он был твердо убежден, что имел право действовать так, как он действовал. Этими строчками мы завершаем рассказ о нем.

«Как портной использует иголку, чтобы сшить лоскуты ткани, так и я использовал свой меч, чтобы объединить разделенные провинции. С тех пор, как я достиг зрелости, ничто не было для меня ненавистнее, чем разобщенная империя. Спроси мои границы, есть ли хоть один участок в руках врага. Они ответят «нет». Но если они ответят «да», туда я немедленно отправлюсь, облаченный в доспехи, с мечом в руке. Также спроси черепа моих мятежных подданных, которые, словно разбитые тыквы, лежат на равнине, залитой солнечной светом, и они скажут тебе, что я разбивал их снова и снова. Охваченные паникой мятежники бежали, чтобы спасти свои жизни, но я, будучи султаном, презирал смерть. Если я не щадил их жен и детей, то лишь потому, что они угрожали моей семье, угрожали мне. Тот, кто не может отомстить за оскорбления, нанесенные его семье, лишен чести и презираем всеми мужчинами. Что, если после обмена ударами меча я заставил их выпить смертельный яд? Всего лишь вернул долг, который они вынудили меня взять. По правде говоря, если их забрала смерть, это потому, что так пожелала судьба.

В мире пребывают провинции, которые я передаю тебе, о сын мой. Они – диван, на котором ты можешь спокойно отдыхать. Я позаботился о том, чтобы никакой мятеж не нарушил твой сон».

Глава 5

Абд-ер-Рахман II

Еще никогда двор испанских султанов не был таким блестящим, как при Абд-ер-Рахмане II, сыне и преемнике Хакама. Состязаясь в роскоши с багдадскими халифами, новый султан окружил себя многочисленной свитой, украсил столицу, построил мосты, мечети и дворцы, разбил обширные и прекрасные сады и проложил через них каналы, которые несли воды горных рек. Он любил поэзию, и, если стихи, выходившие под его именем, не всегда были его собственного сочинения, он, по крайней мере, достойно вознаграждал своих поэтических соавторов. Абд-ер-Рахман имел мягкий нрав, был дружелюбен и уступчив, даже слишком. Слуги воровали прямо у него на глазах, но он их не наказывал. Во время своего правления он позволял, чтобы им руководил теолог, музыкант, женщина и евнух. Теолог – бербер Яхья, который, как нам известно, был главным подстрекателем восстания против Хакама на окраинах. Неудача этой попытки убедила Яхью, что он выбрал неверную политику, и он понял, что теологи, желая стать могущественными, должны не проявлять враждебность к правителю, а, наоборот, завоевать его расположение. Хотя высокомерный и властный характер Яхьи затруднял для него роль, которую он считал нужным играть, бесцеремонность, откровенность и грубая прямота вовсе не вредили ему в глазах добродушного султана. Абд-ер-Рахман изучал философию, но был расположен к благочестию и относился к гневным вспышкам надменного доктора как к проявлению негодующей добродетели. Абд-ер-Рахман терпел задиристые речи Яхьи и его скверный характер, подчинялся неприятным наказаниям, которые накладывал на него суровый духовник, склонял голову перед авторитетом этого религиозного трибуна и предоставил ему управление церковью и судопроизводством. Яхью уважал принц, поддерживало большинство теологов, средний класс, который его боялся, простой люд, дело которого после восстания идентифицировалось с его собственным, и даже некоторые поэты. Причем последними никоим образом нельзя было пренебрегать. В общем, он имел огромную власть. Тем не менее у него не было никакой официальной должности. И если он управлял всем, что входило в его сферу влияния, то лишь благодаря своей репутации. В сердце Яхья был автократом. Хотя прежде он отвергал деспотизм, но применял его без угрызений совести, когда того требовали обстоятельства. Судьи, если хотели сохранить должность, были вынуждены становиться его безмолвными инструментами. Султан, иногда испытывавший мимолетное желание освободиться от господства Яхьи, обещал больше, чем мог исполнить, желая поддержать судебную систему. Яхья сокрушал всех, кто осмеливался ему противоречить. Одного его намека, как правило, бывало достаточно, чтобы обеспечить отставку упорствующего в неподчинении кади.

Влияние музыканта Зириаба (Зирьяба) Абу-л Хасана ибн Нафи было не менее большим. Он прибыл из Багдада и имел, судя по всему, персидское происхождение. Он был человеком халифов Аббасидов и изучал музыку под руководством известного певца Исхака ар-Маусили. Однажды Гарун аль-Рашид спросил последнего, нет ли у него какого-нибудь нового исполнителя, которого он мог бы представить.

– У меня есть ученик, – ответил Исхак, – который поет совсем неплохо благодаря урокам, полученным от меня. Думаю, однажды я буду им гордиться.

– Пусть предстанет передо мной, – сказал халиф.

Зириаб, едва появившись перед халифом, завоевал его уважение, благодаря изысканным манерам и остроумной беседе. На вопрос Гаруна о его музыкальных достижениях он ответил:

– Я могу петь, как другие. Но помимо этого я владею искусством, неизвестным никому другому. Мой собственный особый стиль предназначен только для знатока, такого изощренного, как вы. Если желаете, я спою вам то, что еще никто не слышал.

Халиф согласился, и Зириабу дали лютню его наставника. Он отверг ее и попросил принести инструмент, который изготовил сам.

– Почему ты отказался от лютни Исхака? – спросил халиф.

– Если ваше высочество желает, чтобы я пел, как мой наставник, – ответил Зириаб, – я буду аккомпанировать себе на его лютне. Но чтобы продемонстрировать то, что я придумал сам, мне нужен мой инструмент.

После этого он объяснил, чем уникальна его лютня. Новшества Зириаба заключались в добавлении пятой струны и использовании орлиных когтей вместо деревянного медиатора. Затем он спел свое произведение – оду, восхваляющую Гаруна. Халиф пришел в восторг и горько упрекнул Исхака за то, что он не привел к нему этого великолепного певца раньше. Исхак объяснил, что Зириаб тщательно скрывал свои таланты и, как только он сам узнал, что представляет собой его ученик, он сказал ему:

– Ты обманул меня, скрывая свои возможности. Скажу честно: я тебе завидую. Такое чувство всегда испытывают художники, занимающиеся одним и тем же искусством, друг к другу. Более того, ты понравился халифу и очень скоро займешь мое место при его дворе и в его сердце. А этого я бы не простил никому, даже собственному сыну, и, если бы я не сохранил частичку привязанности к тебе, как к своему ученику, я бы, не задумываясь, убил тебя, и будь что будет. У тебя есть два пути. Выбери один. Или уезжай, поселись как можно дальше отсюда и поклянись, что я никогда больше ничего о тебе не услышу. В этом случае я дам тебе денег, чтобы ты мог удовлетворить свои потребности. Или оставайся здесь, несмотря на мое предупреждения. Тогда, клянусь, я рискну жизнью и всем, что у меня есть, но уничтожу тебя.

Зириаб не колебался. Он взял у Исхака деньги и покинул Багдад.

Через некоторое время халиф снова велел Исхаку привести ученика.

– Мне очень жаль, но я не могу выполнить желание вашего высочества, – ответил музыкант. – К несчастью, молодой человек одержим. Он признался мне, что с ним разговаривает джинн и подсказывает ему мелодии, которые он потом называет своими. Юноша невероятно тщеславен и мнит, что ему нет равных в мире. Он не получил никакой награды и даже не был снова приглашен вашим высочеством, решил, что его таланты не оценили должным образом, и в гневе уехал. Где он сейчас, мне неведомо. Но возблагодари небеса, мой принц, за то, что ты избавился от этого человека, поскольку он подвержен приступам бесноватости и в это время он страшен.

Халиф, хотя и сожалел об утрате молодого музыканта, вселившего в него столь большие надежды, удовлетворился объяснениями Исхака. Собственно говоря, в словах старого маэстро были зерна правды. Зириаб действительно верил, что во сне слышит пение джиннов. Проснувшись, он вскакивал и звал двух девушек-рабынь, Газзалан и Хиндах, которые приносили свои лютни, и он учил их играть мелодию, которую он услышал во сне, а сам в это время записывал слова. Никто не знал лучше, чем Исхак, что в этом нет никакого безумия. Какому истинному художнику, верящему в джиннов или нет, не знакомы моменты, когда он оказывается во власти эмоций, которые трудно облечь в слова? Поневоле станешь думать о сверхъестественном.

Зириаб отправился искать счастья на западе. Прибыв в Африку, он написал султану Хакаму, сообщив о своем желании поселиться при дворе. Султан был доволен и в ответном письме потребовал, чтобы музыкант прибыл в Кордову как можно скорее, пообещав ему высокую плату. Зириаб переправился через Гибралтарский пролив с женами и детьми, но, высадившись на берег в Альхесирасе, узнал о смерти Хакама. В глубоком разочаровании он решил вернуться в Африку, но еврейский музыкант Мансур, которого Хакам послал встретить Зириаба, убедил его отказаться от этого намерения, заверив, что Абд-ер-Рахман II любит музыку не меньше, чем его отец, и щедро вознаградит исполнителей. И он не ошибся. Услышав о приезде Зириаба, Абд-ер-Рахман написал ему, пригласил ко двору и приказал местным правителям обращаться к нему с величайшим уважением. Более того, он обеспечил его мулами и послал навстречу одного из главных евнухов с подарками. В Кордове музыканта с семьей поселили в великолепном доме. Султан дал ему три дня, чтобы отдохнуть от тягот путешествия, после чего пригласил во дворец. В начале беседы Абд-ер-Рахман познакомил музыканта с условиями, которые он готов предложить, чтобы Зириаб остался в Кордове. Они были превосходными. Зириабу предстояло получать ежемесячно две сотни золотых монет. Кроме этого, ему причитались четыре награды в год, а именно по тысяче монет по случаю двух великих мусульманских праздников – Идуль-Адха, отмечающегося в десятый день месяца зуль-хиджа, и Идуль-Фитр – в первый день месяца шавваль, когда заканчивается пост в рамадан, – и по пятьсот монет в день летнего солнцестояния и в Новый год. Помимо этого он должен был получать двести бушелей ячменя и сто – пшеницы и мог пользоваться несколькими домами, вместе с полями и садами, общая стоимость которых доходила до сорока тысяч золотых монет. Только подробно рассказав об этом, Абд-ер-Рахман попросил музыканта продемонстрировать свое искусство, и, когда Зириаб выполнил желание султана, тот был настолько очарован, что больше не желал слушать ни одного другого певца. С тех пор султан приблизил к себе музыканта, часто беседовал с ним об истории, поэзии, науках и искусствах. Оказалось, что Зириаб сведущ не только в музыке, но и в других областях знаний. Он не только превосходный поэт, знающий наизусть тексты и мелодии десяти тысяч песен. Он изучал астрономию и географию, и ничто не могло быть интереснее и поучительнее, чем его рассказы о странах мира, их населении и обычаях. Еще большее впечатление, чем обширные знания, производило остроумие Зириаба, его тонкий вкус и несравненное достоинство. Никто другой не умел вести столь блистательных бесед, никто другой не обладал такой сильной тягой к прекрасному, пониманием тонкостей искусства. Никто другой не обладал таким тактом и элегантностью, никто не мог организовать праздник или пиршество, как он. На Зириаба смотрели как на высшее существо, икону стиля, и в этом отношении он стал законодателем для всех арабов Испании. Введенным им смелым инновациям не было числа. Он революционизировал привычки людей. Раньше в моде были длинные волосы, зачесанные на лоб. На столах, покрытых скатертями, стояли золотые и серебряные сосуды. Теперь волосы стригли до бровей, в моду вошли стеклянные кубки и столовые покрытия из кожи. Так решил Зириаб. Именно он определил разные одежды для смены сезонов. Арабы привыкли носить белые летние одеяния с дня летнего солнцестояния до конца сентября, а остальное время – зимние одежды. Именно Зириаб показал арабам Испании, что аспарагус – пища, которой не следует пренебрегать. Многие блюда, изобретенные им самим, были названы его именем. Короче говоря, он стал примером во всем, вплоть до мельчайших деталей модной жизни, и благодаря удаче, которую можно считать уникальной в анналах мировой истории, имя этого изысканного эпикурейца почиталось до конца периода мусульманского господства в Испании. Его ставили в один ряд с именами выдающихся поэтов, ученых, воинов, государственных деятелей.

Тем не менее, хотя Зириаб имел настолько большое влияние на Абд-ер-Рахмана, что люди направляли именно музыканту петиции, предназначенные для ушей султана, он никогда не старался вмешиваться в политику. Он слишком хорошо знал мир, чтобы не осознавать, что обсуждать дела государства, интриговать или вести переговоры, когда идет подготовка к празднику, – дурной тон. Такие дела он оставлял султанше Таруб и евнуху Насру. Таруб была хладнокровной своекорыстной женщиной, прирожденной интриганкой, одолеваемой жаждой богатства. Золото она ценила превыше всего. Она продавала не свою любовь – таким женщинам это чувство было неведомо, а обладание ею, иногда за ожерелье сказочной стоимости, иногда за мешки денег, которые муж оставлял у ее дверей, если она отказывалась его впустить. Эта безжалостная, алчная и коварная женщина удивительно соответствовала вероломному и жестокому Насру. Сын испанца, даже не умевший говорить по-арабски, евнух ненавидел христиан с силой, на которую способен только отступник. Вот какие разные люди уживались при дворе Кордовы. Что касается страны, спокойствия в ней не было. В провинции Мурсия шла война, длившаяся семь лет, между йеменитами и маадитами. Мерида пребывала в состоянии хронического мятежа: христиане города связались с Людовиком Благочестивым и действовали совместно с ним. В Толедо шло восстание, а в соседних районах – полномасштабная жакерия.

Через несколько лет после печально известного Дня рва жители Толедо снова обрели независимость и уничтожили замок Амруса. Чтобы получить этот приз, Хакам снова прибег к военной хитрости. Выйдя из Кордовы под предлогом набега на Каталонию, он разбил лагерь в районе Мурсии. Узнав от лазутчиков, что обитатели Толедо абсолютно уверены, что им ничего не угрожает, и даже не запирают ворота на ночь, он со своим войском неожиданно появился у стен и, обнаружив ворота открытыми, занял город без боя. Затем солдаты начали поджигать все дома в верхней части города. Один из этих домов принадлежал молодому ренегату по имени Хашим. Этот человек добрался до Кордовы в состоянии полной нищеты. Чтобы прокормиться, он работал кузнецом, а немного позже, горя желанием отомстить за все зло, причиненное ему и его согражданам, он вступил в сговор с ремесленниками Толедо и покинул Кордову. Вернувшись в свой родной город, он возглавил население, и в 829 году солдаты и приверженцы Абд-ер-Рахмана II были изгнаны. Банда Хашима стала захватывать территории, грабя и сжигая деревни, в которых жили арабы и берберы. Мародеры довольно быстро стали грозной силой. В их ряды со всех сторон вливались ремесленники, крестьяне, рабы, авантюристы самого разного толка. По приказу Абд-ер-Рахмана правитель пограничных территорий выслал против них отряд, но солдаты получили отпор, и целый год кузнец продолжал безнаказанно разорять территории. Наконец правитель, получивший подкрепление и строгий выговор от султана за бездействие, возобновил наступление, на этот раз достигнув некоторого успеха. После столкновения, продолжавшегося несколько дней, банда лишилась главаря и была разогнана.

Но Толедо остался непокорным. В 834 году султан приказал принцу Омайе осадить город, но жители Толедо настолько успешно отразили атаку, что Омайя, разорив окружающую местность, был вынужден снять осаду и вернуться в Кордову. Жители Толедо, увидев, что враг отступает, пожелали напасть на него с тыла. Но Омайя оставил в районе Калатравы отряд под командованием ренегата по имени Майсара. Тот, обнаружив намерения толедцев, устроил засаду. Подвергшись внезапному нападению, толедцы потерпели поражение. Согласно традиции, солдаты Майсары принесли своему командиру головы павших в бою противников. Однако любовь к своим согражданам еще не умерла в сердце ренегата. При виде отрубленных голов его патриотические чувства вспыхнули с новой силой. Горько упрекая себя за союз с угнетателями своей страны, он через несколько дней умер от горя и стыда.

Тем не менее, хотя султан время от времени наносил некоторый ущерб Толедо, пока в стенах города царило согласие, подчинить его себе он не мог. К несчастью, согласию пришел конец. Нам неизвестно, что произошло в городе, но более поздние события 873 года дают основания полагать, что между христианами и ренегатами произошла ссора. Высокопоставленный житель Толедо по имени Ибн Мухаджир, судя по всему, ренегат, в 836 году покинул город вместе со своими сторонниками и предложил услуги коменданту Калатравы. Их с радостью приняли. По совету этих дезертиров было решено блокировать город и заморить его голодом. Осада была поручена принцу Валиду, брату султана. Осада длилась уже год, и в городе вовсю свирепствовал голод, когда прибыл гонец с флагом перемирия от арабского генерала. Он посоветовал толедцам сдаться, указав, что очень скоро они будут вынуждены это сделать и будет для них же лучше капитулировать, пока еще есть возможность получить благоприятные условия. Горожане отказались. К несчастью для них, гонец стал свидетелем не только их отваги, но также нужды и слабости. По возвращении он посоветовал немедленно начать штурм города. Валид последовал совету, и 16 июня 837 года Толедо был взят штурмом. Более восьми лет город наслаждался независимостью. Хронисты не сообщили нам, как султан обращался с жителями. Известно только, что Абд-ер-Рахман потребовал заложников и восстановления замка Амруса.

В последние годы правления Абд-ер-Рахмана христиане Кордовы попытались устроить необычное восстание. К нему мы теперь перейдем.

Латинские хронисты середины IX века дают нам много информации как относительно самого восстания, так и об образе жизни, чувствах и верованиях христиан Кордовы. Мы попытаемся воссоздать самые интересные подробности.

Глава 6

Евлогий и Флора

Из христиан Кордовы многие – причем самые просвещенные – не жаловались на свою судьбу. Их не подвергали гонениям, они могли свободно отправлять свои религиозные обряды и были вполне довольны. Одни служили в армии, другие имели доходные должности при дворе или в дворцах богатой арабской знати. Они даже следовали примеру своих хозяев – создавали гаремы и предавались разным восточным порокам.

Очарованные волшебством арабской литературы, люди со вкусом презирали латинских авторов и писали только на языке захватчиков. Современный писатель Альваро, более патриотично настроенный, чем другие его сограждане, горько об этом сожалеет. «Многие из моих единоверцев читают арабские стихи и легенды, изучают произведения арабских богословов и философов, но не для того, чтобы опровергать их, а чтобы научиться изящно и правильно говорить на арабском языке. Где теперь найдется хоть один, кто читает латинские комментарии к Священному Писанию? Кто среди них изучает Евангелия, пророков и апостолов? Увы, христианские юноши, которые выделяются своими способностями, знают только язык и литературу арабов, читают и ревностно изучают арабские книги, тратят огромные суммы, чтобы собрать для себя большие библиотеки, и во весь голос восхваляют эту литературу. А если им говорить о христианских книгах, они с презрением заявляют, что книги эти недостойны их внимания. О, горе! Христиане позабыли свой язык, и едва ли найдется один на тысячу, способный написать знакомому сносное латинское письмо. Зато нет числа тем, кто умеет выражаться по-арабски в высшей степени изящно и сочиняет стихи с большим искусством, чем сами арабы». Заметим, что христианство сумело отомстить, когда кардинал Хименес устроил публичное сожжение 80 тысяч арабских книг и арабский язык был предан анафеме, как «грубый язык презренной нации еретиков». Склонность к арабской литературе и почти повсеместное отрицание латыни, в конце концов, не были удивительными. Труды великих поэтов Античности не были известны в Кордове. «Энеида» и Сатиры Горация и Ювенала были новыми для кордовцев, когда Евлогий привез их из Наварры в 848 году. Теологические трактаты не имели привлекательности для мирян, и современная литература демонстрировала все признаки упадка. Латинские стихи еще писали, но правила долготы слога были забыты. Она приняла форму рифмованных стихов, где соблюдалось только ударение, да и стиль был небрежным и претенциозным.

Став более чем наполовину ориентализированными, христиане Кордовы в целом приспособились к чужеземному господству. Но были и исключения. Национальная гордость и самоуважение еще были живы в некоторых сердцах. Самые сильные духом, не желая добиваться расположения чужеземных господ и наглостью или хитростью пробиваться на службу в их дворцы, содрогались от негодования, видя, как родной город, с древности считавшийся аристократическим, превратился в резиденцию султана. Они завидовали счастливой участи мелких государств на севере Испании, которые, хотя и были втянуты в постоянные войны, были избавлены от арабского ига и управлялись христианскими принцами. Периодически возникающие реальные поводы для недовольства усиливали патриотические чувства. Султаны время от времени издавали эдикты, глубоко ранившие чувства искренних христиан. К примеру, обрезание было объявлено обязательным для них, так же как для мусульман. Больше всего были раздражены священники. Они испытывали инстинктивную ненависть к мусульманам, которая становилась лишь сильнее, потому что они придерживались ложных взглядов на Мухаммеда и его учения. Живя среди арабов, они могли очень легко узнать правду, но упорно отказывались сделать это. Не желая испить из фонтана мудрости, до которого было рукой подать, они предпочитали верить даже самым нелепым басням относительно пророка из Мекки и всячески распространять их. Евлогий, один из самых ученых священнослужителей своего времени, вовсе не к арабским авторам обратился за информацией о жизни Мухаммеда. Совсем наоборот. Хотя он, несомненно, был достаточно знаком с арабским языком, чтобы свободно читать исторические труды, он положился на латинский манускрипт, случайно попавшийся ему на глаза в монастыре Памплоны. Оттуда, среди прочего, он узнал, что Мухаммед, почувствовав приближение конца, предсказал, что на третий день после его смерти явятся ангелы и воскресят его. Соответственно, после того, как душа покинула тело, ученики продолжали бдеть у его тела. Однако в конце третьего дня, так и не дождавшись ангелов, ученики решили, что, вероятно, их присутствие у тела, которое уже начало издавать неприятный запах гниения, мешает небесным визитерам прийти, и ушли. После этого Vice angelica canes ingress – вместо ангелов пришли собаки и начали пожирать тело пророка. Все, что осталось, мусульмане похоронили и, чтобы отомстить собакам, взяли за правило каждый год убивать этих животных. «Таковы, – заключает Евлогий, – чудеса пророка ислама».

Да и доктрины Мухаммеда понимались ничуть не лучше. Ничто не могло быть естественнее, чем то, что священнослужители, воспитанные на идеях аскетизма и не знавшие радости любви к женщине, ужасались полигамии, разрешенной Мухаммедом, и еще больше его концепции небесного рая, населенного гуриями. Тем не менее примечательно, что они считали учение Мухаммеда во всех отношениях противоположностью учению Христа. «Этот враг Спасителя нашего, – писал Альваро, – посвятил пиршествам и разгулу шестой день недели, который в память о страстях Христовых должен быть днем скорби и поста. Христос проповедовал своим ученикам целомудрие, Мухаммед – низменные наслаждения, грязные удовольствия и даже инцест; Христос проповедовал брак, Мухаммед – развод. Христос предписывал трезвость и пост, Мухаммед – пирушки и обжорство… Христос, – продолжал Альваро, хотя в Новом Завете нелегко обнаружить слова, приписываемые им Всевышнему, – велел, чтобы в дни поста мужчина держался в стороне от своей законной жены. Мухаммед посвятил такие дни прежде всего греховным наслаждениям». Но все же Альваро, хотя знал немногое о делах при дворе, несомненно, слышал, что Яхья наложил суровое наказание на Абд-ер-Рахмана II за то, что он нарушил предписание Мухаммеда соблюдать строгое воздержание во время месяца поста.

Христианское духовенство усвоило ложные идеи относительно мусульманской религии. Лучше информированные христиане тщетно убеждали своих коллег, что Мухаммед проповедовал чистую мораль. Это был напрасный труд, поскольку христианское духовенство упорствовало в желании уподобить ислам римскому варварству и считать его порождением дьявола.

Тем не менее основные корни такого отвращения следует искать не в мусульманской религии, а в арабском характере. Арабы, сочетавшие в себе утонченную чувственность с жизнерадостностью и чувством юмора, не могли не вселить непреодолимую антипатию христианским священнослужителям, проповедовавшим удаление от мира, покорное самоотречение и унизительные наказания. Более того, священники подвергались частым нападкам. Хотя мусульмане высших классов были слишком просвещенными и хорошо воспитанными, чтобы оскорблять христиан на религиозной почве, толпа была нетерпимой – как и любая толпа. Когда христианский священнослужитель появлялся на улице, его приветствовали криками «Вот идет глупец» или припевкой – насмешливым панегириком кресту. Дело в том, что мусульмане верили в распятие Исы (Иисуса). По их мнению, распят на кресте был другой человек, похожий на него. Некоторые авторы считают, что это был Иуда, таким образом заплативший за предательство. Во время похорон прохожие забрасывали процессию грязью и камнями, выкрикивая пожелание, чтобы Бог не проявлял к этим людям милосердия. Когда в канонические часы звонили церковные колокола, мусульмане качали головами и говорили: «Несчастные глупцы! Как их обманывают священники. Их глупость воистину безмерна, если они верят всей лжи, которую им говорят. Да падет проклятие Божье на обманщиков!»

На самом деле у некоторых мусульман христиане, или, во всяком случае, христианские священнослужители, вызывали сильнейшую антипатию. Если им доводилось обращаться к ним, они держались на расстоянии, чтобы их одежды не соприкасались. И все же бедолаги, вызывавшие так много отрицательных эмоций, считавшиеся настолько нечистыми, что с ними избегали любого контакта, как с прокаженными, и которые видели воплотившиеся в жизнь слова Христа, сказанные своим ученикам: «Вы будете ненавидимы всеми за имя мое!» – помнили, что были дни, когда христианская религия была главной на этой земле, повсеместно возводились церкви и христианское духовенство было могущественной силой.

Страдая от раненой гордости, раздраженные постоянными оскорблениями, которым подвергались со всех сторон, горя жаждой действий, священники, монахи и миряне, разделявшие их чувства, не желали молча страдать, давать пустые клятвы и изводиться бессильной яростью. В городах, достаточно удаленных от центра мусульманского господства, чтобы восстание имело какие-то надежды на успех, такие энтузиасты становились солдатами. В горах они становились разбойниками или партизанами. Но и солдаты в Толедо, и повстанцы в горах Малаги, они вели войну с мусульманами не на жизнь, а на смерть. А в султанской столице, где взять в руки оружие было невозможно, они становились мучениками.

Для того чтобы защититься от оскорблений населения, священнослужители старались не покидать своих жилищ без абсолютной на то необходимости. Они нередко притворялись больными и целыми днями лежали в постели, чтобы избежать уплаты ежемесячного подушного налога в государственную казну. Таким образом, они сами себя обрекали на долгие периоды уединения, замкнутую жизнь, полную размышлений и самоанализа. Постепенно они начинали испытывать нечто вроде чувственного наслаждения, лелея свои обиды, ежедневно добавляя к воспоминаниям о прежних несчастьях новые. После заката они вставали и ночью в торжественном и таинственном молчании читали при слабом свете мерцающей лампы отрывки из Библии. В первую очередь десятую главу Евангелия от Матфея или труды отцов церкви и жития святых. Нередко это были единственные книги, которые они знали. Они читали слова Христа: «Идите и научите все народы. Что Я говорю вам во тьме, говорите при свете дня, и что вам сказано шепотом на ухо, провозглашайте с крыш. Я посылаю вас, как овец в волчью стаю. Из-за Меня вас приведут к правителям и царям, и вы будете свидетельствовать им и язычникам. Не бойтесь тех, кто убивает тело, а душу убить не может. Бойтесь скорее того, кто может бросить в ад на погибель и душу, и тело». Они читали о заповедях блаженства и добровольных мучениках. Их больное воображение воспламеняли рассказы о святых людях, подвергшихся гонениям язычников и принявших мученическую смерть. Их души трепетали от неутолимого желания подражать этим героям веры, являвшихся для них объектами обожания и преклонения. Они сожалели о том, что сами не подвергались гонениям, и во всех молитвах просили о возможности совершить нечто великое во имя веры, каковая была дана другим преданным слугам Господа в ранние дни христианства.

Эта истеричная и фанатичная партия сформировалась под влиянием двух замечательных людей – священника Евлогия и мирянина Альваро. Евлогий был выходец из старой кордовской семьи, которую всегда отличала преданность христианству и ненависть к исламу. Дед Евлогия, носивший то же имя, услышав зов муэдзина к молитве, обычно крестился и повторял слова псалмиста: «Боже, не премолчи, не безмолвствуй и не оставайся в покое, Боже, ибо вот враги твои шумят, и ненавидящие тебя подняли голову» (псалом 83). Но какой бы сильной ни была ненависть этого семейства к мусульманам, Иосиф, младший из трех братьев Евлогия, занимал должность в правительственной организации, а два других занимались торговлей. Сестра – ее звали Ануло – стала монахиней, да и сам Евлогий с детства был предназначен для пострижения. Сначала он стал учеником священников церкви Святого Зоила. (Святой Зоил был мучеником в Кордове, вероятно, во времена Диоклетиана.) Церковь была построена Агапием, и в нее поместили тело святого. Ему посвящен гимн в старейшем мосарабском требнике. В этой же церкви был похоронен Евлогий. Он учился днями и ночами с таким несравненным рвением, что вскоре превзошел не только таких же, как он, учеников, но и учителей. Желая узнать еще больше, но опасаясь оскорбить учителей, раскрыв свои тайные желания, юноша без их ведома стал посещать лекции самых известных ученых Кордовы, в первую очередь красноречивого Abbot Spera-in-Deo – Надежда в Боге, автора отрицания ислама и рассказа о смерти двух мучеников, обезглавленный во время правления Абд-ер-Рахмана II.

Этот пылкий священнослужитель приобрел большое влияние на юного Евлогия, и именно аббат вбил в его голову пожизненную и непримиримую ненависть к исламу. В зале, где читал лекции Abbot Spera-in-Deo, Евлогий познакомился с Альваро, молодым кордовцем знатного рода, который, хотя и не собирался посвятить себя служению Богу, был ревностным христианином. Евлогий и Альваро почувствовали взаимную симпатию. Вскоре между ними возникла крепкая дружба. Альваро, который уже в зрелом возрасте писал биографию друга, с восторгом вспоминал те дни, когда они поклялись друг другу в вечной дружбе, когда они ловили каждое слово знаменитого ученого, которым Бетика по праву гордилась, а их главным удовольствием было написание целых томов писем и стихов. Впоследствии они уничтожили эти тома, несмотря на связанные с ними драгоценные воспоминания, чтобы потомки не оценивали авторов по таким тривиальным плодам их юношеского энтузиазма.

Став в должное время священником церкви Святого Зоила, Евлогий своими добродетелями заслужил высочайшую оценку всех, кто его знал. Он с удовольствием посещал монастыри и довольно скоро приобрел большое влияние на их обитателей. Склонный в религиозных порывах к крайностям, он умерщвлял плоть бдениями и постами и молил Бога об особой милости – избавить его от тягостного земного существования и вознести на небеса.

И все же эта жизнь аскетизма и мрака была освещена светлым лучиком человеческой любви, страстью чистой и незапятнанной в своей святой простоте, в которой он признавался с восхитительной откровенностью.

Тогда в Кордове жила молодая красивая девушка по имени Флора. Между ней и Евлогием возникла странная духовная близость. Дитя смешанного брака, она считалась мусульманкой. Но ее отец умер, когда она была еще маленьким ребенком, и потому мать вырастила ее в христианской вере. В душе набожной девушки жило стремление к святым вещам, однако ее брат, ревностный мусульманин, всегда бдительно следовал за ней по пятам, и она лишь очень редко могла посещать мессу. Вынужденная стесненность угнетала Флору. Она стала размышлять, не грех ли это – позволять считать себя мусульманкой. Разве не сказано в столь почитаемой ею Библии: «Кто признает меня перед людьми, признаю и я перед Отцом моим небесным; а кто отречется от меня перед людьми, отрекусь и я перед Отцом моим небесным»? Смелая, пылкая, пренебрегающая опасностью, она была создана для сопротивления. Она была энергична, предприимчива и склонна к крайностям. Вскоре она решилась и ушла из дома вместе с сестрой по имени Балдегото, симпатизировавшей ее взглядам. Брат об этом не знал. Две девушки нашли убежище среди христиан. Брат искал их, но не нашел. Однако после того, как он добился ареста нескольких священнослужителей, которых подозревал в укрывательстве беглянок, Флора, не желая, чтобы христиане страдали из-за нее, добровольно вернулась домой. Представ перед братом, она сказала:

– Ты меня искал, и даже обвинил из-за меня ни в чем не повинных христиан. И вот я здесь и говорю тебе в лицо – с гордостью, – что твои подозрения были правильными. Я христианка. Попробуй, если посмеешь, отвратить меня от Христа пытками. Я их выдержу. Я выдержу все.

– Несчастная! – воскликнул ее брат. – Знаешь ли ты, что по нашим законам наказание за отступничество – смерть?

– Я это отлично знаю, – ответила Флора, – но и на эшафоте скажу так же твердо: Иисус, мой Бог и мой повелитель, исполненная любви к тебе, я счастлива умереть.

Разъяренный непокорностью, мусульманин жестоко избил сестру. Но ничего не добился. Видя, что физическое насилие не оказывает должного эффекта, он попытался повлиять на нее убеждением. Но и этот метод оказался неэффективным. Тогда он привел ее к кади.

– Кади, – сказал он, – это моя сестра. Она всегда почитала нашу священную религию и выполняла вместе со мной все ритуалы. Но христиане развратили ее, вселили в нее презрение к пророку и веру, что Иисус – наш Бог.

– Твой брат говорит правду? – спросил кади у Флоры.

– Ты называешь этого нечестивого моим братом? – заявила Флора. – Он мне не брат. Я отрекаюсь от него. То, что он сказал, – ложь. Я никогда не была мусульманкой. С раннего детства я знала только Христа и поклонялась ему. Он мой Бог, и только он станет моим супругом.

После этого кади вполне мог приказать казнить Флору. Но, тронутый ее юностью и красотой и веря, что физическое наказание поможет вернуть эту заблудшую овечку в стадо, он приказал избить ее кнутом. Вернув ее, скорее мертвую, чем живую, брату, кади велел:

– Научи ее нашему закону и, если она не изменит своего мнения, приведи ее ко мне снова.

Вернувшись в дом, мусульманин передал сестру на попечение женщин гарема. Чтобы не позволить ей бежать, он велел держать все двери надежно запертыми, а поскольку его жилище было окружено высокой стеной, он посчитал ненужным принимать дополнительные меры предосторожности. Но такой отважной женщине, как Флора, было нелегко помешать. Даже раньше, чем зажили все ее раны, она почувствовала себя достаточно сильной, чтобы совершить очередную попытку побега. Среди ночи она забралась на крышу дома, оттуда перебралась на стену и благополучно спустилась на улицу. Почти ничего не видя в кромешной тьме, он вслепую бежала к дому своего знакомого христианина. Там она пряталась довольно долго, и именно там Евлогий впервые увидел ее. Красота Флоры, ее правильная речь и изысканные манеры, ее романтические приключения и непоколебимая стойкость, вопреки страданиям, ее искренняя набожность и самозабвенный восторг – все это воспламенило воображение юного священнослужителя, привыкшего к постоянной сдержанности. Он проникся горячей симпатией к Флоре, возвышенной любовью – такое чувство можно испытывать в обители ангелов, где бестелесные души испытывают священные желания.

Шестью годами позже Евлогий вспоминал мельчайшие подробности этой первой встречи. Странно, но со временем воспоминания не только не поблекли, но даже стали ярче, отчетливее. Об этом говорит его страстное письмо Флоре: «Святая сестра, было время, когда ты позволила мне увидеть твою шею, всю изодранную кнутом, убрав с нее пышные красивые волосы. Это потому, что ты смотрела на меня, как на своего духовного отца, и считала меня таким же чистым и непорочным, как ты сама. Я положил руку на твои раны. Я бы с радостью постарался исцелить их поцелуем, но не осмелился… Покинув тебя, я был словно во сне, и вздохам моим не было числа».

Опасаясь, что в Кордове ее найдут, девушка в сопровождении сестры покинула город. Об обстоятельствах, при которых Евлогий и Флора снова встретились, будет рассказано далее.

Глава 7

Кордовские мученики

Постепенно христианский фанатизм в Кордове сменялся нездоровыми мечтаниями и стремлениями, рожденными во мраке и вскормленными бездействием. В это время произошло событие, удвоившее, если только это возможно, ненависть христиан к мусульманам и их фанатизм.

Священник церкви Святого Асискло по имени Перфект однажды отправился на рынок и, делая покупки, вступил в разговор с мусульманами. Он свободно говорил по-арабски. Через какое-то время беседа коснулась религии, и мусульмане поинтересовались мнением Перфекта относительно Мухаммеда и Иисуса Христа. Тот ответил:

– Христос мой Бог. А что касается вашего пророка, я не смею сказать, что о нем думаем мы, христиане. Ведь если я это сделаю, вы обидитесь, потащите меня к кади, а он велит казнить меня. Но если вы заверите, что мне нечего бояться, я расскажу вам по секрету, что написано о нем в Евангелии, и вы поймете, какую репутацию он имеет у христиан.

– Ты можешь на нас положиться, – ответили мусульмане. – Не бойся и расскажи нам, что люди твоей веры думают о нашем пророке. Можем поклясться, что мы тебя не выдадим.

– Так знайте: в Евангелие от Марка сказано: «…восстанут лжехристы и лжепророки и дадут знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных» (13: 22). Так знайте, величайший из лжепророков – Мухаммед.

Разговорившись, Перфект зашел дальше, чем намеревался, и обрушил град оскорблений на Мухаммеда, являвшегося, по его словам, «слугой сатаны». Мусульмане, с которыми он вел беседу, позволили ему уйти с миром, но затаили на него злобу. Через некоторое время, снова встретив Перфекта, они посчитали, что больше не связаны обещанием, и стали кричать прохожим:

– Взгляните на этого наглеца! Он в нашем присутствии позволил себе такие богохульственные высказывания в адрес нашего пророка, что, услышав их, даже самый терпеливый из вас пришел бы в ярость.

И тотчас Перфект, говоря словами Евлогия, словно он перевернул улей с пчелами, оказался в окружении разъяренной толпы. Мусульмане набросились на него и потащили к кади, при этом его ноги едва касались земли.

– Этот церковник, – сообщили они, – позволил себе богохульства в адрес пророка. Тебе известно лучше, чем нам, какое наказание он заслужил.

Выслушав свидетелей, кади спросил Перфекта, что он может сказать в свою защиту. Бедный священник, вовсе не стремившийся к мученичеству, дрожал всем телом и не придумал ничего лучшего, кроме как наотрез отрицать все слова, которые ему приписывают. Это не помогло. Посчитав его вину установленной, кади, согласно закону ислама, приговорил его к смерти за богохульство. Перфекта заковали в цепи и бросили в тюрьму, чтобы ждать казни, дата которой будет установлена евнухом Насром. Таким образом, несчастный священник, жертва мусульманского предательства и неразумного доверия к мусульманской клятве, лишился всех надежд. Но неотвратимость приближающейся смерти вселила в несчастного мужество, которое покинуло его в присутствии кади. Возмущенный нарушением клятвы, которое будет стоить ему жизни, уверенный, что ничто уже не может ни спасти его, ни усилить тяжесть обвинения, он открыто признал, что бранил Мухаммеда. Всячески приукрашивая свой проступок, он не переставал проклинать лжепророка, его идеи и его учеников. Перфект приготовился к венцу мученика. Он молился, постился и почти не спал. Шли месяцы. Создавалось впечатление, что Наср или забыл о преступнике, или намеренно продлевает агонию. На самом деле евнух с утонченной жестокостью решил отложить казнь Перфекта до праздника, который отмечался в первый день месяца шавваль. Это праздник окончания поста в месяце рамадан. В 850 году праздник выпал на 18 апреля. С самого рассвета Кордова, которая во время сорокадневного поста была по утрам безлюдной и мрачной, являла собой весьма оживленное зрелище. Улицы едва могли вместить толпы, движущиеся к мечетям. Богатые люди облачились в роскошные одежды, а слуги – в обноски хозяев. Дети чинно шагали рядом с отцами. Все четвероногие, на которых можно было ехать, были реквизированы, и на их спинах сидело столько людей, сколько животное могло нести. Все лица светились счастьем. Друзья при встрече обнимали и поздравляли друг друга. После окончания религиозной церемонии начался обмен визитами. Везде столы были уставлены самыми изысканными яствами и лучшими винами. Богатые дома осаждались бедняками: словно голодные вороны, они набрасывались на остатки пиршества. Даже для женщин, весь год запертых за прочными дверями, этот праздник был днем веселья и свободы. Пока их отцы и мужья поднимали кубки с вином, они шли по улицам с пальмовыми ветками в руках, раздавая еду бедным. Женщины направлялись на кладбища, где под предлогом оплакивания умерших было задумано и исполнено немало интриг.

Во второй половине дня Гвадалквивир покрывался бесчисленными лодками, большими и маленькими, в которых сидели более или менее пьяные мусульмане. Толпы жителей Кордовы собирались на просторной равнине, что на дальнем берегу, якобы на проповедь, но в действительности чтобы продолжить празднование. Тогда Перфекту и сообщили, что по приказу Насра он будет казнен. Осужденный знал, что казни проводятся на той самой равнине, где собиралась веселая толпа. Он был готов к смерти, но идея о том, что его казнят посреди всеобщего веселья, и его смерть станет всего лишь мимолетным отвлечением для собравшихся, наполнила его гневом.

– Я предсказываю! – закричал он, объятый праведным негодованием. – Я предвижу, что этот Наср, перед которым склоняют головы самые благородные семейства Испании, Наср, которому принадлежит власть над Испанией, – я предвижу, что он не доживет до годовщины этого праздника, во время которого он решил меня умертвить.

Перфект не выказывал признаков слабости. По пути на эшафот он опять закричал:

– Да, я проклял вашего пророка, и я проклинаю его сейчас. Я проклинаю его как обманщика, дитя ада. Ваша религия – это религия сатаны. Геенна огненная ждет вас всех.

Повторяя эти упреки снова и снова, он твердой поступью поднялся на эшафот, вокруг которого бурлила возбужденная фанатичная толпа, собравшаяся, чтобы посмотреть, как обезглавят христианина, проклявшего Мухаммеда.

Для христиан Перфект стал святым. В присутствии епископа Кордовы они с большой торжественностью опустили гроб с телом в могилу, где лежали мощи святого Асискло. Более того, они открыто заявили, что Бог покарает за смерть своего слуги. Вечером того же дня после казни перевернулась лодка, и двое из восьми мусульман, сидевших в ней, утонули. Евлогий заявил: «Господь отомстил за своего солдата. Наши жестокие гонители отправили Перфекта на небеса, и волны поглотили двоих из них, чтобы сбросить в бездну ада».

Христиане не могли не почувствовать удовлетворения, когда исполнилось пророчество Перфекта. Не прошло и года, как Насра настигла внезапная и ужасная смерть. Могущественный евнух пал жертвой собственного коварства. Султанша Таруб пожелала сделать своего сына Абдуллаха наследником трона, в ущерб Мухаммеда, который, хотя и был старшим из сорока пяти сыновей Абд-ер-Рахмана, был рожден ему другой женой по имени Бахайр. Несмотря на то что она имела большое влияние на мужа, Таруб в этом деле не преуспела. Тогда она обратилась к Насру, который, как ей было хорошо известно, лютой ненавистью ненавидел Мухаммеда. Она попросила его избавить ее и от мужа, и от сына Бахайр. Евнух дал обещание исполнить ее желание и, поразмыслив, решил начать с отца. Он обратился к лекарю Харрани, который прибыл в Кордову с Востока и быстро завоевал репутацию и состояние, продавая тайное средство от внутренних болезней, за каждую склянку которого просил заоблачную сумму – пятьдесят золотых монет. Наср спросил лекаря, окажет ли он ему любезность, и тот ответил, что это его главное желание. Тогда евнух дал ему сто золотых монет и попросил приготовить смертельный яд, известный под названием bassun-al-moluk.

Харрани понял, что замыслил Наср. Разрываясь между страхом перед совершением преступления, коим, безусловно, является отравление монарха, и опасением вызвать гнев могущественного евнуха, лекарь послушно приготовил яд и послал его Насру, но одновременно передал султану через одного из обитателей гарема, чтобы тот ни в коем случае не пил никаких напитков, предложенных ему евнухом. Наср в должное время предстал перед хозяином и, услышав, что султан жалуется на плохое самочувствие, посоветовал суверену лекарство, о котором узнал от знакомого лекаря.

– Я принесу его тебе завтра утром, – сказал он, – потому что его надо принимать на голодный желудок.

На следующий день евнух принес пузырек со снадобьем. Монарх, рассмотрев пузырек, задумчиво проговорил:

– Возможно, это средство опасно. Попробуй его сначала ты.

Потрясенный Наср не посмел, однако, ослушаться, не выдав своих преступных намерений, и проглотил снадобье. Он надеялся, что у Харрани есть противоядие. При первой же возможности Наср покинул дворец, разыскал лекаря, рассказал ему о случившемся и попросил противоядие. Лекарь прописал ему козье молоко. Но было уже слишком поздно. Яд выжег его внутренности, и Наср в страшных мучениях скончался.

Христианские священники не знали, что случилось во дворце. Однако им стало известно, что Наср внезапно умер, и ходили слухи, что он был отравлен, но больше они ничего не знали. Представляется, что придворные постарались замять это дело, поскольку в заговоре были замешаны высокопоставленные лица. Нам стало известно о нем из разоблачительных откровений одного их людей Омейядов, писавшего в то время, когда обо всем происшедшем уже можно было говорить свободно, потому что все участники заговора были мертвы. Христианские священники, однако, узнали достаточно, чтобы использовать информацию в своих интересах. Главное, что предсказание Перфекта, известное очень многим христианам и мусульманам, исполнилось.

Вскоре после этих событий христианское сообщество было взбудоражено сообщением о жестоком и несправедливом обращении некоторых мусульман с христианским купцом по имени Джон. Это был совершенно безобидный человек, и ему даже в голову не приходило, что он может стать мучеником за дело Христа. Преданный своей работе, он стал весьма состоятельным человеком, и, зная, что христианское имя – не лучшая рекомендация для покупателей-мусульман, он взял за правило, расхваливая свои товары, поминать имя пророка. «Клянусь пророком, мои товары отменного качества! Клянусь пророком, да будет Господь к нему милосерден, вы нигде не найдете лучше, сколько ни ищите!» Такая реклама вошла у него в привычку, и в течение долгого времени ему не о чем было жалеть. Однако его конкуренты, к которым покупатели захаживали не так часто, завидовали процветанию Джона. Поэтому они никогда не упускали шанса причинить ему вред. Однажды, услышав, как он привычно поминает Мухаммеда, они сказали ему:

– Имя нашего пророка у тебя постоянно на языке. Наверное, ты стараешься, чтобы те, кто тебя не знает, посчитали тебя правоверным. Невозможно слушать, как ты постоянно поминаешь Мухаммеда, всякий раз говоря ложь.

Джон запротестовал, говоря, что он действительно использовал имя Мухаммеда, но вовсе не желал обидеть мусульман. Наконец, когда дискуссия накалилась, он крикнул:

– Я больше никогда не произнесу имя вашего пророка, и да будет проклят всякий, кто его назовет!

Едва у него вырвались эти слова, как мусульмане схватили его и потащили к кади, крича, что он богохульник. На допросе у кади Джон утверждал, что не имел намерения кого-то оскорбить и что обвинение против него выдвинули конкуренты, завидующие его торговым успехам. Кади, который должен был отпустить Джона, если верил в его невиновность, или приговорить к смерти, если считал его виновным, не сделал ни того ни другого. Он избрал средний путь и приговорил Джона к четырем сотням ударов плетью – к большому разочарованию толпы, требовавшей смертной казни. Джон выдержал экзекуцию. Затем его посадили на осла – лицом к хвосту – и провезли по улицам города. Рядом с ним шел глашатай и выкрикивал: «Такое наказание следует тому, кто смеет насмехаться над пророком!» После этого Джона заковали в цепи и бросили в тюрьму. Когда Евлогий спустя несколько месяцев навестил его, на теле несчастного все еще были видны шрамы от плети. Прошло всего несколько дней, и христианские фанатики начали действовать. Они уже давно упрекали себя за бездеятельность, и теперь их целью была смерть от рук нехристей. Они стремились к этой цели, единственно чтобы оскорбить Мухаммеда. Пример показал монах Исаак. Уроженец Кордовы, сын благородных и богатых родителей, Исаак получил хорошее образование. Он отлично знал арабский язык и еще юношей был назначен секретарем – katib – Абд-ер-Рахмана II. Однако в возрасте двадцати четырех лет его неожиданно стали мучить угрызения совести. Дело кончилось тем, что он покинул двор, отказался от ожидавшей его блестящей карьеры и поселился в монастыре Табанос, который на собственные деньги построил его дядя Иеремия к северу от Кордовы. Окруженный неприступными горами и непроходимыми лесами монастырь, где дисциплина была намного строже, чем в других местах, по праву считался очагом фанатизма. В этом убежище Исаак нашел своего дядю, тетю Элизабет и еще нескольких родственников – все они с упоением предавались аскетизму. Сила примера, уединение в диком и мрачном окружении, посты, бдения, молитвы, умерщвление плоти, тщательное изучение жизнеописаний святых – все это сделало из молодого монаха настоящего фанатика, почти безумца, свято верившего, что должен принести себя в жертву ради Христа. Приняв решение, он отправился в Кордову, предстал перед кади и сообщил:

– Я хочу принять твою веру. Не соблаговолишь ли ты дать мне соответствующие инструкции?

– С радостью, – ответствовал кади. Он не мог упустить возможность обратить христианина в свою веру и потому сразу начал пространно рассказывать о доктринах мусульманства.

Но в середине рассказа монах перебил его словами:

– Ваш пророк солгал, он обманул вас всех. Да будет он проклят, этот негодяй, увлекший так много несчастных за собой в ад! Почему ты, разумный человек, не откажешься от этих вредных доктрин? Не может быть, чтобы ты верил в бредни Мухаммеда. Прими христианство – в нем спасение.

Вне себя от ярости из-за подобной дерзости юного монаха, кади несколько минут лишь открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова. Из глаз его хлынули злые слезы, и он изо всех сил ударил Исаака по щеке.

– Что?! – вскричал монах. – Ты смеешь нанести удар лику самого Бога? За это тебе придется держать ответ.

– Спокойно, кади, – сказали ему советники. – Помни, что наш закон запрещает оскорблять даже того, кто приговорен к смерти.

– Несчастный, – наконец сказал кади, обращаясь к монаху. – Возможно, ты пьян или безумен и не ведаешь, что говоришь. Неужели ты не знаешь, что непреложный закон Его обрекает на смерть того, кто осмеливается говорить о нем, как ты говорил?

– Кади, – спокойно ответствовал монах, – я в своем уме и ни разу в жизни не пробовал вина. Только любовь к истине заставила меня обратиться к тебе и тем, кто здесь присутствует. Осуди меня на смерть. Я не только не боюсь наказания – я жажду его. Разве не сказал Господь: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство небесное» (Евангелие от Матфея, 5: 10)?

Кади стало жалко фанатичного монаха. Отправив его в тюрьму, он попросил разрешения халифа смягчить наказание, потому что виновный явно безумен. Но только Абд-ер-Рахман, разгневанный посмертными почестями Перфекту, приказал применить закон во всей строгости. А чтобы не позволить христианам устроить торжественные похороны Исаака, он велел подвесить его труп вниз головой на виселице, где он будет висеть несколько дней. Затем тело следует сжечь, а прах высыпать в реку. Приказы были выполнены 3 июня 851 года. Но хотя султан лишил монахов драгоценных реликвий, они компенсировали ущерб, причислив Исаака к святым и поведав миру о чудесах, которые он совершал не только с раннего детства, но даже еще до рождения. Рахман, разгневанный посмертными почестями Перфекту, приказал применить закон во всей строгости. А чтобы не позволить христианам устроить торжественные похороны Исаака, он велел подвесить его труп вниз головой на виселице, где он будет висеть несколько дней. Затем тело следует сжечь, а прах высыпать в реку. Приказы были выполнены 3 июня 851 года. Но хотя султан лишил монахов драгоценных реликвий, они компенсировали ущерб, причислив Исаака к святым и поведав миру о чудесах, которые он совершал не только с раннего детства, но даже еще до рождения.

Движение стало набирать обороты. Через два дня после казни Исаака франк по имени Санчо (Санктий), один из стражей султана и ученик Евлогия, оскорбил Мухаммеда и был обезглавлен. В следующее воскресенье, 7 июня, шесть монахов, среди которых был Иеремия, дядя Исаака, и некто Хабенций, живший в постоянном уединении в келье, предстали перед кади и заявили:

– Мы тоже повторяем слова наших святых братьев Исаака и Санчо. – После этого они, как и требовалось, оскорбили Мухаммеда и добавили: – А теперь отмсти за твоего проклятого пророка. Примени к нам свои самые жестокие пытки.

Эти люди тоже были обезглавлены. После этого Сисенанд, священник церкви Святого Асискло и друг двух монахов, во сне увидел их спускающимися с неба и указывающих ему на мученическую смерть. Его тоже обезглавили. Прежде чем взойти на эшафот, он призвал дьякона Павла последовать его примеру. Его голова упала с плеч спустя четыре дня – 20 июля. Молодой монах из Кармоны по имени Теодемир стал следующим.

Одиннадцать мучеников меньше чем за два месяца – это был триумф, которым христианские фанатики имели право гордиться. Но другие христиане хотели только жить в мире, и ничего больше. Поэтому они были обеспокоены таким неожиданным всплеском фанатизма. Ведь такое положение дел могло привести к общему росту недоверия мусульман ко всем христианам, живущим среди них, и привести к гонениям. «Султан, – сказали они фанатикам, – разрешает нам исповедовать нашу религию и не подавляет нас. Кому нужен ваш фанатизм? Те, кого вы окрестили мучениками, таковыми вовсе не являются. Они самоубийцы, подстрекаемые гордыней – источником всех грехов. Если бы они читали Евангелие, то непременно увидели бы эти строки: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Вместо того чтобы оскорблять Мухаммеда, им следовало помнить высказывание апостола: «Ругатели царство Божье не унаследуют». Мусульмане говорят нам: «Если бы Бог намеревался доказать, что Мухаммед – лжепророк, и для этого вдохновил этих фанатиков решимостью, он бы, наверное, сотворил чудо и обратил нас в вашу веру. Но вместо этого Бог позволяет сжигать тела этих так называемых мучеников, а их прах предать воде. Ваша секта ничего не получает от этих казней, а нам от них никакого вреда. Эти акты самоубийства глупы!» И мы ничего не можем ответить, поскольку их возражения вполне обоснованны».

Такие аргументы приводили не только миряне, но и большинство священнослужителей. Евлогий решил им ответить и начал писать Памятную книгу святых – Memorial of the Saints. В первой книге этого труда содержится злая и язвительная обличительная речь против тех, кто своими «грязными и кощунственными устами позволяет себе оскорблять мучеников». Опровергая тех, кто рассуждает о терпимости неверующих, Евлогий описывает в самых мрачных красках неприятности, перед которыми христиане, и в первую очередь священнослужители, особенно уязвимы. «Увы, – пишет он. – Если церковь в Испании появляется, как лилия между тернами, если она сияет, словно факел, среди порочного испорченного народа, пусть это благословение не применяется к нечестивцам, перед которыми мы, в наказание за грехи наши, унижаемся, а только к одному Богу, тому, кто сказал своим ученикам, что будет с ними до скончания мира». Далее автор приводит цитаты из Библии и легенды о святых, доказывающих, что стремиться к мученичеству не только позволительно – это акт благочестия, заслуживающий всяческих похвал, одобренный Богом. Своих оппонентов автор называет еретиками, которые смеют приуменьшать славу святых, с которыми они встретятся в день Страшного суда и ответят за все свои богохульства перед творцом.

Арабское правительство, со своей стороны, было встревожено столь необычной формой мятежа. Ведь фанатизм монахов был только одним аспектом их характера. Помимо этого, они обладали воинственностью и необузданным желанием политического отмщения. Евлогий и Альваро часто говорили о мучениках как о «солдатах Бога, сражающихся с нечестивым врагом». Оказалось, что не дать этим маньякам совершить самоубийство на эшафоте – большая проблема. Если они оскорбили Мухаммеда, их следует осудить на смерть. В этом вопросе закон не допускал иного толкования. Только один инструмент мог считаться действенным – собрать церковный собор и заставить его издать декрет, запрещающий христианам добиваться так называемого мученичества. Абд-ер-Рахман так и поступил. Он собрал епископов и, поскольку сам не мог присутствовать на встрече, направил своего представителя – правительственного чиновника-христианина.

Евлогий и Альваро с ужасом пишут об «этом katib – порочном, надменном и жестоком человеке, число пороков которого может сравниться только с изобилием его богатства». Они считают, что он христианином «только называется; с самого начала он был очернителем и непримиримым врагом мучеников». Они довели свою ненависть к этому человеку до такой степени, что даже стали избегать упоминания его имени.

Однако нам известно из трудов арабских авторов, что это был некто Гомес, сын Антониана, сын Юлиана.

Гомес был наделен деятельным и проницательным умом, по единодушному мнению христиан и мусульман, в совершенстве владел арабским языком, завоевал благосклонность и своего непосредственного начальника Абдуллаха ибн Омайи, и самого султана. Его влияние при дворе в период, о котором идет речь, было очень велико. Абсолютно безразличный к религии, он презирал фанатизм, и он, вероятно, довольствовался бы написанием изящных эпиграмм и саркастических замечаний относительно бедных глупцов, которые настаивают на том, чтобы им отрубили головы, не имея никаких оснований, если бы не боялся, что их глупость может иметь для него крайне неприятные последствия. Ему казалось, что в отношении мусульман к христианам уже чувствовалась нарастающая холодность, граничащая с недоверием. Гомес с тревогой спрашивал себя, не закончится ли все это тем, что они спутают разумных христиан с фанатичными, в результате чего он сам и другие чиновники-христиане могут лишиться доходных должностей и собственности. Поэтому на встрече Гомес был не только толкователем пожеланий султана. На кон были поставлены личные интересы, и потому он должен был любой ценой остановить волну, которая угрожала его захлестнуть.

Глава 8

Восхождение на престол Мухаммеда

Заседания собора открылись под председательством Реккафреда, митрополита Севильского. Гомес обрисовал ситуацию и разъяснил возможные роковые последствия несвоевременного религиозного рвения ругателей Мухаммеда, которые заслуживают не канонизации, а скорее анафемы за то, что подвергают своих собратьев-христиан опасности гонений. Он предложил епископам издать декрет, осуждающий поведение самозваных мучеников, и запретить верующим следовать их примеру. Однако представлялось вероятным, что этот шаг может оказаться неэффективным, поскольку главные фанатики, среди которых выделялся Евлогий, могли иметь достаточно дерзости, чтобы не подчиниться решениям совета и, несмотря на декрет, склонять простых и доверчивых людей к оскорблениям пророка перед кади. Это следовало предотвратить любой ценой. И Гомес призвал епископов бросать в тюрьму наиболее опасных зачинщиков.

В защиту мучеников выступил Саул, епископ Кордовы. Он встал на сторону фанатиков не столько из убеждений, сколько чтобы отвлечь внимание от своего собственного прошлого, которое было далеко не безупречным. Он был избран на пост епископа духовенством Кордовы, но долго не мог получить подтверждения султана и обещал четыре сотни золотых монет евнухам из дворца, если они получат соответствующее подтверждение монарха. Евнухи потребовали гарантий. Тогда Саул оформил документ, составленный на арабском языке, в котором обязался изъять эту сумму из доходов поместий диоцеза – к большому негодованию священнослужителей, имевших единоличные права на эти доходы. Евнухам удалось преодолеть нежелание хозяина ратифицировать выбор епископов, и Саул, чтобы реабилитироваться перед суровыми и несгибаемыми христианами, которые не переставали напоминать ему об этой сделке, встал на сторону фанатиков. На пышных похоронах Перфекта, так сильно оскорбившего правительство, епископ даже возглавил процессию священнослужителей, а теперь он стал выдвигать аргументы, подкрепленные цитатами из Библии и жития святых, оправдывающие действия фанатиков. Однако его доводы не понравились другим епископам. Наоборот, они твердо склонились к изданию декрета именно в таком аспекте, как говорил Гомес. Тем не менее они оказались в неловком положении. Старая церковь благоволила самоубийце и канонизировала его; они не могли выразить неодобрение действия самозваных мучеников, не осудив одновременно святых примитивной церкви. Поэтому, не смея осуждать, в общем, самоуничтожения, равно как и порицать тех, кто искал мученичества в недавнем прошлом, они приняли решение, запрещающее христианам впредь стремиться к мученичеству. Гомес, оценивший их усилия, довольствовался этим решением, тем более что митрополит обещал ему лично принимать жесткие меры против партии фанатиков.

Как только было обнародовано решение собора, Евлогий и его товарищи сделали его инструментом, направленным против его авторов. «Этот декрет, – сказали они, – не осуждает наших современных мучеников. На самом деле он предполагает рост их числа. И что значит запрет против стремления к венцу мученика? Судя по непоследовательности декрета, он продиктован страхом. Одобрение собором мученичества так же ясно, как страх открыто признать это».

Эти страстные и беспокойные души, таким образом, отвергли авторитет прелатов. Но они или не предвидели всех последствий собственной дерзости, или переоценили свою смелость. Когда митрополит Реккафред, верный своему обещанию и поддерживаемый правительством, приказал арестовать глав партии, в том числе епископа Кордовы, воцарился страх. И тщетно Евлогий заявлял, что он и его друзья прячутся, постоянно меняют место жительства и принимают разные обличья. Истина заключалась в том, что сами они держались за жизнь крепче, чем это было удобно для них признать. Такая «робость» была слишком сильной даже в лидерах. «Падающий лист заставляет нас дрожать от страха», – признавался Евлогий. Среди его учеников и последователей это чувство было еще сильнее. Священники и миряне, еще недавно восхвалявшие мученичество, передумали с воистину удивительной быстротой. Было много даже таких, кто отказался от христианства и поспешно принял ислам. Несмотря на все предосторожности, епископ Кордовы и многие священнослужители из его партии были обнаружены и арестованы. Та же судьба постигла Евлогия. Он как раз работал над «Памятной книгой святых», когда в его дом ворвались стражники, схватили и отвели в тюрьму. Там он еще раз встретился с Флорой. Далее расскажем, как она оказалась в тюрьме.

В монастыре, расположенном недалеко от Кордовы, жила молодая монашка по имени Мария. Одна была сестрой одного из шести монахов, которые посмели ругать Мухаммеда перед кади и были обезглавлены. После смерти любимого брата Мария впала в глубокую депрессию, но однажды другая обитательница монастыря сказала ей, что ей во сне явился мученик. Он просил передать сестре, чтобы она больше не плакала, поскольку в скором времени воссоединится с ним на небесах. После этого Мария больше не плакала. Она приняла решение умереть той же смертью, что принял ее брат. По пути в Кордову она зашла в церковь Святого Асискло, чтобы помолиться. Она преклонила колени рядом с другой девушкой, возносившей страстные молитвы святым. Это была Флора, которая, охваченная религиозным пылом, покинула свое убежище и готовилась к мученичеству. Мария с радостью поделилась своими планами с новой подругой. Девушки обнялись, поклялись никогда не расставаться и умереть вместе.

– Я иду, чтобы воссоединиться со своим братом, – сказала Мария.

– А я найду радость в Боге, – продолжила Флора.

Они пошли в Кордову вместе и предстали перед кади.

– Я дитя отца-язычника, – призналась Флора, – и когда-то ты со мной жестоко обошелся, потому что я отказалась отречься от Христа. Потом я проявила слабость и спряталась, но сегодня, исполненная веры в моего Бога, я тебя не боюсь. И я утверждаю так же твердо, как и прежде, что Христос – Бог, и объявляю вашего так называемого пророка прелюбодеем, обманщиком и разбойником!

– Что касается меня, судья, – продолжила Мария, – я сестра одного из шести героев, которые погибли на эшафоте, потому что высмеяли вашего лжепророка. И я также заявляю, что Христос – Бог, а ваша религия – порождение дьявола.

Хотя обе девушки заслуживали смерти, кади, вероятно тронутый их молодостью и красотой, сжалился над ними. Он попытался заставить их отказаться от своих слов и, даже когда понял, что его усилия тщетны, не отправил их на эшафот, а заключил в тюрьму.

Там они сначала оставались стойкими и несгибаемыми. Они молились, постились, пели церковные гимны и предавались аскетическим размышлениям. Но со временем их мужество было поколеблено долгим заключением, уговорами тех, кто пытался спасти их, и, главное, угрозами судьи, который, зная, что они боятся бесчестья больше, чем смерти, обещал, если они не отступятся, обречь их на проституцию. Только Евлогий их поддерживал. Ему пришлось нелегко. Подталкивать к смерти на эшафоте ту, к которой его сердце пылало невысказанной любовью, – такая задача была бы не по душе даже самому упрямому мракобесу. И все же он не пытался разубедить Флору или ослабить ее решимость. Он использовал все свое красноречие, чтобы укрепить смелость девушки. Его слепой фанатизм достоин осуждения или жалости, но при этом не следует поспешно называть его холодным и бесчувственным человеком. Несмотря на внешнее спокойствие, за которым он скрывал душевные муки, его сердце разрывалось от боли. Снова пробудились импульсивные стремления пылкой и впечатлительной души. Любовь – если так можно назвать духовную связь, объединявшую его с Флорой, – боролась с совестью. Тем не менее Евлогий был способен пожертвовать всем делу, которому служил, и постарался подавить сердечные порывы. Не желая показывать горе, он предался лихорадочной деятельности. День и ночь он читал и писал. Он сочинил трактат, убеждающий Флору и ее подругу, что нет ничего более достойного, чем мученичество. Он завершил «Книгу памяти святых» и послал ее Альваро для доработки. Он написал длинное письмо своему другу Вилиезинду, епископу Памплоны. Он даже нашел в себе достаточно спокойствия и беспристрастности, чтобы написать трактат о просодии. В нем он стремился пробудить дремлющий патриотизм сограждан, привить им вкус к древней литературе, которая в городе, давшем жизнь Сенеке и Лукану, должна считаться национальным достоянием. Духовенство при вестготах считало, что нельзя срывать или восхищаться цветами, которые не были орошены крещенской водой. Но Евлогий верил, что в литературе римлян нашел весомый противовес арабской литературе, которой были увлечены жители Кордовы. Ему уже повезло спасти для них латинские манускрипты, содержавшие труды Вергилия, Горация и Ювенала, которые он обнаружил в Наварре. Полный пренебрежения, который выказывали все люди со вкусом, к ритмическому стиху, он желал познакомить соотечественников с научными правилами латинской просодии, так чтобы они могли подражать образцам века Августа.

Тем временем его красноречие дало плоды. Под его влиянием Флора и Мария проявили твердость и решимость, которые удивили даже самого Евлогия, привыкшего к мистической экзальтации. Он был склонен обожествлять объекты своего восхищения, и Флора в его глазах стала святой, окруженной небесным сиянием. Кади послал за девушкой по просьбе ее брата и в последний раз попытался спасти ее, но тщетно. После возвращения в тюрьму ее навестил Евлогий. «Мне показалось, что я смотрю на ангела, – сказал он. – Вокруг нее сиял небесный свет, лицо лучилось радостью, казалось, она уже ощутила небесное блаженство. С торжествующей улыбкой она рассказала мне о вопросах кади и своих ответах. Услышав слова, слетевшие с этих губ, слаще чем мед, я постарался укрепить ее решимость, указав на уготованный ей венец. В восхищении я пал ниц перед этим ангелом, я доверился ее молитвам и, оживленный ее речами, вернулся в свою мрачную каморку с более легким сердцем». День 24 ноября 851 года, когда Флора погибла на эшафоте, стал для Евлогия днем торжества. «Брат мой, – писал он Альваро, – Господь явил нам милосердия и даровал великую радость. Наши девы, подготовленные нами среди горьких слез в мире живых, завоевали венец мучениц. Победив князя тьмы и растоптав все земные привязанности, они с радостью пошли навстречу жениху, правящему в небесах. Приглашенные на брачный пир Христом, они вошли в обитель благословенных, распевая новую песню и говоря: «Тебе, о Господи, честь и слава! Ты вырвал нас у ада, ты сделал нас достойными радостного наследия святых, ты призвал нас в свое вечное царство!» Вся церковь радуется их победе, и я больше всех, потому что я укрепил их в их намерении, когда их решимость стала слабеть!»

Через пять дней Евлогия, Саула и других священнослужителей освободили. Евлогий, не раздумывая, приписал свое освобождение вмешательству двух святых, которые, прежде чем отправиться из тюрьмы на эшафот, обещали, что, представ перед Господом, попросят его освободить заключенных. Саул с тех пор подчинился приказам Реккафреда. Евлогий, наоборот, удвоил усилия по умножению числа мучеников. Его успехи были несомненными. Подстрекаемые им, священнослужители, монахи, «тайные христиане», женщины – все ругали Мухаммеда и шли на эшафот. Дерзость этих фанатиков была безмерна. Как-то раз старый монах в сопровождении юноши вошли в главную мечеть и закричали: «Для верующих настало Царствие небесное, а вы, нехристи, будете поглощены адом!» Собравшиеся едва не растерзали их. Но вмешался кади и отправил ругателей в тюрьму, где им отрубили руки и ноги (такое наказание санкционировано Кораном!) и 16 сентября 852 года казнили.

Спустя шесть дней неожиданно скончался Абд-ер-Рахман. Согласно рассказу Евлогия, престарелый монарх сидел на террасе своего дворца, когда его взгляд упал на виселицы, на которых висели искалеченные тела последних мучеников. И он приказал сжечь останки. Отдав этот приказ, он был поражен апоплексическим ударом и той же ночью испустил последний вздох.

Поскольку Абд-ер-Рахман так и не решил, который из двух сыновей, Мухаммед или Абдуллах, станет его наследником, и оба претендента не знали о смерти отца, все зависело от выбора, который сделают дворцовые евнухи. Те, кто был рядом с Абд-ер-Рахманом в последние минуты, быстро закрыли ворота, чтобы пресечь распространение слухов, и собрали своих коллег. К собравшимся обратился евнух, пользовавшийся максимальным влиянием. «Братья, – сказал он. – Произошло чрезвычайно важное событие. Нашего хозяина больше нет с нами. – Евнухи стали рыдать, но оратор не позволил им долго предаваться скорби. – Нет времени для слез, – продолжил он. – Скорбь можно отложить. Дорога каждая минута. Давайте сначала позаботимся о наших интересах и интересах других мусульман. Кому вы доверите трон?» Евнухи ответили, что хотят доверить трон сыну своей благодетельницы султанши.

Таким образом, интриги Таруб принесли плоды. Взятками и обещаниями она подкупила евнухов, чтобы на трон взошел ее сын Абдуллах. Но одобрит ли народ выбор евнухов? Это представлялось сомнительным, поскольку Абдуллах отличался слабостью моральных принципов, его ортодоксальные взгляды подвергались обоснованному сомнению и люди его не любили. Евнух Абу-л Мофрих, благочестивый мусульманин, совершивший паломничество в Мекку, все это понимал.

– Это ваше общее мнение? – спросил он.

– Да, – последовал единодушный ответ.

– В таком случае оно и мое тоже, – продолжил он. – У меня больше причин, чем у любого из вас, испытывать благодарность к султанше, потому что она одарила меня большими милостями, чем других. Тем не менее есть дело, требующее зрелых размышлений. Если мы выберем Абдуллаха, нашей власти в Испании придет конец. С этого момента, идя по улице, мы будем подвергаться оскорблениям. Люди станут говорить: «Да будут прокляты евнухи, которые могли отдать трон лучшему из принцев, а отдали худшему». Вы знаете Абдуллаха и его друзей. Если он взойдет на трон, от него можно будет ожидать любого опасного новшества. Религия окажется в опасности. Помните об этом, потому что вам придется ответить за свой выбор не только перед людьми, но и перед Богом.

Эти слова, бесспорно правдивые, произвели глубокое впечатление на собравшихся. Уже почти убежденные евнухи попросили Абу-л Мофриха назвать своего кандидата.

– Я предлагаю Мухаммеда, – сказал он, – набожного человека безупречной морали.

– Возможно, и так, – возразили евнухи, – но он скареден и аскетичен.

– Вы называете его скаредным, – сказал Абу-л Мофрих, – но как должен вести себя тот, кто не хочет выставлять напоказ свою либеральность? Став правителем и хозяином государственной казны, он покажет вам свою благодарность, в этом можете не сомневаться.

Совет Абу-л Мофриха был принят. Все присутствующие поклялись на Коране признать Мухаммеда. Два евнуха, Садун и Касим, желавшие сохранить благосклонность Таруб и потому громче всех отстаивавшие кандидатуру Абдуллаха, теперь думали лишь о том, чтобы помириться с его соперником. Касим попросил коллег заступиться за него и получил их обещание, а Садуну доверили привилегию сообщить Мухаммеду о его восхождении на престол.

Была ночь. Городские ворота были закрыты. Садун взял с собой ключи от Мостовых ворот – дворец Мухаммеда располагался на противоположном берегу реки. Чтобы добраться до моста, необходимо было пройти мимо дворца Абдуллаха, где все обитатели не спали, предаваясь очередному кутежу. Не вызвав никаких подозрений, Садун проследовал мимо, перешел мост и добрался до жилища Мухаммеда. Принц уже встал и принимал ванну, когда ему сообщили о приходе Садуна. Одевшись, он приказал ввести евнуха.

– Что привело тебя ко мне в такую рань? – спросил он.

– Я пришел, – ответствовал Садун, – чтобы сообщить тебе следующее: дворцовые евнухи избрали тебя преемником твоего отца. Он мертв. Смотри, вот его кольцо.

Мухаммед не мог поверить словам Садуна. Он решил, что его брат уже на троне и прислал евнуха, чтобы убить его. Желая спасти свою жизнь, он закричал:

– Садун, если ты боишься Бога, пощади меня! Я знаю, что ты мой враг, но неужели ты прольешь мою кровь? Если надо, я покину Испанию. Мир велик, и я обязательно найду место где-нибудь далеко, где не буду вызывать подозрений у моего брата.

Садун лишь с большим трудом разуверил принца и убедил, что говорит чистую правду. Наконец его заверения были приняты. Тогда он добавил:

– Ты удивлен, что именно меня выбрали гонцом, который сообщит тебе эту весть? Но я сам просил об этом своих коллег в надежде, что ты простишь мне прошлые грехи.

– Пусть Бог тебя простит так же, как прощаю я, – сказал Мухаммед. – А теперь я позову своего человека – Мухаммеда ибн Мусу, и мы решим, что делать дальше.

В сложившихся обстоятельствах самый важный шаг, который следовало сделать Мухаммеду, – овладеть дворцом султана. После этого брат уже не осмелится оспаривать его права на трон, да и он сам будет всеми признан. Но как ему пройти мимо жилища Абдуллаха, не вызвав подозрений? Если стражники заметят его в столь ранний час, они могут угадать правду и не пропустить его. Тогда Мухаммед ибн Муса посоветовал прибегнуть к помощи префекта Юсуфа ибн Базила, у которого под командованием три сотни человек. Его совет был принят, однако Юсуф, узнав, как обстоят дела, счел за благо сохранить нейтралитет и отказался выделить Мухаммеду своих людей.

– Я не стану вмешиваться в борьбу за трон, – сказал он. – Мы подчинимся тому, кто займет дворец.

Вернувшись во дворец, Ибн-Муса сообщил принцу ответ Юсуфа и сказал:

– Чтобы выиграть все, надо чем-то рискнуть. У меня есть предложение. Тебе известно, что твой отец часто посылал за твоей дочерью, и я часто сопровождал ее во дворец. Переоденься в женское платье, и мы выдадим тебя за твою же дочь. С Божьей помощью все пройдет хорошо.

План был принят к исполнению. Все трое сели на коней. Садун ехал первым, Мухаммед и Ибн-Муса – за ним. Принц был облачен в женское платье с густой вуалью. Добравшись до дворца Абдуллаха, они услышал доносившиеся оттуда смех и музыку. Ибн-Муса мысленно пожелал им всем удачи.

Стражники Абдуллаха пиршествовали в помещении для стражи над воротами. Заметив приближающуюся кавалькаду, один из них спустился вниз.

– Кто идет? – выкрикнул он.

– Молчи, любопытный разбойник! – ответил Садун. – И прояви уважение к дам.

Солдат ничего не заподозрил и пропустил кавалькаду. Закрыв дверь, он вернулся к товарищам и сообщил, что только что проехала дочь Мухаммеда с Садуном и человеком ее отца.

Решив, что главные трудности позади, Мухаммед сказал Ибн-Мусе:

– Оставайся здесь. Я скоро пришлю тебе помощь. И вы постараетесь, чтобы никто не покидал этот дворец.

И дальше он поехал только с Садуном. Евнух постучал в ворота дворца султана. Привратник открыл.

– Эта дама – дочь Мухаммеда? – недоверчиво спросил он.

– Разумеется, – ответил Садун.

– Странно, – пробормотал привратник. – Я часто пропускал ее в эти ворота, и она всегда казалась намного меньше, чем тот, кто сейчас сидит на коне. Ты лжешь мне, Садун, и я клянусь, что никто, кого я не знаю, не войдет в эти ворота. Пусть женщина поднимет вуаль или уберется восвояси.

– Что? – воскликнул Садун. – Ты смеешь оскорблять принцессу?

– Принцесса она или нет, я не знаю, но повторяю: если она не покажет лицо, то не войдет.

Видя, что привратник не уступит, Мухаммед поднял вуаль.

– Это я, – сказал он, – и я пришел сюда, потому что мой отец мертв.

– В таком случае, – сказал привратник, – дело еще серьезнее, чем я думал. Но в эти ворота все равно никто не войдет, пока я не узнаю точно, жив султан или мертв.

– Следуй за мной, – сказал Садун, – и ты все увидишь своими глазами.

Привратник закрыл ворота, оставив Мухаммеда снаружи, и в компании Садуна направился в покои султана. Увидев его тело, он стал проливать слезы и потом сказал Садуну:

– Ты сказал правду, и я в твоем распоряжении. – Открыв ворота, он поцеловал руку Мухаммеда и сказал: – Входи, мой принц, и пусть Бог будет к тебе милостив, а через тебя – ко всем мусульманам.

Мухаммед сразу же принял присягу от всех высших должностных лиц государства и позаботился о принятии необходимых мер, чтобы предупредить сопротивление со стороны брата. Когда первые лучи солнца осветили вершины гор Сьерра-Морена, Кордова узнала, что у нее теперь новый правитель.

Глава 9

Эмират Мухаммеда

Новый монарх был недалеким, холодным и эгоистичным человеком. Он нисколько не горевал из-за смерти отца, наоборот, возрадовался и даже не пытался этого скрыть. Как-то вечером, весело проведя день в Росафе (Ресафе), превосходном загородном доме недалеко от Кордовы (такое же название имел дворец в Дамаске), Мухаммед ехал обратно в столицу со своими фаворитом Хашимом. Разгоряченные вином, они болтали, перескакивая с одной темы на другую, и неожиданно в голову Хашима пришла невеселая мысль.

– О, потомок халифов, – воскликнул он, – как прекрасен был бы этот мир, не будь в нем смерти!

– Неуместное наблюдение, – заметил Мухаммед. – Если бы не было смерти, я бы не правил. Смерть – отличная штука. Мой предшественник мертв, и я на троне.

Евнухи, когда они сомневались в избрании Мухаммеда, считая его скаредным, не ошиблись в оценке его характера. Он начал с уменьшения платы чиновников и жалованья солдат. Затем он уволил опытных хаджибов своего отца и отдал их должности молодым и неопытным юнцам, понимая, что часть их доходов пойдет в карман султана. Он занимался финансовыми делами лично, причем с педантичной точностью. Проверяя счет на сто тысяч золотых монет, он мог спорить с клерками казначейства из-за дирхема. Его повсеместно презирали или ненавидели за скопидомство. Только факихи, обозленные дерзостью мучеников, ругавших пророка в большой мечети, поддерживали султана, считая его человеком набожным и врагом христиан. В день своего восхождения на престол он уволил всех христианских чиновников и военных, кроме Гомеса, безразличие к религии которого было общеизвестно. К тому же султан ценил Гомеса. Терпимые предшественники Мухаммеда закрывали глаза на то, что христиане восстанавливали старые церкви и строили новые. Однако Мухаммед, решивший применять мусульманский закон во всей строгости, велел разрушить все, что было построено после завоевания. Чтобы угодить хозяину и снискать его расположение, рьяные чиновники даже превысили свои полномочия и не только приказали разрушить церкви, простоявшие больше трех столетий, но также начали жестокие гонения на христиан. В итоге многие христиане – а если верить Евлогию и Альваро, таковых было большинство – отказались от своей веры. Гомес показал им пример. Он в течение нескольких лет был фактическим главой канцелярии – пока болел канцлер Абдуллах ибн Омайя. После смерти последнего, услышав, как султан сказал: «Если бы Гомес был нашей религии, я бы с радостью назначил его канцлером», Гомес объявил себя мусульманином и получил вожделенный пост. Будучи христианином, он едва ли когда-нибудь посещал богослужения. Став мусульманином, он соблюдал все без исключения религиозные обряды настолько пунктуально, что факихи стали ставить его в пример как образец благочестия и назвали «горлицей мечети». Сам Гомес, судя по всему, сохранил свое христианское имя, но его сын, также работавший в канцелярии и умерший в 911 году, был уже Омаром.

В Толедо последствия нетерпимости султана были другими. Тремя или четырьмя годами раньше, возвращаясь из поездки в Наварру, Евлогий провел несколько дней в этом городе, где его гостеприимно встретил благочестивый митрополит Вистремир. Есть все основания полагать, что Евлогий воспользовался благоприятной возможностью, чтобы возбудить ненависть жителей Толедо к арабскому правительству, для чего он обрисовал в весьма мрачных красках условия жизни христиан в Кордове. В любом случае жители Толедо высоко уважали Евлогия и живо интересовались мучениками в столице. Узнав, что Мухаммед начал преследования их собратьев по вере, они взяли в руки оружие, доверили командование некому Синдоле (возможно, это эквивалент вестготского Swintila или Chintila) и, опасаясь за судьбу заложников в Кордове, задержали своего арабского правителя, сообщив Мухаммеду, что, если он ценит жизнь своего человека, пусть вернет заложников в Толедо. Султан выполнил требование, и горожане освободили правителя. Но только война была уже объявлена, и так велик был страх, внушаемый толедцами, что гарнизон Калатравы покинул крепость, считая, что его безопасность не обеспечивается. Толедцы частично разрушили крепость, но вскоре после этого султан послал туда войска, и они выполнили восстановительные работы. Это было в 853 году. После этого он направил двух полководцев, чтобы возглавить наступление на Толедо, однако христиане прошли по теснинам Сьерра-Морены навстречу врагу, атаковали его в районе Андухара, обратили в бегство и разграбили лагерь.

Затем толедцы продвинулись к Андухару и стали угрожать столице. Мухаммед, понявший, что опасность можно устранить, только приняв срочные и энергичные меры, собрал все имевшиеся в его распоряжении войска и в июне 854 года повел их лично против Толедо. Со своей стороны Синдола, решив, что у него недостаточно сил, стал искать союзников. Он обратился к королю Леона Ордоньо I, который немедленно выслал на помощь большую армию под командованием Гатона, графа Бьерзо – согласно Ибн-Аззари, брата Ордоньо I. Ибн-Хальдун утверждает, что король Наварры тоже выделил некий контингент.

В городе теперь был очень сильный гарнизон, и Мухаммед, судя по всему, отказался от всех надежд его покорить. Но он сумел нанести большие потери врагу. Поместив главные силы своей армии в засаду за скалами, через которые течет Гваселете, он выступил против города во главе небольшого отряда и использовал артиллерию, чтобы разбить стены. Видя, что против них выступили слишком слабые силы, чтобы начать штурм, толедцы, удивленные дерзостью врага, потребовали, чтобы граф Гатон немедленно устроил боевую вылазку. Граф Гатон был только рад возможности отличиться. Во главе своих людей и толедцев он атаковал войска Мухаммеда, но те сразу же отступили, заманив противника в засаду. В разгар преследования войска Толедо и Леона неожиданно обнаружили себя в окружении массы противников. Никому не удалось спастись. «Сын Юлия (имя некого христианского лидера, Муса – имя ренегата), – писал придворный поэт, – крикнул Мусе, шедшему перед ним: «Гляди, я вижу смерть со всех сторон! Передо мной, за мной, подо мной!»… Скалы Гваселете скорбят по множеству рабов и необрезанных, оглашаясь многократно отражающимся эхом плачей».

Жестокие победители обезглавили восемь тысяч трупов и, сложив из голов курган, прыгали на нем, оглашая все вокруг криками радости. Впоследствии Мухаммед приказал прикрепить эти головы к стенам Кордовы и других городов и даже послал некоторые из них африканским принцам.

Удовлетворенный победой и уверенный, что толедцы, признавшие потерю двадцати тысяч человек, больше его не потревожат, Мухаммед вернулся в столицу, предусмотрев, чтобы в отношении толедцев постоянно тревожили правитель Калатравы и Талаверы и его сын Мунзир. Тем временем он продолжал притеснять христиан Кордовы. Он приказал разрушить монастырь Табанос, не без оснований считая его рассадником фанатизма. Он отдал на откуп налоги, выплачиваемые христианами, в результате чего сборы существенно увеличились. Тем не менее пыл фанатиков не ослаб, и, пока «мученики» продолжали добровольно идти на эшафот, Альваро и Евлогий яростно защищали их действия. Альваро с этой целью написал Indiculus luminosus, а Евлогий – Apologia Nartyrum. В Кордове такие апологии были необходимы, поскольку христиане города были терпеливы и покорны и приписывали свои страдания бессмысленному поведению фанатиков, а вовсе не нетерпимости султана. С другой стороны, в Толедо и окрестных городах христиане открыто симпатизировали фанатикам и Евлогию, и епископы провинции, собравшиеся для избрания митрополита после смерти Вистремира, единогласно выбрали Евлогия. Султан отказался позволить ему въехать в Толедо, но епископы упорствовали в своей решимости и, понимая, что рано или поздно вето будет снято, запретили выборы другого митрополита, пока жив Евлогий.

Таким образом, уничижительной критике своих сограждан фанатики могли противопоставить добрую волю и высокое уважение толедцев. Вскоре они также получили возможность ссылаться на двух французских монахов, ясно показавших, что они ставят современных мучеников в один ряд с мучениками примитивной церкви.

Два монаха из Сен-Жермен-де-Пре, Узуард и Одилард, прибыли в Кордову в 858 году. Их аббат Хильдуин послал их в Валенсию, чтобы получить мощи известного мученика святого Викентия. По пути они узнали, что мощи этого святого переправлены в Беневенто (по другой версии, их унес монах по имени Аулдалдус в Сарагосу, где их почитали как мощи святого Марина). Тогда монахи стали опасаться, что им придется вернуться в свой монастырь с пустыми руками. Но в Барселоне они услышали о недавних мучениках Кордовы. «Пусть туда будет труден, – сказали им, – но если вы с этим справитесь, святые мощи станут вашей наградой».

Путешествие по Испании в те времена действительно было делом опасным, а зачастую и просто невозможным. Поскольку дороги кишели разбойниками, путешественникам приходилось объединяться и формировать караваны, но удавалось это довольно редко. И когда два монаха, исполненные решимости преодолеть все опасности, если наградой за это станут святые реликвии, прибыли в Сарагосу, оказалось, что последний караван в Кордову отправился восемь лет назад. Им повезло – очередная экспедиция готовилась тронуться в путь. Они к ней и присоединились. Христиане города, убежденные, что вся экспедиция будет убита в одном из горных ущелий, провожали их со слезами. Однако их страхи оказались беспочвенными. Два монаха, усталые, но невредимые, благополучно прибыли в столицу мусульманской Испании, где их гостеприимно встретил диакон церкви Святого Киприана. Их попытки получить святые мощи в течение долгого времени оставались бесплодными. Влиятельный человек по имени Леовигильд проявил интерес к их миссии и попытался получить для них мощи святых Аврелия и Георгия, покоившиеся в монастыре Пинна-Мелария, где они были похоронены только шестью годами ранее. Однако им монахи придавали такое большое значение, что, несмотря на официальное указание епископа Саула, отказались отдать их французам. Тогда епископ прибыл лично и заставил монахов подчиниться, хотя они продолжали утверждать, что он не имеет права лишать их драгоценной собственности.

Проведя два месяца в Кордове, Узуард и Одилард отправились в обратный путь. Они везли с собой большой тюк. Он был адресован королю Карлу Лысому и имел печать епископа. Так мусульмане должны были поверить, что в тюке, где лежали мощи Аврелия и Георгия, на самом деле были подарки французскому королю. Отметим, что голову Аврелия, которой не было, заменили головой его супруги Наталии. На этот раз их путешествие оказалось не таким трудным. Султан как раз собирался вести армию на Толедо, и поскольку все отряды, за исключением гарнизона столицы, пребывали в полной готовности к выступлению, монахи без труда присоединились к одному из них. В лагере они встретили Леовигильда, который проводил их до Толедо. От этого города до Алькала-де-Энареса дорога была безопасной. Бароны – наполовину бандиты, наполовину партизаны – обычно грабившие путешественников, при подходе армии султана покинули свои замки и укрылись за стенами Толедо. После возвращения во Францию монахи поместили святые мощи – которые по пути сотворили немало чудес – в церкви деревни Эсман, принадлежавшей аббатству Сен-Жермен, где им могли поклоняться верующие Парижа. Реликвии вызвали такой интерес Карла Лысого, что он послал в Кордову некого Манцио, чтобы тот собрал информацию о святых Аврелии и Георгии.

Экспедиция против Толедо, давшая французским монахам возможность вернуться в свою страну, прошла в полном соответствии с надеждами султана. Он снова прибег к военной хитрости. Заняв мост, он приказал своим людям незаметно для толедцев подкопать сваи. Когда работа была почти завершена, он отвел своих людей, и враг бросился в погоню. Мост неожиданно рухнул, и множество толедских солдат погибли в реке Тахо.

Горе, испытанное толедцами, могло сравниться только с радостью, воцарившейся при дворе султана, где любой успех, пусть даже не являвшийся решающим, стократ преувеличивался. «Бог, – писал поэт Аббас ибн Фирнас, – не позволил мосту, построенному, чтобы нести толпы неверных, стоять. Лишенный горожан Толедо грустен и пустынен, словно могила».

Вскоре после этого Мухаммед воспользовался возможностью избавиться от своего смертельного врага в Кордове.

В столице жила молодая девушка по имени Леокрития. Ее родители были мусульмане, но от родственницы-монашенки она получила сведения о таинствах христианства и призналась родителям, что ее крестили. Возмущенные родители, после нескольких тщетных попыток вернуть дочь под крыло ислама, прибегли к телесным наказаниям. Избиваемая день и ночь, опасаясь, что ее публично обвинят в отступничестве, Леокрития обратилась к Евлогию и его сестре с просьбой дать ей убежище. Евлогий, которому она, вероятно, напомнила Флору, заверил девушку, что обязательно поможет ей спрятаться – надо только бежать из дома. Для этого Леокрития прибегла к уловке. Она сделала вид, что отказалась от христианства и больше не станет чуждаться мирских удовольствий. Когда родители убедились в покорности дочери, она, одевшись в свое самое красивое платье, вышла из дома, сказав, что идет на свадьбу. Вместо этого она пришла к Евлогию, который сообщил ей, где живет один из их друзей, готовый принять ее.

Хотя ее родители, которым активно помогали стражники, искали ее везде, ей удалось избежать обнаружения. Но однажды, после того как она провела день с сестрой Евлогия Ануло, которую любила всем сердцем, случилось так, что слуга, который должен был ночью отвести ее в дом, где она жила, опоздал и явился только после рассвета. Девушка побоялась, что ее узнают, и решила остаться с Ануло до следующей ночи. Это решение оказалось большой ошибкой. В тот день кто-то сообщил кади, что девушка, которую он ищет, находится с сестрой Евлогия. По его приказу дом окружили солдаты, и Леокрития вместе с Евлогием, который случайно оказался в это время в доме, были арестованы. На вопрос кади, почему он прятал девушку, Евлогий ответил: «Нам предписано проповедовать и разъяснять нашу религию всем, кто этого жаждет. Эта дама хотела получить от меня наставления в нашей религии, и я исполнил ее желание, как смог. То же самое я сделал бы и для тебя, кади, если бы ты захотел».

Поскольку обращение в другую веру, в котором, таким образом, обвинялся Евлогий, не каралось смертной казнью, кади приговорил его к ударам кнутом. И Евлогий решился. Возможно, его решимость обусловливалась гордостью, а не смелостью, но в любом случае решение было принято. Евлогий понимал, что для такого человека, как он, лучше подтвердить принципы, которые он проповедовал всю жизнь, кровью, чем подвергнуться позорному наказанию. «Точи свой меч! – вскричал он. – Отправь мою душу Творцу! Но не думаю, что я позволю кому-то разорвать мою плоть кнутом!»

После этого он обрушил поток оскорблений на пророка. Евлогий ожидал, что его немедленно осудят на смерть, однако кади, уважавший его, как законно избранного примаса Испании, не осмелился взять на себя такую ответственность и отправил его во дворец, чтобы судьбу священника решили визири.

Когда Евлогий вошел в зал заседаний совета, один из чиновников, хорошо знавший его и желавший спасти его жизнь, обратился к нему: «Я не удивляюсь, Евлогий, что безумцы и глупцы легко теряют головы на эшафоте. Но как получилось, что грамотный человек, такой как ты, пользующийся всеобщим уважением, решил пойти по их стопам? Какая муха тебя укусила? Почему ты так жаждешь расстаться с жизнью? Прошу тебя, услышь мои слова. Смирись с необходимостью. Отрекись хотя бы от одного слова, сказанного тобой перед кади, и, клянусь, тебе нечего будет бояться. И все мои коллеги со мной согласятся».

В этих словах были выражены чувства всех просвещенных мусульман. Они больше жалели фанатиков, чем ненавидели их, и искренне сожалели, что, подчиняясь закону, они обязаны казнить тех, кого считают безумцами. Возможно, Евлогий, доселе не выказывавший стремления к мученичеству, которое поощрял в других, и который, в конце концов, был главой скорее честолюбивой, чем фанатичной партии, в тот момент ощутил, что мусульмане не такие уж варвары. Но вместе с тем он знал, что не может отречься от своих слов, не вызвав обоснованного презрения коллег. И потому он ответил то же самое, что отвечали другие мученики, его ученики, в подобных обстоятельствах. И визири с большой неохотой были вынуждены обречь его на смерть. И Евлогия сразу повели на казнь. Он проявил полнейшую покорность. Евнух ударил его по щеке, и Евлогий, в соответствии со словами Евангелия, повернулся к нему другой щекой и предложил ударить по ней. Взойдя твердой поступью на эшафот, Евлогий упал на колени, воздел руки к небесам, тихо прочитал короткую молитву, перекрестился и, опустив голову на плаху, получил последний удар. Это случилось 11 марта 859 года. Спустя четыре дня его судьбу разделила Леокрития. Утверждают, что святая Леокрития (Лукреция) была обезглавлена и брошена в реку на съедение рыбам, но впоследствии все же похоронена в церкви Святого Жене.

Казнь примаса вызвала бурю эмоций, и не только в Кордове, но и по всей Испании. Сразу появились сообщения о многочисленных чудесах, сотворенных его мощами. Во многих хрониках того времени, написанных на севере полуострова и ни словом не упоминающих о событиях в Кордове, точно указана дата мученичества Евлогия. Двадцатью четырьмя годами позже Альфонсо, король Леона, заключая мирный договор с Мухаммедом, включил в него пункт, согласно которому мощи святых Евлогия и Леокритии должны были быть переданы ему.

Даже лишившись лидера, фанатики продолжали поносить Мухаммеда, стремясь умереть на эшафоте. Но время сделало свое дело. И странный фанатизм, процветавший в Кордове так много лет, постепенно стал сходить на нет, оставив лишь память о себе.

Началась новая эпоха. Восстали ренегаты и христиане горных районов Реджио. За этим восстанием, которое было грозным само по себе, последовало почти всеобщее восстание на всем полуострове, давшее христианам Кордовы возможность иным способом выразить ненависть к Мухаммеду.

Глава 10

Горцы Реджио

Путешественник из Кордовы в Малагу, который предпочитает стоически переносить трудности и лишения романтической прогулки по дикой, но потрясающе красивой местности монотонной тряске в вагоне, сначала пересекает холмистый хорошо обработанный район – до реки Хениль, а потом обширную равнину, тянущуюся до Кампильоса. Оттуда он попадает в Серрания-де-Ронда и Малагу. Эта самая интересная часть Андалусии. Здесь этот горный район достигает истинной величественности с фантастическими лесами, где растут дубы, пробковое дерево, орешники, глубокими мрачными ущельями, бурными реками, струящимися по склонам, и разрушенными замками. Здесь можно видеть маленькие деревушки, прильнувшие к могучим скалам, на вершинах которых ничего не растет, а отвесные склоны выжжены молниями. В других местах растут виноградники, на лугах пасется скот, встречаются рощи миндаля, цитрусовых и гранатовых деревьев. Встречаются заросли олеандра, где цветов больше, чем листьев. Здесь небольшие ручьи окружены фруктовыми садами, снабжающими персиками и яблоками весь юг Испании. Здесь растет лен, пенька и, главное, зерно, из которого выпекают хлеб, считающийся самым белым и вкусным в мире.

Жители Серрании живые, миловидные, легкомысленные и остроумные. Они любят петь и смеяться, танцевать под стук кастаньет, играть на гитарах и мандолинах. Тем не менее эти люди тщеславны и вспыльчивы, хвастливы, но храбры. Они обладают таким страстным темпераментом, что смертельный удар иногда следует сразу за гневным взглядом. Во время праздников, как правило, не обходится без пострадавших. Женщины, хотя и очень красивые, имеют чисто мужские черты. Они высокие и сильные, не боятся работы, легко переносят тяжести и иногда устраивают борцовские поединки друг с другом.

В мирные времена горцы главным образом занимались контрабандой, перевозя английские товары из Гибралтара внутрь страны. В этом деле они изрядно поднаторели и с легкостью избегали встреч с таможенниками. В тревожные времена гражданских беспорядков многие из них становились разбойниками – ladrones или rateros. Не являясь профессиональными преступниками, последние – безработные пастухи, ленивые ремесленники, странствующие сборщики урожая, хозяева гостиниц, не имевших постояльцев, и даже мелкие фермеры – грабили путешественников, не имевших соответствующей охраны. Но если путешественники оказывались вооруженными, разбойники-любители прятали карабины, доставали лопаты и делали вид, что занимаются сельским хозяйством. Были разбойники совсем низкого ранга – raterillo. Следует отметить что разбойники низших рангов всегда были готовы оказать помощь, кому она потребуется – полиции или настоящим бандитам, и, как расчетливые союзники, неизменно присоединялись к побеждающей стороне. Настоящие бандиты – ladrones – соблюдали военную дисциплину, передвигались только группами и вели себя намного достойнее. Rateros, чтобы не попасться, часто убивали тех, кого грабили, а ladrones убивали только тех, кто пытался вступить с ними в бой. Хорошо воспитанные и галантные, особенно по отношению к дамам, они грабили в высшей степени культурно и корректно. В народе их не только не презирали, но и относились весьма уважительно. Они отрицали закон, бунтовали против общества, терроризировали регионы, в которых действовали, и все же имели авторитет. Их отвага и авантюризм в сочетании с галантностью были особенно привлекательны для женщин. Когда же, рано или поздно, эти люди попадали в руки правосудия и оказывались на виселице, их судьба вызвала симпатию и сострадание. Уже в новое время Хосе Мария стал известен как главарь разбойников, и его имя останется в памяти андалусцев дольше, чем имена многих государственных деятелей. На этот путь его толкнул случай. Этот человек совершил убийство в порыве страсти, чтобы избежать ареста, бежал в горы и, не имея никаких средств к существованию, кроме карабина, организовал банду, которая систематически грабила путешественников. Смелый, энергичный, умный, отлично знающий местность, он преуспевал во всех своих начинаниях и успешно избегал ареста. По всей стране у него были союзники, связанные с ним клятвой, и, когда ему нужен был человек, чтобы пополнить банду, он имел возможность выбирать из сорока или даже более претендентов. Служить под его началом считалось честью. У него были связи даже с магистратами. В заявлении командующего войсками провинции власти четырех регионов были названы его сообщниками. Власть Хосе Марии действительно была очень велика. Он был фактическим хозяином всех южных дорог, и почтовые чиновники платили ему за право свободного проезда восемьдесят франков в год за каждое транспортное средство. Он правил бандитами деспотичнее, чем любой автократ, и все его решения были проникнуты духом справедливости.

Во время войны контрабандисты и разбойники, такие как эти, привыкшие действовать в совершенно дикой местности, становились в высшей степени грозными противниками. Да, им не удавались атаки, где требовались знания стратегии, и также верно, что на открытой местности они не могли выстоять против грамотных маневров регулярных войск. Однако на узких извилистых горных тропах их ловкость и знание рельефа местности давали им неоспоримое преимущество перед солдатами. Французы усвоили этот урок, когда фантомный король, посаженный Наполеоном на трон Испании, попытался подчинить себе лихих горцев. Когда французские гусары настигали их на открытой местности, они рубили их сотнями. Но на каменных уступах на краю пропасти, где французские кони являлись дополнительным фактором опасности, тех же гусаров на каждом шагу ожидали засады. Когда они меньше всего ожидали атаки, неожиданно оказывалось, что гусары не защищены от флангового нападения метких стрелков, которые, не прекращая огня, скрывались на каменных высотах, где их невозможно было преследовать. И при этом им удавалось уничтожать целые отряды беззащитных французов. Среди ужасов войны горцы не могли удержаться и периодически демонстрировали внутренне присущее им чувство юмора. В Ольбере, где французские гусары потребовали бычка, им принесли разрезанного на четверти осла. Гусары нашли телятину неприятной на вкус, а в последующих стычках горцы между выстрелами кричали: «Кто пообедал ослом в Ольбере?» По их мнению, это было самое ужасное оскорбление, какое только можно нанести христианину.

В IX веке в этой провинции, тогда называвшейся Рейя, точнее, Реджио (Рехио), со столицей в Арчидоне (Шпрунер называл это место Рехио-Маласитана, а Ибн-Хальдун и другие авторы считали Рейю городом и путали его с Малагой; Малага была столицей провинции при вестготах и потом снова после правления Абд-ер-Рахмана III), жило почти исключительно испанское население. Некоторые из горцев были христианами, но большинство – мусульманами, и все без исключения были испанцами, испытывавшими непримиримую ненависть к угнетателям своей страны. Страстные поклонники свободы, они решили, что чужеземная тирания больше не должна обогащаться за их счет, и только ждали подходящей возможности, чтобы сбросить ярмо. Момент, которого ждали с таким нетерпением, не мог оказаться далеким. Победы, постоянно одерживаемые их соотечественниками в других провинциях, доказали, что, имея отвагу и решимость, можно добиться чего угодно. Толедо уже был независимым городом. Двадцать лет султан старался подчинить его себе, но тщетно. Христиане, преобладавшие в городе, отдали себя под защиту короля Леона и, хотя были преданы ренегатами, все же вынудили султана в 873 году заключить с ними договор, по которому им гарантировалась республиканская форма правления. Они получили практически независимое политическое существование и лишь раз в год выплачивали дань. Еще одно независимое государство было основано в Арагоне – Северной марке арабов – бени касим, старым вестготским семейством, принявшим ислам. К середине IX века это семейство стало таким могущественным – благодаря талантам Мусы II, что могло соперничать с правящими династиями. Когда на трон взошел Мухаммед, Муса II был хозяином Сарагосы, Туделы, Уэски и всего Арагона. Толедо пребывал в союзе с ним, и сын Мусы Лубб был комендантом в этом городе. Смелый и неутомимый солдат, Муса направлял оружие то против графа Барселоны, то против графа Кастилии. Достигнув вершины могущества, уважаемый всеми соседями, даже французским королем Карлом Лысым, пославшим ему шикарные подарки, Муса считал себя монархом, которому никто не смеет сказать «нет». Наконец он решил назваться тем, кем, по сути, был, и принял титул «третьего короля Испании». После смерти этого выдающегося человека в 862 году, убитого собственным зятем в припадке ревности, султан снова приобрел власть над Толедо и Сарагосой, но его самоуспокоенность оказалась недолгой. Через десять лет сыновья Мусы с помощью населения провинции, не привыкшего к другому правлению, за исключением бени касим, изгнали войска султана. Мухаммед попытался подчинить их, но бени касим при поддержке короля Леона Альфонсо III (ставшего настолько близким союзником, что он доверил им образование своего сына Ордоньо) отбили атаки султана.

Север, таким образом, был свободен и объединился против султана. В то же самое время смелый ренегат из Мериды Ибн-Мерван основал независимое княжество на западе. Попав в руки султана, – после капитуляции Мериды, где он был лидером восстания, – он стал капитаном телохранителей; но в 875 году хаджиб Хашим, затаивший на него злость, заявил в присутствии визирей: «Собака имеет больше достоинства, чем ты» и в довершение оскорбления ударил его по лицу. Поклявшись поставить на кон все, но больше никому не позволить так с собой обращаться, Ибн-Мерван собрал своих друзей и единомышленников, и они вместе захватили замок Аланхе, к югу от Мериды, где и закрепились, приготовившись защищаться. Осажденные в этой крепости войсками суверена, измученные голодом до такой степени, что стали есть собственных коней, люди во главе с Ибн-Мерваном не сдались. И только когда подошли к концу запасы воды, начались переговоры. Учитывая, что положение осажденных было катастрофическим, полученные ими условия были не так уж плохи. Ибн-Мервану и его людям разрешили уйти в Бадахос, который в те времена не был окружен стеной. Вырвавшись из рук султана, Ибн-Мерван превратился в его злейшего и непримиримого врага. Объединив свой отряд с другим, тоже состоявшим из ренегатов, он призвал к оружию ренегатов Мериды и других мест и стал проповедовать им новую религию, включившую черты и христианства, и мусульманства. Вступив в союз с Альфонсо III, королем Леона, естественным союзником всех мятежников против арабского правительства, Ибн-Мерван сеял террор повсюду. Однако он обрушивал месть только на арабов и берберов, врагов своей страны, но им он мстил и за личные обиды, и за ущерб, нанесенный стране. Желая остановить разбой, Мухаммед отправил армию под командованием своего сына Мунзира и его хаджиба Хашима. Ибн-Мерван выступил навстречу врагу, отправил Садуна за помощью к королю Леона и остановился в Каракуэле. Хашим разбил лагерь возле этой крепости, руины которой сохранились до сих пор, а один из его помощников занял крепость Монте-Салуд. Вскоре после этого помощник доложил, что Садун подходит к Монте-Салуд с вспомогательными частями из Леона, но их численность невелика и их можно легко подавить. Офицер ошибся. Садун командовал значительной армией, но, желая заманить врага в ловушку, этот хитрый военачальник распространил ложное сообщение о силах своего войска. Его хитрость удалась. Введенный в заблуждение сообщением помощника, Хашим выступил против Садуна. Последний, информированный обо всем своими лазутчиками, отступил к горам. Там он устроил засаду в узком ущелье. Его люди спрятались за окружающими скалами и напали на врага в тот момент, когда он не ожидал атаки. Потери были очень большими. Сам Хашим, весь израненный, попал в плен. Его отвели к Ибн-Мервану. Так Хашим оказался отданным на милость человека, которого когда-то жестоко оскорбил. Ибн-Мерван проявил благородство и даже не упрекнул пленника, отнесся к нему с уважением и отправил к его союзнику, королю Леона.

Султан, узнав о происшедшем, пришел в ярость. Ему, безусловно, было неприятно то, что его фаворит попал в плен. Но значительно больше его обозлил тот факт, что он не мог отказаться выкупить его, не уронив своего достоинства. А король Леона потребовал сто тысяч дукатов – суровое испытание для скупого Мухаммеда. Он нашел бесконечное количество причин не платить столь безобразно огромную сумму. «Если Хашим попал в плен, – спорил он, – то лишь по его собственной вине. Почему он такой безрассудный? Он легкомысленный и опрометчивый, действует не размышляя и никогда не прислушивается к хорошим советам». Однако, когда Хашим провел в плену два года, султан все-таки согласился заплатить часть выкупа. Сам Хашим обещал королю Леона остальную сумму позже, оставил своих братьев, сыновей и племянников в заложниках и вернулся в Кордову, пылая желанием отомстить Ибн-Мервану. Тем временем тот разорил окрестности Севильи и Ньеблы, и султан, не имевший возможности выступить против него, попросил назвать условия прекращения набегов, которые уничтожали его страну. Ответ Ибн-Мервана был дерзок и грозен. «Я прекращу набеги, – заявил он, – и прикажу, чтобы имя султана упоминалось в общественных молитвах, если он уступит мне Бадахос, позволит укрепить его и освободит от выплаты дани, равно как и от обязанности подчиняться ему во всех аспектах. Иначе я отвергну его». Хотя эти условия являлись крайне унизительными, султан их принял. Хашим попытался убедить хозяина, что в изменившихся условиях зарвавшегося смутьяна вполне можно подавить. Он утверждал, что раньше у Ибн-Мервана не было определенной базы, и он со своими всадниками всегда мог легко уйти от погони. Но теперь он привязан к одному городу, который можно осадить и вынудить сдаться. Хашим сумел убедить монарха в своей правоте, получил армию и дошел с ней до Ньеблы, когда Ибн-Мерван прислал Мухаммеду следующее послание: «Мне известно, что Хашим идет на запад. Мне также известно, что он намерен осадить меня и отомстить. Но я клянусь: если он продвинется дальше Ньеблы, я сожгу дотла Бадахос и снова начну набеги». Султан испугался, немедленно отозвал Ибн-Мервана и его армию в Кордову и больше не испытывал ни малейшего желания выступать против слишком сильного противника.

Таким образом, повстанцы оказались храбрыми и предприимчивыми, а правительство доказало свою слабость и трусость. Все уступки, данные мятежникам, все заключенные с ними договоры снижали престиж, совершенно необходимый, чтобы вселить уважение в непокорное и недружелюбное население, более многочисленное, чем завоеватели. Горцы Реджио, подстегнутые слухами, доходившими до них с севера и запада, тоже стали проявлять нетерпение. В 879 году вспыхнули восстания во многих частях провинции. Правительство, хотя никогда не закрывало глаза на опасности, угрожавшие с этой стороны, все же было крайне встревожено полученными известиями. Были поспешно приняты самые жесткие меры. Глава крупной банды был захвачен и доставлен в Кордову. На возвышенностях срочно сооружались крепости. Все это скорее возбудило горцев, чем успокоило их. Однако им все еще не хватало военных знаний. Им нужен был лидер, опытный командир, способный направить к общей цели энтузиазм патриотически настроенных людей. Если бы такой человек появился, ему достаточно было бы одного сигнала, и все горцы, как один, последовали бы за ним.

Глава 11

Омар Ибн Хафсун

В эпоху, когда начались волнения среди горцев Андалусии, в деревушке, расположенной неподалеку от Хисн-Ауте (ныне Иснате), что к северо-востоку от Малаги, жил землевладелец по имени Хафс. Он был отпрыском хорошей семьи, наследником пятой очереди вестгота Альфонсо, который носил титул графа. Отца Хафса звали Омар (Умар), а деда – Джафар аль-Ислами (ренегат). Во времена политических и религиозных перемен дед Хафса – который во время правления Хакама I покинул Ронду и обосновался в районе Иснате, – благодаря стоицизму или апатии стал мусульманином. Его потомки на первый взгляд были мусульманами, но в глубине души они сохранили благочестивое уважение к религии своих предков. Благодаря расчетливости и предприимчивости Хафс накопил значительное состояние. Не такие богатые соседи уважали его, и даже называли не Хафс, а Хафсун – такое окончание имени было эквивалентно знатному титулу. Ничто не нарушало его спокойную жизнь. Беспокойство вызывало только дурное поведение его сына Омара, которого он никак не мог контролировать. Тщеславный, самонадеянный и задиристый юноша, казалось, впитал все худшие черты андалусского характера. Воображаемое оскорбление вызывало у него приступ гнева; достаточно было слова, жеста или даже взгляда. Много раз его приносили домой израненным. При таком темпераменте было очевидно: рано или поздно он совершит убийство или убьют его. Однажды во время бессмысленной ссоры он убил соседа. Чтобы спасти сына от казни, убитый горем отец бежал с ним с земли, на которой его земля жила три четверти века и нашла убежище в Серрания-де-Ронда, у подножия горы Бобастро. В этих диких местах молодой Омар, который любил бродить в густых лесах и мрачных ущельях, стал бандитом – ratero. Попав в руки правосудия, он был бит палками по приказу правителя. Когда он снова переступил порог дома отца, тот выгнал его, как неисправимого преступника. После этого Омар отправился к берегу моря и сел на судно, идущее в Африку. Некоторое время он странствовал, пока не добрел до Тахорта, где стал учеником портного, выходца из Реджио и своего прежнего знакомого. Однажды, когда Омар работал вместе со своим хозяином, в лавку зашел старик, показал кусок ткани и попросил, чтобы портной сшил ему одежду. Портной предложил гостю сесть и завел с ним разговор, к которому присоединился ученик. Старик спросил, кто этот юноша. Хозяин ответил:

– Мой сосед по Реджио. Он приехал сюда, чтобы изучить мое ремесло.

– Когда ты уехал из Реджио? – спросил старик.

– Около сорока дней назад, – ответил Омар. – Ты знаешь гору Бобастро? Мой дом у ее подножия.

– Вот как? Там уже началось восстание?

– Нет.

– Ничего, осталось немного, – пробормотал старик и после паузы спросил: – Тебе известен некто Омар, сын Хафсуна?

При упоминании своего имени Омар побледнел, опустил голову и промолчал. Старик внимательно посмотрел на него и заметил, что юноша лишился глазного зуба. Старик был испанцем, твердо верившим в возрождение своего народа. Он часто слышал об эскападах Омара и верил, что этому юноше суждены большие дела, правда, еще неизвестно, добрые или злые. Ему показалось, что он увидел в этом непокорном сыне, задире и горном разбойнике, задатки большого лидера. Смущенное молчание юноши, его бледность, отсутствующий зуб – старик слышал, что Омар лишился глазного зуба в потасовке, – все говорило ему, что перед ним находится Ибн-Хафсун. Старик желал дать благородную цель честолюбивому юноше и потому воскликнул:

– Ты думаешь избавиться от нищеты с помощью иголки? Лучше вернись в свою страну и возьми в руки меч. Ты станешь кошмаром Омейядов и будешь править великой нацией.

Позже эти пророческие слова, безусловно, стали стимулом для Омара, но пока они произвели обратный эффект. Опасаясь, что его узнают люди, менее расположенные к нему, и передадут испанскому правительству через принца Тахорта, который подчинялся султану Кордовы, он бежал из города. Весь его багаж состоял из двух буханок хлеба, которые он прятал в рукавах своего плаща. Вернувшись в Испанию, он не осмелился прийти домой, а явился к дяде, которому рассказал о предсказании старика. Дядя, доверчивый и вместе с тем предприимчивый, поверил в предсказание. Он посоветовал племяннику не спорить с судьбой и возглавить восстание, пообещав оказать ему всю возможную помощь. Омар легко согласился, и дядя, собрав сорок крестьян, предложил племяннику возглавить этот отряд. Омар так и сделал, и отряд расположился на горе Бобастро (880–881 гг.), где были развалины римской крепости под названием Эль-Кастильон. (Другие авторы идентифицируют ее с руинами Лас-Месас-де-Вильяверде.) Ремонт развалин оказался несложным. Для бандитов или повстанцев найти лучшее место было бы невозможно. Крепость стояла на высокой обрывистой скале, недоступной с востока и запада, и являлась практически неприступной. Дополнительным преимуществом была расположенная рядом равнина, протянувшаяся от Кампильоса до Кордовы. На эту равнину банда Омара совершала регулярные набеги, уводя скот или облагая незаконной данью изолированных фермеров. Сначала Омар участвовал во всех подобных экспедициях, но вскоре начал считать, что обычный разбой на большой дороге – ниже его достоинства. Его банда постоянно усиливалась благодаря притоку тех, кто имел какие-то причины удалиться от общества и искать спасения за высокими крепкими стенами. В конце концов Омар решил, что его люди вполне могут держать в страхе слабые военные силы региона, и стал действовать смелее, приближаясь к воротам городов. Обеспокоенный правитель Реджио наконец решил собрать все доступные войска и атаковать мародеров. Атака была отбита, и, обратившись в паническое бегство, правитель оставил даже свой шатер повстанцам. Султан, приписав эту катастрофу слабости правителя, сменил его. Однако его преемник тоже не добился успехов и проникся таким почтением к могуществу Бобастро, что заключил с Омаром мир. Этот мир оказался недолговечным, и Омар, хотя ему и приходилось постоянно отбивать атаки, продержался в своей горной крепости еще два или три года. В конце концов его вынудил сдаться хаджиб Хашим. Повстанца привезли в Кордову вместе со всеми его людьми. Султан увидел в Омаре превосходного офицера, а в его людях – верных солдат. Он принял главаря с большой благосклонностью и предложил включить его и всех его людей в армию. Признавая, что пока он больше ни на что не может рассчитывать, Омар принял предложение.

Вскоре после этого, в 883 году, Хашим возглавил экспедицию против Мухаммеда, сына Лубба, тогда бывшего вождем бени касим, и Альфонсо, короля Леона. Сопровождавший его Омар нашел возможность несколько раз отличиться, особенно во время действий в Панкорво. Спокойный и хладнокровный, если это необходимо, он был неустрашимым и быстрым в бою и довольно быстро завоевал уважение командира. Но по прибытии в Кордову у него появились основания жаловаться на Мухаммеда ибн Валида ибн Ганима, префекта города, который, из желания поступить наперекор Хашиму, изводил офицеров, пользовавшихся его благосклонностью, в том числе Омара. Ганим постоянно заставлял Омара и его людей менять казармы и снабдил его зерном самого худшего качества. Омар, не отличавшийся терпением, не скрывал своего возмущения и, однажды показав Ибн-Ганиму корку твердого черного хлеба, воскликнул:

– Как, по-твоему, этот хлеб можно есть?

– Кто ты такой, жалкий негодяй, и как ты смеешь обращаться со мной так дерзко? – закричал префект.

Возмущенный до глубины души Омар направился в казармы, по дороге встретил Хашима и все ему рассказал.

– Они не признают твою значимость, – ответил Хашим, – и только ты можешь доказать, что они глубоко ошибаются.

Недовольный службой у султана, Омар предложил своим людям вернуться в горы и снова начать свободную жизнь. Те с готовностью согласились, и на рассвете все они покинули столицу и направились к Бобастро. Это было в 884 году.

Прежде всего следовало вернуть себе крепость. Задача была непростой, поскольку Хашим, понимая ее стратегическую важность, поместил в нее большой гарнизон и дополнительно укрепил ее бастионами и башнями, сделав практически неприступной. Но только Омара, уверенного в своей удаче, это не остановило. С помощью дяди он укрепил свой отряд решительными людьми и, не дав гарнизону время организовать оборону, пошел на штурм крепости и так быстро выбил из нее защитников, что они бросили все, даже юную возлюбленную коменданта, которая так понравилась Омару, что он сделал ее своей женой или любовницей.

С этого момента Омар – Хосе Мария IX века, к которому фортуна оказалась добрее, чем к будущему герою, – превратился из главаря разбойников в лидера испанцев юга. Он обратился ко всем своим соотечественникам, мусульманам и христианам. «Слишком долго, – так было сказано в его манифесте, – вы терпели иго султана, который грабил вас и душил налогами. Неужели вы позволите и дальше втаптывать себя в грязь арабам, считающим вас рабами? Не думайте, что мне подсказывает эти слова честолюбие. Я только хочу отомстить за ваши обиды и избавить вас от рабства». Арабский историк пишет: «Когда Омар так говорил, слушатели благодарили его и обещали повиноваться». Даже по свидетельству врагов Омара, от которых нам известна его история, прежние ошибки Омара были забыты, а отрицательные черты исчезли. Он больше не был высокомерным, задиристым и вспыльчивым. Со всеми своими солдатами он обращался с неизменным дружелюбием и благожелательностью. Те, кто служили под его началом, относились к нему с симпатией, граничившей с обожанием, и выполняли его приказы с фанатичной точностью. Какая бы опасность ни грозила, они шли вперед по первому его знаку, даже в огонь или воду, если было необходимо. Омар всегда был в первых рядах и в самой гуще сражения. Он отлично владел копьем и мечом – в этом искусстве он мог поспорить с лучшими воинами. Он всегда выбирал самых сильных противников и никогда не выходил из боя до победы. Он смело бросался навстречу опасности и неизменно показывал всем окружающим самый лучший пример. Омар щедро вознаграждал отличившихся, дележ добычи всегда доверял самым достойным, уважал смелость даже у врагов и нередко освобождал пленных, сдавшихся только после отчаянного сопротивления. С другой стороны, он сурово наказывал преступников. Его быстрые и жесткие приговоры основывали не на формальных свидетельствах. Достаточно было его собственного убеждения, что обвинение обоснованно. Таким образом, хотя разбой был в крови этих людей, благодаря правосудию Омара в горах сложилась совершенно безопасная обстановка. По утверждению арабов, в те дни женщина с полным кошельком денег могла без страха пройти по этому району из конца в конец. Прошло почти два года, прежде чем султан рискнул предпринять серьезные шаги против грозного лидера угнетенной нации. В начале июня 886 года Мунзир, вероятный наследник трона, напал на правителя Аламы, союзника Омара и, как и он, ренегата. Омар поспешил на помощь другу и вошел в Аламу. После двухмесячной осады ренегаты, у которых закончилось продовольствие, решили прорваться на волю. Однако их вылазка не была успешной. Омар получил серьезные ранения, потерял много людей, но был вынужден вернуться обратно в крепость. К счастью для ренегатов, Мунзир вскоре после этого узнал новость, заставившую его снять осаду и поспешить в Кордову. 4 августа 886 года умер его отец. Омар воспользовался этим, чтобы расширить свои владения, и с тех пор стал фактическим королем юга Испании. Однако новый султан оказался достойным противником. Принц был энергичным, смелым и осмотрительным. Люди Омейядов считали, что если бы он правил еще год, то, вероятно, смог бы заставить все мятежников сложить оружие. В любом случае он им яростно противостоял. Регионы Кабра, Эльвира и Каэн стали театрами военных действий, где каждой стороне сопутствовал переменный успех. Весной 888 года Мунзир лично выступил против повстанцев, захватил несколько крепостей, разорил местность вокруг Бобастро и осадил Арчидону. Ренегат Айшун, командовавший гарнизоном, не был чужд хвастовства, свойственного андалусцам. Похваляясь своей храбростью, которую, кстати, никто не оспаривал, он снова и снова повторял: «Если султан меня поймает, пусть распнет между собакой и свиньей». Он позабыл, что у султана есть другие методы борьбы, кроме оружия. Некоторые жители города не устояли перед взятками, и однажды, когда Айшун без оружия вошел в дом одного из таких предателей, он был схвачен, закован в цепи и передан султану, который поступил с ним в строгом соответствии с желанием пленного, неоднократно высказанным им ранее. Вскоре после этого Арчидона капитулировала. Султан взял в плен трех бени матрух, которые имели замки в районе Сьерра-де-Приего, распял их вместе с девятнадцатью офицерами и осадил Бобастро. Уверенный в неприступности своих владений Ибн-Хафсун не беспокоился из-за осады и лишь старался сыграть шутку с султаном. Он очень любил грубые розыгрыши. И он направил Мунзиру мирные предложения. «Я приду и буду жить в Кордове, – сказал он. – Я стану военачальником в твоей армии, а мои сыновья будут твоими людьми». Мунзир попался в ловушку. Он призвал к себе кади и главных чиновников и велел им составить мирный договор, включив в него предложения Ибн-Хафсуна. Тогда последний предстал перед султаном и любезно попросил его прислать к Бобастро сотню мулов, чтобы увезти имущество. Султан согласился, и, когда армия покинула окрестности Бобастро, мулы были посланы к крепости. Их вели десять центурионов и сто пятьдесят солдат. Ибн-Хафсуна никто не охранял – султан решил, что ему можно доверять. Дождавшись ночи, он бежал, со всей поспешностью вернулся к Бобастро, организовал небольшой отряд, который напал на эскорт, отбил мулов и завел их за стены крепости.

Позволивший так легко провести себя Мунзир пришел в ярость и поклялся, что возобновит осаду Бобастро и не снимет ее до тех пор, пока вероломный ренегат не сдастся. Но тут он скоропостижно скончался. Его брат Абдуллах, бывший примерно того же возраста, жаждал трона, но не имел возможности его получить, если бы брат умер, оставив сына-наследника, достаточно взрослого, чтобы стать его преемником. Поэтому он умудрился подкупить лекаря Мунзира, чтобы тот, пуская кровь султану, использовал отравленный ланцет. Мунзир умер 29 июня 888 года, проведя на троне всего около двух лет. Предупрежденный евнухами Абдуллах, который в то время был в Кордове, проявил большую поспешность, сообщил визирям о смерти брата и заставил поклясться в верности сначала их, потом курашитов, людей Омейядов, правительственных чиновников и военачальников. Он прибыл в лагерь. Поскольку солдаты роптали – им пришлась не по душе решимость Мунзира, потому что они считали район Бобастро неприступным, – можно было легко предугадать, что они разбегутся, узнав о смерти султана. Один из офицеров привлек внимание Абдуллаха к недовольству армии и посоветовал скрыть смерть султана и тайно похоронить его в окрестностях. Абдуллах с негодованием отверг разумное предложение. «Что? – вскричал он. – Неужели я должен оставить тело моего брата на милость людям, которые звонят в колокола и поклоняются кресту? Никогда! Даже если мне придется погибнуть, защищая его, я доставлю его в Кордову». Тогда о смерти Мунзира сообщили солдатам, которые открыто возрадовались. Не дожидаясь приказа от нового султана, они стали готовиться к возвращению домой. И когда Абдуллах направился в Кордову, армия с готовностью последовала за ним.

Ибн-Хафсун, который не слышал о смерти Мунзира до того, как армия направилась в Кордову, поспешил воспользоваться возникшей неразберихой. Он успел взять в плен многих отставших в пути солдат и захватить немало добычи, когда Абудллах послал своего пажа Фортуньо к испанскому лидеру с просьбой не нападать на то, что фактически является похоронной процессией. Одновременно новый султан заверил, что его самое большое желание – жить в мире с ним. То ли из благородства, то ли руководствуясь некими политическими соображениями, Ибн-Хафсун немедленно прекратил дальнейшее преследование. Когда Абдуллах добрался до Кордовы, с ним оставалось не более сорока всадников. Остальные солдаты покинули его.

Глава 12

Саувар

Абдуллах взошел на трон при недобрых предзнаменованиях. Структура государства, давно подтачиваемая расовыми противоречиями, грозила вот-вот рухнуть. Ибн-Хафсун и его горцы, возможно, сами по себе и не являлись непреодолимым препятствием, однако арабская знать, воспользовавшись всеобщими беспорядками, тоже начала поднимать голову и грезить о независимости. Это движение было более грозным для монархии, чем мятеж испанцев. По крайней мере, таково было мнение Абдуллаха. Поэтому, если он не хотел оказаться в полной изоляции, надо было прийти к пониманию или с испанцами, или с арабской знатью. И он принял решение в пользу первых. Он уже выказывал внимание к некоторым из них и даже сдружился с Ибн-Мерваном, когда они оба служили телохранителями султана Мухаммеда. Теперь он предложил управление Реджио Ибн-Хафсуну при условии, что он признает власть монарха. Сначала такая политика представлялась успешной, а значит, оправданной. Ибн-Хафсун вел себя почтительно и показал свое доверие к султану, послав ко двору своего сына и еще нескольких человек. Султан, в свою очередь, делал все от него зависящее, чтобы укрепить этот союз. Он относился к гостям с подчеркнутым дружелюбием, осыпал подарками. Однако прошло несколько месяцев, и Ибн-Хафсун больше не пытался сдержать своих солдат, которые грабили деревни до самых ворот Оссуны, Эсихи и даже Кордовы. А когда войска султана, высланные против мародеров, оказались разбиты, он открыто порвал с султаном и изгнал его людей.

В конечном счете Абдуллах не сумел завоевать симпатии испанцев, зато, стараясь это сделать, вступил в острый конфликт со своим собственным народом. Едва ли стоило ожидать, что в провинциях, где власть монарха были почти неощутима, арабы станут с готовностью подчиняться султану, заигрывающему с их врагами. Первым делом обратим внимание на события в провинции Эльвира. Если благочестивые воспоминания имеют влияние на человеческие сердца, ни одна провинция не должна быть более преданна христианской религии, чем Эльвира. Это колыбель испанского христианства, в ней слушали проповеди семи миссионеров, которые, согласно древней традиции, были учениками апостолов в Риме, когда все остальные части полуострова оставались во власти языческого мрака. Позднее, в 300 году или около того, в ее столице был проведен известный собор. Испанцы Эльвиры на самом деле долго хранили преданность религии своих предков. В столице вскоре после завоевания был заложен фундамент большой мечети – дело рук Ханаша Санани, одного из самых набожных последователей Мусы, но мусульман в городе было так мало, что полтора века спустя мечеть осталась в таком же виде, как при Ханаше. Церквей, с другой стороны, было много, причем богатых. Даже в Гранаде, хотя большая часть этого города находилась в руках евреев, их было по крайней мере четыре, и одна из них, построенная в начале VII века готским аристократом Гудилой, была несравненной красоты. Только потому, что Гранада была частично епископским, частично еврейским городом, арабы не сделали ее столицей провинции.

Но во время правления Абд-ер-Рахмана II и Мухаммеда отступничество распространилось очень широко и стало всеобщим. В Эльвире, как и в любом другом месте, люди думали о собственных интересах. И бесстыдные разгулы Остегесиса, епископа Эльвиры, вселили в сердца многих христиан отвращение к религии, служители которой могли вести себя так недостойно. Преследования сделали все остальное. Их направлял лично Остегесис. Смещенный наконец за свое скандальное поведение, он поспешил в Кордову и объявил себя мусульманином. После этого он стал вести себя с крайней жестокостью по отношению к своей бывшей пастве, которую правительство отдало во власть его свирепой безжалостности, и отступничество стало для них единственным способом спасти свои жизни и имущество. В конце концов ренегатов в Кордове стало так много, что правительство посчитало необходимым обеспечить их просторной мечетью. Строительство было завершено в 864 году во время правления Мухаммеда.

Арабы провинции являлись по большей части потомками солдат Дамаска, которым не понравились стесненные условия города, и потому они поселились на открытых территориях. Сельские арабы сформировали группу в высшей степени гордой, исключительной аристократии. Эти люди почти не общались с жителями столицы, жизнь в Эльвире – мрачном городке, затерявшемся среди унылых холмов вулканического происхождения, каменистых и лишенных растительности, где летний цветок такая же диковина, как снежинка зимой, – их не привлекала. Но по пятницам, когда они появлялись в городе якобы для посещения публичных молитв, а на деле – чтобы продемонстрировать своих богато украшенных коней, их отношение к испанцам было вежливо-презрительным. Аристократическое высокомерие не может быть более оскорбительным, чем в сопровождении подчеркнутой любезности. В глазах арабов испанцы, христиане и мусульмане, были «мерзкой чернью». Тем самым они навлекли на себя бесконечные обиды и претензии, и столкновения между двумя расовыми группами становились все чаще. Еще за тридцать лет до начала периода, о котором мы начинаем рассказ, испанцы осадили арабов в Альгамбре, где те нашли убежище. Подробности этой войны неизвестны. О ней упоминает испанский поэт Абли (см. далее).

В начале правления Абдуллаха испанцы весьма жестко конфликтовали с арабской знатью. Последние, окончательно порвав с султаном, выбрали своим лидером храброго солдата из племени каи по имени Яхья ибн Сокала. Вытесненные из своих деревень противниками, они заняли укрепленные позиции в крепости, расположенной к северо-востоку от Гранады. Они наводнили район вокруг замка, который испанцы прежде называли Монте-Сакро, но впоследствии арабы исказили название, и он стал именоваться Монтехикар. Ренегаты и христиане, которыми командовал Набиль, осадили крепость, убили много защитников и захватили ее. Яхья ибн Сокала спасся бегством, но у него осталось так мало сторонников, что пришлось сложить оружие и договариваться с испанцами. С тех пор он часто посещал столицу. Возможно, он участвовал в заговоре – в любом случае весной 889 года испанцы напали на него и убили вместе с его спутниками. Потом они сбросили тела в колодец и стали охотиться на арабов, словно на оленей.

Радости испанцев не было предела. «Копья наших врагов сломаны! – восклицал поэт Абли – Абд-ер-Рахман ибн Ахмад. – Мы унизили их гордость! «Мерзкая чернь» подрубила корни их силы. Их мертвые, которых мы сбросили в колодец, будут долго ждать отмщения!» Положение арабов было еще опаснее, поскольку они ссорились еще и между собой. Начавшаяся анархия возродила роковое соперничество между маадитами и йеменитами. Во многих районах, к примеру в Сидоне, шли активные боевые действия. В провинции Эльвира, когда надо было выбрать преемника Яхьи, йемениты, коих, судя по всему, было большинство, сцепились с маадитами за главенство не на жизнь, а на смерть. Разногласия в такой тяжелый момент могли привести к полному краху. К счастью, йемениты осознали это вовремя. Они уступили, и, по соглашению с противниками, лидерство было отдано Саувару (наследник четвертой очереди Хонайды, вождя бени каи, которое осело в Маракене, недалеко от Альболоте, к северу от Гранады). Этот грамотный вождь стал настоящим спасителем своего народа, и через много лет было сказано: «Если бы Аллах не дал арабам Саувара, они были бы истреблены».

Кайсит, как и Яхья, Саувар, естественно, хотел отомстить за смерть своих соплеменников, но у него был и личный мотив для мести: при штурме Монте-Сакро испанцы убили его старшего сына. С тех самых пор он был охвачен неутолимой жаждой мести. Согласно его собственному свидетельству, он уже вступил в зрелый возраст. «Женщины уже не ценят мою любовь, – сказал он в одной из своих поэм, – потому что мои пряди поседели». Он привнес в кровавую задачу, поставленную перед собой, упрямую жестокость, почти немыслимую в молодом человеке, но понятную в убеленном сединами ветеране, который под влиянием одной пламенной страсти закрывает свое сердце от жалости и прочих человеческих чувств. Создавалось впечатление, что он считал себя ангелом разрушения, и все его добрые инстинкты – если таковые существовали – оказались подавленными убеждением в своей божественной миссии.

Собрав под свои знамена столько арабов, сколько было возможно, Саувар поставил перед собой цель вернуть Монте-Сакро. Для этого у него было две причины. Он хотел иметь в своем распоряжении надежную крепость – базу для последующих операций, и утолить жажду крови убийц сына. Хотя в Монте-Сакро был отнюдь не маленький гарнизон, арабы взяли крепость штурмом. Месть Саувара была страшной. Он умертвил всех солдат гарнизона, а их было около шести тысяч. Затем он стал штурмовать другие крепости. За каждой победой следовала ужасная резня. Этот страшный человек не щадил испанцев. Он уничтожал их целыми семьями, и потом во многих поместьях не осталось ни одного наследника.

Охваченные ужасом испанцы Эльвиры обратились к правителю Джаду с просьбой о помощи, обещав впоследствии повиноваться ему. Джад согласился, присоединил к испанцам свое войско и, встав во главе его, атаковал Саувара.

Арабское войско ожидало противников не моргнув глазом. Сражение было ожесточенным, но арабы одержали верх, преследовали противника до ворот Эльвиры и убили семь тысяч человек. Это сражение, известное как Битва Джада, наполнило сердца арабов неописуемой радостью. До этого они ограничивались нападением на замки, но теперь впервые они разбили противника на открытой местности и принесли множество жертв маннам Яхьи. Воин и поэт Саид ибн Джуди выразил свои эмоции следующим образом:

«Кознелюбивы и хитры, военной вы пошли тропой, но вы нашли в конце тропы позорной смерти водопой. Восстанье ваше подавив, мы правую свершили месть, мы разгромили вас, рабов, отринувших закон и честь. Рабы и сыновья рабов, вы раздразнили львов и львят, что верность братьям и друзьям и соплеменникам хранят! Сгорите ж в пламени войны, упрямства буйного сыны, теперь пылают и мечи, враждою к вам раскалены. Сражался с вами ратный вождь, которого послал халиф, он славы жаждал и погиб, сердца друзей испепелив. Пришли мы с мщением за тех, чья жизнь для славы рождена, их возвышают с детских лет великих предков имена. Погибель тысячам из вас мы принесли, ведя борьбу, но разве смерть вождя равна той смерти, что дана рабу! Вы изувечили его, а он с почетом принял вас, вам страх пред ним не помешал убить его в кровавый час.

Вы в верности ему клялись, злодеи, черные сердца, предательством напоены, вы умертвили храбреца. Наипрезреннейшим рабам, вам вероломство помогло, убийство совершили вы, призвав себе на помощь зло. Всегда от благородных раб той отличается чертой, что раб не соблюдает клятв, для низких клятва – звук пустой. Поэтому да поразят везде, и всюду, и всегда клятвопреступников-рабов гнев, и возмездье, и вражда. Был полководец храбрым львом, опорой башен крепостных, он был защитой бедняков, оплотом старых и больных. Он кротость сочетал с умом, бесстрашье – с мудрой добротой. Кто в мире обладал такой душой – отважной и простой?

О, Яхья, мы сравним тебя с богатырями прежних дней… О нет, и витязей былых затмил ты славою своей. Да, Бог тебя вознаградит и место даст тебе в раю, что уготован для мужей, погибших в праведном бою»[3].

После этой блестящей победы Саувар заключил договоры с арабами Реджио, Хаэна и даже Калатравы и снова начал грабежи и убийства. Совершенно обескураженные испанцы не сумели придумать другого средства спасения и обратились за помощью к султану. Султан бы с радостью ее предоставил, будь это в его власти. А так он смог лишь обещать свое дружеское вмешательство. Саувар получил сообщение, что ему может быть предоставлено хорошее место в правительстве провинции, если он подчинится власти султана и оставит испанцев в покое. Саувар принял предложение. Он и испанцы торжественно поклялись во взаимном согласии, и в провинции вновь установился порядок. К сожалению, спокойствие оказалось обманчивым, в сердцах продолжали пылать страсти. Не имея в непосредственном окружении врагов, которых следовало уничтожить, Саувар напал на союзников и вассалов Ибн-Хафсуна. Его жестокие деяния и благочестивые призывы его соотечественников неожиданно возродили чувство национальной гордости у населения Эльвиры. Охваченные общим порывом, они взялись за оружие. Движение очень быстро распространилось на всю провинцию. Каждая семья с готовностью подхватила военный клич, и арабы, подвергшиеся нападениям со всех сторон, поспешили укрыться в Альгамбре.

Захваченная испанцами, снова отвоеванная арабами Альгамбра была не более чем волшебными, но почти беззащитными руинами. Но это было единственное место, где могли найти убежище арабы, и если бы они ее сдали, то, безусловно, погибли бы все до единого. Поэтому они решили защищать ее до конца. Пока солнце двигалось по небу, они с отчаянием обреченных отражали все яростные атаки испанцев, исполненных решимости раз и навсегда покончить с жестокими угнетателями. Ночью при свете факелов защитники ремонтировали стены и бастионы крепости. Однако усталость, постоянные бдения и перспектива смерти, если они хотя бы на мгновение ослабят усилия, ввергли их в состояние лихорадочного возбуждения, которое, в свою очередь, сделало их легкой добычей для суеверных страхов, что было бы невозможно в других обстоятельствах. Однажды ночью, когда они ремонтировали укрепления, камень перелетел через вал и упал к их ногам. Араб поднял его и увидел, что к камню привязан листок бумаги. На нем оказались стихи. Во всеобщей тишине араб прочитал их вслух своим товарищам:

«Их деревни пусты, поля не вспаханы. Ветер поднимает над ними песок. Укрывшись в Альгамбре, они замышляют новые преступления. Но и здесь их ждут только поражения, как и их отцов, столкнувшихся с нашими копьями и мечами».

Эти строки были прочитаны при мрачном свете факелов, пламя которых лишь немного разгоняло сгустившуюся тьму, и арабов, уже не веривших в победу, охватили самые мрачные предчувствия. «Стихи эти, – позже сказал один из арабов, – тогда показались нам предостережением небес. Слушая их, мы ощутили ужас, который не мог быть больше, даже если бы нас осадили все армии мира». Некоторые из них, менее впечатлительные, чем другие, попытались переубедить товарищей, снова и снова повторяя, что камень не упал с небес, как многие были склонны верить, а брошен рукой врага. Эти стихи, вероятно, являются творением испанского поэта Абли. Постепенно арабы успокоились, призвали собственного поэта по имени Асади и предложили ему ответить противнику, используя тот же стихотворный размер и рифмы. Подобная задача была не новой для Асади. Он уже проводил такого рода поэтические дуэли с Абли. Но только он был нервным и легко возбудимым человеком, легко поддающимся влиянию. Теперь он встревожился больше, чем кто-либо другой, и ему пришлось изрядно поломать голову, чтобы сочинить ответ. Судя по родившимся у него строкам, вдохновение у поэта отсутствовало.

«Наши деревни вовсе не пустынны, и поля не лежат невспаханными. Наш замок защищает нас от всех нападений. Здесь мы найдем славу. Здесь мы замыслим триумф для себя и поражение для вас».

Для завершения ответа нужна была еще одна строка. Асади, обуреваемый эмоциями, ничего не смог придумать. Покраснев от стыда и опустив глаза, он стоял смущенный, лишившийся дара речи, словно никогда в жизни не сочинил ни одного стиха.

Эта непредусмотренная сложность не способствовала возрождению угасшей смелости арабов. Немного успокоившись, они уже не были склонны рассматривать случившееся как вмешательство свыше. Но когда они обнаружили, что вдохновение покинуло их любимого поэта, суеверные страхи вернулись. Охваченный стыдом, Асади удалился в свое жилище, где услышал голос: «А когда мы устремимся вперед, ваше поражение будет столь ужасным, что головы ваших жен и детей в одночасье станут белыми». Эта была третья строка, которую он перед этим тщетно старался придумать. Асади огляделся, но никого не увидел. Твердо убежденный в том, что эти слова произнес некий невидимый дух, он побежал к вождю по имени Адха, своему близкому другу, и рассказал, что случилось. «Давайте возрадуемся! – вскричал тот. – Я такого же мнения: эта строка – дело духа. Так что мы можем быть уверены, что предсказание сбудется. Иначе и быть не может. Эта низкая раса должна погибнуть, потому что Бог сказал: «Если кто захочет сделать отмщение, то соразмерно тому, за что делается отмщение. Но как скоро будет нарушена мера в отношении него, то заступником будет Бог».

Убежденные, что Бог взял их под свою защиту, арабы обернули листком с их стихом камень и перебросили врагу.

Неделей позже они увидели, что испанская армия численностью двадцать тысяч человек готовится напасть на них с востока, расположив осадные машины на холме. Вместо того чтобы позволить своим храбрым воинам гибнуть среди руин крепости, Саувар решил повести их на врага. Как только завязалось сражение, он покинул поле боя с отрядом избранных бойцов. Совершив обходной маневр, никем не замеченный, арабы атаковали испанцев на холме с такой яростью, что обратили их в бегство. Увидев, что происходит над их головами, испанцы на равнине запаниковали. Они решили, что арабы получили подкрепление. Последовала ужасная бойня. Преследуя врага до ворот Эльвиры, арабы убили двенадцать тысяч человек или, согласно другим источникам, семнадцать тысяч.

Вот что написал Саид ибн Джуди:

«Они хвастали, эти сыны бледнолицых: «Когда наша армия встретит вас, она налетит на вас, словно буря. Вы не сможете устоять, вы будете дрожать от страха, самый крепкий замок не защитит вас». А мы отбросили вашу армию, когда встретили ее, как отгоняют мух, которые летают над похлебкой, или как гонят верблюда из стойла. По правде говоря, буря была ужасной: дождь лил сплошным потоком, гремел гром, среди туч сверкали молнии. Но не на нас обрушился этот шторм. Ваши ряды таяли под ударами наших мечей, как колосья падают под серпом жнеца.

Когда они увидели наше нападение, наши мечи вселили такой ужас в их сердца, что они повернулись к нам спинами и побежали. Тогда мы напали на них и пронзили нашими копьями. Одних мы взяли в плен и заковали в цепи, другие, объятые смертельным страхом, бежали, и земля оказалась для них слишком тесной. Вы нашли в нас избранных воинов, которые прекрасно умеют рубить головы своих врагов, когда дождь, о котором вы говорили, лил стеной. Мы сыновья Аднана, которые отличились в набегах, и сыновья Кахтана, которые, словно ястребы, бросаются на жертву. Наш вождь, могучий воин, настоящий лев, везде отличившийся, из рода каи. Многие годы самые отважные и благородные признавали его главенство в доблести и благородстве. Он достойный и великодушный человек. Он произошел из семьи смелых рыцарей, кровь которых никогда не смешивалась с кровью чужой расы. Он нападает на врагов, как то следует арабу и кайситу, – он оплот веры против неверных.

Саувар в тот день размахивал отличным мечом, который рубил головы, как может рубить клинок из самой лучшей стали. Его рукой Аллах разил неверных, собравшихся против нас. Когда для сыновей бледнолицых настал роковой час, наш вождь был во главе своих бравых воинов, непоколебимых, как гора. Их число было так велико, что, казалось, их не в силах выдержать земля. Все могучие люди неслись во весь опор на боевых конях, которые громко ржали.

Вы хотели войны, для вас она оказалась роковой, и на вас Бог навлек внезапную гибель».

После этой катастрофической битвы испанцы оказались в таком критическом положении, что у них не осталось выбора. Они попросил помощи Омара ибн Хафсуна и признали его власть. Вскоре Ибн-Хафсун, который со своей армией находился недалеко, вошел в Эльвиру, реорганизовал городскую милицию, собрал под свои знамена гарнизоны соседних замков и выступил против Саувара, который воспользовался передышкой, чтобы получить подкрепление от арабов Хаэна и Реджио. Теперь его армия была так велика, что он имел все основания надеяться на успех при встрече с Омаром. И ему не пришлось разочароваться. Потеряв свои лучшие войска и пролив собственную кровь, Ибн-Хафсун отступил. Он привык побеждать, и это поражение изрядно его разозлило. Он возложил вину на жителей Эльвиры, упрекнул их в плохом исполнении своих обязанностей и в гневе потребовал с горожан большую контрибуцию, заявив, что они должны заплатить за войну, которая велась исключительно в их интересах. Затем он вернулся в Бобастро с главными силами армии, оставив оборону Эльвиры на своего помощника Хафса ибн эль-Моро.

Среди пленных, которых он увел с собой, был галантный Саид. В плену этот великолепный поэт написал:

«Терпенье, друзья, пусть свобода не скоро, терпенье – сердец благородных опора. Немало томилось в цепях бедняков, но вызволил узников Бог из оков. И если я ныне – беспомощный пленник, то в этом повинен презренный изменник; и если б я знал, что случится со мной, пришел бы с копьем и в кольчуге стальной. Соратники, верьте словам моим правым: я – ваш знаменосец в сраженье кровавом. О, всадник, тоскуют отец мой и мать, привет им от сына спеши передать. Жена, я тебя никогда не забуду, с тобой мое сердце всегда и повсюду. Представ перед Богом, достигнув конца, сперва о тебе вопрошу я творца. А если зарыть меня стража забыла, у коршуна будет в зобу мне могила».

После ухода Ибн-Хафсуна Саувар попал в засаду и был убит жителями Эльвиры. Когда его тело внесли в город, повсюду зазвучали крики радости. Упоенные ненавистью, женщины, словно хищницы, смотрели на тело того, кто лишил их отцов, мужей и сыновей, а потом разрезали тело на кусочки и съели. Достойными своих прародительниц были андалусские женщины времен Наполеона I, которые однажды набросились с криками ярости на раненого француза и буквально растерзали его. По крайней мере, так утверждает М. де Рокка.

Новым лидером арабы выбрали Саида ибн Джуди, которого Ибн-Хафсун освободил в 890 году. Хотя Саид был другом Саувара и пел дифирамбы его отваге, он ничем не напоминал его. Выходец из благородной семьи – его дед был кади Эльвиры и префектом Кордовы при Хакаме I, – он был идеальным арабским рыцарем, и современники приписывали ему десять качеств настоящего джентльмена. Это великодушие, смелость, мастерство в верховой езде, внешняя красота, поэтический талант, красноречие, сила, искусство во владении копьем, фехтовании и стрельбе из лука. Он был единственным арабом, которого Ибн-Хафсун боялся встретить в открытом бою. Когда перед сражением Саид вызвал Ибн-Хафсуна на бой – один на один, – он, хотя и был смелым человеком, не рискнул скрестить с ним меч. В одном случае во время боя Саид неожиданно обнаружил, что находится лицом к лицу с Ибн-Хафсуном. Тот попытался уклониться, но Саид ухватил его поперек туловища, швырнул на землю и, безусловно, убил бы, но тут вмешались солдаты Ибн-Хафсуна и спасли его.

Отважный рыцарь, Саид ибн Джуди, также был подвержен другим страстям. Никто не покорялся с такой готовностью соблазну мелодичного голоса или шелковистых локонов, никто не ощущал острее обольстительную силу нежной женской ручки. Как-то раз во время правления Мухаммеда, когда Саид проходил мимо дворца принца Абдуллаха, он услышал мелодию, которую выводил нежный женский голос. Песня доносилась из комнаты на первом этаже, окно которой выходило на улицу, и пела ее красавица Джейхан. Она, наложница принца, была вместе с ним – то наливала ему вино, то пела. Очарованный Саид спрятался неподалеку, чтобы его не могли видеть прохожие, а он мог без помех слушать. Не сводя глаз с окна, он слушал, горя желанием увидеть певицу. После долгого ожидания он заметил маленькую белую ручку, протягивающую принцу чашу с вином. И все. Но несравненное изящество женской руки, нежный и чистый голос воспламенили воображение поэта. Увы, между ним и объектом его страсти стоял непреодолимый барьер. В отчаянии он пытался отвлечься, направив свою страсть в другое русло. Он купил за немыслимую цену самую красивую рабыню, которую только сумел найти, и назвал ее Джейхан. Правда, несмотря на все усилия прелестной девушки, она так и не сумела заставить своего привлекательного хозяина забыть свою тезку. Поэт писал:

«Печаль меня объяла, когда она запела, изгнанницею стала, ушла душа из тела. Я о Джейхан мечтаю, хотя мечтать не смею, хотя еще ни разу не виделись мы с нею. Ее твержу я имя и плачу, потрясенный. Я как монах, что шепчет молитву пред иконой».

Несмотря на такие страстные стихи, словно проникнутые духом трубадуров Прованса, Саид недолго хранил воспоминания о прекрасной Джейхан. Легкомысленный, словно ветер, мечущийся от одного желания к другому – прочные страсти и платонические грезы были не для него. Об этом наглядно свидетельствуют следующие его сочинения, которые арабские писатели никогда не цитируют, не добавив набожно: «Да простит его Бог».

«Сладчайшие мгновенья жизни испытываешь, когда звенит чаша с вином, когда после ссоры миришься с возлюбленной и когда обнимаешься с нею, после чего снова воцаряется мир».

«Я врываюсь в круг наслаждений, как обезумевший боевой конь, закусив удила; ни одно желание не оставляю я без внимания».

«Я стою неколебимо, когда ангел смерти реет над моей головой в день битвы, а взор ясных голубых глаз способен сбить меня с ног в любой миг».

Он уже позабыл Джейхан, когда из Кордовы ему привезли новую красавицу. Представ перед ним, она скромно опустила глаза, и Саид вскричал:

«Почему, о прекрасная, отводишь ты от меня взгляд и смотришь в землю? Уж не противен ли я тебе? Клянусь Аллахом, обычно я вызываю совсем иные чувства, и позволь заверить тебя, что я более достоин твоего взора, чем мостовая».

Саид, безусловно, был ярчайшим представителем знати; однако в нем не было основательности и надежности Саувара. Поэтому смерть великого вождя стала потерей, которую Саид не мог возместить. Благодаря заботе Саувара, восстановившего несколько полуразрушенных римских крепостей, арабы сумели довольно долго продержаться при его преемнике. Но хотя они не ссорились с султаном, который признал Саида, но больше не сумели добиться побед над испанцами. Мусульманские хронисты, очень сдержанные, когда речь идет об экспедициях Саида, что является прямым доказательством их провала, только упоминают, что по крайней мере в одном случае Эльвира подчинилась его власти. Когда он вошел в город, испанский поэт Абли предстал перед ним и прочитал несколько восхваляющих его стихов. Саид вознаградил его, но, когда поэт ушел, один араб воскликнул: «Неужели ты, эмир, дал деньги этому человеку? Ты забыл, что еще совсем недавно он был самым активным подстрекателем из них? Разве не он осмелился заявить: «Их мертвые, которых мы сбросили в колодец, будут долго ждать отмщения»? Судя по всему, Саид почувствовал, как едва зажившая рана открылась и вновь стала кровоточить, и он крикнул: «Идите за этим человеком, убейте его и бросьте его тело в колодец!» Приказ был сразу выполнен.

Глава 13

Ренегаты Севильи

Пока шла борьба между испанцами Эльвиры и арабской знатью, в Севилье происходили более серьезные события.

Больше нигде национальная партия не была такой сильной. Еще со времен вестготов Севилья была главным центром образования и римской цивилизации; здесь жили самые знатные и богатые семейства. Завоевание почти не повлияло на социальный порядок. Из арабов, предпочитавших окружающую город местность, в Севилье жили только немногие. Поэтому большинство населения составляли потомки римлян и готов. Сельское хозяйство и торговля сделали их богатыми. Множество заморских судов приходили в Севилью, тогда располагавшую лучшей гаванью Испании, чтобы погрузить хлопок, оливки и фиги, которые здесь росли в изобилии. Представляется, что многие жители Севильи рано отказались от христианства, поскольку в правление Абд-ер-Рахмана II для них была построена большая мечеть, однако их манеры и обычаи, их склонности и даже имена выдавали испанское происхождение.

Ренегаты были по большей части мирными людьми и не проявляли враждебности к султану, которого считали гарантом общественного порядка. Однако они опасались арабов – не так городских, которые ценили блага цивилизации и не интересовались племенной и расовой враждой, как тех, кто жил в сельской местности. Последние сохранили некоторую туповатость, глубоко укоренившиеся национальные предрассудки, неприязнь к любой расе, за исключением своей собственной, воинственность и привязанность к древним семействам, которым они подчинялись с незапамятных времен. Исполненные зависти и ненависти к богатым испанцам, они были готовы грабить и убивать их при первой подвернувшейся возможности или по зову лидера. Арабы Альхарафа считались самыми грозными, и испанцы – которые помнили старое предсказание, утверждавшее, что их город будет уничтожен огнем, пришедшим из Альхарафа, приняли соответствующие меры. Они не желали, чтобы их застали врасплох сыновья бандитов пустыни, которые были организованны в двенадцать корпусов, и у каждого корпуса был лидер, знамя и арсенал. Эти арабы организовали союз с арабами-маадитами провинции Севилья и ботр-берберами Морона. Среди самых влиятельных арабских семейств провинции выделялись два: Бени Хаджадж и Бени Хальдун. Первые, хотя и были арабами в идейном смысле, тем не менее по женской линии являлись потомками готского короля Витицы. Его внучка Сара, овдовев, вышла замуж за некого Омайра из йеменитского племени лахм. В этом браке родилось четверо детей, от которых пошло много семей, самой богатой из них была Бени Хаджадж. Благодаря Саре Бени Хаджадж владели обширными землями в Сенеде, регионе между Севильей и Ньеблой. Арабский историк, сам являвшийся потомком Витицы через Сару, отметил, что у Омайра были дети от других жен, но их потомки не могли соперничать с ее потомками. Другая семья, Бени Хальдун, тоже имела йеменитское происхождение. Она принадлежала к племени хадрамаут, и ее собственность находилась в Альхарафе. Члены этих двух родов были не только фермерами и солдатами, но также купцами и судовладельцами. Они обычно жили в своих деревенских замках – borj, но время от времени посещали и городские дома.

В начале правления Абдуллаха некто Кораиб был главой Бени Хальдун. Он был вероломным и лживым, однако обладал всеми необходимыми качествами, чтобы стать лидером партии. Преданный традициям своего народа, он ненавидел монархию. Он мечтал о том, чтобы каста, к которой он принадлежал, снова захватила власть, которую у нее отобрали Омейяды. Сначала он попытался поднять мятеж в городе. С этой целью он обратился к жителям-арабам и напомнил им об извечной любви к свободе. Он не преуспел. Эти арабы являлись по большей части курашитами или людьми, зависящими от правящей семьи, а значит, роялистами, или в любом случае относились к тому, что сегодня можно назвать партией закона и порядка. Они хотели жить в мире, спокойно работать и предаваться удовольствиям. Поэтому они не почувствовали симпатии к планам Кораиба. Его авантюризм и непомерное честолюбие вызвали у них неприязнь и тревогу. Когда он начинал разглагольствовать о свободе, они отвечали, что ненавидят анархию, не станут инструментом чужих амбиций и обойдутся без его зловредных советов.

Осознав, что в городе он теряет время, Кораиб вернулся в Альхараф, где быстро подогрел энтузиазм соплеменников, которые обещали – практически все до единого – взять в руки оружие, когда он даст сигнал. После этого он сформировал лигу, состоящую из Хаджадж, двух йеменитских лидеров из Ньеблы и Сидоны и лидера борно-берберов Кармоны, имея целью отделить Севилью от владений султана и ограбить испанцев. Патриции Севильи, больше не видевшие Кораиба, не знали об этом заговоре. Время от времени до них доходили смутные слухи, но точной информации не было, и никаких подозрений об опасном заговоре не возникло.

Желая отомстить в первую очередь тем, кто не захотел его слушать, и одновременно доказать им, что их суверен не в состоянии их защитить, Кораиб тайно сообщил берберам Мериды и Меделлина, что в провинции Севилья почти нет войск и, если им это интересно, богатая добыча находится у них под руками. Всегда готовые к грабежам, эти полуварвары вооружились, разграбили Талиату, убив мужчин и уведя в рабство женщин и детей. Нередко возникает вопрос, где находится Талиата. Отметим, что было по крайней мере четыре города с таким названием. Этот, судя по всему, был расположен на расстоянии половины лиги от Севильи, к югу от моста через Гуадаиру. Правитель Севильи поставил под ружье всех, кто был в состоянии носить оружие, и выступил против берберов. Узнав, что они уже стали хозяевами Талиаты, правитель разбил лагерь на высоте, известной как Холм Олив. Лагерь располагался в трех милях от врага, и обе стороны приготовились утром начать сражение. Кораиб, который, как и другие аристократы, поставил свой контингент испанским силам, ночью сообщил берберам, что облегчит их работу, дезертировав вместе со своими людьми, когда начнется бой. Он сдержал слово, и его люди, обратившись в бегство, увлекли за собой всю армию. Преследуемый берберами, правитель не останавливался, пока не добрался до деревни Уэбар – в пяти лигах от Севильи. Там его армия окопалась. Берберы не пытались его вытеснить, а вернулись к Талиате, где три дня стояли лагерем, грабя соседние районы. После этого они вернулись по домам, нагруженные добычей.

Набег разорил многих землевладельцев. Но, словно этого было мало, севильцев постигло новое несчастье. На этот раз коварному Кораибу не в чем было себя упрекнуть: его проекты подхватил глава враждебного народа – ренегатов – Ибн-Мерван. Увидев, что его соседи из Мериды вернулись нагруженные богатой добычей, правитель Бадахоса пришел к выводу, что ему стоит перейти в наступление и получить то же самое. И он не ошибся. Пройдя на расстояние десяти миль от Севильи, он много дней грабил окрестности и, вернувшись в Бадахос, не имел никаких оснований жаловаться или завидовать берберам Мериды.

Поведение правителя, бездействовавшего, когда разоряли их территории, озлобило севильцев против него, равно как и против его хозяина. Правда, идя навстречу жалобам горожан, султан сместил пассивного правителя, однако его преемник, хотя и обладал безупречной репутацией, тоже не смог поддерживать порядок в провинции и подавить мародеров, которых становилось все больше с каждым днем.

Самым грозным из бандитов был Тамашекка, борно-бербер из Кармоны, который грабил путешественников на дороге между Севильей и Кордовой. Правитель Севильи не смел – или не мог – предпринять какие-либо шаги против него, но наконец храбрый ренегат из Эсихи, Мухаммед ибн Галиб, обещал султану уничтожить бандитскую шайку, если ему будет разрешено построить крепость возле деревни Сьете-Торрес, на границе между Севильей и Эсихой. Султан принял предложение, и крепость была построена. Ибн-Галиб занял ее большим контингентом ренегатов, людей Омейядов и ботр-берберов, и бандитам вскоре пришлось уяснить, что им предстоит иметь дело с совсем другим противником, нисколько не похожим на правителя Севильи.

Спокойствие, казалось бы, восстановилось. Однажды утром по Севилье распространился слух, что ночью имело место столкновение между гарнизоном замка Ибн-Галиба и объединенными племенами Хальдун и Хаджадж, при этом один из Бени Хаджадж был убит, и товарищи принесли его тело в город. Также говорили, что Бени Хаджадж обратились к правителю, требуя правосудия, но тот отказался взять на себя ответственность в этом случае и направил их к султану.

Пока севильцы взволнованно обсуждали новость, жалобщики были уже на пути в Кордову. За ними последовали некоторые севильские ренегаты, которые, узнав от Ибн-Галиба о происшедшем, решили защитить его дело. Во главе их стоял один из самых влиятельных горожан, Мухаммед ибн Омар (Умар) ибн Хаттаб ибн Анхелиньо, дед которого первым в семье принял ислам, а имя Бени Анхелиньо было принято семьей от прадеда.

Жалобщиков привели к султану, и их официальный представитель обратился к нему со следующими словами:

– Мы мирно шествовали по дороге, эмир, когда Ибн-Галиб внезапно напал на нас. Мы попытались защититься, и в бою один из нас был убит. Мы готовы поклясться, что говорим правду, и просим вас наказать предателя Ибн-Галиба. Осмелимся добавить, эмир, что те, кто советует тебе довериться этому ренегату, оказывают тебе плохую услугу. Наведи справки о людях, которыми он командует; ты сам увидишь, что они преступники, отбросы общества. Не сомневайся, этот человек – предатель. Сейчас тебе может показаться, что он предан тебе, но у нас есть все основания полагать, что у него есть тайная связь с Ибн-Хафсуном, и однажды он отдаст провинцию ему.

После этого слово было дано Мухаммеду ибн Анхелиньо. – Узнай же суть дела, эмир, – сказал патриций. – Хальдун и Хаджадж хотели внезапно захватить замок. Они желали сделать это ночью. Но Ибн-Галиб был начеку и, видя, что замок атакуют, применил силу против силы. Если один из нападавших был убит, вины Ибн-Галиба в этом нет. Он действовал в рамках своих прав на самооборону. Не верь, мы просим тебя, лживым заверениям этих буйных арабов. Ибн-Галиб никак не провинился перед тобой. Он один из самых преданных твоих слуг, и, освободив страну от бандитов, он оказал тебе важную услугу.

Возможно, султан посчитал случай сомнительным или побоялся оскорбить одну партию, став на сторону другой. Как бы то ни было, он объявил, что ему требуется больше информации, и потому он пошлет своего сына Мухаммеда в Севилью, чтобы провести следствие.

Юный принц, будущий наследник трона, вскоре прибыл в Севилью. Он допросил обе стороны, которые продолжали упорно стоять на своем, и Мухаммед никак не мог принять решение. Пока он колебался, страсти накалились, и волнение патрициев распространилось на население. В конце концов принц объявил, что откладывает принятие решения на неопределенный срок, а Ибн-Галиб может вернуться в свой замок. Ренегаты праздновали победу. Они заявили, что принц явно на их стороне, и если он не вынес официального суждения, то лишь потому, что не хотел раздражать арабов. Бени Хальдун и Бени Хаджадж пришли к тому же выводу и почувствовали себя глубоко оскорбленными. Решив отомстить и поднять знамя восстания, они покинули город, и, пока Кораиб призывал к оружию хадрамитов Альхарафа, Абдуллах, лидер Хаджадж, собирал под свои знамена лахмитов Сенеда. Два лидера согласовали план военной кампании. Было решено, что они нанесут удар одновременно. Абдуллах захватит Кармону, и в тот же день Кораиб нанесет внезапный удар по крепости Кория, что на восточной границе Альхарафа. Предварительно он уведет стада, принадлежащие дяде султана, которые паслись на одном из двух островов в устье Гвадалквивира. Кораиб, считавший ниже своего достоинства кражу скота, поручил эту часть операции своему кузену Махди – человеку распущенному, выходки которого возмущали провинцию. Махди первым делом направился в крепость Лебриха, что напротив острова. Его принял Сулейман, союзник Кораиба, который управлял замком. Потом он переправился на остров, где около двух сотен быков и сотня лошадей паслись под присмотром одного человека. Арабы убили пастуха, погнали скот к Кории, захватили крепость и поместили в нее свою добычу. Абдуллах ибн Хаджадж тем временем с помощью борно-берберов Хонайда внезапным ударом захватил Кармону. Правитель бежал в Севилью.

Отвага и скорость арабов встревожили город. Принц Мухаммед со всей поспешностью послал весточку отцу, требуя инструкций и подкрепления.

Султан, получив письмо сына, созвал совет. Мнения разошлись. Один из визирей в личной беседе с султаном посоветовал ему помириться с арабами, предварительно казнив Ибн-Галиба. Он сказал, что, когда ренегата не будет, арабы удовлетворятся. Они сдадут Кармону и Корию, вернут собственность дяди султана и покорятся ему.

Принести в жертву арабам лояльного подданного и, таким образом, поссориться с ренегатами, не будучи уверенным, что оппонентов удастся усмирить, было бы не только предательством, но и весьма неразумным политическим ходом. Тем не менее султан решил последовать совету визиря и приказал своему человеку – Джаду, недавно отпущенному на волю Сауваром, – двигаться с войсками на Кармону. «Объяви, что ты на стороне обвинителей Ибн-Галиба, – сказал он, – и умертви его, а потом сделай все возможное, чтобы уговорить арабов подчиниться моей власти. Не используй против них силу, пока не уверишься, что убеждения не помогают.

Джад тронулся в путь. Но хотя цель его экспедиции не разглашалась, прошел слух, что она направлена не против Бени Хальдун, а против Ибн-Галиба. Поэтому ренегат был начеку и, получив письмо от Джада, попросил защиты Ибн-Хафсуна.

«Ничего не бойся, – писал ему военачальник. – Моя цель – не та, что ты думаешь. Мой долг – наказать арабов за насилие, и, поскольку ты не согласен с ними, я ожидаю твоей помощи». Ибн-Галиб был обманут этим лживым письмом и, когда Джад подошел к замку, присоединился к нему с небольшим отрядом. Джад якобы подготовился к осаде Кармоны, но, подойдя к городу, послал другое письмо Хаджаджу, сообщив ему, что пожертвует Ибн-Галибом, если клан покорится султану. Сделка была заключена. Джад обезглавил Ибн-Галиба, а Бени Хаджадж покинули Кармону.

Когда ренегаты Севильи услышали о низком предательстве, жертвой которого стал их союзник, вся их ярость обратилась на султана. Они посоветовались, и было предложено отомстить за убийство Ибн-Галиба Омайе, брату Джада, прославленному воину, правившему в Севилье. Предложение было принято, но, поскольку ничего нельзя было сделать, пока они не овладеют городом, Ибн-Анхелиньо взялся убедить принца доверить оборону ренегатам.

Пока гонцы находились в пути, Ибн-Анхелиньо в сопровождении нескольких друзей предстал перед принцем Мухаммедом. «Принц, – сказали они, – может статься, что нас оклеветали при дворе и обвинили в преступлении, которого мы не совершали. Или в совете султана против нас устроили заговор. Даже может случиться, что Джад, печально известный предатель, нападет на нас с такой огромной армией, что мы не сможем ему противостоять. Поэтому, если ты хочешь спасти нас и привязать к себе узами благодарности, доверь нам ключи от города и поручи обеспечить его безопасность, пока все не уляжется. Не то чтобы мы тебе не доверяли, но тебе известно, что, если войска войдут в город, твоя защита будет бесполезной». Мухаммед, уже имевший разногласия с арабами и располагавший только слабым гарнизоном, не имел выбора и согласился.

Ренегаты, став, таким образом, хозяевами города, ждали маадитов и ботр-берберов, которые прибыли утром во вторник 9 сентября 889 года. И сразу плотная толпа напала на дворец Омайи. Мятеж оказался настолько неожиданным, что несчастный даже не успел обуться. Он вскочил на коня и галопом поскакал к дворцу принца. Разочарованная толпа ограбила жилище Омайи, после чего с воинственными криками устремилась к дворцу принца и окружила его. К нападавшим присоединились торговцы, ремесленники и рабочие. Озадаченный принц послал гонцов к Ибн-Анхелиньо и другим патрициям, умоляя их прийти ему на помощь и найти средство подавить мятежников.

Патриции, доселе державшиеся в стороне, не знали, что делать. Они оказались в трудном положении. С одной стороны, они боялись попасть в ловушку, если пойдут к принцу. Но, с другой стороны, было очевидно: если они откажутся, их обвинят в попустительстве мятежу, а этого они боялись еще больше. После долгих размышлений они решили прийти к Мухаммеду, но приняли меры предосторожности – надели под одежды кольчуги и, прежде чем войти во дворец, поставили у ворот хорошо вооруженных севильцев и солдат из Морона. «Если мы не вернемся до того, как муэдзин начнет созывать правоверных на молитву, врывайтесь во дворец и спешите нам на помощь».

Дав такие инструкции, они предстали перед принцем. Он принял их очень любезно, но, когда они еще беседовали, стража потеряла терпение, прониклась подозрительностью и ворвалась во дворец. Первым делом люди направились в конюшню, захватили коней и мулов, потом побежали к воротам внешней стены – fasil, расположенным с другой стороны двора, напротив главного входа. Здесь они столкнулись с неожиданным препятствием – самим Омайей.

Храбрый солдат, услышав крики мятежников в конюшне, тотчас арестовал Ибн-Анхелиньо и его коллег, затем поставил своих слуг и людей принца у ворот fasil и велел сложить там большую груду метательных снарядов. Так что, когда ренегаты и их союзники приблизились, на них обрушился град стрел, камней и даже мебели. Хотя наступавших было больше, защитники занимали более выгодные позиции. Воодушевленный Омайей, который, хотя истекал кровью из-за многочисленных ран, всячески подбадривал людей, маленький гарнизон дворца решил дорого продать свои жизни. Отчаяние придало храбрецам почти сверхъестественные силы.

Сражение длилось с полудня до заката. Ночью нападавшие разбили лагерь во внутреннем дворе, и на следующее утро бой возобновился.

Однако чем были заняты в это время роялисты и друзья закона и порядка, которые должны были собираться на помощь своему правителю?

Верные девизу «Каждый за себя», они забаррикадировались в своих домах, предоставив правителю решать свои трудности самостоятельно. Они, несомненно, не желали ему зла. Однако их преданность не заходила так далеко, чтобы ради него рисковать собственными жизнями.

Впрочем, они не были совсем уж пассивны. Когда начались беспорядки, они послали гонца к Джаду, чтобы предупредить его об опасности, угрожающей его брату и принцу. Исполнив этот не слишком обременительный долг, они лишь гадали, прибудет ли военачальник вовремя, чтобы подавить мятеж. Лишь только Джад узнал о событиях в Севилье, он бросился на помощь, собрав столько всадников, сколько было возможно. Утром 9 сентября, как раз когда возобновился бой во внутреннем дворе, он приблизился к городу с южной стороны. Пикет ренегатов попытался преградить ему путь, но он легко расправился с ними и пробился на окраину, где жил курашит Абдуллах ибн Ашас. Этот роялист кратко ввел людей в курс дела. Военачальник решил, не теряя времени, атаковать и с обнаженным мечом в руке бросился на толпу. Севильцы держались. Конь Джада был убит под ним, его люди начали отступать. Он попытался уговорить их совершить еще одну попытку, называл их по именам, убеждал хранить твердость. Самые храбрые собрались, возобновили атаку и напали на лидеров мятежников. Джад лично налетел на одного из главарей севильцев и убил его. В толпе началась паника. Всадники атаковали ее с удвоенной энергией, и севильцы очень скоро разбежались.

Обрадованный Джад ворвался во дворец, обнял и прижал к сердцу брата, почтительно поцеловал руку принца.

– Слава богу! – вскричал он. – Я все-таки спас тебя.

– Ты успел вовремя, – ответствовал брат. – Еще полчаса, и помощь нам бы уже не понадобилась.

– По правде говоря, – добавил принц, – мы уже готовились к смерти. Но теперь пусть наши сердца наполнятся жаждой отмщения. Давайте покараем мятежников, ограбив их дома. Пусть Ибн-Анхелиньо и его людей выведут из тюрьмы и отдадут палачу, а их имущество будет конфисковано.

Пока несчастных арестованных вели на казнь, Севилья являла собой ужасное зрелище. Всадники Джада, жаждавшие крови и добычи, убивали беглецов и грабили их жилища. К счастью для ренегатов, между ними и людьми Омейядов в Севилье существовали добрососедские отношения. Ради этого дружелюбия люди Омейядов проявили мягкость к своим согражданам, а потом и султан объявил всеобщую амнистию. Однако это была всего лишь передышка. Ренегаты находились на грани уничтожения.

После того как принц Мухаммед вернулся в Кордову с Джадом и его отрядом, прибыли гонцы от Ибн-Хафсуна, тогда пребывавшего в мире с султаном, и потребовали голову Джада, поскольку этот командир убил Ибн-Галиба, союзника их хозяина.

Власть Ибн-Хафсуна и страх, который он вселял в султана, были так велики, что Джад, хотя он лишь выполнял указания своего суверена, ощутил небезосновательный страх, что его принесут в жертву главе ренегатов. Единственным способом избежать опасности показалось ему бегство, и он покинул столицу, тайно среди ночи, желая найти убежище у своего брата, правителя Севильи. С ним были два его брата, Хашим и Абд аль-Гафир, несколько друзей, включая двух курашитов, пажи и рабы. Следуя вдоль правого берега Гвадалквивира, беглецы к рассвету добрались до замка Сьете-Филла. Здесь им разрешили ненадолго остановиться. Но, к сожалению, банда разбойников бербера Тамашекка рыскала неподалеку, и братья Ибн-Галиба, которые были ее членами, заметили прибытие всадников. Они узнали Джада и, горя желанием отомстить за смерть брата, предложили главарю увести лошадей, которые были оставлены за стенами замка. Тамашекка и его бандиты как раз окружили беспокойно ржавших коней, когда Джад и его друзья, привлеченные криками рабов и ржанием, напали на бандитов. Те яростно защищались и, поскольку их было намного больше, убили Джада, двух его братьев и курашита.

Эта стычка имела роковые последствия для испанцев в Севилье. Именно на них обрушил свою месть за смерть братьев Омайя, не имевший возможности отомстить настоящим виновникам. Он отдал их в руки Бени Хальдуну и Бени Хаджаджу, которых позвал в город и разрешил уничтожать всех испанцев – мусульман или христиан, – где их удастся найти, в Севилье, Кармонте или в сельской местности. Последовала страшная резня. Охваченные слепой яростью йемениты перерезали горло всем испанцам без разбора – тысячами. Улицы были залиты кровью. Те, кто, спасаясь от меча, бросались в Гвадалквивир, гибли в водах реки. Немногие испанцы, пережившие бойню, оказались за гранью нищеты.

Йемениты надолго сохранили память об этой кровавой бойне. Их злоба не утихла даже после краха врага. В Альхарафе, Сенеде и окрестностях менестрели воспевали этот кровавый день в стихах и песнях, и йемениты, ненависть которых не знала границ, не уставали слушать подобные строки:

«С саблями в руках мы уничтожили племя рабов! Земля была усыпана их телами – их было больше двадцати тысяч. Остальных унесли воды реки. Раньше их было много, и они были везде. Теперь мы уменьшили их ряды.

Мы, дети Кахтана, потомки принцев, которые издавна правили в Йемене, а они, рабы, потомки рабов.

Презренные псы, в своем безрассудстве они осмелились потревожить льва в его логове. Мы сбросили их, чтобы они присоединились к самудянам в вечном пламени ада».

Речь идет о самудянах, согласно Корану впавших во грех заносчивости и гордыни. Они отвергли пророка Салиха и перерезали жилы у верблюдицы, которая, как знамение, вышла из скалы. Мухаммед ошибочно принял вырубленные гробницы Северной Аравии за жилища самудян.

Глава 14

Абдуллах

Крах ренегатов Севильи принес выгоду скорее арабской знати, чем султану. С тех пор Хальдун и Хаджадж стали хозяевами провинции. Роялисты оказались слишком слабыми и слишком трусливыми, чтобы оспаривать их власть, и даже не пытались это сделать. Только Омайя не прекращал попыток с ними справиться. Он делал все возможное, чтобы поссорить бербера Хонайда и Абдуллаха ибн Хаджаджа, деливших власть в Кармоне. Он старался расширить брешь между Кораибом и его партией и привлечь ее членов на свою сторону самыми искушающими обещаниями. Он даже предпринял попытку одним ударом избавиться от беспокойных йеменитов. Но все было бесполезно. Это правда, что он склонял Хонайда убить Абдуллаха, но это деяние принесло Омайе больше вреда, чем пользы, поскольку Бени Хаджадж выбрали преемником Абдуллаха его брата Ибрагима, весьма одаренного человека, которого следовало опасаться намного больше, чем Абдуллаха. Кораиб, хотя и выслушивал сделанные ему предложения, был слишком хитрым и проницательным, чтобы они могли его обмануть, и большой замысел Омайи уничтожить йеменитов провалился. Он приказал, имея в виду эту цель, построить стену вокруг части города, где находился дворец и большая мечеть, объявив, что эта территория будет предназначена исключительно для гарнизона. Арабы заподозрили, что однажды, при входе или выходе из мечети, они будут убиты ставленниками правителя, выразили протест, но не добились результата. Тогда жители начали мешать каменщикам выполнять свою работу. Омайя арестовал главных возмутителей спокойствия и взял заложников, которым предстояло ответить жизнями за непокорность своих родственников. Это ничего не изменило. Йемениты знали, что страх навлечь на себя и свою семью страшную месть не позволит Омайе причинить вред заложникам, и однажды, когда большая часть гарнизона отсутствовала – отправилась за продовольствием, они напали на дворец. Правитель забрался на крышу с оставшимися солдатами, и они стали забрасывать нападающих всевозможными метательными снарядами – всем, что попадалось под руку. А заложников он обещал обезглавить. Бунтовщики лишь глумились над ним. Они заявили, что, поскольку все провинции уже сбросили иго султана, они, естественно, не желают отставать. «Мы очень послушны, – с горькой иронией сказали они, – и станем образцовыми подданными, как только хотя бы одна мятежная провинция сдастся». Они добавили, что для самого Омайи есть только один выход – уехать. Если он так и поступит, они не причинят ему вреда. Правитель, хотя и был упрямым и гордым, был вынужден склониться перед силой. Он обещал покинуть город, если ему будет гарантирована жизнь. После этого Кораиб, Ибрагим и еще три лидера поднялись на террасу перед восточной дверью мечети и торжественно поклялись – пять раз, что не причинят ему вреда и проводят в безопасное место. Омайя, который со своего наблюдательного пункта мог их видеть и слышать, отпустил заложников. Но сам не спешил уезжать. Стыдясь своей слабости и веря, что опасность миновала, он сделал еще одну попытку взять верх. Арабы немедленно возобновили противостояние. Решив не сдаваться второй раз, Омайя пошел на отчаянныей шаг. Он убил своих жен, подрезал сухожилия лошадям, сжег все, что у него было ценного, после чего появился из дворца, бросился на врагов и сражался, пока не погиб.

Обретя всю полноту власти, но решив, что момент для объявления своей полной независимости еще не настал, йемениты написали султану, сообщив, что они умертвили Омайю, поскольку он замыслил мятеж. Султан, не имея возможности их наказать, принял это объяснение и послал им нового правителя. Несчастный стал марионеткой, которого дергали за веревочки Кораиб и Ибрагим. Но хотя он был податливым воском в руках тиранов, они не уставали третировать его: ему не позволялись даже самые пустяковые расходы, и даже постоянно урезали рацион. Султан, надеясь изменить ситуацию, заменил этого человека другим и отправил с ним в Севилью своего дядю Хишама. Однако с ними не было армии, и власть йеменитов осталась прежней. И правитель, и Хишам обнаружили это очень быстро. У последнего был сын по имени Мотарриф. Юный распутник вступил в связь с одной из наложниц Махди. Узнав об этом, Махди как-то ночью дождался соперника и убил его ударом кинжала. Узнав о трагедии, Хишам дождался рассвета и отправился туда, где лежало тело его сына. Он боялся, что, если покинет дворец в темноте, его тоже убьют. О наказании убийцы речь не шла. Вскоре после этого Хальдун перехватил письмо от правителя султану, в котором он требовал отомстить за убийство Мотаррифа и положить конец анархии. Вернув это послание правителю, они стали угрожать ему и запугивать и, чтобы унизить его еще больше, даже поместили на несколько дней под арест.

Такова была ситуация в Севилье в 891 году. Это был четвертый год правления Абдуллаха. К этому времени уже почти вся остальная мусульманская Испания отказалась от обязательств верности и повиновения. Каждый арабский аристократ, африканский или испанский, присвоил долю наследия Омейядов. Правда, арабская доля была небольшой. Они были могущественными только в Севилье, а в других местах удерживали позиции с трудом. Многие из них, такие как Ибн-Аттаф, правитель Ментесы, Ибн-Салим, правитель Медина-Бени-Салим, в районе Сидоны, Ибн-Ваддах, правитель Лорки, и аль-Анкар, правитель Сарагосы, выполняли приказы султана, только когда им это было удобно, но открыто не разрывали с ним отношений, понимая свою слабость. Надо было оставить себе путь к отступлению.

Берберы, вернувшиеся к управлению племенными вождями, были сильнее и намного менее податливыми. Маллахи, обычный пехотинец, захватил крепость Хаэн. Два брата, Халил и Саид, отпрыски очень древнего рода, владели двумя замками в районе Эльвиры. Провинции, сегодня известные как Эстремадура и Алентежу, были почти целиком во власти берберов. Бени Фераник правил племенем нафза в окрестностях Трухильо. Другой бербер, Ибн-Такит из племени Масмуда, которое взяло в руки оружие в Эстремадуре во время правления Мухаммеда, овладело Меридой, откуда были изгнаны арабы и берберы племени кетама, постоянно конфликтовал с Ибн-Мерваном, правителем Бадахоса, которого не мог простить за помощь войскам султана, когда они осадили Мериду. По крайней мере, так утверждал Ибн-Хальдун. Но самым могущественным кланом среди берберов был клан Бени Дхун-Нун. Их вождем был ужасный разбойник Муса. Он всегда и всюду действовал огнем и мечом. Три его сына были похожи на отца физической силой и жестокостью. Это Яхья, самый коварный и жестокий из всех, Фат, правитель Уклеса, и Мотарриф, правитель Уэте, наименее коварный из братьев. Каждый из них возглавлял собственную банду, которая грабила и убивала людей без разбора.

Ренегаты, хотя и могущественнее берберов, действовали не так варварски. На самом деле многие их лидеры были в ладу с цивилизацией – арабской цивилизацией. В борьбе против завоевателей их интеллектуальное превосходство невозможно не признать. В провинции Оксоноба – ныне Алгарве, самая южная провинция Португалии, – правил Бакр, правнук Задулфуса, христианин. Его отец Яхья объявил о своей независимости в конце правления Мухаммеда. Сначала он захватил Санта-Марию, а потом стал хозяином всей провинции. Сам Бакр жил в Силвеше. У него был свой совет, канцелярия и хорошо вооруженная дисциплинированная армия. Фортификационные сооружения Санта-Марии прославились, так же как великолепные железные ворота и церковь, по известности уступавшая только церкви ворон на мысе Святого Винсенте – знаменитому месту паломничества. Вместо того чтобы считать путешественников и купцов своей потенциальной добычей, Бакр велел своим подданным защищать их, оказывать гостеприимство. В результате люди стали говорить, что в Оксонобе они чувствуют себя как дома, среди друзей и родственников. Сильный благодаря союзу с Ибн-Хафсуном, Ибн-Мерваном из Бадахоса и другими вождями своей расы, Бакр тем не менее был вполне миролюбивым человеком. Когда султан предложил ему управлять провинцией, Бакр принял предложение, поскольку это его, по сути, ни к чему не обязывало. Его соседом и союзником на севере был Абд аль-Малик ибн Аби-л-Джавад. Его главными городами были Бежа и Мертола. Дальше к востоку в горах Приего обитал отважный Ибн-Мастана, самый активный союзник Ибн-Хафсуна. Его многочисленные замки, в том числе Каркабулия, ныне Каркабуэй, считали неприступными. Все крупные землевладельцы провинции Хаэн были союзниками или вассалами Ибн-Хафсуна. Это Хаир ибн Шакир, правитель Ходара, который немного раньше периода, о котором мы ведем речь, сражался против Саувара, главы арабов Эльвиры, и захватил многие его замки. Также речь идет о Саиде ибн Худхайль, правителе Монтелеона, Бени Хабиль – четырех братьях, удерживавших несколько крепостей, в том числе Маргариту и Сан-Эстебан, и Ибн-Шалии, среди владений которого были замки Ибн-Умара и Казлона. Ибн-Шалия обладал огромными богатствами, осыпал милостями поэтов и жил в роскоши.

«Дворцы нашего принца, – писал его секретарь, поэт Обайдис, покинувший ради Ибн-Шалии двор султана, – совсем как райские, и в них можно найти все известные удовольствия. Там мраморные залы, украшенные золотом, своды которых опираются не на колонны». Другой вождь, Дайсам ибн Исхак, правитель Мурсии, Лорки и почти всего Тадмира, также был большим любителем поэзии, а в его армии было пять тысяч всадников. Великодушие и любезность обеспечили ему любовь подданных.

Однако самым грозным антагонистом султана оставался Ибн-Хафсун, который за последние два года добился больших преимуществ. Абдуллах – это правда – весной 889 года выступил против Бобастро. По пути он захватил несколько деревушек и сжег какое-то количество полей. Однако эта военная прогулка длительностью сорок дней не имела практических результатов, и султан едва успел вернуться в Кордову, когда Ибн-Хафсун захватил Эстепу и Оссуну, а жители Эсихи поспешили признать его сувереном и попросили занять город. «Эсиха – притон зла, – говорили кордовцы, – покинутый добродетельными людьми; там живут только грешники».

Обеспокоенный быстрым прогрессом своего противника, Абдуллах снова выступил против него, собрав все войска, какие только смог. Но в это время Ибн-Хафсун, вполне удовлетворенный положением дел, решил выиграть время и предложил султану мир при условии, что тот признает его правителем всех провинций, которые он покорил. Довольный тем, что так дешево отделался, Абдуллах согласился.

Но только Ибн-Хафсун трактовал мир так, как было выгодно ему. Прошло совсем немного времени, прежде чем он напал на борно-бербера Абу Харба, одного из самых преданных сторонников султана, обитавшего в крепости Альхесираса. После того как Абу Харб был убит, его солдаты сдали крепости ренегату.

Поэтому султан недолго радовался мирным намерениям, провозглашенным Ибн-Хафсуном. С другой стороны, наиболее нетерпеливые сторонники последнего жаловались на слабость и бездействие своего лидера. Такая политика была для них неприемлема, поскольку добыча, захваченная в набегах, являлась для них единственным средством к существованию. Один из них, Ибн-Мастана, предпочел, чтобы не оставаться в бездействии, присоединиться к соседям-арабам. Те закрепились в Кала-Яхсиб (Алькала-ла-Реаль), откуда совершали набеги на мирное сельское население. Измученные жители обратились за помощью к султану. Поставленный в неловкое положение – с одной стороны, он не мог бросить на произвол судьбы своих подданных, но с другой, у него не было солдат, – султан решил написать Ибн-Хафсуну. Он потребовал организовать совместную экспедицию против Ибн-Мастаны и его арабских союзников. Ибн-Хафсун, у которого были свои аналогичные планы – он не одобрял союза Ибн-Мастаны с врагами своей расы, – согласился на требование султана с большей готовностью, чем можно было ожидать. Но после того как было организовано общее войско под командованием Ибрагима ибн Хамира, Ибн-Хафсун втайне послал Ибн-Мастане письмо, в котором упрекал его за союз с арабами. «Тем не менее, – продолжил он, – я рассчитываю на тебя, как на верного защитника национального дела. Пока у тебя нет выбора, кроме как продолжать сражаться. Но ничего не бойся. Эта армия не причинит тебе вреда». Ибн-Хафсун никоим образом не преувеличивал свое влияние на армию. Он обращался с солдатами султана по своему усмотрению: по любому поводу помещал их под арест, отбирал коней и передавал своим людям, а когда Ибрагим ибн Хамир – человек Омейядов – возражал, у него всегда было наготове правдоподобное объяснение. Поэтому марш по вражеской территории оказался не более чем прогулкой, как и было обещано Ибн-Мастане, однако Ибн-Хафсун воспользовался благоприятной возможностью, чтобы попутно прийти к пониманию с испанцами и оказать помощь жителям Эльвиры. Как мы видели, ему не сопутствовал обычный успех в последней экспедиции, но он вовсе не был обескуражен столь незначительным обстоятельством. Он приобрел полезных союзников и, вероятнее всего, понял, что его приверженцы устали от политики уклончивости и проволочек. Поэтому Ибн-Хафсун принял решение сбросить маску. Он бросил Ибрагима ибн Хамира и многих офицеров в тюрьму и объявил войну султану.

Довольно скоро обнаружилось, что весьма полезными союзниками ренегата стали христиане Кордовы. Давно ушли в прошлое дни, когда мученичество было единственным средством проявить свое религиозное рвение и ненависть к завоевателям. Среди всеобщей неразберихи они решили помочь своему освобождению силой оружия. Даже те, кто раньше демонстрировал непоколебимую преданность Омейядам, стали их злейшими врагами. Среди них был граф Сервандо. Сын монастырского крестьянина, он не гнушался ничем, чтобы попасть в милость к монарху. Зная, что лучший способ добиться этого – пополнить казну, он обложил своих собратьев-христиан непомерной данью, вынудив отказаться от своей веры. «Он не только убивал живых, – писал современник, – но и не уважал мертвых». Дело в том, что, дабы разжечь ненависть между христианами и мусульманами, он велел выкопать тела мучеников из-под алтарей и выставить их напоказ чиновникам султана, ругая дерзость фанатиков, жаловавших столь почетное погребение жертвам мусульманского правосудия. Едва ли существовал человек, которого христиане ненавидели бы больше, чем его. Священнослужители не находили слов, чтобы поносить его. Этого человека называли безумным, бесстыдным, самонадеянным, жадным, жестоким, наглым, заносчивым и т. д. Они говорили, что он пошел против воли небес и являлся отпрыском дьявола. У священнослужителей были и другие причины его ненавидеть. Сервандо обложил такой тяжелой данью церкви столицы, что они не могли платить даже своему духовенству, и им приходилось мириться с льстецами и подхалимами, которых Сервандо назначал по своему выбору. Более того, Сервандо стал смертельным врагом мучеников и их покровителей, для которых он расставлял ловушки с воистину дьявольской хитростью. В одном случае он обвинил аббата Самсона и Валенция, епископа Кордовы, в том, что они подстрекали одного своего прихожанина к богохульству в адрес пророка, и обратился к султану со следующими словами: «Пусть ваше высочество пошлет за Самсоном и Валенцием и спросит, считают ли они, что богохульник говорил правду. Если они ответят утвердительно, пусть их накажут за богохульство, но, если страх заставит их отречься от обвиняемого, пусть им дадут кинжалы и прикажут заколоть его. Отказ пойти на это явится доказательством того, что этот человек – орудие в их руках. Тогда пусть мне дадут меч, и я убью всех троих». Прошло двадцать лет с тех пор, как это было сказано; времена изменились, и люди тоже. Проявив завидную прозорливость, Сервандо неожиданно проникся сильнейшей антипатией к султану, под которым уже сильно качался трон, и не менее сильной симпатией к лидерам национальной партии. Он стал выказывать благоволение к своим собратьям-христианам, которых еще недавно всячески преследовал, вступил с ними в заговор и попытался поднять восстание. Двор раскрыл часть его планов и арестовал его брата, но Сервандо, вовремя предупрежденный, сумел бежать вместе со своими ближайшими сторонниками. Выбравшись из столицы, он оказался в безопасности, поскольку власть султана не распространялась за пределы городских стен. Зная, что ему нечего бояться, он решил занять крепость Полеи, что в одном дне пути от Кордовы. Идриси помещает ее в пяти лигах от Кордовы, ближе к Сантаелле. Сейчас это место называется Агилар-де-ла-Фронтера. В документе 1258 года, который цитирует Лопес де Карденас, сказано: «Агилар, бывший Полеи». Эта крепость охранялась ничуть не лучше, чем другие замки султана, и его попытка оказалась успешной. Обосновавшийся в крепости, Сервандо предложил союз Ибн-Хафсуну. Последний с радостью принял предложение. Он отправил к Сервандо какое-то количество солдат и посоветовал совершать постоянные набеги на окрестности Кордовы. Лучшего организатора таких набегов, чем Сервандо, найти было трудно. Он отлично знал местность и был, если верить арабским хронистам, отличным наездником. Он покидал замок поздно вечером, когда сгущалась тьма, и возвращался на рассвете, оставив после себя сожженные поля и деревни и горы трупов. В конце концов, он сам был убит в одной из таких вылазок, но его приближенные продолжили начатую им кровавую работу.

Ибн-Хафсун, недавно захвативший Баену, теперь стал хозяином всех значимых крепостей, расположенных к югу от Гвадалквивира. Его признала почти вся Андалусия, и султан понял, что теперь никому не может пожаловать пустой титул правителя Эльвиры или Хаэна. Гордый обретенным могуществом глава ренегатов теперь решил обеспечить его постоянство. Он не сомневался, что Кордова скоро окажется в его руках, сделав его хозяином Испании. Вместе с тем он понимал, что если останется лидером исключительно испанцев, арабы не подчинятся его власти. Было необходимо, чтобы правителем Испании его официально назвал халиф Багдада. Это явилось бы важным шагом к достижению его мечты. Его престиж от такого действа не мог пострадать. Власть халифов над провинциями, так далеко удаленными от центра, была чисто номинальной, и, если халиф согласится назначить его наместником, есть надежда, что арабы не откажутся ему подчиниться, потому что тогда он станет не просто испанцем и представителем глубокоуважаемой ими династии.

Разработав план, Ибн-Хафсун начал переговоры с Ибн-Аглабом, правившим Африкой от имени халифа Аббасидов, и, чтобы расположить его к себе, предварительно отправил ему богатые дары. Ибн-Аглаб принял подарки весьма благосклонно, отправил ответные дары и поддержал планы Ибн-Хафсуна. Он обещал, со своей стороны, повлиять на халифа.

Выжидая удобного момента, чтобы поднять флаг Аббасидов, Ибн-Хафсун подошел к Кордове и развернул штаб в Эсихе. Оттуда он время от времени посещал Полеи, чтобы поторопить строительство укреплений, которые сделают его положение неуязвимым. Через несколько месяцев – а быть может, и дней – он войдет в столицу победителем.

Кордова была погружена в уныние. Не подвергаясь фактической осаде, она переживала все трудности осажденного города. По утверждению арабских историков, город превратился в пограничный населенный пункт, который в любой момент мог подвергнуться нападению. Много раз горожане просыпались по ночам, разбуженные криками несчастных крестьян, которых убивали на другом берегу реки солдаты из крепости Полеи. Современник писал: «Государству угрожает полное уничтожение, несчастья следуют одно за другим без перерыва, процветают разбой и воровство, наших жен и детей уводят в рабство». Бездействие слабого и трусливого султана осуждали все. Солдаты выражали недовольство отсутствием платы. Провинции перестали платить дань, казна была пуста. Султан заимствовал некоторые суммы, однако использовал те небольшие деньги, которые ему удавалось достать, чтобы заплатить арабам в провинциях, сохранявших верность ему. Пустые рыночные площади указывали на отсутствие торговли. Цена на хлеб стала заоблачной. Никто не осмеливался думать о будущем. Отчаяние владело людскими сердцами. «Очень скоро, – писал современник, которого мы уже цитировали, – править станет мужлан, а благородные люди будут пресмыкаться в пыли». С тревогой люди вспомнили, что Омейяды утратили свой талисман – знамя Абд-ер-Рахмана I. Факихи, считавшие каждое бедствие наказанием небес и называвшие Ибн-Хафсуна божьей карой, пугали горожан страшными предсказаниями. «Горе тебе, Кордова! – кричали они. – Горе тебе, грязная куртизанка, средоточие грязи и разврата, горя и невзгод. У тебя нет ни друзей, ни союзников. Когда капитан с большим носом и зловещим лицом, чей авангард из мусульман, а арьергард из идолопоклонников, остановится у твоих ворот, знай, твоя гибель близка. Твои жители побегут в Кармону, но это будет проклятое убежище». Проповедники со своих кафедр обрушивались на Дом зла – так они называли дворец, и точно называли день и час, когда Кордова окажется в руках неверных (дословно – политеистов, то есть христиан). «Мерзкая Кордова! – выкрикивал проповедник. – Ты навлекла на себя ненависть Аллаха, поскольку пригрела на своей груди чужаков, преступников и шлюх! На тебя будет направлена ярость небес. …Ты видишь, что по всей Андалусии бушуют народные волнения. Поэтому не думай о земных вещах. Смертельный удар будет нанесен с той стороны, где стоят две горы, черная и коричневая. …Начнется все в месяце рамадан, пройдет месяц и еще один, и разразится ужасная катастрофа на большой площади у Дома зла. Тогда охраняйте своих жен и детей, о жители Кордовы! Пусть никто из вас не идет к Дому зла и большой мечети, потому что в этот день не спасутся ни женщины, ни дети. В пятницу начнется страшное бедствие между полуднем и четырьмя часами, и продлится оно до заката. Безопасным местом будет холм Абу-Абда, где раньше стояла церковь». Иными словами, имелось в виду, что христиане Ибн-Хафсуна будут уважать священное место и не обагрят его кровью. Никто не был подавлен больше, чем султан. Трон, к которому он так стремился и который получил ценой братоубийства, стал для него терновым кустом. Он ничего не мог сделать. Он проводил надежную и правильную, по его мнению, политику, которая провалилась. Вопрос о принятии энергичной политики его покойного брата на повестке дня не стоял – не было ни денег, ни людей. Более того, Абдуллах всегда ненавидел войну. Он был благочестивым и домашним принцем, являвшим собой жалкую фигуру на поле брани. Поэтому он был вынужден упорно продолжать миролюбивую политику, рискуя опять стать жертвой хитрого ренегата, уже неоднократно его обманывавшего. А Ибн-Хафсун, уверенный в победе, не был склонен идти на компромисс. Тщетно Абдуллах предлагал ему мир на самых благоприятных условиях. Ренегат их все с презрением отверг. Всякий раз, встретившись с очередным отпором, султан лишался веры в земную помощь и обращался к Богу – закрывался в келье с отшельником и сочинял меланхоличные стихи:

«Все земное преходяще, ничто не постоянно здесь внизу. Поэтому поспеши, о грешник, распрощаться с земной суетностью и меняйся. Очень скоро ты окажешься в могиле и холодная земля будет лежать на твоем некогда красивом лице. Выполняй религиозные обязанности, посвяти себя вере и надейся на милосердие Всевышнего».

Однако пришел день, когда Абдуллах собрал всю свою смелость. Это было в конце 890 года, когда к нему прибыл гонец и принес от имени Ибн-Хафсуна голову Хаира ибн Шакира, правителя Ходара. Султан увидел в этом жесте лучик надежды. Он понадеялся, что его ужасный противник собирается пойти на мир. Он воспринял голову Хаира ибн Шакира как знак грядущего примирения. Ибн-Хафсун – так решил султан – хочет показать свою благодарность за полученный хороший совет. Ведь именно Абдуллах предупредил его, что Хаир вел двойную игру и признал альтернативного вождя – Дайсама, принца Тадмира. Не терпевший конкурентов Ибн-Хафсун предпринял ряд жестких и очень быстрых действий. Он направил Хаиру подкрепление, которое тот просил, но одновременно отдал своему человеку – Эль-Ройолу – секретный приказ отрубить Хаиру голову.

Однако Ибн-Хафсун довольно скоро развеял иллюзии султана. Он не вступил в переговоры, а осадил крепости в провинции Кабра, которые еще сохранили верность Абдуллаху.

Ситуация не могла быть хуже. Абдуллах наконец понял, что ему придется пойти на риск, чтобы получить все. Он сообщил визирям, что намерен атаковать противника. Удивленные визири указали ему, что он при этом подвергнется большой опасности. «Войско Ибн-Хафсуна, – сказали они, – многочисленнее, чем наше, и нам придется иметь дело с безжалостным противником». Тем не менее Абдуллах продолжал упорствовать. Султан предпочел смерть на поле боя продолжающемуся бесчестью.

Глава 15

Битва при Полеи

Ибн-Хафсун приветствовал отчаянную решимость султана со смесью восхищения и удивления. «Вся толпа наша! – сказал он Ибн-Мастане. – Пожалуй, этот Абдуллах еще не совсем пропащий. Пять сотен дукатов тому, кто сообщит мне, что он тронулся в путь». Вскоре Ибн-Хафсун узнал в Эсихе, что шатер Абдуллаха установлен на равнине Секунды. Он сразу же решил его сжечь: если ему это удастся, Абдуллах станет всеобщим посмешищем. Ночью Ибн-Хафсун выехал на равнину с небольшим отрядом всадников и атаковал рабов и лучников, охранявших шатер султана. Их было мало, но они оказали упорное сопротивление, и, привлеченные их криками, на помощь пришли солдаты из города. Поскольку Ибн-Хафсун желал всего лишь сыграть злую шутку с султаном, он, увидев, что все пошло не по плану, немедленно приказал своим людям отходить в Полеи. Люди султана устремились в погоню и многих убили.

Хотя эта ночная стычка не имела никакого значения, она стала исключительно важной в глазах жителей Кордовы. На рассвете горожане вышли навстречу кавалерии султана, вернувшейся с захваченными лошадьми и отрубленными головами. Люди были восхищены трофеями и с радостью и гордостью говорили друг другу, что Ибн-Хафсун, в панике бежавший от людей султана, вернулся в Полеи без единого всадника.

Однако вскоре предстояло намного более серьезное сражение, и неравенство сил было столь велико, что перспективы не обнадеживали. В армии султана было четырнадцать тысяч человек, из которых только четыре тысячи составляли регулярные обученные дисциплинированные войска. Армия Ибн-Хафсуна насчитывала тридцать тысяч человек. Тем не менее Абдуллах отдал приказ выступать и выступил в сторону Полеи.

В четверг 15 апреля 891 года армия подошла к реке, которая текла на расстоянии половины лиги от замка, и обе стороны понимали, что сражение должно произойти на следующий день – в Великую пятницу. Заметим, что, согласно правилу, установленному Никейским собором, в 891 году Пасха выпадала на 4 апреля. Но поскольку арабские историки относят битву при Полеи к 278 году по хиджре, представляется вероятным, что жители Андалусии праздновали Пасху по правилам их соотечественника Мигеция, осужденного Адрианом I в письме епископу Эгилы.

Утром армия султана приготовилась к бою рано, когда Ибн-Хафсун еще стягивал своих людей к подножию холма, на котором стоял замок. Последние, уверенные в победе, были полны энтузиазма и рвались в бой. Абдуллаха переполняли совсем другие эмоции. Немногочисленная армия, которую ему удалось собрать, была его последним ресурсом. От нее зависела судьба Омейядов. Если она потерпит поражение, все будет потеряно. В довершение всего ее командование оставляло желать лучшего, и главнокомандующий Абд аль-Малик ибн Омайя неумелым маневром сыграл на руку противнику. Он был недоволен занятой его людьми позицией и приказал отходить к холму, расположенному к северу от крепости. Армия начала движение, когда командир авангарда, храбрый Обайдаллах из рода Бени Аби Абда, прискакал к султану и закричал:

– Да поможет нам Бог! Куда ты ведешь нас, эмир? Неужели мы должны повернуться спинами к врагу? Они решат, что мы в панике отступаем, и изрубят нас на куски!

И он был прав. Ибн-Хафсун заметил ошибку противника и был готов ею воспользоваться. Султан не оспаривал справедливость суждения Обайдаллаха и попросил его совета.

– Наступать, и пусть будет так, как решит Бог, – ответил отважный командир.

– Да будет так! – решил султан.

Не медля ни секунды, Обайдаллах вернулся к своему отряду и приказал атаковать. Люди подчинились, но надежды на успех не было ни у кого.

– Что ты думаешь об исходе битвы? – спросил один из офицеров теолога Абу Мервана, сына известного Яхья ибн Яхья, который, как и отец, прославился своим благочестием и ученостью, и его называли старейшиной ислама.

– Я не могу дать тебе никакого другого ответа, кроме того, что дал Всевышний, – ответил ученый. – Если Бог поможет вам, то никто не победит вас, а если Бог не будет содействовать вам, то в этом случае кто может помочь вам? (Коран, 3: 154).

Настроение остальной армии было ничуть не лучше, чем настроение авангарда. Солдаты получили приказ разбить лагерь, оставить свои личные вещи и построиться в боевой порядок. Но когда они устанавливали навес для султана, один из шестов сломался и навес упал на землю. Это происшествие все, кто его видел, сочли дурным предзнаменованием. Однако надзиравший за работами офицер заверил присутствующих, что это вовсе не дурной знак. Подобное уже случалось накануне битвы, в которой была одержана блестящая победа. Он сам отыскал новый шест, установил его, и работы были продолжены.

В авангарде, который уже вступил в бой, офицеры и богословы считали нужным разъяснять и отбрасывать дурные знаки. Если требовалось, они извлекали из памяти – или живого воображения – соответствующие прецеденты. В первых рядах сражался Рахиси, отважный воин, ветеран многих битв и знаменитый поэт. При каждом ударе меча или копья он выкрикивал импровизированные стихи. Внезапно он упал на землю, получив смертельное ранение.

– Дурной знак! – зашумели солдаты. – Мы первыми потеряли человека.

– Вовсе нет, – тут же ответствовал один из теологов. – Даже наоборот, это хороший знак. Подобное произошло в битве при Гвадаселете, где мы обратили в бегство толедцев.

Вскоре сражение стало всеобщим. Шум стоял оглушающий. Звуки труб смешивались с криками мусульманских ученых и христианских священников, на разные голоса цитировавших отрывки из Корана и Библии. Совершенно неожиданно правое крыло армии Абдуллаха стало теснить левое крыло войска Ибн-Хафсуна. Отбросив противника, солдаты начали драться друг с другом за право отрубить головы павшим врагам. Султан обещал награду всякому, кто принесет ему голову врага. Абдуллах в сражении не участвовал. Он сидел под навесом и, демонстрируя свое обычное лицемерие, нараспев читал стихи: «Пусть другие верят в большие армии, военные машины и собственную храбрость, а лично я верю только в Бога».

После того как правое крыло андалусцев обратилось в бегство, армия султана обрушилась на левое крыло. Ибн-Хафсун командовал им лично, как всегда действуя храбро и решительно, однако, несмотря на все его усилия, войско начало отступать. Его люди были скорее импульсивными, чем стойкими, их было так же легко привести в уныние, как побудить. Они слишком быстро лишились веры в победу и обратились в бегство. Одни направились в сторону Эсихи – их преследовали всадники противника, убивавшие их сотнями. Другие устремились к замку – среди них был и сам Ибн-Хафсун. Но поскольку ворота оказались блокированы беглецами с правого крыла, новоприбывшие никак не могли пробиться сквозь плотную толпу и спасти своего лидера. В конце концов солдаты на стене подняли его из седла и перетащили через укрепления.

Пока толпа рвалась в ворота замка, люди султана грабили лагерь противника. Опьяненные триумфом, который был еще более значительным, поскольку оказался неожиданным, они развлекались, глумясь над врагами, потерпевшими поражение за два дня до Пасхи. Все они в глазах людей султана были христианами.

– Как это было весело! – кричал один солдат. – Каким радостным был праздник. Жаль, что большая часть этих бедолаг не доживет до Пасхи!

– Это правда, праздник вышел славным, – отвечал другой солдат. – И с большим числом жертв. Таким должен быть каждый религиозный праздник.

– Оказывается, меч – отличное лекарство, – говорил третий. – Они пили, не просыхая, в своей общине и, если бы мы их не протрезвили, продолжали бы беспробудно пить до сих пор.

– А вы заметили, – поинтересовался четвертый, обладавший поверхностными знаниями истории, – как похоже это сражение на битву при Мардж-Рахите? Она тоже была в пятницу, в праздник, и наша победа не менее значима, чем та, что одержали Омейяды тогда. Вы только посмотрите на этих свиней, лежащих у подножия холма без голов. Если честно, мне жаль землю, которая вынуждена держать на себе эти трупы. Будь у нее голос, она бы протестовала.

Впоследствии придворный поэт Ибн-Абди Раббихи (860–940, потомок вольноотпущенника Хишама ибн Абдурахмана, автор антологии «Редкостное ожерелье») воспроизвел эти грубые и непристойные шутки, а также многие другие казарменные пошлости в длинной поэме, характеризующейся по большей части двусмысленностями и плохим вкусом. Но в одном этой поэме нельзя было отказать: она со всей возможной яркостью передала ненависть и презрение, испытываемое роялистами к жителям Андалусии.

У солдат султана был еще один повод радоваться. Ибн-Хафсун пожелал укрепиться в замке и выдержать осаду. Но контингент из Эсихи объявил, что долг призывает его вернуться в свой город, который, возможно, подвергнется осаде Абдуллаха. Ибн-Хафсун не пожелал их отпустить и даже хотел удержать силой, однако они проделали брешь в северной стене и сбежали. Оставшиеся солдаты потребовали сдачи крепости, поскольку не могли ее защитить ввиду своей малочисленности. В конце концов, Ибн-Хафсун был вынужден им уступить. Посреди ночи они выбрались из крепости, но планомерного отступления не получилось. Оно превратилось в паническое бегство. Посреди всеобщей неразберихи Ибн-Хафсун никак не мог отыскать в темноте лошадь. После долгих поисков он раздобыл жалкую клячу, ранее принадлежавшую христианскому солдату, сел на нее и даже сумел пустить в галоп несчастное животное, которое за годы старости успело забыть даже, что такое рысь. Но ренегату надо было спешить. Бегство гарнизона не осталось незамеченным, и роялисты бросились в погоню. Ибн-Мастана, ехавший рядом с Ибн-Хафсуном, сохранил, несмотря на опасность, живость и наплевательское отношение истинного андалусца и сказал своему спутнику:

– Кажется, ты обещал пять сотен дукатов тому, кто сообщит тебе о выступлении в поход султана. Похоже, Бог отплатил тебе с лихвой. Оказывается, Омейядов не так легко разбить, ты не находишь?

– Я нахожу, – прошипел Ибн-Хафсун, которого переполняла ненависть и он не был расположен шутить, – что все наши несчастья только из-за трусости таких людей, как ты.

На рассвете Ибн-Хафсун и его четыре спутника добрались до города Арчидона. Там он ненадолго задержался, приказал жителем как можно скорее следовать за ним в Бобастро и продолжил путь к этой крепости.

А в это время Абдуллах занял замок Полеи, где обнаружил много денег, продовольствия и осадных машин, и составил реестр всех своих мусульманских подданных. Затем к нему привели пленных, которым он объявил: он пощадит жизни всех вступивших в армию, как мусульман, если они до сих пор остаются мусульманами. Что касается христиан, они будут обезглавлены, если не примут ислам. Все христиане – а их было около тысячи – предпочли смерть отказу от веры. Только один человек, которого покинула храбрость, когда палач поднял меч, спас свою жизнь отступничеством. Остальные мужественно приняли смерть. Представляется, что эти неизвестные солдаты имеют больше оснований называться мучениками, чем фанатики Кордовы сорока годами ранее.

Оставив в Полеи гарнизон, султан приступил к осаде Эсихи. В этом городе был очень большой гарнизон, увеличившийся благодаря беженцам, и он оказал мужественное сопротивление. К сожалению, он очень скудно снабжался. Уже через несколько недель начала ощущаться нехватка продовольствия, и, поскольку она с каждым днем становилась все острее, пришлось подумать о капитуляции. Андалусцы попытались выдвигать условия, но султан потребовал безоговорочной капитуляции. Горожане отказались. В конце концов голод достиг такой силы, что жители стали показывать на стенах своих умирающих жен и детей, тем самым моля о милосердии. И султан сдался. Он объявил о всеобщей амнистии осажденным, взял заложников, назначил правителя, и направился к Бобастро, где и разбил лагерь.

Но в Бобастро, в регионе, где Ибн-Хафсуну был знаком каждый камень и каждое дерево, он был неуязвим. Войскам из Кордовы это было хорошо известно. И люди начали роптать. Они говорили, что кампания затянулась, что они не желают тратить немногие оставшиеся силы на операции, которые заведомо не дадут никакого результата, а их противники больше приобретут, чем потеряют, в конфликте, где их превосходство, тем более при действиях в обороне, будет еще раз наглядно продемонстрировано. Султан, вынужденный согласиться, приказал отходить к Арчидоне. По пути им надо было пройти через узкую теснину, где их атаковал Ибн-Хафсун. И лишь благодаря опыту и отваге Обайдаллаха кордовцы вышли из боя с честью. После этого султан взял заложников в Эльвире и повел свою армию обратно в Кордову.

Глава 16

Абдуллах

(Продолжение)

Победа султана при Полеи спасла его в тот момент, когда все уже, казалось, было потеряно. Полеи, Эсиха и Арчидона, аванпосты национальной партии, были взяты, Эльвира покорилась, Хаэн, откуда Ибн-Хафсун вывел свои войска, последовал примеру Эльвиры. На самом деле это были незначительные успехи и произвели глубокое впечатление на общество лишь потому, что были совершенно неожиданными. Ибн-Хафсун – и он это отлично понимал – лишился значительной части своего престижа. Его послы к Ибн-Аглабу, которых раньше принимали с распростертыми объятиями, теперь удостоились лишь холодного приветствия. Им сообщили, что наместник слишком занят проблемами в Африке, чтобы вмешиваться в испанские дела. Понятно, что он не желал поддерживать претендента, который позволил нанести себе такое сокрушительное поражение, и вопрос о назначении багдадским халифом Ибн-Хафсуна правителем Испании больше не рассматривался. Султан реабилитировался в глазах населения. Миролюбивые граждане, уставшие от анархии, увидели в восстановлении королевской власти единственное средство обеспечения безопасности. И все же, хотя султан, бесспорно, получил некоторые преимущества, они вполне могли быть преувеличены. А Ибн-Хафсун, хотя и встретился с нешуточным отпором, оставался достаточно сильным и надеялся вернуть все, чего лишился. Но пока ему нужен был мир, и он предложил его султану. Тот согласился при условии, что Ибн-Хафсун отдаст ему в заложники одного из своих сыновей. Ренегат согласился. Однако он намеревался в самом ближайшем будущем возобновить военные действия и поэтому отправил к султану сына одного из своих казначеев, которого усыновил. Уловка сначала осталась незамеченной, но впоследствии возникли подозрения, и правда, в конце концов, открылась. Султан упрекнул Ибн-Хафсуна в обмане и потребовал одного из его родных сыновей. Ренегат отказался, и война вспыхнула снова. Андалусский лидер с удивительной быстротой вернул все территории, которые утратил ранее. Зная, что может положиться на жителей Арчидоны, он отправил туда эмиссаров, чтобы те подняли восстание. Два представителя султана, которым он доверил управление городом, ночью были арестованы и переданы Ибн-Хафсуну, когда тот вошел в город со своими войсками. Это было в 892 году. Вскоре после этого к нему пожаловали делегаты из Эльвиры, сообщившие, что их город сбросил иго султана и тоже рассчитывает на его поддержку. В поддержке он не отказал и обеспечил крепость гарнизоном, однако партия роялистов, весьма многочисленная в Эльвире, не признала поражения. С помощью правителя Убеды эти люди вооружились, изгнали солдат Ибн-Хафсуна, выбрали городской совет и впустили в город правителя, назначенного Абдуллахом. Сторонники независимости, устрашенные близостью армии султана, в то время осаждавшей Карабуэй, одну из крепостей Ибн-Мастаны, не сопротивлялись этой революции. Но как только армия вернулась в Кордову, они снова подняли голову, тайно связались с Ибн-Хафсуном и ночью впустили в крепость его солдат. После этого Ибн-Хафсун, проинформированный об успешном выполнении плана зажженными кострами, вошел в город с главными силами, а роялисты, внезапно разбуженные триумфальными криками противников, настолько растерялись, что даже не пытались оказать сопротивление. У них конфисковали собственность, а назначенный султаном правитель был обезглавлен.

Став хозяином Эльвиры, Ибн-Хафсун повернул оружие против Ибн-Джуди и арабов Гранады. Зная, что встреча, которая представлялась неминуемой, станет решающей, Ибн-Джуди призвал на помощь всех своих союзников. Несмотря на это, он потерпел поражение, и, поскольку имел неосторожность отойти слишком далеко от своей базы в Гранаде, его войскам пришлось пройти всю Вегу, прежде чем они нашли убежище в крепости. Многие погибли. Жители Эльвиры сочли эту победу достаточной компенсацией за все предыдущие потери и поверили, что арабы разгромлены окончательно.

Вдохновленный успехом, Ибн-Хафсун выступил против Жаэна. Ему вновь повезло. Он овладел городом, доверил его правителю и, оставив гарнизон, вернулся в Бобастро.

Таким образом, 892 год вернул Ибн-Хафсуну все то, что он утратил годом раньше, кроме Полеи и Эсихи. В течение следующих пяти лет его власть оставалась прежней, если не считать утраты Эльвиры. Он застиг роялистов этого города врасплох, но лишь озлобил их, а не уничтожил. И они при первом удобном случае подняли восстание. В 893 году армия султана после рейда вблизи Бобастро появилась перед воротами Эльвиры. Принц Мотарриф, командовавший армией, предложил горожанам общую амнистию, если они выдадут людей Ибн-Хафсуна. Роялисты принудили горожан согласиться, и Эльвира стала зависимой. Патриотизм и любовь к свободе утратили былой накал. Более того, обитатели Эльвиры выступали скорее против арабов Гранады, чем против султана. Именно против них им потребовалась помощь Ибн-Хафсуна, а после сражения в Гранаде арабы перестали быть грозной силой. Причем они были ослаблены не только поражением, но и, в еще большей степени, внутренними конфликтами. Арабы разделились на две фракции: одну возглавил Саид ибн Джуди, другую – Мухаммед ибн Адха, могущественный правитель Альхамы, к которому Саид испытывал такую жгучую ненависть, что даже установил награду за его голову. Неблагоразумное и даже дерзкое поведение Саида ухудшило положение. Глупой гордыней и многочисленными любовными интригами он навлек на себя ненависть огромного количества мужчин. В конце концов Абу Омар Осман (Умар Усман), семейное счастье которого Саид разрушил, решил смыть позор кровью прелюбодея. Предупрежденный, что его жена встречается с эмиром в доме еврея, он спрятался там с одним из своих людей и убил Саида. Это произошло в декабре 897 года.

После этого убийства вражда достигла высшей точки. Убийца и его друзья имели достаточно времени, чтобы укрыться в крепости Ноалехо, что к северу от Гранады, где они объявили Ибн Адху эмиром. Не желая ссориться с султаном, они обратились к нему с просьбой ратифицировать их выбор и одновременно попытались убедить его, что убили Саида ради блага государства, поскольку он якобы планировал восстания и сочинял подобные стихи:

«Иди, мой гонец, и скажи Абдуллаху, что его может спасти только поспешное бегство; могущественный воин поднял знамя восстания за рекой камышей. Сын Мервана, отдай нам суверенитет. Он принадлежит по праву нам, сыновьям бедуинов. Поторопись и приведи моего коня в украшенной золотом упряжи – моя звезда восходит».

Возможно, эти стихи действительно принадлежали перу Саида ибн Джуди. Они были вполне его достойны. Но как бы то ни было, султан, которого порадовала уступка арабов, посчитавших необходимым оправдать свое поведение, пошел им навстречу. Но только бывшие друзья Саида не признали Ибн-Адху. Они кипели от негодования из-за убийства их лидера. Они были настолько безутешны, что забыли все его проступки и свои обиды на него – горюя, они помнили только его добродетели. Микдам ибн Моафа, которого Саид несправедливо приговорил к наказанию кнутом, сочинил такие стихи в память о нем:

«Кто будет кормить и одевать бедных теперь, когда тот, кто был воплощением щедрости, лежит в могиле? Ах, пусть луга останутся без зеленой травы, пусть деревья останутся без листвы, пусть солнце больше не встает теперь, когда Ибн-Джуди мертв. Ни люди, ни джинны никогда не увидят его снова».

– Что? – вскричал араб, услышав эти стихи в исполнении автора. – Ты воспеваешь того, кто тебя побил?

– Клянусь Аллахом, – ответил Микдам, – даже его несправедливый приговор пошел мне на пользу. Память об этом наказании заставила меня отвернуться от прежних грехов, которым я раньше предавался. Разве я не должен быть ему благодарен за это? Более того, после того как меня побили, я был несправедлив к нему. Неужели ты думаешь, что моя несправедливость должна жить после его смерти?

Близкие друзья Саида жаждали мести. «Вино, которое мне подает виночерпий, – утверждает Асади в длинной поэме, – никогда не вернет свой вкус, пока не будет исполнено желание моего сердца и я не увижу всадников, скачущих во весь опор, чтобы отомстить за того, кто еще вчера был их радостью и гордостью».

Но хотя Саид был отмщен, арабы упорствовали в своей кровной вражде. Тем временем султан и андалусцы оставались пассивными и не мешали своим врагам убивать друг друга.

Покорение Эльвиры стало важным достижением султана и было не единственным его успехом. Убежденный, что воевать с Ибн-Хафсуном нет смысла, он обратил оружие против менее упрямых мятежников. Он не желал сокрушить их и даже не пытался захватить их города или замки. Довольствовался взиманием дани. С этой целью он посылал свою армию ежегодно в две экспедиции. Она разоряла поля, жгла деревни и осаждала крепости, но, как только глава мятежников соглашался платить дань и отдавал заложников, его немедленно оставляли в покое и армия переходила к следующему. Подобные экспедиции не давали зримых и решающих результатов, но были исключительно полезны. Казна была пуста, и правительство понимало: чтобы вести масштабные военные операции, необходимы средства. Эти рейды оказывались довольно-таки продуктивными, особенно в 895 году против Севильи. Ситуация в этом городе оставалась неизменной. Правителя назначал султан, там жил дядя Абдуллаха Хишам, и фактическими правителями были Хальдун и Хаджадж. Вожди кланов довольствовались своим положением, которое давало им все приятности независимости, но никаких ее опасностей. Они делали что хотели, не платили никакой дани и не восставали против своего суверена. Сохранение этой ситуации лучше всего отвечало интересам севильцев, и, когда в 895 году прибыл человек от султана, чтобы «собрать ополчение», Ибрагим ибн Хаджадж и Халид ибн Хальдун, брат Кораиба, поспешили откликнуться на призыв и отправились со своими контингентами в Кордову. Их союзник Сулейман из Сидоны и его брат Маслама последовали их примеру.

Все считали, что организуется экспедиция против ренегатов Тадмира. Поэтому трудно себе представить удивление и тревогу Кораиба, когда он увидел, что армия идет вовсе не на восток, а приближается к Севилье. Сулейману удалось бежать, но все остальные солдаты и офицеры из Севильи и Сидоны были задержаны Мотаррифом.

Были необходимы срочные и решительные меры, и Кораиб их принял. Поставив стражу у всех ворот дворца, он ворвался в зал, где находился принц Хишам. «Хорошие новости! – вскричал он, задыхаясь от ярости. – Я узнал, что Мотарриф арестовал моего брата и всех моих родственников, пришедших в его армию. Клянусь всем святым: если принц посягнет на жизнь хотя бы одного из них, ты лишишься головы. Посмотрим, как далеко он зайдет. А пока ты и твои люди – мои пленники. Ни один твой слуга не выйдет из дворца, даже чтобы купить еды. Тот факт, что во дворце нет запасов, меня не волнует. Ты видишь роковой меч, висящий над твоей головой? Тебе нравится перспектива умереть от голода? У тебя есть только одна возможность спасти свою жизнь. Напиши принцу, что ты головой отвечаешь за жизнь моих людей, и попроси его освободить пленных».

Зная, что Кораиб не тот человек, который не пойдет дальше угроз, Хишам подчинился. Но письмо, написанное им Мотаррифу, не принесло ожидаемого результата. Принц, вместо того чтобы освободить пленных, продолжал двигаться на Севилью и потребовал, чтобы Кораиб открыл городские ворота. Опасаясь за жизнь своих людей и не желая прибегать к силе, пока не прибудут вспомогательные войска из Ньеблы и Сидоны, Кораиб счел необходимым проявить умеренность. Он позволил небольшим отрядам султана войти в город, чтобы купить продовольствие, обещал выплатить дань и даже освободил Хишама, единственным желанием которого было оказаться в безопасности за пределами Севильи.

Следующей целью Мотаррифа был маадит Талиб ибн Маулуд, союзник севильцев. Мотарриф атаковал две его крепости – Монтефик, что на реке Гвадайра, и Монтегуадо. После упорной обороны Талиб обещал выплатить дань и отдал заложников. В Медине-ибн-ас-Салим и Вехере последовали его примеру. Лебриха была взята штурмом, и Мотарриф оставил там гарнизон. Но Сулейман, которому принадлежала крепость, – в это время он находился в Аркосе, – напал на армию султана раньше, чем она достигла Майрены, и нанес ей большие потери. В отместку Мотарриф обезглавил трех родственников Сулеймана из числа пленных.

В конце августа армия снова появилась перед Севильей. Мотарриф был уверен, что Кораиб окажется таким же сговорчивым, как и прежде. Он ошибся. Кораиб сумел воспользоваться мирной передышкой и хорошо подготовил город к обороне. К нему присоединились союзники, и он решил сопротивляться. Мотарриф обнаружил ворота закрытыми. Тогда он приказал заковать в цепи Халида ибн Хальдуна, Ибрагима ибн Хаджаджа и других пленных. Этот шаг оказался бесполезным. Кораиб не только не испугался, но даже атаковал авангард войск Мотаррифа. Какое-то время исход боя оставался неясным. Но офицеры Мотаррифа сумели организовать своих людей, и севильцы отступили. Тогда Мотарриф приказал пытать Хальдуна и Хаджаджа, и в течение трех дней подряд он штурмовал Севилью, но тщетно. Горя желанием отомстить Хальдуну и Хаджаджу, он захватил крепость на Гвадалквивире, принадлежавшую Ибрагиму, сжег стоявшие в гавани корабли и приказал разрушить стены. Ибрагим, оставаясь в цепях, был вынужден поработать топором, разрушая собственную крепость. Уничтожив еще один замок, принадлежавший Кораибу, Мотарриф направился в Кордову.

Когда армия вернулась в столицу и севильцы выплатили дань, визирь посоветовал хозяину, который старался привлечь на свою сторону Ибн-Хафсуна, но не делал попыток помириться с арабской аристократией, освободить пленных, взяв с них клятву впредь повиноваться ему. «Держа этих знатных людей в заточении, – утверждал он, – ты помогаешь Ибн-Хафсуну, который легко захватит их замки. Лучше привяжи их к себе узами благодарности. Тогда они помогут тебе справиться с главой ренегатов».

Султан последовал совету. Он предложил пленникам свободу при условии, что они дадут заложников и пятьдесят раз поклянутся ему в верности в большой мечети. Те дали требуемые клятвы и заложников, среди которых был старший сын Ибрагима Абд-ер-Рахман. Однако, вернувшись в Севилью, они нарушили клятвы, отказались платить дань и открыто взбунтовались. Ибрагим и Кораиб разделили провинцию поровну.

Такая ситуация сохранялась до 899 года, но именно равная власть, которой обладали эти два лидера, являлась источником разногласий между ними. Они постоянно спорили, и султан делал все от него зависящее, чтобы разжечь огонь. Кораибу рассказали о язвительных замечаниях Ибрагима в его адрес, а Ибрагиму – о дурном мнении о нем Кораиба. Однажды Абдуллах получил письмо от Халида, в котором выражалась острая враждебность к Ибрагиму. Абдуллах написал ответ и отдал вместе с другими письмами слуге для доставки. Тот по недосмотру уронил послание. Его подобрал евнух и, рассчитывая на вознаграждение, передал одному из людей Ибрагима для доставки хозяину.

Одного взгляда на письмо оказалось достаточно, чтобы Ибрагим уверился в плохих намерениях Хальдуна. Тот явно замышлял недоброе против его власти, свободы, а быть может, даже жизни. Ибрагим счел целесообразным прибегнуть к хитрости и, выказывая максимальное дружелюбие, пригласил своих врагов на обед. Те приняли приглашение. За обедом Ибрагим предъявил письмо Халида и упрекнул своих гостей. Халид вскочил, достал из рукава кинжал и ударил Ибрагима по голове. Кинжал рассек головной убор и порезал лицо Ибрагима. На крики хозяина вбежали солдаты и убили двоих гостей. Ибрагим вышвырнул их головы во двор. Его люди напали на стоящих там стражников, убили нескольких, а остальных обратили в бегство.

После этого Ибрагим стал единоличным хозяином провинции. Он считал нужным оправдаться перед султаном, у которого все еще оставался его старший сын, и послал ему письмо с уверениями, что никак не мог поступить иначе – якобы Хальдун подстрекал его к восстанию. Он обещал, если султан назначит его правителем, он оплатит все расходы, связанные с общественными работами, и будет ежегодно выплачивать султану семь тысяч дукатов. Абдуллах принял предложение, но одновременно отправил в Севилью некоего Касима, чтобы управлять провинцией совместно с Ибрагимом. Последний не имел желания советоваться с коллегой и по прошествии нескольких месяцев объявил Касиму, что впредь обойдется без него.

Избавившись от Касима, Ибрагим решил, что пора вернуть сына, все еще остававшегося в заложниках у султана. Однако, несмотря на настойчивые требования, султан наотрез отказался вернуть заложника. Желая устрашить монарха, Ибрагим отказался платить дань и предложил союз Ибн-Хафсуну. Это было в 900 году.

Это предложение было приятно лидеру андалусцев, который тремя годами ранее снова овладел Эсихой. Годом раньше он, после длительных раздумий, совершил решительный шаг – вместе со всей семьей принял христианство. В глубине души он уже давно был христианином. Только страх лишиться мусульманских союзников мешал ему последовать примеру отца, который вернулся в лоно церкви несколькими годами ранее. Последующие события показали, что его сомнения были обоснованными. Яхья, один из самых опытных офицеров, покинул его, объяснив, что он гордился службой мусульманину Омару ибн Хафсуну, но совесть не позволяет ему служить Самуэлю – такое имя Омар получил при крещении. Ибн аль-Хали, бербер – правитель Каньете, прежде бывший его союзником, теперь объявил ему войну и стал прощупывать почву относительно Ибрагима у султана. Можно сказать, что отступничество Ибн-Хафсуна повсюду стало сенсацией. Мусульмане с ужасом рассказывали друг другу, что во владениях «проклятого» все ключевые посты занимают христиане, а правоверным не на что надеяться, и к ним относятся с презрением. С помощью факихов придворные умело использовали все эти более или менее обоснованные слухи и постарались убедить верующих, что их вечное спасение окажется под вопросом, если они не выступят, все как один, чтобы уничтожить отступника.

В таких обстоятельствах предложение правителя Севильи оказалось весьма кстати. Ибн-Хафсун везде искал союзников. Он начал переговоры с Ибрагимом ибн Касимом, правителем Асилы (в Африке), с бени каси и королем Леона, но союз с Ибн-Хаджаджем был идеальным во всех отношениях, поскольку мог вернуть ему хорошее отношение мусульман. Поэтому он поспешил заключить договор, и, когда Ибрагим послал ему деньги и кавалерию, его власть стала такой же прочной, как раньше.

Неудачи преследовали султана. Его политика всегда рикошетом ударяла по нему. Его попытка умиротворить самого могущественного арабского вождя оказалась такой же неудачной, как предыдущие старания привлечь на свою сторону главу испанской партии. Чтобы эффективно сопротивляться лиге, которая формировалась против него, было необходимо использовать абсолютно все имеющиеся силы, а это означало прекращение ежегодных экспедиций за данью и скорое опустошение казны. Ему оставалось только одно: унизиться перед Ибн-Хафсуном и предложить ему условия мира настолько привлекательные, чтобы он не смог отказаться. Нам неведомо, что это были за условия. Известно только, что переговоры были долгими, мир был заключен в 901 году, и Ибн-Хафсун передал султану четырех заложников, среди которых были Халаф, один из его казначеев, и Ибн-Мастана. Ибн-Хайян утверждает, что первые шаги предпринял Ибн-Хафсун. В данных обстоятельствах это представляется крайне маловероятным.

Правда, мир оказался недолговечным. Мы не знаем, нашел ли его невыгодным Ибн-Хафсун, или султан не выполнил свою часть соглашения. Но только в 902 году война вспыхнула с новой силой. В этом году Ибн-Хафсун имел беседу с Ибн-Хаджаджем в Кармоне. «Отправь мне, – сказал он, – цвет твоей кавалерии под командованием благородного араба (имелся в виду Фахиль ибн Аби Муслим, командир севильской кавалерии), потому что я намерен скрестить мечи с Ибн-Аби Абдой на границе. Верю, что смогу победить его, и тогда на следующий день мы разграбим Кордову». Фахиль присутствовал при этой беседе. Он был истинным арабом и больше симпатизировал делу султана, чем испанцев, и его оскорбил презрительный тон Ибн-Хафсуна.

– Абу Хафс, – сказал он. – Не следует с презрением относиться к армии Ибн-Аби Абды. Она немногочисленна, но остается великой. Пусть вся Испания объединится против нее, она не побежит.

– Твои слова напрасны, – ответствовал Ибн-Хафсун. – Что может сделать этот Ибн-Аби Абда? Сколько у него солдат? Что касается меня, у меня есть шесть тысяч всадников. Добавь к этому пять сотен под командованием Ибн-Мастаны и, скажем, такое же количество твоих людей. Вместе мы уничтожим армию Кордовы.

– Однако мы можем потерпеть поражение, – резонно заметил Фахиль. – Но не пойми неправильно то, что я не поддерживаю твой план. Ты знаешь солдат Ибн-Аби Абды так же хорошо, как я.

Несмотря на оппозицию Фахиля, Ибн-Хаджадж одобрил планы союзника и велел своему военачальнику присоединиться к нему.

Узнав от своих лазутчиков, что военачальник Омейядов выступил из Хениля и разбил лагерь в районе Эстепы, Ибн-Хафсун вышел навстречу для атаки. Хотя с ним была только кавалерия, он одержал блестящую победу – противник потерял более пяти сотен человек. К вечеру на поле боя появилась пехота – пятнадцать тысяч человек. Не дав им передохнуть, Ибн-Хафсун приказал наступать. После этого, войдя в палатку Фахиля, он воскликнул:

Хафсун вышел навстречу для атаки. Хотя с ним была только кавалерия, он одержал блестящую победу – противник потерял более пяти сотен человек. К вечеру на поле боя появилась пехота – пятнадцать тысяч человек. Не дав им передохнуть, Ибн-Хафсун приказал наступать. После этого, войдя в палатку Фахиля, он воскликнул:

– А теперь нам пора вступить в бой!

– Против кого? – поинтересовался Фахиль.

– Против Ибн-Аби Абды.

– О, Абу Хафс! Желать две победы за один день – значит искушать судьбу, проявить неблагодарность к небесам. Ты уже опозорил врага, нанес ему такие большие потери, что пройдет очень много времени, прежде чем он оправится от такого поражения. Лишь лет через десять он сможет думать об отмщении. Остановись! Не доводи его до отчаяния!

– Мы обрушим на него такие силы, что он будет благодарить Всевышнего, если у него хватит времени вскочить в седло и бежать!

Фахиль встал, но, надевая нагрудную пластину, воскликнул:

– Бог свидетель, я не хотел принимать участие в этом действе!

Пока союзники, желая использовать элемент внезапности, двигались в полной тишине, Ибн-Аби Абда, тяжело переживавший поражение, сидел за столом со своими командирами. Неожиданно их внимание привлекло появившееся вдали пыльное облако. Один из командиров, Абд аль-Вахид Рути, покинул шатер, чтобы рассмотреть его внимательнее. Вернувшись, он сказал:

– Друзья, темнота помешала мне рассмотреть детали, но, по-моему, Ибн-Хафсун с кавалерией и пехотой надеется застать нас врасплох.

Командиры сразу же схватили оружие, побежали к своим коням, прыгнули в седла и повели своих людей на противника. Приблизившись, они закричали:

– Бросьте копья! Используйте мечи!

Приказ был выполнен, и роялисты атаковали противника с такой яростью, что убили пятнадцать сотен человек и вынудили остальных искать убежище в лагере.

На следующее утро султану стало известно, что его армия, сначала потерпев поражение, в конечном счете одержала победу. Обозлившись на союзников, он приказал казнить заложников. Три заложника Ибн-Хафсуна были обезглавлены, четвертый, Ибн-Мастана, спас свою жизнь, поклявшись султану в верности. Следующим был Абд-ер-Рахман, сын Ибн-Хаджаджа. Его отец не жалел ни обещаний, ни средств, чтобы обеспечить ему сторонников при дворе, и не уставал повторять, что, как только султан вернет ему сына, он вернет ему свою преданность. Среди друзей Абд-ер-Рахмана был славянин Бадр, который проявил смелость и обратился к монарху, когда Абд-ер-Рахман уже приготовился к смерти.

– Господин, – сказал он, – прости мою дерзость, но соблаговоли выслушать. Заложников Ибн-Хафсуна больше нет, и, если ты казнишь сына Ибн-Хаджаджа, эти люди объединятся в желании отомстить. Невозможно успокоить Ибн-Хафсуна, потому что он испанец, но нет ничего невозможного в привлечении на свою сторону Ибн-Хаджаджа. Ведь он араб.

Султан собрал визирей и посоветовался с ними. Кстати, ни у одного другого султана не было такого количества визирей. Иногда их было больше тридцати. Те единодушно одобрили совет Бадра. После ухода визирей Бадр снова обратился к султану. Он сказал, что если монарх отпустит Абд-ер-Рахмана на свободу, то в будущем сможет рассчитывать на лояльность лидера севильцев. Видя, что султан колеблется, Бадр попросил своего влиятельного друга, казначея Тохиби, составить памятную записку, в которой предложить султану согласиться с Бардом. Документ развеял последние сомнения султана, и тот велел Тохиби вернуть Абд-ер-Рахмана отцу. Ибн-Хайян ошибочно относит это событие к 287 году по хиджре вместо 289 года.

Едва ли стоит говорить, какую большую радость испытал Ибн-Хаджадж, заключив в объятия своего любимого сына, которого не видел шесть лет. И он не поскупился на изъявления благодарности. Объявив в письме султану после смерти Ибн-Хальдуна, что последний всегда подстрекал его к мятежу, он, вероятнее всего, говорил правду. Кораиб был его злым гением, и теперь, когда этого честолюбивого и коварного человека не стало, для Ибн-Хаджаджа многое изменилось. Не доводя дело до окончательного разрыва с Ибн-Хафсуном, которому он продолжал слать подарки, Ибн-Хаджадж все же перестал быть его союзником. Он больше не выказывал враждебности султану, а регулярно выплачивал дань и отправлял людей в армию. По отношению к суверену он стал принцем-данником, но в своих владениях его власть ничем и никем не ограничивалась. Он содержал армию, назначал всех официальных лиц в Севилье, от кади и префекта полиции до бейлифа. У него был личный совет, охрана из пятисот рыцарей и парчовое платье, на котором золотом были вышиты его титулы. Он правил с княжеским благородством. Неумолимый при отправлении правосудия, он проявлял безжалостность к преступникам и железной рукой поддерживал строгий порядок. Принц и купец, литератор и покровитель искусств, он получал дары от зарубежных правителей. Корабли везли ему богатейшие ткани из Египта, ученых из Аравии, певиц и танцовщиц из Багдада. Красавица Камар, которую он приобрел за баснословную сумму, услышав о ее талантах, и бедуин Абу Мухаммед Одхри – грамматик из Хиджаза – стали украшением его двора. Последний, услышав неправильно построенную фразу или неверное слово, всегда вопрошал: «Ах, горожане, почему вы так плохо обращаетесь со своим языком?» Был общепризнанным авторитетом во всем, что касалось чистоты речи и правильности стиля. Остроумная Камар быстро добавила к своим музыкальным талантам красноречие, поэтический дар и непомерную гордость. Однажды, когда некие пустоголовые аристократы стали рассуждать о ее происхождении и прошлой жизни, она сочинила следующие строки:

«Они говорили, когда Камар приехала сюда, она была в лохмотьях, до этого ей приходилось покорять сердца томными взглядами. Она ходила по пыльным дорогам из города в город. Поскольку она низкого происхождения, ей нет места среди благородных людей, а ее единственное достоинство – умение писать и сочинять стихи. Ах, не будь они клоунами, иначе говорили бы о незнакомке. Клянусь Аллахом, что это за мужчины, которые презирают единственное истинное благородство – то, которое дает талант. Кто избавит меня от неграмотных глупцов? Самая позорная в мире вещь – невежество, и, если бы невежество было пропуском для женщины в рай, я бы предпочла, чтобы Творец отправил меня в ад!»

Она явно была не слишком высокого мнения об арабах в Испании. Привыкшая к изысканной учтивости Багдада, чувствовала себя чужой в стране, где оставалось еще так много примитивного невежества и грубости. Только к принцу она относилась благосклонно и ему посвятила следующие стихи:

«На всем западе есть только один по-настоящему благородный человек, и это Ибрагим – воплощение благородства. Жить с ним великое наслаждение, и, когда его испытаешь, жизнь в другой стране покажется жалкой».

Камар не преувеличивала, когда воспевала хвалу либеральности Ибрагима. Ее мнение разделяли все, и поэты Кордовы, которых жадный султан едва не уморил голодом, стекались к его двору вместе со знаменитым Ибн-Абди Раббихи. Ибрагим никогда не забывал вознаградить их с княжеской щедростью. Только в одном случае он воздержался от подарка – когда Калфат, ядовитый сатирик, прочитал ему поэму, полную едких сарказмов, обращенных против чиновников и придворных Кордовы. Хотя Ибн-Хаджадж таил злобу против многих персонажей поэмы, он не выказал ни одного признака одобрения и, когда поэт закончил рассказ, холодно заметил: «Ты ошибаешься, если считаешь, что мне доставляет удовольствие набор вульгарностей и ругательств». Калфат вернулся в Кордову с пустыми руками. Разочарованный и обозленный, он излил свои чувства в следующих строчках:

«Не вини меня, жена, если я долго лил слезы после моего последнего путешествия. Оно принесло мне безутешное горе. Я надеялся встретить щедрого благородного человека и встретил безмозглого глупца».

Ибн-Хаджадж был не тем человеком, который мог терпеть подобные колкости. Услышав эти строки, он отправил поэту записку: «Если ты не воздержишься от насмешек, клянусь всем святым, ты лишишься головы, лежа в своей постели в Кордове». Калфат внял голосу рассудка и больше не писал сатир, направленных против правителя Севильи.

Глава 17

Абд-ер-Рахман III

Примирение султана с Ибн-Хаджаджем стало началом новой эры, ставшей свидетельницей восстановления королевской власти. Севилья была колыбелью восстания на западе, и теперь, когда она сдалась, все другие регионы от Альхесираса до Ньеблы были вынуждены уступить. На протяжении последних девяти лет правления Абдуллаха дань выплачивалась настолько пунктуально, что за ней даже не приходилось посылать войска. И султан сосредоточил свои силы против юга. Этот удачный результат был достигнут благодаря мудрым советам Бадра, и султан, чувствовавший себя в долгу перед этим человеком, не скупился на изъявления благодарности. Он даровал ему титул визиря, ввел в круг своих самых близких друзей и настолько доверял ему, что Бадр, хотя и не занимал должность хаджиба, по сути выполнял все его функции.

На юге армия султана действовала с большим успехом. В 903 году был взят Хаэн; в 905 году – выиграно сражение при Гвадалбульоне против Ибн-Хафсуна и Ибн-Мастаны. В 906 году у Бени аль-Хали отобрали Каньете. В 907 году армия заставила Арчидону платить дань, в 909 году отобрала у Ибн-Мастаны Луке, в 910 года захватила Баэсу. В следующем году жители Иснахара восстали против своего правителя, Фадля ибн Салама, родственника Ибн-Мастаны, убили его и послали его голову султану. На севере тоже произошли изменения. В критический момент – в 898 году – существовало опасение, что две могущественные испанские силы на севере и юге могут заключить союз. Мухаммед ибн Лопе из клана Бени Каси обещал посетить провинцию Хаэн, чтобы переговорить с Ибн-Хафсуном. Однако он не смог отправиться на встречу лично – помешала война, которую он вел с аль-Анкаром, правителем Сарагосы, и потому он послал вместо себя своего сына Лопе. Лопе прибыл в Хаэн и ждал появления Ибн-Хафсуна, когда узнал о смерти отца, убитого при осаде Сарагосы. Он сразу поспешил домой и не встретился с Ибн-Хафсуном. Больше ничего не было слышно о планируемом союзе, который вызывал столько волнений при дворе. Лопе даже не думал проявлять враждебность к султану, даже наоборот, искал его милости, и Абдуллах назначил его правителем Туделы и Тиразоны (Тириассо). Лопе вел бесконечные войны с соседями – в том числе с правителем Уэски, королем Леона, графом Барселоны, графом Пальярса и королем Наварры, – пока не был убит в схватке с последним в 907 году. Его брат Абдуллах, ставший его преемником, также воевал не с султаном, а с королем Наварры. Бени Каси перестали быть источником опасности для Омейядов.

Политический горизонт был чист. В Кордове в будущее смотрели с уверенностью. Поэты слагали хвалебные песни, подобных которым не слышали уже много лет. Тем не менее королевская власть развивалась медленно, и ничего существенного не было достигнуто, когда 15 октября 912 года умер Абдуллах – на шестьдесят восьмом году жизни и двадцать четвертом году своего правления.

Наиболее вероятным наследником трона был Абд-ер-Рахман, сын старшего сына Абдуллаха – неудачник Мухаммеда, убитого собственным братом Мотаррифом по наущению отца. Оставшись сиротой в раннем детстве, Абд-ер-Рахман был воспитан дедом, который, испытывая бесконечное раскаяние, сосредоточил на этом ребенке всю любовь, на которую был способен. Однако Абд-ер-Рахману еще не было двадцати двух лет, и существовало опасение, что его дяди и двоюродные деды будут оспаривать у него трон. Закона о наследовании престола не было. Когда трон освобождался, его обычно занимал самый старший или самый способный член королевской семьи. Но вопреки всем ожиданиям никто не препятствовал восхождению Абд-ер-Рахмана на престол. Напротив, принцы и придворные чрезвычайно обрадовались, судя по всему, видя в этом событии залог будущей славы и процветания. Все дело в том, что юный принц рано научился привлекать на свою сторону людей, которые неизменно были очень высокое мнение о его талантах.

Абд-ер-Рахман III, продолжая работу, начатую дедом, использовал совершенно другие методы. На смену неуверенным и извилистым действиям Абдуллаха пришла открытая, решительная и смелая политика. Не желая ходить окольными путями, он прямо сказал испанским мятежникам, что ему нужна от них не дань, а их замки и города. Тем, кто подчинится, он обещал полное прощение, а остальным – суровое наказание. На первый взгляд такие претензии должны были объединить против него всю Испанию. Но на деле вышло иначе. Его уверенная решимость успокоила, а не взбудоражила недоброжелателей, и его политика, далекая от поспешности и необдуманности, была продиктована интеллектуальными и политическими тенденциями времени.

Страна начала медленно, но неуклонно меняться. Арабская аристократия была уже не той, как в момент прихода к власти Абдуллаха. Она лишилась самых выдающихся лидеров. Саида ибн Джуди и Кораиба ибн Хальдуна больше не было, а в 910 или 911 году умер Ибрагим ибн Хаджадж. Не нашлось людей, обладавших достаточными талантами, чтобы заполнить брешь, образовавшуюся после ухода этих выдающихся людей. У испанцев еще оставались лидеры, и их власть была достаточно сильной. Но эти лидеры постарели, а рядовые люди обладали уже не тем темпераментом, что тридцатью годами раньше, когда они, исполненные энтузиазма, встали все как один по призыву Ибн-Хафсуна, чтобы освободиться от чужеземного господства. Прежний жар остыл. Оптимистичное, энергичное и уверенное в успехе поколение 884 года сменилось другим, не имевшим особых поводов для недовольства, а также гордости, энергии и страсти своих родителей. Эти люди не страдали от королевского угнетения, а значит, не имели оснований ненавидеть монарха. Народ роптал, это правда. Но люди сетовали на трудности, вызванные не деспотизмом, а анархией и гражданской войной. Каждый день они видели, как королевские войска или мятежники разоряют поля, обещающие богатый урожай, рубят оливы в цвету или апельсиновые деревья, увешанные плодами. Но чего они не видели и тщетно ждали – это триумфа национальной идеи. Трон султана временами качался, но уже в следующий момент он оказывался прочным, как скала. Это обескураживало. Люди инстинктивно чувствовали, а возможно, и признавали открыто, что большое национальное восстание, если не достигнет цели на первой волне энтузиазма, не достигнет ее никогда. И если таковым было общее настроение в то время, когда успех сопутствовал попеременно то одной, то другой партии, оно лишь усугубилось, когда мятежники стали терпеть поражение за поражением. Люди стали задаваться вопросом, какой прок от всего этого хаоса, уносящего жизни множества храбрецов, и не указывает ли это на неодобрение небес. Жители крупных городов, особенно сильно жаждавшие отдыха и благополучия, первыми стали задаваться подобными вопросами. Они не нашли удовлетворительных ответов и в конце концов решили, что, приняв во внимание все соображения, мир любой ценой, тем более сопровождающийся возрождением промышленного производства и последующим процветанием, лучше, чем патриотическая война. Больше никому не хотелось неразберихи и анархии. Эльвира покорилась сразу. Хаэн был взят без сопротивления. Арчидона согласилась платить дань. В Серрании, колыбели мятежников, энтузиазм утих не так быстро, но даже там появились признаки усталости и нежелания воевать. Горцы больше не торопились встать под национальный флаг, и Ибн-Хафсун был вынужден последовать примеру султана и набирать наемников из Танжера. С этого времени характер войны изменился. Хаос увеличился – ведь каждая сторона стремилась лишить противника возможности нанимать африканские войска, но в целом конфликту не хватало яростной энергии прежних дней, и он стал менее кровопролитным. Берберы Танжера, всегда готовые переметнуться к противнику, если тот пообещает большую плату, считали войну весьма доходным делом. В 896 году, во время осады Велеса, многие султанские войска, и пешие и конные, перешли к врагу в надежде больше заработать. То же самое произошло в Лорке. В 897 году двенадцать солдат из Танжера, воевавших под знаменем Ибн-Хафсуна, предложили свою службу султану. В последний год правления Абдуллаха его берберские войска дезертировали к Ибн-Хафсуну массово. Однако вскоре они поссорились со своими новыми товарищами, большинство было убито, а остальные вернулись к султану, который их простил. Берберы щадили противников, которые еще вчера сражались на их стороне и могли снова стать их товарищами завтра. В некоторых сражениях потери составляли два или три человека. Нередко потерь не было вообще. Если несколько человек – и коней – получали ранения, считалось, что солдаты уже достаточно поработали. С такими бойцами рассчитывать на завоевание независимости, которой не смогли добиться широкомасштабные восстания взбешенного населения, было несбыточной мечтой. Это осознал даже Ибн-Хафсун, поскольку в 909 году он признал сувереном шиита Обдаллаха, который возглавил восстание в Северной Африке против Аглабитов. Из этого странного союза ничего не вышло, однако он доказал, что Ибн-Хафсун больше не мог рассчитывать на своих соотечественников.

К всеобщему ослаблению смелости и энтузиазма добавилась глубочайшая деморализация владельцев замков, особенно в провинциях Хаэн и Эльвира. Эти «бароны» совершенно забыли, что взяли в руки оружие исходя из патриотических побуждений. В своих укрытых шапками облаков крепостях они стали скорее бандитами, которым наплевать на закон и религию. Из своих укрепленных цитаделей они высматривали путешественников и набрасывались на них, словно хищные птицы, не разбирая, где друзья, а где враги. Жители каждой деревни и небольших городов проклинали тиранов, и тот, кто разрушит массивные башни и сровняет с землей ненавистные стены, мог рассчитывать на искреннюю благодарность населения. Но это мог сделать только султан, и надежды угнетенных, естественно, обратились к нему.

Следует также отметить, что конфликт больше не был национальным и всеобщим, а принял религиозный характер.

Ибн-Хафсун первоначально не делал различий между христианами и мусульманами. Если человек был испанцем, желавшим сражаться за национальные интересы, и мог держать в руках оружие, его религиозные убеждения не учитывались. Однако после того, как он сам и его самый могущественный союзник Ибн Мастана открыто приняли христианство и, желая вернуть этой религии прежнюю пышность, построили в каждом регионе роскошные церкви, условия изменились. С тех пор Ибн-Хафсун, он же Самуэль – так он теперь именовал себя – доверял исключительно христианам. Все доходные посты и высокие титулы предназначались только для них. Бобастро стал средоточием фанатизма, такого же строгого и мрачного, как тот, что шестьюдесятью годами раньше вдохновлял монахов Кордовы. Дочь Ибн-Хафсуна, ревностная и бесстрашная Арджентея, подавала пример. Несмотря на просьбы отца, который после смерти жены Коломбы желал, чтобы дочь вела хозяйство в доме, Арджентея создала нечто вроде монастыря внутри крепости и, больше не надеясь, как и многие другие, на победу испанцев, стала воспитывать стремление к мученичеству – ей предсказал монах, что она примет смерть за Христа. Горячее стремление к христианству в сочетании с презрением к исламу стало камнем преткновения для многих, кто раньше стремился к национальной независимости. Несмотря на свою ненависть к арабам, они были глубоко привязаны к религии, которую переняли у них. Также не следует забывать, что испанец практически всегда является ревностным верующим, какую бы религию он ни исповедовал. Бывшие рабы и их потомки желали любой ценой не позволить христианству снова стать господствующей религией, опасаясь, что, если это произойдет, неизбежно возродятся прежние претензии, жертвами которых они станут. Сама религия стала яблоком раздора. Повсеместно испанские христиане и испанские мусульмане взирали друг на друга с подозрением и завистью, и в некоторых местах вспыхивали кровопролитные конфликты. В провинции Хаэн ренегат Ибн ас-Шалия, отвоевав Казлону, крепость, которую у него отобрали христиане, умертвил весь гарнизон. Это было в 898 году.

Таким образом, национальная партия была намного менее могущественной, чем могла казаться. В сердцах ее сторонников священный огонь – только он помогает вершить великие героические дела – не пылал, а едва заметно тлел. Люди были разобщены и сильно устали от постоянных конфликтов. Многие из них не имели ничего против примирения с султаном, защитником традиционных ценностей, – если бы только султаном был не Абдуллах. Примирение с лицемерным тираном-мизантропом, отравившим двух своих братьев, казнившим третьего и умертвившим двух своих сыновей по подозрению и без суда, было немыслимым. Но теперь Абдуллах был мертв, и его преемник ничем его не напоминал. Абд-ер-Рахман был наделен всеми качествами, необходимыми, чтобы завоевать симпатию и доверие народа – чтобы нравиться, ослеплять и править. Он имел внешние черты, отнюдь не лишние для обладателей власти: его любезность и изящество восхищали, а блестящий ум – завораживал. Все, кто имел с ним дело, восхваляли его таланты, милосердие и умеренность. Доказательством последней стало снижение налогов. На впечатлительные умы влияла и печальная судьба его отца, убитого в расцвете сил, равно как и тот факт, что в свое время несчастный принц был вынужден искать убежище в Бобастро.

Таким образом, восхождение на престол юного монарха произошло в довольно-таки благоприятных обстоятельствах. Крупные города жаждали открыть перед ним ворота. Пример показала Эсиха. 31 декабря 912 года, через два с половиной месяца после смерти Абдуллаха, она сдалась осадившему ее Бадру, который к тому времени получил титул хаджиб (глава государственного аппарата). И Абд-ер-Рахман тоже хотел пожинать лавры на поле боя. Дождавшись весны, в апреле 913 года он принял командование армией, чтобы подчинить «баронов» Хаэна. Уже несколько лет войска не видели султана в роли командующего – после кампании в Карабуэе Абдуллах не показывался в лагере, – и отсутствие суверена, безусловно, отрицательно повлияло на моральный дух солдат. Теперь они с неподдельным энтузиазмом приветствовали юного монарха, который был готов разделить с ними не только славу, но также трудности и лишения.

Войдя в провинцию Хаэн, Абд-ер-Рахман узнал, что Ибн-Хафсун вступил в союз с революционной партией Арчидоны и надеется овладеть городом. Поэтому султан отправил отряд под командованием опытного военачальника с приказом как можно скорее добраться до города. Приказ был выполнен, и надежды Ибн-Хафсуна оказались разбитыми. А сам султан осадил Монтелеон. Правитель замка, Саид ибн Худхайль, один из ранних союзников Ибн-Хафсуна, предпочел переговоры сражению. Его крепость была осаждена в воскресенье, а уже во вторник капитулировала.

Ибн ас-Шалия, Исхак ибн Ибрагим, правитель Ментесы и семь других «баронов» ждали, когда султан подойдет к их воротам, чтобы сдаться и попросить aman (гарантию безопасности). Ее Абд-ер-Рахман с готовностью давал и отправлял «баронов» в Кордову вместе с женами и детьми, а в крепости помещал свои гарнизоны. В провинции Эльвира было то же самое, и султан не встретил сопротивления, пока не добрался до Финьяны. Там сторонники Ибн-Хафсуна проявляли наибольшую активность. Они сумели убедить других жителей, что город неприступен. Тем не менее сопротивление оказалось недолгим. Город располагался на вершине холма, и, когда жители увидели, как горят дома, стоящие ниже на склоне, они запросили условия перемирия. Зачинщиков по требованию султана сдали. Затем Абд-ер-Рахман повел армию по труднопроходимым дорогам Сьерра-Невады. Там тоже «бароны» сдались. После этого, услышав, что Ибн-Хафсун угрожает Эльвире, султан, не теряя ни минуты, послал туда войска. По прибытии подкрепления ополчение Эльвиры, гордившееся своей решительностью, выступило против врага и разгромило его, взяв в плен внука Ибн-Хафсуна.

Абд-ер-Рахман тем временем осадил Хувилес, где укрылись христиане из других замков. Осада продлилась две недели, после чего андалусские мусульмане попросили султана о милосердии и обещали сдать находившихся среди них мусульман. Они сдержали слово, и мусульмане были обезглавлены. Затем, пройдя Салобренью и двинувшись в направлении Эльвиры, Абд-ер-Рахман захватил Сан-Эстебан и Пенья-Фората, два «орлиных гнезда», из которых бандиты терроризировали население Эльвиры и Гранады. Трехмесячной кампании хватило, чтобы принудить к миру провинции Эльвира и Хаэн и избавиться от бандитов.

Настал черед севильской аристократии. После смерти Ибрагима ибн Хаджаджа его преемником в Севилье стал его сын Абд-ер-Рахман, а в Кармоне – второй сын Мухаммед. В 913 году этот Абд-ер-Рахман умер, и Мухаммед – идол поэтов, поскольку, как и его отец, осыпал их дарами, решил объявить себя правителем Севильи. Однако у него ничего не вышло. Он выказал склонность к деспотичному правлению, а Севилья желала быть независимой. Кроме того, его обвинили, возможно ложно, в том, что он отравил брата. Поэтому вместо него был выбран его кузен, бравый солдат Ахмад ибн Маслама. Мухаммед был оскорблен до глубины души, и, поскольку султан, не посчитавший уместным признать нового правителя, отправил к Севилье армию, Мухаммед явился ко двору и предложил свои услуги. Султан принял предложение.

Осада велась настолько энергично, что Ахмаду ибн Масламе пришлось спешно искать союзников, и, не придумав ничего лучшего, он обратился к Ибн-Хафсуну. Тот снова пришел на помощь арабской аристократии. Только Фортуна от него отвернулась. Направляясь из Севильи, вместе с союзниками, навстречу противнику, который устроил свой лагерь на правом берегу Гвадалквивира, он потерпел настолько серьезное поражение, что бросил севильцев на произвол судьбы и вернулся в Бобастро.

Теперь Ахмад ибн Маслама и другая севильская знать осознали бесполезность сопротивления. Они вступили в переговоры с недавно подоспевшим Бадром и, получив от него обещание, что их обычаи останутся такими же, как при Ибн-Хаджадже, 20 декабря 913 года открыли городские ворота.

Мухаммед ибн Хаджадж был убежден, что захват Севильи послужит ему на пользу. От него тщательно скрывали факт переговоров. Поэтому он был крайне удивлен, получив письмо от Бадра, в котором говорилось, что город сдался и он может убираться из Кордовы. Мухаммед ушел, но его переполняла ярость и желание отомстить. По пути в Кармону он захватил стадо, принадлежавшее неким кордовцам, после чего заперся в крепости, открыто демонстрируя султану свое пренебрежение. Абд-ер-Рахман отнесся к происшествию спокойно. Он послал к Мухаммеду чиновника, который указал ему твердо, но цивилизованно, что прошли те дни, когда аристократы могли безнаказанно присваивать чужое имущество, и потому он должен вернуть уведенный скот. Мухаммед отказался от скота, однако, при всем своем уме, так и не смог понять, что времена изменились. Узнав, что правительство разрушило стены Севильи, он вознамерился захватить город и атаковал его без предупреждения. Его поспешное предприятие оказалось неудачным. Тем не менее султан проявил неслыханное терпение. Он послал к Мухаммеду еще одного эмиссара, который должен был втолковать ему, что его идеи безнадежно устарели. Эта миссия была поручена префекту полиции, кельбиту Касиму ибн Валиду. Лучший выбор было сделать невозможно. Касим вел себя настолько умно и тактично и был так убедителен, что Мухаммед, в конце концов, пообещал прибыть ко двору, оставив в Кармоне своего помощника. Султан согласился, и в апреле 914 года Мухаммед прибыл в Кордову с многочисленной свитой. Суверен принял его с изысканной любезностью, щедро одарил и его самого, и его людей, даровал ему титул визиря и предложил принять участие в новой кампании, подготовка к которой завершалась.

Абд-ер-Рахман собирался подавить восстание в Серрания-де-Реджио. Он, конечно, не ожидал там таких же быстрых и блестящих успехов, как в Хаэне и Эльвире. В Серрании, откуда мусульманство было почти полностью изгнано, ему придется иметь дело с христианами. А султан уже знал, что испанские христиане обычно защищаются намного упорнее, чем испанские мусульмане. Правда, он рассчитывал, что даже среди христиан найдутся те, кто, зная, что султан справедлив и решителен, сдадутся сразу. Следует отдать должное правительству – к сдавшимся христианам отношение было самым терпимым. К примеру, любовница христианского аристократа, подчинившегося султану годом раньше и жившего с тех пор в Кордове, обратилась к кади, заявив, что она мусульманка и свободная женщина, а значит, должна быть избавлена от подневольного положения. Тем более что для христианина считается незаконным содержать мусульманскую наложницу. Бадр, услышав о требовании дамы, послал кади записку следующего содержания: «Христианин, о котором идет речь, находится здесь, согласно акту о капитуляции, который не следует нарушать. Тебе известно лучше, чем кому-либо другому, что договора следует скрупулезно соблюдать. Поэтому даже не думай забрать рабыню у хозяина». Кади был немало удивлен этим посланием. Хаджиб явно посягал на его епархию. Удостоверившись, что письмо действительно от хаджиба, он сказал гонцу: «Сообщи своему хозяину, что это моя обязанность заботиться о святости клятв и я не могу делать исключения. И я намерен принять справедливое решение, если мне ничего не помешает, относительно этой дамы, которая, если ты не забыл, является мусульманкой и свободной женщиной». Получив такой ответ, Бадр понял, что кади уперся. Тем не менее он послал ему еще одно письмо: «Я не собираюсь вмешиваться в процесс отправления правосудия и не имею права требовать от тебя принятия несправедливого решения. Я лишь прошу тебя принять во внимание права, которые получил этот христианин, благодаря заключенному с нами договору. Ты отлично знаешь, что твой долг – обращаться с христианами справедливо и осмотрительно. Но решать тебе».

Мы не знаем, как поступил кади – возможно, он считал закон выше любых договоров, но поведение Бадра в этой ситуации является наглядным свидетельством искренности намерений правительства и господствовавшего в нем духа миротворчества. Это была мудрая и осмотрительная политика, соответствовавшая характеру Абд-ер-Рахмана. Монарх был настолько непредсказуемым человеком, что как-то раз пожелал доверить один из самых высоких судейских постов – кади Кордовы – ренегату, родители которого были христианами, и факихам пришлось изрядно потрудиться, чтобы его отговорить.

Ожидания Абд-ер-Рахмана, связанные с владельцами замков Серрании, оправдались. Многие из них попросили амнистию и получили ее. И только Толокс, где Ибн-Хафсун вдохновлял гарнизон своим присутствием, держался так упорно, что султан не сумел его взять. Один раз, когда гарнизон совершил вылазку, последовало кровопролитное сражение. Другой замок тоже держался на удивление стойко, и Абд-ер-Рахман, разгневавшись, поклялся, что не сделает ни глотка вина и не станет участвовать в пиршествах, пока замок не падет. Он довольно скоро был освобожден от этой клятвы, поскольку замок пал, как и ряд других. Примерно в это же время флот султана перехватил корабли, груженные продовольствием для Ибн-Хафсуна, положение которого настолько ухудшилось, что он был вынужден добывать запасы в Африке.

На обратном пути в столицу султан прошел мимо Альхесираса, а затем через провинции Сидона и Морон. Ему особенно хотелось посетить Кармону, и 28 июня он прибыл к ее воротам.

Хабиб, человек Мухаммеда, поднял там флаг восстания. Представлялось сомнительным, что он сделал это по собственной инициативе. Многие считали, что таков был приказ его хозяина. Абд-ер-Рахман счел подозрения обоснованными и бросил Мухаммеда в тюрьму, предварительно лишив поста визиря. Началась осада Кармоны. Хабиб защищал ее со всем упорством в течение двадцати дней, после чего попросил aman и получил ее. Мухаммед ибн Хаджадж, лишившийся возможности навредить, вскоре был освобожден. Однако он недолго наслаждался свободой и в апреле 915 года умер. Это был последний Хаджадж, сыгравший заметную роль в истории.

В том же году имел место ужасный голод, вызванный сильной и продолжительной засухой. Он сделал военную кампанию невозможной. Люди в Кордове умирали тысячами. Мертвых не успевали хоронить. Султан и хаджиб делали все возможное, чтобы улучшить бедственное положение, но они были бессильны справиться с мятежниками, которые, подгоняемые голодом, спускались с гор, чтобы захватить жалкие остатки продовольствия на равнинах. В следующем году Ориуэла и Ньебла подчинились, и султану удалось настолько укрепить свою власть, что он даже смог начать рейды против христиан севера. В 917 году смерть избавила его от самого грозного врага – Ибн-Хафсун испустил последний вздох. Это событие вызвало большую радость в Кордове. Придворные считали, что теперь мятежники будут легко подавлены.

Героический испанец, который более тридцати лет оказывал неповиновение завоевателям своей страны и нередко заставлял трон Омейядов содрогаться от страха, мог возблагодарить небеса за то, что не дожил до полного краха своей партии. Он умер непокоренным, и это было все, на что он мог надеяться. Ему не суждено было освободить свою страну или основать династию. Тем не менее в истории он остался героем, подобных которому Испания не рождала с тех самых дней, когда Вириат поклялся освободить страну от римского ига.

Глава 18

Абд-ер-Рахман Победоносный

Война в Серрании продолжалась еще десять лет. Омар ибн Хафсун оставил после себя четырех сыновей – Джафара, Сулеймана, Абд-ер-Рахмана и Хафса, и все они, за единственным исключением, унаследовали храбрость, правда, не прочие таланты, своего отца. В марте 918 года Сулейман был вынужден вступить в армию султана и принять участие в кампании против короля Леона и Наварры. Абд-ер-Рахман, командовавший в Толоксе, был больше склонен к литературе, чем к военному делу. Он сдался и был отправлен в Кордову, где до конца жизни копировал манускрипты. Но власть Джафара оставалась прочной, а его силы значительными – по крайней мере, султан так думал, поскольку, когда он в 919 году осадил Бобастро, то не посчитал ниже своего достоинства вступить с ним в переговоры. Джафар предложил заложников и ежегодную дань, и султан принял предложение. Вскоре после этого Джафар совершил ошибку, оказавшуюся роковой. По его мнению, отец напрасно объявил себя и свою семью христианами, и в определенной степени это мнение было правильным. Этим шагом Ибн-Хафсун, безусловно, настроил против себя андалусских мусульман. Однако шаг был сделан, и ни Ибн-Хафсун, ни его сыновья уже не могли ничего изменить. Теперь они могли полагаться только на христиан и выстоять или пасть вместе с ними. Истинный энтузиазм можно было найти только среди христиан – мусульмане повсеместно оказывались предателями. Происшедшее незадолго до этого в Бальде наглядно иллюстрирует этот тезис. Когда крепость была осаждена войсками султана, мусульманская часть гарнизона в полном составе перешла на сторону противника, а христиане предпочли смерть капитуляции – причем все до единого человека. Джафар, судя по всему, до конца не понимал своего положения. Он верил в возможность примирения с андалусскими мусульманами и, чтобы привлечь их на свою сторону, намекнул на намерение вернуться в ислам. Этот шаг оказался роковым. Для христианских солдат была отвратительна даже одна только мысль о возможности продолжать службу под командованием нехристя. Они устроили заговор и – с молчаливого согласия его брата Сулеймана – убили его. Это было в 920 году. Вождем стал Сулейман.

Его правление было сущим бедствием. Бобастро стал жертвой сильнейших разногласий. Началось восстание. Сулейман был изгнан, пленники освобождены, дворец разграблен. Правда, вскоре после этого его сторонники вернулись в город, сам он, переодетый, последовал за ними, подкупил жителей обещанием грабежей и призвал взять в руки оружие. Снова став хозяином и горя жаждой мести, он обезглавил большинство своих сторонников. «Аллах, – пишет кордовский историк, – позволил неверным перерезать друг другу глотки, чтобы полностью искоренить их расу».

Сулейман ненадолго пережил возвращение к власти. 6 февраля 927 году он попал в засаду и был убит роялистами, которые надругались над его телом, отрубив голову, руки и ноги. Его сменил брат Хафс, но только роковой час уже пробил. В июне 927 года войска султана осадили Бобастро. Абд-ер-Рахман был полон решимости не снимать осаду, пока крепость не сдастся. Они возвели земляные валы со всех сторон и восстановили полуразрушенную римскую башню, отрезав город от поставок продовольствия. Хафс продержался шесть месяцев и сдался в пятницу 21 января 928 года. Войска султана заняли Бобастро. Хафс вместе с остальными жителями был депортирован в Кордову и впоследствии служил в армии Абд-ер-Рахмана. Его сестра Арджентея удалилась в монастырь, где, вероятно, могла бы жить в мире, если бы ее устраивало прозябание в безвестности. Но она была фанатичкой, стремившейся к мученическому венцу, и провоцировала власти, хвастаясь, что она христианка, хотя по закону она считалась мусульманкой: ее отец, когда она родилась, был мусульманином. Она была приговорена к смерти за отступничество и в 931 году встретила свою судьбу, выказав истинный героизм, став достойной дочерью Омара ибн Хафсуна.

Через два месяца после сдачи Бобастро султан лично прибыл в город, пожелав взглянуть собственными глазами на крепость, которая в течение полувека отбивала атаки четырех султанов. Обозрев с крепостного вала могучие башни, увидев окружавшие ее отвесные скалы и глубокие пропасти, он воскликнул, что ей нет равных в мире. После этого он упал на колени и вознес благодарственную молитву небесам за то, что она отдана в его руки. В документах сказано, что, находясь в Бобастро, он все время соблюдал строгий пост. Его славе не пошел на пользу тот факт, что он позволил вырвать свое согласие на уступку, хотя должен был отказать. Желая увидеть грозный город, много лет бывший оплотом ненавистной религии, в обозе султана следовали факихи. В Бобастро они не отставали от султана, пока он не разрешил им вскрыть могилы Омара ибн Хафсуна и его сына Джафара, захороненных по христианскому обычаю. Фанатики не постыдились нарушить вечный сон храбрых воинов. Тела вытащили из могилы и отправили в Кордову, где прибили к шестам. «Их тела, – с первобытной дикой радостью восклицает современный хронист, – стали грозным предостережением недоброжелателям и благодатным зрелищем для глаз истинно верующих».

Крепости, еще остававшиеся в руках христиан, теперь поспешили сдаться. Султан их все сровнял с землей, за исключением нескольких, которые счел необходимым пощадить, чтобы внушать благоговейный страх людям. Самые влиятельные и опасные жители были перевезены в Кордову.

К тому времени, как операция по принуждению Серрании к миру была завершена, султан также успел подавить восстания в нескольких других регионах. В горах Приего сыновья Ибн-Мастаны были вынуждены сдать свои замки. В провинции Эльвира берберы бени мухаллаб сложили оружие. Крепость Монте-Рубио, что на границе Хаэна и Эльвиры, была захвачена. Расположенная на высокой отвесной скале, она давно вызывала серьезное беспокойство правительства. Там обосновалась большая группа христиан, которые грабили окрестные деревни и путешественников. В 922 году их логово долго и безуспешно осаждали войска султана, но захвачено оно было лишь четырьмя годами позже. В 924 году многие повстанцы провинции Валенсия сдались. В том же году султан отвел от северной границы всех бени каси, которые были ослаблены внутренними распрями и войной с королем Наварры, и включил их в свою армию. Двумя годами позже Абд аль-Хамид провел успешную кампанию против бени дхун-нун.

Теперь, когда ему не грозила опасность с юга, султан смог обрушиться на мятежников других провинций. Его победы были быстрыми и решительными. В 928 году он отправил экспедицию против шейха Аслами, правителя Кальосы и Аликанте, что в провинции Тадмир. Этот араб, всегда бывший бандитом и разбойником, считался глубоко религиозным человеком. В старости он отрекся от власти в пользу своего сына Абд-ер-Рахмана, желая – так он утверждал – посвятить остаток своих дней спасению души. Он действительно регулярно посещал все проповеди и молитвы, но эта демонстрация благочестия не мешала ему периодически мародерствовать на расположенных по соседству землях. А когда его сын был убит, Аслами снова взял власть в свои руки. Однако удерживал он ее недолго. Полководец Ахмад ибн Исхак захватывал его крепости одну за другой, и в конце концов Аслами, вынужденный сдаться, был депортирован с семьей в Кордову. Примерно в это же время войскам султана сдались без сопротивления Мерида и Сантарем. В следующем году после двухнедельного сопротивления капитулировала Бежа. Затем Абд-ер-Рахман пригрозил Халафу ибн Бакру, принцу Оксонобы, но этот ренегат сам выразил желание платить дань, объяснив, что не платил ее ранее только из-за удаленности провинции. Принца любили подданные – как и его предшественников, – и султан опасался, что его смещение может вызвать беспорядки среди жителей Алгарве. Поэтому, вопреки желанию, он заключил сделку с принцем, согласившись, чтобы Халаф ибн Бакр стал не подданным, а вассалом, и определив, чтобы он ежегодно платил дань и не укрывал мятежников. Труднее было покорить Бадахос, где до сих пор правил потомок Ибн Мервана. Город капитулировал только после осады, продлившейся целый год (930).

Дабы восстановить наследие своих предков, Абд-ер-Рахману оставалось только овладеть Толедо. Его первым шагом стала отправка туда депутации факихов. Им предстояло объяснить жителям, что вся страна уже покорилась султану, глупо продолжать упорствовать и представлять себя республиканцами. Попытка провалилась. Жители Толедо, превыше всего ценившие свободу, которой они наслаждались восемьдесят лет, сначала под защитой бени каси, а потом – королей Леона, дали уклончивый, если не сказать – заносчивый ответ.

Видя, что необходимы экстремальные меры, султан действовал с обычной быстротой и решимостью. В мае 930 года, до того, как собрались главные силы армии, которые он намеревался отправить против мятежников, он послал одного из военачальников, Саида ибн Мундира, с отрядом для осады Толедо. В июне султан лично прибыл к городу во главе основных сил, разбил лагерь на берегу Альгодора, недалеко от замка Мора, и призвал командира гарнизона сдаться. Ренегат так и сделал, видя, что не сможет сопротивляться войскам султана. Абд-ер-Рахман оставил гарнизон в Мора и переместил лагерь ближе к Толедо, разбив его на горе, тогда именовавшейся Харанкас. Оглядев окрестные сады и виноградники, он пришел к выводу, что самым удобным местом для штаба будет кладбище у ворот. Он перевел туда войска, приказал уничтожить поля, фруктовые сады и деревни вблизи города и после этого атаковать Толедо. Несмотря на все принятые меры, осада продолжалась больше двух лет. Султан, которого ничто не могло заставить отказаться от своих намерений, велел построить целый город на горе Харанкас, который назвал Аль-Фатх (Победа). Этот город стал для толедцев знаком, указывающим, что осада никогда не будет снята. Осажденный город рассчитывал на короля Леона, но его армия была разбита роялистами. Рассказ об этой экспедиции приведен в следующей книге. Голод, в конце концов, вынудил толедцев открыть ворота. Радость Абд-ер-Рахмана, вошедшего в город, была ничуть не меньше, чем при взятии Бобастро. И страстными были его благодарственные молитвы Всевышнему.

Арабы, испанцы, берберы – все они были вынуждены преклонить колени перед Абд-ер-Рахманом. Среди всеобщего молчания был снова провозглашен принцип абсолютной монархии – на этот раз громче и увереннее, чем раньше. Но потери, которые понесли противоборствующие стороны в этой затянувшейся борьбе, оказались неравными. Больше всех пострадала арабская знать, главные поборники личной свободы – как тевтоны во Франции и Италии. Вынужденное подчинение правительству, по форме более близкому к абсолютизму и намного более эффективному, чем то, что они пытались свергнуть, правительству внутренне враждебному к ним и систематически пытающемуся лишить их влияния на ход событий, было невыносимо. Получалось, что при каждом следующем правителе арабская знать все больше удалялась от своего былого господствующего положения. Этот факт несколько утешал испанцев, поскольку в нем они видели частичную победу. Когда они брали в руки оружие, их ненависть к султану была меньше, чем к арабам, и они могли льстить себе, что, хотя бы отчасти, одержали победу. Пусть у них не было других поводов для радости, но, по крайней мере, они теперь были избавлены от презрения, унижения и оскорблений арабской знати. Они перестали быть париями, нацией отверженных. Абд-ер-Рахман поставил перед собой цель – и с течением времени он ее практически достиг – объединить все народы полуострова в одну новую историческую общность. Старые линии национального раздела исчезали – или, по крайней мере, размывались, а за ними должны были последовать различия в чинах и условиях. Образовавшееся в результате равенство народов было равенством покоренных народов, но в глазах испанцев это было существенное достижение, и пока они были готовы довольствоваться этим. По своей сути их идеи свободы были очень смутными. Они не имели ничего против абсолютной монархии административного деспотизма. Даже напротив, такая форма правления являлась для них традиционной. Они не знали никакой другой ни при вестготских королях, ни при римских императорах. И в связи с этим стоит заметить, что, даже сражаясь за независимость, они делали лишь очень слабые попытки обрести свободу.

Книга третья

Халифат

Глава 1

Фатимиды

Не желая прерывать рассказ об андалусском восстании, мы в своем повествовании дошли до 932 года, который стал свидетелем его окончания. А теперь следует уделить внимание чужеземной войне и вернуться к началу правления Абд-ер-Рахмана III.

Восстание испанцев и арабской знати было не единственной угрозой существованию государства. Две соседствующие силы – одна имевшая древнее, другая – недавнее происхождение – тоже являлись источниками опасности. Это королевства Леон и Африканский халифат, незадолго до этого основанный шиитской сектой исмаилитов.

Все шииты, сторонники божественной природы власти, были согласны с тем, что имамат – мирское и духовное руководство ислама – принадлежит потомкам Али и имам непогрешим. Но, соглашаясь по основополагающим принципам, шииты тем не менее раскололись на несколько сект, у которых были различные взгляды на то, какой из потомков шестого имама Джафара ас-Садика имеет законные права на имамат. У Джафара было несколько сыновей, старшего звали Исмаил, второго по старшинству – Муса. Исмаил умер раньше отца, в 762 году, и большинство шиитов признали имамом после смерти Джафара Мусу. Но меньшинство с этим не согласилось. Эти люди объявили, что сам Бог устами Джафара назвал Исмаила следующим имамом, а Всевышний не может изменять своих намерений, поэтому исмаилиты – так они стали себя называть – отказывались признавать любых имамов, за исключением потомков Исмаила. Однако последние были лишены амбиций. Обескураженные неудачами шиитов, не желая разделить судьбу своих предков, большинство из которых умерли не своей смертью, они избегали опасного и компрометирующего почтения своих сторонников в уединении Хорасана и Кандагара.

Таким образом, покинутые своими национальными лидерами, исмаилиты, казалось, были обречены на исчезновение, когда отвага и дар перса вселили в их движение новую энергию.

В Персии исламизм развивался параллельно испанскому. Он принял в свои ряды много прозелитов, но не подавлял другие религии, и древний культ магианизма процветал бок о бок с ним. Если бы мусульмане строго исполняли закон Мухаммеда, они бы предложили гебрам альтернативу: обращение или меч. Не имея Священной книги, донесенной пророком, которого мусульмане признавали таковым, огнепоклонники не могли претендовать на терпимое отношение. Однако в создавшихся обстоятельствах закон Мухаммеда был неприменим. Гебры были очень многочисленны. Они были преданы телом и душой своей религии и упрямо отвергали любую другую веру. Принесение в жертву всех этих отважных людей только потому, что они стремятся к спасению собственным путем, было немыслимым. Такое деяние стало бы не только варварским, но и крайне опасным, поскольку легко могло спровоцировать всеобщее восстание. Поэтому, действуя под влиянием как гуманизма, так и политических соображений, мусульмане в этом случае предпочли проигнорировать закон. Они позволили гебрам публично выполнять свои религиозные обряды, и те имели в каждом городе и деревне свой алтарь. Правительство даже защищало огнепоклонников от мусульманского духовенства и наказывало имамов и муэдзинов, которые пытались превратить храмы огня в мечети.

Но если правительство проявляло терпимость к этим открыто признанным приверженцам древней религии, которые, являясь мирными гражданами, не вызывали никаких беспорядков, того же нельзя было сказать о показушных мусульманах, которые после так называемого обращения в сердцах остались язычниками и втайне пытались переделать исламизм, внедрив в него собственные доктрины. В Персии и Испании наглядных обращений, обусловленных мирскими интересами, было много, а неискренние мусульмане являлись по большей части честолюбивыми и беспокойными людьми. С презрением отвергнутые арабской аристократией, везде очень замкнутой, они мечтали о возрождении персидской нации и империи. Против таких агитаторов правительство принимало самые суровые меры. Чтобы сдержать и наказать их, халиф Махди даже создал инквизиционный трибунал, который существовал до конца правления Гарун аль-Рашида. Как и следовало ожидать, гонения привели к восстанию. Бабак, он же Бабек, лидер хуррамитов – противники называли их вольнодумцами, возглавил восстание в Азербайджане. В течение двадцати лет, с 817 по 837 год, этот персидский Ибн-Хафсун сдерживал армии халифов, и последние потеряли двести пятьдесят тысяч человек, прежде чем им удалось его поймать. Но намного сложнее, чем силой подавить вооруженное восстание, было обнаружить и искоренить тайные общества, порожденные гонениями. Они скрытно распространяли или древние персидские доктрины, или философские идеи, еще более опасные, поскольку на востоке конфликт многих религий дал толчок к развитию многочисленного класса мыслителей, которые отвергали и презирали их все. «Все эти мнимые религиозные обязанности, – утверждали они, – в лучшем случае полезны для черни и никоим образом не являются обязательными для культурных людей. Большинство пророков были обычными самозванцами, которые стремились получить власть над людьми». По крайней мере, аль-Макризи считал именно так.

Из этих тайных обществ в начале IX века вышел второй отец-основатель секты исмаилитов. Его звали Абдуллах ибн Маймун. Он был выходец из персидской семьи, которая исповедовала доктрины последователей Бардесана (Вардесана), признававшего двух божеств, одно из которых создало свет, а второе – тьму. Отец Абдуллаха был свободомыслящим оккультистом, и, чтобы не попасть в лапы инквизиции, жертвой которой пали семьдесят его товарищей, он бежал в Иерусалим, где тайно обучал оккультным наукам, проповедовал благочестие и проявлял большой интерес к шиитской партии. Под руководством отца Абдуллах стал не только опытным оккультистом, но также эрудитом в разных теологических и философских системах. Сначала он сделал попытку – с помощью мнимых чудес – выступить в роли пророка, но потерпел неудачу и задумал намного более масштабный проект.

Его замысел заключался в том, чтобы связать вместе в одну группу завоевателей и завоеванных; объединить в обширном тайном обществе с множеством степеней посвящения свободных мыслителей – которые считали религию лишь уздой для народа – и фанатиков всех сект; превратить в орудие верующих, чтобы дать власть скептикам. Он хотел заставить завоевателей опрокинуть империю, которую они сами основали; построить партию многочисленную, компактную и дисциплинированную, которая со временем даст трон если не ему самому, то его потомками. Такую необычную концепцию он разработал с удивительным тактом, непревзойденным умением и глубочайшим знанием человеческой натуры.

Средства, которые он использовал для достижения своей цели, были изобретены с воистину дьявольской хитростью. Внешне он был исмаилитом. В эту секту, казалось обреченную на исчезновение из-за отсутствия лидера, он вдохнул новую жизнь и сделал ее весьма многообещающей. «Мир, – такова, по словам аль-Джувайни, была его доктрина, – никогда не был без имама. Линия имамов продолжалась от отца к сыну с дней Адама, и так будет до конца времен. Имам никогда не умирает, пока у него не рождается сын, его преемник. Но имам не всегда виден. Иногда он явен, а иногда – скрыт, так же как день и ночь сменяют друг друга. Когда имам явен, его доктрина скрыта. Но когда имам скрыт, его учения явны, и его посланники появляются среди людей». В поддержку своей доктрины Абдуллах цитировал отрывки из Корана. Они помогали ему поддерживать исмаилитов, которые приняли теорию «скрытого имама», но верили, что он рано или поздно явит себя и на земле воцарятся мир и справедливость. Только в глубине души Абдуллах презирал эту секту, и его мнимая привязанность к семейству Али использовалась лишь для продвижения его проекта. Будучи персом душой и сердцем, он относил Али, его потомков и арабов к отщепенцам. Он не без оснований верил, что если бы Алид сумел основать империю в Персии, как желали персы, это было бы не им на благо. Поэтому он советовал своим доверенным лицам безжалостно уничтожать всех потомков Али, оказавшихся в их власти. В общем, истинных сторонников он искал не среди шиитов, а среди гебров, манихейцев, язычников Харрана и студентов, изучающих греческую философию. Именно на последних он мог положиться, только им мог раскрыть решающую тайну и поведать, что имамы, религии и мораль – всего лишь обман и бессмысленность. Остальная часть человечества – Абдуллах называл их «ослами» – неспособны понять такие доктрины. Но чтобы достичь своих целей, он никоим образом не пренебрегал их помощью. Наоборот, он требовал ее. Однако он тщательно следил, чтобы религиозные и занимающие низкое положение люди оставались только на самых первых ступенях секты. Его миссионеры, которым была внушена идея, что их главная обязанность – скрывать свои истинные чувства и адаптироваться к аудитории, появлялись в множестве обличий и говорили с каждым классом на своем языке. Они привлекали невежественную толпу ловкими фокусами, которые сходили за чудеса, или возбуждали ее любопытство таинственными рассказами. В присутствии верующих они надевали маски добродетели и благочестия. С мистиками они становились мистиками и раскрывали внутренний смысл явления или объясняли аллегории и их внутренний смысл. Обращая себе на пользу эпохальные катастрофы и смутные надежды на лучшее будущее, поощряемое всеми сектами, они обещали мусульманам раннее пришествие Махди, объявленное Мухаммедом, иудеям – Мессии, а христианам – Утешителя. Они обращались даже к ортодоксальным арабам – суннитам, которых было труднее всего привлечь на свою сторону, поскольку их религия была господствующей, но их присутствие было желательно, как гарантия против подозрительности и вмешательства правительства, и их богатство было необходимо для продвижения идей. Они льстили национальной гордости арабов, заверяя их, что все богатства земли принадлежат только их расе, в то время как персы – рабы по своей природе, и старались завоевать доверие, демонстрируя презрение к богатству и глубокое благочестие. Завоевав доверие араба, они начинали его запугивать докучливостью и молитвами, пока он не начинал повиноваться им безусловно и беспрекословно. После этого они легко внушали ему, что его долг – поддерживать секту богатыми дарами и завещать ей все свое имущество.

Такими способами были достигнуты воистину удивительные результаты: множество людей разных верований стали работать вместе для достижения цели, известной лишь немногим из них. Однако прогресс был очень медленным. Абдуллах понимал, что сам он не увидит результатов, но поручил своему сыну Ахмаду ее продолжать. При Ахмаде и его преемниках прогресс стал более очевидным, в основном из-за присоединения к секте другой ветви шиитов. Эта ветвь, как мы уже говорили, признавала имамами потомков Мусы, второго сына Джафара ас-Садика. Но поскольку двенадцатый имам, Мухаммед, исчез в двенадцатилетнем возрасте в пещере, куда в 879 году вошел вместе со своей матерью, а его последователям – они называли себя двунадесятниками – надоело ждать их возвращения, их оказалось несложно привлечь на сторону исмаилитов, у которых имелось неоспоримое преимущество – живой лидер, готовый явить себя миру, как только позволят обстоятельства.

В 884 году исмаилит Ибн-Хаушаб, ранее бывший двунадесятником, начал открыто проповедовать в Йемене. Он завладел Саной и оттуда направил миссионеров во все провинции империи. Два из них отправились «пахать» землю кетамиан в провинции Конатантина, а когда их не стало, Ибн-Хаушаб заменил их одним из своих учеников по имени Абу Абдуллах.

Активный, смелый, красноречивый, но также проницательный и тактичный, Абу Абдуллах знал, как приспособиться к недалеким берберам, и был готов к работе. Правда, судя по всему, он находился только на низких ступенях ордена. Даже миссионерам часто была неведома конечная цель. Абу Абдуллах начал с обучения детей кетамиан и всячески старался заручиться доверием их родителей. Когда же он почувствовал уверенность в успехе, пришло время сбросить маску. Он объявил себя предшественником Махди, обещал кетамианам все наслаждения в этом мире и в следующем, если они возьмут в руки оружие ради святого дела. Оказавшиеся под влиянием мистических рассуждений, соблазненные перспективой грабежей, кетамиане легко позволили себя убедить. Их племя в это время было наиболее многочисленным и могущественным, сохранило большую часть прежней независимости и воинственного духа, а потому успеха не пришлось ждать долго. Захватив все города, принадлежавшие принцу Аглабидов – эта династия правила более столетия, – они вынудили его бежать из своей резиденции с такой поспешностью, что ему пришлось даже бросить своих наложниц. После этого в 909 году Абу Абдуллах посадил на трон Махди. Это был Саид, высокопоставленный член секты, потомок Абдуллаха аль-Каддаха, который называл себя потомком Али и принял имя Обайдаллах (Убайдаллах). Как халиф, основатель династии Фатимидов тщательно скрывал свои истинные идеи. Возможно, он проявил бы больше откровенности, если бы сценой его триумфа стала другая страна, к примеру Персия. Но он был обязан троном полуварварской орде, ничего не знающей о философии и философских рассуждениях, а потому он был вынужден не только лицемерить сам, но и удерживать передовых членов секты от несвоевременных и слишком смелых высказываний. Истинный характер секты не стал очевиден до начала XI века, когда власть Фатимидов была установлена прочно и им нечего стало опасаться. Тогда же, благодаря их сильным армиям и огромным богатствам, они стали придавать мало значения своим предполагаемым наследственным правам. Говорят, халиф Муизз, когда его попросили доказать свое происхождение от зятя пророка, наполовину достал меч из ножен и сказал: «Вот моя генеалогия». После этого он бросил несколько горстей монет прохожим и добавил: «А вот и доказательства». Но сначала исмаилиты напоминали некоторые другие мусульманские секты своей нетерпимостью и жестокостью. Набожные и ученые факихи подвергались наказаниям и истязаниям за то, что уважительно отзывались о первых трех халифах, или забыли шиитскую формулу, или выносили фетву согласно кодексу Малика. Обайдаллах даже приказал проклинать всех сподвижников Мухаммеда, за исключением Али, в публичных молитвах. От обращенных требовалась безусловная и абсолютная покорность. Чтобы ему не перерезали горло, как неверному, муж должен был наблюдать, как насилуют его жену, после чего его избивали и плевали на него. Обайдаллах, следует отдать ему должное, пытался ограничить жестокость своих солдат, но успеха не добился. Его подданные, объявившие, что не испытывают нужды в невидимом Боге, с готовностью обожествляли халифа – сообразно с идеями персов, учивших, что божество воплощается в личности монарха, – но только при условии, если он позволит им делать все, что они пожелают. Со зверствами, творимыми этими варварами в городах, мало что может сравниться. В Барке их военачальник приказал разрубить нескольких горожан на куски и поджарить, потом заставил остальных отведать жареного мяса, после чего всех бросил в огонь. Лишившиеся надежд в этом мире, несчастные африканцы могли надеяться на что-то хорошее только в следующем. «Если Бог позволяет такие деяния, – писал современник, – ясно, что этот мир его не интересует. Но Судный день настанет, и Он будет судить».

Претензии на вселенскую монархию делали Фатимидов опасными для всех мусульманских государств, но особенно для Испании. Они рано возжелали эту богатую и красивую страну. Не успел Обайдаллах овладеть всей территорией Аглабитов, как уже вступил в переговоры с Ибн-Хафсуном, и тот признал его сувереном. Этот единичный союз не принес результатов. Но Фатимиды вовсе не были обескуражены. Их лазутчики путешествовали по всему полуострову в обличье купцов. Какие донесения они присылали своим хозяевам, можно понять по рассказу Ибн-Хаукаля. В самом начале своего описания Испании он пишет: «Чужеземцев, впервые ступивших на полуостров, больше всего поражает тот факт, что он все еще принадлежит суверену, правящему там. Обитатели полуострова робкие и покорные. Они трусы. Они ужасные наездники и совершенно не в силах защищаться против дисциплинированных войск. И все же наши хозяева – да благословит их Всевышний – знают истинную цену этой земли, какие большие доходы она может дать, как велики ее красоты и чудеса».

Если бы Фатимиды сумели обеспечить себе плацдарм на земле Андалусии, у них, безусловно, нашлись бы последователи. Идея пришествия Махди была распространена в Испании, как и во всем мусульманском мире. В 901 году принц Омейядов объявил себя долгожданным Махди. А в книге, написанной за двадцать лет до основания халифата Фатимидов, содержится пророчество известного теолога Абд аль-Малика ибн Хабиба. Согласно этому пророчеству, потомок Фатимы будет править в Испании, завоюет Константину – все еще считавшуюся столицей христианства, убьет всех мужчин в Кордове и соседних провинциях, а также продаст их жен и детей, так что «мальчика можно будет обменять на хлыст, а девочку – на шпору». Как обычно, в такие пророчества верили по большей части представители низших классов, но и среди образованных людей, и особенно среди свободных мыслителей, Фатимиды, вероятно, нашли бы сторонников. Философия проникла в Испанию при Мухаммеде, пятом султане Омейядов, но она не пользовалась популярностью, и нетерпимость была здесь острее, чем в Азии. Андалусские теологи, которые путешествовали на Восток, с благочестивым ужасом говорили о терпимости Аббасидов и особенно о встречах ученых всех религий, где обсуждались метафизические вопросы, без учета откровений и где даже мусульмане иногда позволяли себе насмехаться над Кораном. Простые люди не принимали философов, которых считали нечестивцами, и всегда были готовы забросать их камнями или сжечь. Поэтому мыслителям приходилось скрывать свои взгляды, и такое ограничение не могло не раздражать. Разве не были они готовы при этом поддержать династию, чьи принципы совпадали с их собственными? Вероятнее всего, да. И Фатимиды были такого же мнения. Представляется, что они пытались найти приют в Испании и с этой целью направили туда философа по имени Ибн-Масарра (883–931). Этот самый Ибн-Масарра, пантеист из Кордовы, изучал переводы греческих книг, приписываемых арабами Эмпедоклу. Обвиненный в нечестивости и вынужденный покинуть страну, он отправился на восток, где познакомился с доктринами разных сект и, судя по всему, вступил в секту исмаилитов. На это указывает его поведение после возвращения в Испанию – вместо того чтобы щеголять своими идеями, как он делал в молодости, он стал их скрывать, всячески демонстрируя набожность и благочестие. Можно предположить, что главы тайного общества подучили его надеть личину ортодоксальности. Благодаря этой маске и блистательному красноречию ему удавалось обмануть чернь и одновременно привлечь больше учеников на свои лекции, ведя их шаг за шагом от веры к сомнению, а от сомнения к неверию. Правда, ему не удалось обмануть духовенство, которое, всполошившись, сожгло не самого философа – этого Абд-ер-Рахман III не позволил бы, – а его книги. Хотя нет прямых свидетельств того, что Ибн-Масарра был миссионером исмаилитов, представляется определенным, что Фатимиды делали попытки найти сторонников в Испании и, в определенной степени, преуспели. Их господство, безусловно, доставило бы радость свободным мыслителям, но стало бы бедствием для масс, и в особенности для христиан. Варварское замечание путешественника Ибн-Хаукаля показывает, что могли бы ожидать последние от рук фанатиков-кетамиан. Отметив, что христиане, которых в деревнях насчитывается несколько тысяч, часто создают проблемы своими восстаниями, Ибн-Хаукаль предлагает готовое средство сделать их безобидными в будущем, а именно полностью их уничтожить. Единственным препятствием для претворения в жизнь этого превосходного, по его мнению, плана является его утомительность. Но, в конце концов, это всего лишь вопрос времени. Ясно, что кетамиане скрупулезно выполнили бы пророчество Абд аль-Малика ибн Хабиба.

Для арабов Испании угроза с юга была велика, но с севера, где быстро набирало силу королевство Леона, – больше.

Ничто не могло быть проще, чем происхождение королевства Леон. В VIII веке, когда их провинция сдалась мусульманам, три сотни человек под предводительством храброго Пелагия (Пелайо) нашли убежище в горах к востоку от Астурии. Жилищем им служила большая пещера – Ковадонга. Вход в эту пещеру расположен на большой высоте от земли. Она сформировалась в гигантской скале в начале извилистой равнины, проделанной рекой, и такой узкой, что проникнуть туда очень сложно. Так что горстке вооруженных людей было нетрудно держать оборону против многократно превосходящих сил противника. Именно это и сделали астурийцы. Но они были в крайне тяжелом положении, и после того, как одни сдались, а другие – умерли от голода, с Пелагием осталось не больше тридцати мужчин и десяти женщин. Их единственной пищей был дикий мед. Мусульмане оставили их в покое, решив, что им нечего бояться со стороны столь малочисленного противника и будет пустой тратой времени пытаться пробиться к ним, скрывшимся в столь труднодоступной местности. Благодаря полученной передышке Пелагий смог укрепить свой отряд и даже перешел в наступление, начав набеги на мусульманские поселения. Желая остановить разрушения, бербер Монуса, правивший в Астурии, отправил против Пелагия отряд под командованием своего человека – Алькамы. Но экспедиция Алькамы оказалась катастрофой. Его солдаты были разбиты наголову, а сам командир убит. Успех Пелагия вдохновил других астурийцев. Они восстали, и Монуса, у которого было недостаточно сил, чтобы подавить восстание, и отсутствовала уверенность в том, что повстанцы не перережут путь к отступлению, покинул Хихон, где располагалась его штаб-квартира, и направился в сторону Леона. Его войско, не успев пройти и семи лиг, было атаковано и понесло большие потери. В результате, добравшись до Леона, солдаты наотрез отказались возвращаться туда, где потеряли многих своих товарищей. Монуса пережил это поражение и умер много лет спустя в Ла-Серданье. Хотя испанские хронисты утверждали, что он был убит при отступлении.

Сбросив, таким образом, чужеземное иго, астурийцы вскоре после этого существенно увеличили свои силы. На востоке их провинция граничила с герцогством Кантабрия, которое никогда не покорялось мусульманам, и, когда его правитель Альфонсо, женатый на дочери Пелагия, взошел на трон Астурии, силы христиан удвоились. После этого они, естественно, решили оттеснить завоевателей еще дальше на юг. Обстоятельства им благоприятствовали. Берберы, которые почти во всех северных регионах составляли большинство мусульманского населения, приняли доктрины нонконформистов, восстали против арабов и изгнали их. Но, следуя на юг, они, в свою очередь, были разбиты. Их численность еще более уменьшилась из-за голода, который начался в 750 году и свирепствовал в Испании в течение пяти лет. Большинство берберов покинули полуостров, чтобы воссоединиться со своими соплеменниками в Африке. Воспользовавшись этой эмиграцией, жители Галисии в 751 году восстали против угнетателей и признали своим королем Альфонсо. С его помощью они убили большое число врагов, оттеснив остальных к Асторге. В 753–754 годах берберы отошли еще дальше на юг. Они оставили Брагу, Порто и Визеу, так что все побережье до устья Дуэро оказалось свободным от противника. Продолжая отступать, берберы покинули Асторгу, Леон, Самору, Ледесму, Саламанку и не останавливались до Кории или даже до Мериды. На восточной стороне они оставили Салданью, Симанкас, Сеговию, Оку, Осму, Миранду на Эбро, Сенисеро, Алесанко (последние два – в Риохе). После этого главными пограничными городами на мусульманской территории стали следующие: с запада на восток – Коимбра на Мондего (Мондегу), Талавера и Толедо на Тахо, Гвадалахара, Тудела и Памплона.

Гражданская война и голод совместными усилиями освободили большую часть Испании от мусульманского господства, которое продолжалось около сорока лет. Альфонсо мало что выгадал от своих успехов. Он прошел по покинутой стране, убил немногочисленных уцелевших мусульман, которых там обнаружил, но у него не было серфов, чтобы обрабатывать такую обширную территорию, и денег на восстановление крепостей, которые мусульмане, уходя, разрушили частично или полностью. По сути, не имея возможности оккупировать всю страну, он, возвращаясь в свое королевство, увел с собой местных жителей. Так он смог занять регионы, граничащие с его прежними владениями. Это Лиебана (Льебана) – юго-восточная часть провинции Сантандер, Старая Кастилия (тогда именовавшаяся Бардулья), побережье Галисии и, вероятно, город Леон. Остальная часть страны в течение долгого времени оставалась незаселенной и являла собой естественный барьер между христианским севером и мусульманским югом. Даже крупные города, такие как Асторга и Туй, примерно до 850 года оставались необитаемыми.

Преемники Альфонсо продолжили работу, которую он не смог завершить. Ведя почти непрерывную войну с арабами, они сделали Леон своей столицей и постепенно восстановили важные города и крепости. Во второй половине IX века, когда почти весь юг был охвачен восстанием против султана, христиане продвинули свою границу до Дуэро, где построили четыре крепости – Самора, Симанкас, Сан-Эстебан-де-Гормас и Осма, которые стали почти непреодолимой преградой для мусульман. А обширный, но унылый и пустынный участок между Дуэро и Гвадианой не был занят ни леонцами, ни арабами. Это была спорная территория. На западе леонцы находились в довольно близком контакте со своими естественными врагами, поскольку граница продвинулась за Мондего. Но эти границы часто пересекали. Пользуясь слабостью султана, леонцы совершали набеги до Тахо и Гвадианы, и жившие там племена – по большей части берберы – не могли им противостоять, потому что вели постоянные войны между собой. И они были вынуждены откупаться от христиан.

Наконец для мусульман настал час отмщения. В 901 году принц Ахмад ибн Муавия, из Омейядов, адепт оккультных наук, грезивший о троне, объявил себя Махди и призвал берберов под свои знамена, чтобы идти на Самору. Этот город был восстановлен в 893 году при Альфонсо III его союзниками, христианами Толедо, и с тех пор стал постоянным кошмаром берберов, поскольку леонцы сделали его базой, откуда совершали набеги и куда привозили добычу, которая была в безопасности за высокими прочными стенами и глубокими рвами. На призыв к оружию берберы откликнулись с большим энтузиазмом. Невежественные, легковерные и мстительные, они толпами шли к принцу, который демонстрировал им хитроумные чудеса и заверял, что при их приближении городские стены падут. За несколько месяцев самозванцу удалось собрать армию численностью шестьдесят тысяч человек. Он повел ее к Дуэро и, добравшись до Саморы, послал королю Альфонсо, который в это время был в городе, вызывающее письмо. Он пригрозил разрушить город, если сам Альфонсо и его подданные не примут ислам, желательно немедленно. Прочитав это письмо, Альфонсо и его приближенные вознегодовали и, желая покарать автора, выехали из города и бросились в атаку. Кавалерия берберов встретила их. Поскольку был месяц июнь и уровень воды в Дуэро был очень низок, сражение происходило в русле реки. Удача не сопутствовала леонцам. Берберы разбили их, помешали вернуться в город и оттеснили вглубь страны.

Но первое сражение не стало предвестником удачи всей экспедиции. Самозванец Махди приобрел очень большое влияние на солдат. Считая ниже своего достоинства отдавать приказы словами, он отдавал их жестами, и берберы повиновались любому его знаку. Но чем большим уважением он пользовался у рядовых солдат, тем больше зависти испытывали лидеры, понимавшие, что если экспедиция будет успешной, они будут вытеснены «пророком», в миссию которого не верили. Они уже пытались, хотя и безуспешно, убить его, и, преследуя противника, один из самых авторитетных вождей, Салал ибн Яиш из племени нефса, объявил своим друзьям, что, разгромив леонцев, они совершили ошибку, которую следует исправить как можно скорее. Он без труда убедил их, и было решено расстроить планы Махди. Был отдан приказ отступать, и, добравшись до аванпостов на правом берегу Дуэро, они объявили, что разбиты и враг преследует их по пятам. Вождям поверили, тем более что с ними была только часть войск. Остальные солдаты или не выполнили приказ, или не слышали его. Берберов охватила паника. Ища спасения в бегстве, солдаты бросились к Дуэро. Гарнизон Саморы, заметив это, совершил вылазку и убил многих беглецов. Тем не менее леонцев продолжали сдерживать главные силы мусульманской армии, которая находилась на левом берегу. Хотя она была не в состоянии сделать победу решающей, ни в тот день, ни в последующие. Леонцам помогло дезертирство, очень скоро ставшее в армии Махди всеобщим. И тщетно Махди вещал, что Бог обещал им победу. Ему никто не верил. На третий день он обнаружил, что его все покинули, и отказался от всех надежд. Решив, что он не должен пережить такой позор, он пришпорил коня, поскакал к противнику и встретил смерть, которой желал. Его голову впоследствии прибили к одним из ворот Саморы.

Исход этой кампании повысил дерзость леонцев. Они рассчитывали на помощь жителей Толедо и еще больше на сотрудничество Санчо Великого, короля Наварры, который в последнее время завоевал для своей страны значимость, которой она раньше не могла похвастаться. Теперь христиане считали мусульманскую Испанию дичью, которая от них никуда не денется. Их взоры были устремлены на юг. Эти люди были бедны – настолько бедны, что, из-за отсутствия монет в обращении, вели бартерный обмен товарами. И они были слепо преданы священнослужителям, учившим их, что война против неверных – верный способ попасть в рай. И они с радостью искали в Андалусии блага этого мира и следующего. Могла ли Андалусия избежать их господства? Если бы она пала, судьба мусульман была бы ужасной. Жестокие и фанатичные леонцы редко кого щадили. Захватив город, они, как правило, убивали всех жителей. Терпимости, которую мусульмане проявляли к христианам, от них ждать не следовало. Что стало бы с блестящей прогрессивной арабской цивилизацией, окажись она в руках варваров, не умевших читать, которым приходилось звать «сарацин», если они хотели обмерить свои поля, а при упоминании о «библиотеке» имели в виду Священное Писание? Ясно, что задача, стоявшая перед Абд-ер-Рахманом III в начале его правления, была большой и благородной – спасти не только свою страну, но и цивилизацию. Он должен был преодолеть большие трудности. Принцу предстояло усмирить собственных подданных, отразить, с одной стороны, нападки северных варваров, дерзость которых возрастала по мере ослабления мусульманской империи, с другой стороны, усмирить варваров на юге, которые неожиданно для самих себя захватили большую территорию и теперь считали, что Андалусия в их власти. Но Абд-ер-Рахман не пал духом. Мы уже видели, как он покорил и принудил к миру своих подданных, а теперь расскажем, как он готовился дать отпор внешним врагам.

Глава 2

Превосходство Абд-ер-Рахмана III

В начале своего правления Абд-ер-Рахман III поневоле ввязался в ссору с леонцами, которой не искал. В 914 году Ордоньо II, бесстрашный король Леона, начал враждебные действия, разорив территорию Мериды. Захватив крепость Аланхе, он умертвил ее защитников, а женщин и детей увел в рабство. Ужас, испытываемый жителями Бадахоса, был настолько велик, что, дабы избежать участи соседей, они собрали, сколько могли, ценностей и во главе с принцем униженно попросили христианского короля принять их. Ордоньо милостиво согласился и потом, как победитель, нагруженный добычей, переправился через Тахо и Дуэро обратно. Вернувшись в Леон, он построил церковь Святой Деве – в знак благодарности.

Поскольку жители регионов, на которые совершал набеги Ордоньо, еще не покорились султану, Абд-ер-Рахману было позволительно закрывать глаза на эти вторжения. Но он не приветствовал такую политику. Понимая, что он обязан завоевать сердца своих подданных, доказав, что может их защитить, Абд-ер-Рахман исполнился решимости покарать короля Леона. И в июле 916 года он отправил против него армию под командованием Ибн аль-Аби Абда, военачальника, служившего еще у его деда. Эта экспедиция, первая после неудачи так называемого Махди пятнадцатью годами ранее, была лишь немногим более чем набегом, хотя и довольно выгодным для мусульман. В следующем году Абд-ер-Рахман, откликнувшись на просьбы жителей пограничных областей, которые жаловались, что леонцы разоряли и жгли окрестности Талаверы (на Тахо), приказал Ибн аль-Абде снова отправляться в поход, на этот раз с большой армией, включавшей наемников из Танжера, и осадить важную крепость Сан-Эстебан-де-Гормас (она же Кастро-Морос). Кампания началась удачно. Попав в кольцо осады, защитники Сан-Эстебана скоро оказались на грани капитуляции. Но на помощь подоспел Ордоньо. Он атаковал Ибн-Аби Абду, армия которого состояла, к несчастью для него, не только из африканских войск, но также из жителей приграничья, на верность и смелость которых рассчитывать было нечего. Эти люди, наполовину испанцы, наполовину берберы, когда их грабили леонцы, униженно молили султана защитить их, но они не понимали, что такое самозащита или преданность суверену. Они позволили себя разбить и, обратившись в бегство, посеяли неразбериху во всей армии. Видя, что битва проиграна, отважный Ибн-Аби Абда, ветеран, командовавший армией деда Абд-ер-Рахмана, предпочел смерть бегству. Многие солдаты остались с ним и разделили судьбу командира, павшего под мечами христиан. Согласно арабским историкам, остальная армия добралась до мусульманских территорий в полном порядке. Но христианские хронисты утверждают, что разгром мусульман был настолько полным, что холмы, леса и долины от Дуэро до Атьенсы были покрыты трупами.

Абд-ер-Рахман не пал духом и немедленно принял меры, чтобы исправить положение, но, пока он готовился к кампании следующего года, его внимание привлекли события в Африке.

Хотя он не был в состоянии войны с Фатимидами – и последние, сосредоточив усилия на завоевании Мавритании, не давали ему оснований жаловаться, – Абд-ер-Рахман понимал: достигнув своей цели в Африке, они немедленно обратят оружие против Испании. Поэтому он считал целесообразным помогать Мавритании и поддерживать эту страну, ставшую преградой между Испанией и Фатимидами. Тем не менее было бы неразумно объявлять войну преждевременно. Ведь ему еще надо было подавить восстание у себя дома и поставить на колени христиан севера. Следовало лишь избежать риска высадки Фатимидов на побережье Андалусии. И Абд-ер-Рахман тайно помогал и всячески поддерживал принцев, желавших защитить себя от вторжения.

Возможность активизировать эту политику представилась в 917 году, когда Рифа – принц Накура (Марокко) – подвергся нападению Фатимидов. Этот принц был арабского происхождения, и его семья правила регионом Накура еще со времен завоевания. Эти люди всегда отличались приверженностью своей вере, и, с тех пор как султан Мухаммед выкупил двух принцесс семейства у норманнских пиратов, их отношения с Испанией всегда оставались сердечными. Заметим, что норманны взяли Накур в 858 году. Принцесс звали Ама-ар-Рахман и Ханула. Они были дочерьми Вакифа ибн Мотасим ибн Салиха. Младший отпрыск этого дома, благочестивый факих, совершивший четыре паломничества в Мекку, во время правления Абдуллаха переправился в Испанию, чтобы принять участие в священной войне. Подвергшись нападению Ибн-Хафсуна при высадке на берег, он добрался до лагеря султана в одиночестве – весь его эскорт был убит, и сам он впоследствии был убит во время схватки с Дайсамом, главой провинции Тадмир.

Саид II был правящим принцем Накура, когда Фатимиды вторглись в Мавританию. Он отказался от предложения сдаться и даже имел дерзость с помощью поэта-испанца добавить этому отказу оскорбительности. Суть предложения халифа заключалась в следующем: если люди Накура не сдадутся, он их уничтожит, но, если они покорятся, в стране воцарится справедливость. Поэт Ахмас из Толедо ответил:

«Я поклянусь у храма в Мекке, что ты лжешь! Тебе неведомо, что такое справедливость. Всевышний ни разу не слышал искреннего или благочестивого слова, слетевшего с твоих губ. Ты лицемер и нечестивец. Ты проповедуешь невеждам и нарушаешь закон, который должен руководить всеми нашими действиями. Мы стремимся к великим и возвышенным вещам, среди которых выше всех религия Мухаммеда. А твои мысли только о низком и порочном».

Халиф Обайдаллах, придя в ярость, немедленно приказал Мессале, правителю Тагорта, напасть на Накур. Не имея крепости, в которой можно было бы укрыться, престарелый Саид II вышел навстречу противнику. Он сдерживал его в течение трех дней, потом был предан одним из командиров и пал на поле боя, а вместе с ним – почти все солдаты. Это произошло в 917 году. Мессала вошел в Накур, убил всех мужчин, увел в рабство женщин и детей.

Предупрежденные отцом сыновья Саида отплыли в Малагу. По прибытии в порт они были приняты с большим гостеприимством – так распорядился Абд-ер-Рахман. Он передал им, что, если они пожелают посетить Кордову, он будет рад принять их там, но, если они предпочтут остаться в Малаге, да будет так. Принцы ответили, что считают разумным оставаться как можно ближе к центру событий и надеются вскоре вернуться в свою страну. Их надежды оправдались. Отправившись в Тагорт после шести месяцев в Накуре, Мессала поручил командование в этом городе некоему Дхалулу. В распоряжении Дхалула был лишь небольшой гарнизон, и принцы, которых друзья постоянно информировали о развитии событий, снарядили несколько кораблей и отплыли в Накур, договорившись, что корона достанется тому, кто прибудет туда первым. Гонку выиграл младший брат Салих. Берберы побережья приняли его с радостью, объявили эмиром, выступили маршем на Накур и убили Дхалула и его гарнизон. Став хозяином страны, Салих III послал письмо Абд-ер-Рахману, в котором поблагодарил его за гостеприимство и объявил о победе. Одновременно он провозгласил султана сувереном над всеми государствами. В ответ Абд-ер-Рахман послал ему палатки, знамена и оружие.

Даже если бы дела в Накуре могли заставить Абд-ер-Рахмана забыть, что он должен еще отомстить за разгром его армии и смерть храброго Ибн-Аби Абда, голову которого Ордонью велел прибить к воротам рядом с головой дикого кабана, христиане вернули бы ему память. Весной 918 года Ордоньо со своим союзником Санчо Наваррским разорили окрестности Нахеры и Туделы, а Санчо захватил пригород Вальтьерры и сжег большую мечеть крепости. Абд-ер-Рахман доверил командование армией хаджибу Бадру и приказал жителям пограничных регионов вернуться под его знамена и кровью смыть позор, который они навлекли годом раньше. Экспедиция вышла из Кордовы 7 июля и, добравшись до территории леонцев, атаковала армию противника, закрепившуюся в горной местности. Имело место два сражения – 13 и 15 августа – в районе Мутонии, и всякий раз мусульмане одерживали верх, что подтвердили даже христианские хронисты. Абд-ер-Рахман отомстил за поражение, однако, считая, что леонцы еще недостаточно унижены, и желая лично получить лавры, которыми были уже увенчаны его командиры, он в 920 году сам принял командование армией. Для взятия Осмы он использовал военную хитрость. Ее правитель давал султану самые заманчивые обещания, если только он оставит его в покое. Абд-ер-Рахман воспользовался трусостью этого человека. Сделав вид, что он согласен, Абд-ер-Рахман повернул свою армию в сторону Эбро по дороге на Мединасели, но потом резко повернул ее налево в Дуэро, одновременно выслав вперед кавалеристов с приказом разорить окрестности Осмы. Застигнутый врасплох гарнизон скрылся в горах, и мусульмане вошли в крепость, не нанеся ни одного удара. Они сожгли ее и собрались атаковать Сан-Эстебан-де-Гормас. Но крепость был покинута. Они сровняли ее с землей, так же как и соседний замок Алькубилла. Дальше мусульмане двинулись к Клунии, древнему городу, в те времена важному, но теперь от него остались одни только руины. Они уничтожили большинство домов, не пощадив и церкви.

Откликнувшись на просьбы мусульман Туделы, Абд-ер-Рахман решил повернуть оружие против Санчо Наваррского. Совершая небольшие переходы, чтобы войска не устали, он дошел от Клунии до Туделы за пять дней. Он выделил правителю, Мухаммеду ибн Лопе, отряд кавалеристов, султан велел ему атаковать крепость Каркар, построенную Санчо, чтобы вселять страх в сердца жителей Туделы. Она тоже оказалась покинутой, как и Калахорра (Калаорра), откуда сам Санчо со всей поспешностью бежал в Арнедо. Но когда мусульмане переправились через Эбро, Санчо напал на их авангард. В последовавшем сражении войска султана доказали, что могут не только разрушать и сжигать никем не защищенные крепости. Они разгромили противника и заставили его скрываться в горах. Авангард одержал эту победу без помощи, и Абд-ер-Рахман, находившийся в центре, даже не знал о контакте его людей с врагом, пока не получил отрубленные головы.

Разбитый, неспособный в одиночку устоять против мусульман, Санчо обратился за помощью к Ордоньо. Два короля решили атаковать или авангард, или арьергард противника – как сложатся обстоятельства. Тем временем христиане, остававшиеся в горах, находились на флангах мусульманских колонн, проходивших по долинам и узким теснинам. Лишая покоя противников, они пугали их громкими криками и даже сумели нанести некоторые потери. На самом деле мусульманская армия оказалась в весьма сложной ситуации. Ей пришлось иметь дело с ловкими смелыми горцами, которые помнили о победе их предков над армией Карла Великого в долине Ронсесвальес и ожидали возможности повторить успех, победив Абд-ер-Рахмана. Султан осознавал угрожавшую опасность, и, достигнув долины, названной по камышам, ее покрывающим, Вал-де-Жункерас (Хункерас), что между населенными пунктами Муэс и Салинас-де-Оро, он приказал остановиться и разбить лагерь. После этого христиане совершили роковую ошибку. Вместо того чтобы оставаться в горах, они спустились на равнину и приняли бой с мусульманами. Ценой их безрассудства стало ужасное поражение. Мусульмане преследовали их до самого захода солнца и захватили в плен многих лидеров, в том числе двух епископов – Гермогия из Туя и Дульсидиуса из Саламанки, – которые по традиции того времени тоже носили доспехи. Более тысячи христиан нашли убежище в крепости Муэс. Абд-ер-Рахман окружил ее, захватил и казнил всех ее защитников.

Победившие мусульмане прошли по Наварре, захватывая без сопротивления крепости и разрушая их. Они могли похвастаться, что сожгли все на площади десяти квадратных миль. Добыча, особенно в виде продовольствия, была огромной. В лагере цена зерна упала до ничтожной, и мусульманам пришлось даже сжечь часть добычи из-за невозможности ее увезти с собой.

Торжествующий, покрывший себя славой Абд-ер-Рахман 8 сентября дал приказ уходить. Добравшись до Атьенсы, он распрощался с пограничными войсками, которые хорошо проявили себя в боях, и щедро одарил их. В Кордову он прибыл 24 сентября после трехмесячного отсутствия.

Абд-ер-Рахман надеялся, что после этой триумфальной кампании христиане откажутся от набегов на мусульманские территории. Однако он имел дело с противником, которого не так-то просто обескуражить. В 921 году Ордоньо совершил очередной набег, и, если верить христианскому хронисту, который, вероятно, несколько преувеличил успехи своих соотечественников, король Леона проник вглубь мусульманской территории, и до Кордовы ему оставался день пути. Двумя годами позже Ордоньо захватил Нахеру, а его союзник Санчо Наваррский овладел Вигерой и этой победой чрезвычайно гордился.

Захват Вигеры вызвал ужас в мусульманской Испании, поскольку было объявлено, что все защитники города, даже члены самых выдающихся семей, убиты. Даже если бы Абд-ер-Рахман не желал отомстить за эту катастрофу, его бы вынудило сделать это общественное мнение. Но его не нужно было побуждать. В гневе он даже не стал ждать начала традиционного сезона военных кампаний и уже в апреле 924 года повел армию из Кордовы на неверных. 10 июля султан достиг территории Наварры, но его имя вселяло в души людей такой сильный ужас, что враг при его приближении покинул все свои крепости. Армия султана прошла Каркар, Перальту, Фальсес и Каркастильо, грабя и сжигая все на своем пути, и направилась к столице. Санчо попытался остановить ее продвижение по узким горным проходам, но не сумел – лишь понес существенные потери. Абд-ер-Рахман без труда достиг Памплоны и нашел город покинутым. Мусульмане разрушили много домов и собор – излюбленное место паломников. После этого султан велел разрушить еще одну церковь, к которой христиане относились с большим почтением. Санчо построил ее на соседнем холме, и затраты на ее сооружение были чрезвычайно велики. Санчо всячески пытался спасти церковь, но тщетно. Другие попытки сопротивления оказались такими же безуспешными. Получив подкрепление из Кастилии, Санчо дважды атаковал мусульманскую армию на марше, но ни разу не преуспел, лишь понеся потери. А потери мусульман в славной Памплонской кампании были незначительны. Высокомерный король Наварры наконец был унижен и надолго стал бессильным.

Со стороны Леона Абд-ер-Рахману тоже нечего было опасаться. Храбрый Ордоньо умер еще до Памплонской кампании. Его брат Фруэла, сменивший его на троне, правил всего один год, и за это время его единственным вкладом в войну стала отправка подкрепления королю Наварры. После его смерти корону оспаривали сыновья Ордоньо II Санчо и Альфонсо. С помощью Санчо Наваррского, на дочери которого он был женат, Альфонсо – четвертый король, носивший это имя, – одержал верх. Но Санчо не отказался от претензий. Он собрал армию и был коронован в Сантьяго-де-Компостела. Затем он осадил Леон, захватил его и отобрал трон у брата. Двумя годами позже, в 928 году, Альфонсо снова взял Леон с помощью наваррцев, но Санчо сохранил позиции в Галисии. В хартии 929 года Санчо затейливо назван Serenissimus Rex Dus. Sancius, universe urbe Gallecie princeps.

Абд-ер-Рахман не интересовался этой затяжной гражданской войной. Борьба христиан между собой дала ему время погасить искры мятежа в своих владениях, и он решил посягнуть на качественно новый титул. До сих пор испанские Омейяды довольствовались титулами султана, эмира или «сына халифа». Тем самым они молчаливо соглашались с тем, что титул халифа принадлежит исключительно монарху, который удерживает власть в святых городах Мекке и Медине, уступая его своим извечным врагам Аббасидам. Но теперь, когда власть Аббасидов не распространялась дальше территории Багдада, местные правители стали практически независимыми. Теперь ничто не мешало Омейядам принять титул, который их подданные, а также африканские племена будут почитать. В 929 году Абд-ер-Рахман объявил, что с пятницы 16 января во всех публичных молитвах и официальных документах он должен именоваться халифом, предводителем правоверных и защитником веры (al-Nasir lidini’llah).

Тем временем его внимания потребовала Африка. Он вступил в переговоры о союзе с Мухаммедом ибн Хазером, вождем берберского племени маграва, который остановил войска Фатимидов и собственными руками убил их командира Мессалу. Ибн-Хазер немедленно изгнал Фатимидов из Центрального Магриба – почти совпадающего с Алжиром и Ораном – и заставил этот регион признать власть испанского монарха. Абд-ер-Рахман также сумел привлечь на свою сторону, уведя от Фатимидов, храброго вождя Микнеса по имени Ибн-Аби-л Афия, который до этого был их главной опорой. Для халифа было желательно иметь крепость на африканском побережье, и Абд-ер-Рахман приказал захватить Сеуту.

Создавалось впечатление, что христиане севера специально давали халифу свободное время, чтобы он мог всецело посвятить себя африканским делам. Их первая гражданская война закончилась после смерти Санчо в 929 году. Новый конфликт начался только в 931 году, когда Альфонсо IV, пребывавший в глубокой депрессии после смерти жены, отрекся от престола в пользу своего брата Рамиро – второго короля, носившего это имя, и удалился в монастырь Саагун. Но довольно скоро, найдя монотонность монастырской жизни непривлекательной, он покинул обитель и был объявлен королем Симанкаса. В глазах духовенства это было скандальное дело, и Альфонсо пригрозили адским огнем, если он не вернется в монастырь. Тот подчинился, но, имея слабый и нерешительный характер, вскоре передумал и снял рясу. Более того, воспользовавшись отсутствием Рамиро II, который отправился на помощь толедцам, осажденным войсками халифа, он занял Леон. Рамиро вернулся со всей возможной скоростью и тоже осадил Леон, захватил его и, чтобы брат больше никогда не стал претендовать на корону, ослепил его, а заодно и трех кузенов, сыновей Фруэлы II, тоже принявших участие в мятеже.

Абд-ер-Рахман вскоре заметил перемены. Прошло время, когда он мог игнорировать королевство Леон. Воинственный и смелый Рамиро испытывал жгучую и непримиримую ненависть к мусульманам. Первым делом он стремился помочь Толедо – гордой республике, которая единственная в мусульманском мире ни во что не ставила халифа и была преданным союзником и защитником королевства Леон. Рамиро выступил в поход во главе своей армии и по пути взял Мадрид. Однако ему не удалось захватить Толедо. Большой отряд осажденных вышел ему навстречу и заставил отступить, предоставив город своей судьбе. Толедо, как мы уже видели, тогда сдался в отчаянии. В следующем году – 933-м – Рамиро повезло больше. Узнав от Фернана Гонсалеса, графа Кастилии, что мусульмане угрожают Осме, он выступил против них и разбил. Абд-ер-Рахман отомстил в 934 году. Он желал, чтобы равнины вокруг Осмы, видевшие поражение мусульман, стали свидетелями их победы. Но только он тщетно старался выманить Рамиро из крепости. Король Леона посчитал целесообразным отказаться от сражения. Оставив своих людей перед Осмой, халиф продолжил путь на север. По пути было совершено много жестокостей, в первую очередь африканскими войсками, которые в стане врага не ведали жалости. В районе Бургоса они убили всех монахов монастыря Сан-Педро-де-Карденья, которых было около двух сотен. Сам Бургос, столица Кастилии, был разрушен. Многие крепости постигла та же участь.

Но довольно скоро ситуация на севере стала угрожающей. Была сформирована могущественная лига против халифа, главной движущей силой которой стал Мухаммед ибн Хашим.

Бени Хашим, которые после завоевания осели в Арагоне, сослужили хорошую службу султану Мухаммеду, когда в провинции главенствовали Бени Каси, древний вестготский род, отказавшийся от христианства в эпоху арабских завоеваний. В течение сорока лет или даже больше титул наместника Северной марки считался наследственным в этом роду. Это был почти единственный клан, сохранивший высокое положение при Абд-ер-Рахмане III, который лишил арабскую знать влияния. Но Мухаммед ибн Хашим не был расположен к халифу. Причину этого назвать трудно. Какой бы она ни была, Мухаммед начал переговоры с королем Леона, пообещав признать его сюзереном в обмен на помощь против халифа. Рамиро с готовностью откликнулся, и во время кампании 934 года Мухаммед открыто объявил себя мятежником, отказавшись присоединиться к мусульманской армии. Тремя годами позже он признал Рамиро сюзереном. Некоторые командиры отказались идти за ним по пути измены и порвали с ним, но Рамиро ввел войска в провинцию, взял крепости, которые все еще считались принадлежавшими халифу, и передал их Мухаммеду. Затем Рамиро и Мухаммед заключили союз с Наваррой, где правил юный Гарсия под надзором своей матери Феуды, вдовы Санчо Великого.

Таким образом, весь север объединился против халифа. Опасность, которая вроде бы была ликвидирована, возникла снова. Халиф встретил ее с обычной энергией.

В 937 году он стал во главе армии и выступил против Калатаюда, где тогда командовал Мотарриф, родственник Ибн-Хашима. В составе гарнизона были христиане из Алавы, посланные Рамиро. Сам Мотарриф пал во время первого сражения. Командиром стал его брат Хакам, но, когда защитникам пришлось укрыться в крепости, он запросил условия перемирия. Обусловив амнистию для себя лично и своих мусульман, он сдался халифу. Люди из Алавы, которых не включили в число получивших амнистию, были убиты.

После этой первой победы Абд-ер-Рахман захватил еще около тридцати замков, а потом обратил оружие против Наварры и Сарагосы. Он поручил осаду Сарагосы принцу крови, Ахмаду ибн Исхаку, командиру кавалеристов, которого впоследствии назначил правителем Северной марки. Однако прошло совсем немного времени, и этот офицер дал основания для жалоб.

Хотя Бени Исхак много лет жили в нищете и безвестности в Севилье и не избежали ошибок, Абд-ер-Рахман не считал ниже своего достоинства признавать их связь со своей семьей, пусть даже дальнюю, и нередко одаривал их милостями. Тем не менее семейство было недовольно своим положением. Их амбиции не имели границ. Ахмад, тогда бывший главой рода, верил, что может считаться наследником трона. Он вел осаду Сарагосы с немощностью и медлительностью, вызывавшей гнев халифа, однако имел дерзость направить тому письмо с требованием. Абд-ер-Рахман, потрясенный такой наглостью, ответил следующее: «Мы всем сердцем желали порадовать тебя и одаривали тебя милостями; но теперь мы знаем, что невозможно изменить твой характер. Нищета подходит тебе больше, поскольку непривычные богатства наполнили тебя нестерпимой гордыней. Разве не был твой отец простым солдатом при Ибн-Хаджадже? А разве ты сам не был торговцем ослами в Севилье? Мы взяли твою семью под свое покровительство, дали твоему покойному отцу титул визиря (в 915 или 916 году), сделали тебя командиром всей нашей кавалерии и правителем главной из пограничных провинций. А теперь ты презираешь наши приказы, пренебрегаешь нашими интересами и выходишь за все грани разумного, требуя, чтобы тебя назначили нашим наследником! На какие заслуги, на какие знатные титулы ты ссылаешься? Разве твоя мать не ведьма Хамдуна? Разве твой отец не простой солдат? Разве твой дед не был привратником в знатном доме? Разве он не плел канаты и циновки, сидя на пороге этого дома? Будь проклят ты и все те, кто посоветовал нам взять тебя на службу! Подлец, прокаженный, сукин сын, приди и пади к нашим ногам, моля о прощении!»

Получив отпор, Ахмад с помощью своего брата Омайи устроил заговор. Халиф узнал об интригах и выслал их. Тогда Омайя захватил Сантарем, поднял знамя восстания и связался с королем Леона, которому оказал услугу, обозначив уязвимые места мусульманской империи. Но однажды, когда его не было в городе, один из офицеров восстановил в нем власть халифа. Тогда Омайя присоединился к Рамиро. Его брат продолжал неустанно интриговать против халифа. Он даже хотел сдать Испанию Фатимидам, с которыми установил связь. Абд-ер-Рахман узнал о его заговоре. Ахмад был арестован, осужден как шиит и казнен.

Тем временем халиф одержал верх на севере. Мухаммед, осажденный в Сарагосе, капитулировал, и, поскольку он был самым могущественным и выдающимся человеком в стране после суверена, Абд-ер-Рахман счел целесообразным простить его и оставить на своем месте. Феуда после серии неудач попросила халифа о милосердии и признала его сюзереном Наварры. Теперь Абд-ер-Рахман правил всей Испанией, за исключением Леона и части Каталонии.

Глава 3

Фернан Гонсалес

В первые двадцать семь лет своего правления Абд-ер-Рахман III знал только победы и никаких поражений. Но фортуна переменчива, и наконец настал день бедствия.

В стране очень многое изменилось. Знать, прежде занимавшая главенствующее положение, стала никем, сокрушенная властью суверена. Абд-ер-Рахман относился к ней с презрением. Он не осознавал, что монарх вполне может доверить строго ограниченное влияние и власть аристократии. «Ваш король, я полагаю, умный и способный монарх, – сказал однажды халиф послу Оттона I, – но одна черта его правления мне не нравится. Вместо того чтобы сохранить управление в своих руках, он позволяет в нем участвовать своим вассалам. Он даже раздает им свои провинции, думая, что тем самым может привязать их к себе. Это грубая ошибка. Уступки знати могут лишь вскормить их гордыню и желание бунтовать». Халиф, определенно, не совершал той же ошибки, в которой упрекал германского монарха. Он совершил другую, не менее серьезную – не попытался успокоить чувствительность аристократов. Правя как автократ (после 932 года он даже расстался с хаджибом), он давал большинство высоких постов людям низкого происхождения – вольноотпущенникам, чужестранцам, рабам – короче говоря, людям, целиком и полностью зависящим от него, которые становились послушными инструментами в его руках. Больше всего он доверял славянам. Их влияние стало возрастать с правления Абд-ер-Рахмана. Поскольку этим людям было суждено сыграть важную роль в судьбе мусульманской Испании, необходимо изложить некоторые детали, касающиеся их.

Изначально славянами (араб. сакалибы) называли пленных, захваченных германскими нациями в войнах со славянскими племенами и проданных ими испанским сарацинам. Но со временем это название стало применяться и к другим людям, а потом и ко всем чужеземцам, служившим в гареме или в армии, независимо от происхождения. Кордовские хронисты даже именовали Оттона I «королем славян». Арабский путешественник X века однозначно заявляет, что славяне, служившие халифу Испании, – это франки (французы и немцы), галисийцы, а также обитатели Ломбардии, Калабрии и северного побережья Черного моря. Одни были захвачены андалусскими пиратами, другие – куплены в итальянских портах: евреи, наживавшиеся на людских несчастьях, торговали детьми обоего пола и привозили их в морские порты, откуда их отправляли на греческих или венецианских кораблях сарацинским покупателям. Другой класс, а именно евнухи, предназначавшиеся для службы в гаремах, ввозили из Франции, где существовали целые организации по поставке этих существ, под руководством евреев. Самая известная располагалась в Вердене, но были и другие на юге.

Поскольку большинство пленных были детьми, добравшись до Испании, они с готовностью принимали религию, язык и обычаи своих хозяев. Среди них были образованные люди, которые собирали библиотеки и слагали стихи. Со временем образованных славян стало много, и один из них, некто Хабиб, посвятил большой труд их стихам и приключениям.

Славяне-сакалибы всегда присутствовали при дворе или в армии эмиров Кордовы, но никогда их не было так много, как при Абд-ер-Рахмане III. Согласно одним источникам, тогда их насчитывалось 3750 человек, согласно другим – 6087 или даже 13 750. Возможно, эти статистические данные относятся к разным периодам правления Абд-ер-Рахмана, поскольку известно, что он никогда не переставал увеличивать контингент своих славян. Хотя они сами были людьми зависимыми, но это не мешало им иметь рабов и содержать обширные поместья. Абд-ер-Рахман доверял им самые важные военные и гражданские функции и в своей ненависти к аристократии заставлял людей благородного происхождения – потомков героев пустыни – унижаться перед этими выскочками, которых они откровенно презирали. В то время как знать была на ножах с халифом, тот занимался разработкой новой, самой масштабной экспедиции против короля Леона. С этой целью он тратил большие суммы, собирал под свои знамена сотни тысяч человек, заверяя их в решающей блестящей победе. Предстоящую экспедицию он гордо именовал кампанией непобедимой орды. К несчастью, он назначил командующим славянина, некого Наджду. Этот выбор сразу довел до высшей точки недовольство арабских офицеров. Они поклялись, что халиф поплатится за презрительное отношение к старой знати – потерпит позорное поражение.

В 939 году армия вышла из Симанкаса. Армия Рамиро II и его союзницы Феуды (она же Тода или Тутах), регентши Наварры, выступила навстречу, и 5 августа имело место генеральное сражение. Арабские офицеры признали поражение и отступили, однако они, вероятнее всего, не предусмотрели последствий. Леонцы устремились в погоню. Добравшись до города Аландега, что к югу от Саламанки на берегу реки Тормес, мусульмане наконец объединились и вступили в схватку с врагом, но были разбиты, и даже сам халиф едва сумел спастись от мечей христиан. После Аландеги отступление превратилось в бегство. О порядке и дисциплине забыли, теперь людьми руководило только одно желание – спасти свою жизнь. Конные и пешие солдаты бежали, беспорядочно смешавшись. Дорога была покрыта телами солдат и офицеров. Целые полки прекращали существовать. Слухи о полной и решающей победе Рамиро распространились очень широко, проникнув даже в Германию и удаленные регионы Востока, вызвав смешанные чувства. Христиане ликовали, видя в этой победе предвестие триумфа своей веры. А для мусульман она стала поводом для серьезной тревоги. Даже сам Абд-ер-Рахман пал духом. Его протеже Наджда был убит, вероятнее всего, во время бегства. Во всяком случае, о нем больше ничего не было слышно. Наместник в Сарагосе Мухаммед ибн Хашим, взятый в плен в первом сражении – при Симанкасе, находился в леонской тюрьме. Халиф пытался его освободить, но тщетно, и тот обрел свободу лишь спустя два года. Армия халифа, по сути, была уничтожена. Он сам избежал плена или гибели только чудом. В бегстве его сопровождал лишь небольшой отряд из сорока девяти человек. Все это произвело такое сильное впечатление на Абд-ер-Рахмана, что он больше никогда не участвовал в военных действия с армией.

К счастью для халифа, начало гражданской войны у христиан не позволило Рамиро получить все плоды победы.

Кастилия давно стремилась отделиться от королевства Леон. Ее жители восставали еще при Ордоньо II, отце Рамиро. Король объявил, что, дабы урегулировать спор мирным путем, он проведет совет в Техиаре (Телиаре) – на берегу реки Каррион, отделяющей Леон от Кастилии. На совет он пригласил четырех графов Кастилии. Однако, когда они прибыли, король вероломно приказал их схватить и обезглавить. Леонцы, хотя и открыто признавали, что эта судебная процедура была, мягко говоря, не вполне законна, восхищались смекалкой своего короля. Но у кастильцев было другое мнение. В одночасье лишившись лидеров, они на некоторое время стали беспомощны, но постоянно молились о пришествии человека, который возглавит их и сможет отмстить коварному леонцу. Наконец час, которого они с таким нетерпением ждали, пробил. Кастилия нашла мстителя в лице графа Фернана Гонсалеса, впоследствии ставшего одним из любимейших героев средневековых баллад. Кастильцы до сих пор относятся к нему с глубоким уважением. Пока грозные силы Абд-ер-Рахмана III разрушали монастыри, крепости и даже столицу, Фернан – Великий граф – не мог думать о свержении леонского ига. Но теперь, решив, что по крайней мере некоторое время он может ничего не опасаться со стороны арабов, а значит, настало время осуществить его давно задуманное предприятие, он объявил войну королю. Халиф, со своей стороны, воспользовался возможностью реорганизовать свою армию, и к ноябрю 940 года она уже была готова разорять пограничные районы Леона. Ею командовал Ахмад ибн Йила, правитель Бадахоса. В то же самое время судьба, похоже, решила несколько загладить в Африке катастрофу, постигшую Абд-ер-Рахмана в Испании.

Халиф добился больших успехов в Африке – это правда, но была и оборотная сторона медали. То одни, то другие его вассалы умудрялись терпеть поражения. Попытки заставить их действовать согласованно, как правило, оказывались неэффективными. На самом деле халиф даже не всегда мог вынудить их хранить мир между собой. Однако в любом случае ему удалось задержать Фатимидов в Африке и не допустить их нападения на побережье Испании. А это уже был большой успех. Теперь у него появилась возможность добиться еще одного преимущества.

Знамя восстания поднял враг более грозный для Фатимидов, чем все остальные, вместе взятые. Это Абу Язид из берберского племени ифран. Сын купца, он еще в юности вступил в секту хариджитов, весьма популярную в Африке. Позже, оказавшись в нищете после смерти отца, он зарабатывал себе на жизнь, обучая детей чтению. Сначала учитель, потом миссионер, он, как и основатель империи Фатимидов, призвал берберов к восстанию во имя истинной религии и свободы, обещав им установление республиканской формы правления, как только они захватят столицу – Кайруан.

Победы Абу Язида казались такими же чудесными, как победы его врагов несколькими годами раньше. Армии Фатимидов таяли, как снег весной, перед этим некрасивым маленьким человечком, одетым в рубище и восседавшим на сером осле. Сунниты – ортодоксальные мусульмане – раненные в самое сердце богохульствами и нетерпимостью Фатимидов, толпами собирались под его знамена. Оружие взяли даже монахи и отшельники. Абу Язид старался оправдать возлагаемые на него надежды. Когда в 944 году он вошел в столицу, то прежде всего призвал благословение небес на первых двух халифов, которых проклинали Фатимиды, и потребовал, чтобы горожане соблюдали обряд Малика, запрещенный Фатимидами. Сунниты вздохнули свободнее. Они снова могли устраивать процессии с флагами и барабанами – этого удовольствия они были лишены уже много лет. Абу Язид, который лично возглавлял процессии, дал им еще одно доказательство своей терпимости: он заключил союз с испанским халифом, послал к нему посольство и признал если не земным, то по крайней мере духовным вождем обширных владений, которые он покорил. Некоторые хронисты дают совершенно ошибочное представление о первом прибытии Абу Язида в Кайруан. В настоящей книге использован рассказ Ибн-Садуна. Он был почти что современником, и в его подробной версии присутствует атмосфера правдивости, которой нет в других.

Удача отвернулась от Фатимидов. Пока их халиф Каим, сын и преемник Обайдаллаха, противостоял осаде Махдии, халиф Испании захватил через своих африканских вассалов почти весь северо-запад, подстрекая врагов Каима везде, где только возможно. Кроме того, Абд-ер-Рахман заключил союз с королем Италии Гуго Прованским (который жаждал мести за разграбление Генуи адмиралом Фатимидов в 936 году) и такой же договор с византийским императором, хотевшим отобрать у Каима Сицилию.

В мгновение ока все изменилось. Опьяненный успехом Абу Язид необычайно возгордился. Не удовлетворенный реальной властью, позабыв о средствах, которыми он ее достиг, теперь он хотел пышного великолепия и помпезности. Он сменил рубище на шелковое платье, а серого осла – на великолепного скакуна. Этот безрассудный поступок стал началом конца Абу Язида. Большинство его приверженцев были сторонниками равенства и республиканцами. Они посчитали себя обманутыми и покинули его: одни разошлись по домам, другие перешли к врагу. Усвоив урок, Абу Язид отказался от роскоши, вернул рубище и серого осла. Но было уже слишком поздно. Окружавший его романтический ореол развеялся. Возможно, он мог бы все еще рассчитывать на суннитов, если бы сам в момент фанатичной ярости не открыл им глаза на неискренность своей терпимости. Накануне боя он приказал своим людям покинуть братьев по оружию, солдат Кайруана, к ярости войск Фатимидов. Этот предательский приказ был исполнен. Но с тех пор сунниты испытывали отвращение к Абу Язиду. Сравнив тирана с тираном и ересиарха с ересиархом, они предпочли халифа Фатимидов, тем более что аль-Мансур, недавно сменивший отца, был способнее своих предшественников.

Вынужденный снять осаду Махдии, Абу Язид вернулся в Кайруан, где ему едва удалось спастись от заговора, который организовали горожане. Его долго преследовали Фатимиды и в конце концов схватили. Его поместили в железную клетку, а после смерти кожу, набитую соломой, протащили по улицам Кайруана и прибили к стене Махдии, где она висела, пока ветер не разодрал ее в клочья. Его падение стало для Абд-ер-Рахмана почти таким же сильным ударом, как поражение при Симанкасе или Аландеге. На западе Фатимиды очень быстро вернули утраченные территории и заставили вассалов Абд-ер-Рахмана искать убежище при дворе Кордовы.

А на севере, с другой стороны, все шло, как хотелось халифу – иными словами, страна была жертвой непрекращающихся конфликтов. Как мы видели, началась война между Рамиро II и Фернаном Гонсалесом. Судьбы благоприятствовала Рамиро. Он захватил противника, застав его врасплох, и бросил его в тюрьму в Леоне, передав власть в Кастилии сначала леонцу Ассуру (Ансуру) Фернандесу, графу Монсона, а потом своему сыну Санчо. Король конфисковал аллодиальные поместья Фернана. Но он не оставил все земли себе. Претендуя на популярность, он передал часть земель самым выдающимся рыцарям и церковникам провинции. К примеру, сады графа получил монастырь Карденьи. Только его планам не суждено было сбыться. Пользуясь либеральностью Рамиро, кастильцы оставались преданы телом и душой смещенному правителю. Дары короля они считали дарами незваного гостя. В торговых договорах и тому подобных документах, в которых после даты обычно указывали имена правящего короля и графа, имя графа, навязанного кастильцам Рамиро, иногда действительно указывалось, но только если договор составлялся под надзором официальных инстанций. Во всех прочих случаях там указывали имя Фернана Гонсалеса. Также кастильцы проявляли преданность графу другим способом – регулярно поклоняясь его скульптурному изображению. Утратив терпение из-за долгого заключения Фернана, они выразили свое решение в следующих строках:

«Все давали клятву вместе, что не вернутся в Кастилию без своего господина, графа.

Его статую поместили в колесницу и решили не возвращаться, если он не вернется с ними.

Отдав дань уважения, они установили знамя графа рядом со статуей, и все, молодые и старые, целовали руку статуе.

Бургос и его окрестности покинуты. Там не осталось никого, кроме женщин и маленьких детей».

Тревожась из-за приближения кастильцев, король наконец сдался. Фернан был освобожден, но только при соблюдении суровых и унизительных условий. Он должен был покориться, принести клятву верности, отказаться от всех своих владений и отдать свою дочь в жены Ордоньо, старшему сыну короля. Такова была цена свободы графа. Естественно, он больше не желал помогать монарху, вынудившему его подписать такой договор. Кастильцы, не сумевшие вернуть власть тому, кого они продолжали именовать своим господином, были, как и прежде, настроены против него. Поэтому Рамиро II лишился помощи своего самого отважного капитана и поддержки самых смелых подданных. Отсюда его беспомощность. Он позволил мусульманам совершить нападение в 944 году и еще два – в 947. Он не смог помешать им восстановить и укрепить город Мединасели, который с тех пор стал оплотом мавританской империи против кастильцев. Победитель при Симанкасе и Аландеге мог разве что держать оборону. Только в 950 году он снова вторгся на мусульманские территории и на этот раз одержал победу у Талаверы, но это был его последний успех. В январе следующего года его жизнь подошла к концу.

После смерти Рамиро началась война за наследство. Король был женат дважды. Его первая жена, галисийка, родила ему сына Ордоньо, а вторая жена, Уррака, сестра Гарсии Наваррского, – другого сына, Санчо. По праву первородства Ордоньо потребовал трон. Но Санчо, у которого были все основания рассчитывать на поддержку наваррцев, тоже заявил о своих притязаниях и даже попытался привлечь на свою сторону Фернана Гонсалеса и кастильцев. В создавшихся обстоятельствах Фернану не трудно было сделать выбор, кого поддержать. Он не мог симпатизировать Ордоньо, который был его зятем, но стал таковым по принуждению. Вместе с тем узы крови и личные интересы привлекали его к Санчо, который доводился ему племянником, поскольку мать Санчо и жена Фернана были сестрами. И он мог рассчитывать на поддержку Феуды Наваррской. Если граф и колебался, то заманчивые предложения Санчо преодолели его нерешительность. Принц пообещал вернуть все конфискованные земли и власть в Кастилье. Фернан публично поддержал Санчо, призвал своих людей к оружию и в сопровождении Санчо и армии Наварры выступил на Леон, чтобы отобрать корону у Ордоньо III.

«Небеса, – писал арабский хронист, – разожгли этот конфликт, чтобы победы доставались мусульманам». И действительно, пока христиане перерезали друг другу глотки под стенами Леона, армии Абд-ер-Рахмана одерживали верх на всех пограничных территориях. Каждое донесение, прибывшее в Кордову, содержало сообщение о выгодном рейде или блестящей победе. Халиф смог показать населению колокола, кресты и груды отрубленных голов. В одном случае в 955 году было показано не менее пяти тысяч отрубленных голов, и говорили, что еще столько же кастильцев – это они потерпели сокрушительное поражение – пали в бою. Фернан Гонсалес одержал победу в районе Са-Эстебан-де-Гормас – это правда. Также правда то, что Ордоньо III, отбросив наконец своего брата и заставив галисийцев, которые тоже взбунтовались, признать его, отомстил, разграбив Лиссабон. Но это была лишь малая компенсация за ущерб, который мусульмане нанесли христианам, и Ордоньо, панически боявшийся новых мятежей, жаждал мира. В 955 году он отправил посла в Кордову для переговоров. Абд-ер-Рахман, тоже желавший прекращения противостояния, поскольку собирался повернуть оружие в другом направлении, отнесся к предложениям Ордоньо не без благосклонности и в следующем году послал в Леон в качестве послов Мухаммеда ибн Хусейна и еврейского ученого Хасдая ибн Шапрута, главу таможни. Переговоры были недолгими. Ордоньо заявил, что готов идти на уступки – возможно, разрушить или сдать несколько крепостей. Основные положения договора были согласованы, и послы вернулись в Кордову, чтобы получить его ратификацию халифом. Хотя документ был почетным и, несомненно, давал весомые преимущества, Абд-ер-Рахман посчитал, что можно было договориться о более выгодных условиях. Однако ему уже было почти семьдесят лет, и халиф здраво рассудил, что дело касается больше его сына, чем его самого. Поэтому он проконсультировался с сыном. Хакам, настроенный миролюбиво, посоветовал ратифицировать договор, что халиф и сделал. Через некоторое время он заключил соглашение с Фернаном Гонсалесом, и в результате жители Наварры остались единственными врагами мусульман в Испании.

Если Абд-ер-Рахман в этом случае оказался более сговорчивым, чем обычно, то лишь потому, что хотел направить оружие против Фатимидов. Власть этих принцев возрастала с каждым днем. Горя желанием отомстить правителям Европы, которые уже праздновали их неизбежный крах, Фатимиды первым делом продемонстрировали силу своего гнева византийскому императору, разорив Калабрию. Затем настала очередь Абд-ер-Рахмана. В 955 году, когда все указывало на плановое наступление на Испанию Муизза, четвертого халифа Фатимидов, так случилось, что большое судно, отправленное Абд-ер-Рахманом с товарами в Александрию, встретило в море корабль, идущий из Сицилии, на борту которого находился посланец правителя острова к Муиззу. Об этом стало известно капитану испанского судна. Впрочем, Абд-ер-Рахман вполне мог подозревать, что депеши, которые вез посланник, содержат план нападения на Испанию, и велел капитану перехватить судно. Как бы то ни было, испанский капитан напал на сицилийский корабль и захватил его вместе с грузом и депешами.

Муизз пожелал отомстить. По его приказу правитель Сицилии направил флот в Альмерию, который захватил или сжег все суда, находившиеся в порту. Он даже захватил корабль, давший ему благовидный предлог для этой экспедиции, который только что вернулся из Александрии с дорогими грузами и певичками для халифа. Высадив войска, сицилиец разграбил окрестности Альмерии и снова увел флот в море.

Абд-ер-Рахман отреагировал быстро. Первым делом он приказал, чтобы Фатимидов ежедневно проклинали в публичных молитвах. После этого он велел своему адмиралу Галибу разорить побережье Ифрикии. Но эта экспедиция оказалась менее успешной, чем надеялся халиф. Жители Андалусии сначала добились некоторых успехов, но потом были отбиты войсками, охранявшими провинцию, и были вынуждены вернуться на свои корабли.

Абд-ер-Рахман достиг этой стадии в конфликте с Фатимидами, когда начал переговоры с королем Леона. Желая использовать все свои войска и ресурсы против Африки, он должен был заключить мир с христианами севера, поэтому и проявил покладистость при выдвижении условий.

Как только мир был заключен, он обратил все внимание на Африку. Готовилась масштабная экспедиция. Судостроители на верфях трудились без отдыха. По всей стране войска следовали к портам, на службу нанимались моряки. Планы халифа были неожиданно нарушены смертью Ордоньо III весной 957 года. Мы уже говорили о том, что Ордоньо III заключил мир на определенных условиях, наиболее важными из которых было разрушение или уступка определенных крепостей. Но Санчо – прежний соперник его брата, сменивший его без сопротивления, отказался выполнить этот пункт договора. Поэтому Абд-ер Рахман был вынужден использовать силы, которые хотел послать в Африку, против королевства Леон. И он отдал соответствующий приказ храброму Ахмаду ибн Йила, правителю Толедо, назначенному таковым в 954 году. Войско вышло в поход, и уже в июле была одержана крупная победа над королем Леона. Этот триумф, безусловно, несколько утешил халифа, который не хотел этой новой войны, и с радостью избежал бы ее, но не позволили соображения чести. Вскоре ему предстояло испытать еще большее удовольствие, увидев врага у своих ног.

Глава 4

Санчо Толстый

«Король Санчо, – утверждает арабский хронист, – был надменным, тщеславным и воинственным человеком». Эта фраза, скорее всего, была позаимствована у какого-то современного леонского хрониста, и оба автора намекали, что Санчо имел целью сломить власть знати и вернуть абсолютизм своих предков. Неудивительно, что знать его ненавидела и к этой ненависти примешивалась немалая доля презрения. Санчо действительно утратил качества, которые изначально сделали его милым сердцам своих подданных. Несчастный принц был таким толстым, что не мог сесть верхом, а при ходьбе не мог обойтись без помощи. Сначала его высмеивали, а потом началось обсуждение вопроса свержения этой пародии на монарха.

Фернан Гонсалес, желавший стать «творцом королей» и уже однажды потерпевший неудачу в этом качестве, поддерживал и направлял недовольство леонцев. В армии созрел заговор, и в один прекрасный день весной 858 года Санчо лишился своего королевства.

Пока свергнутый монарх добирался до Памплоны, резиденции его дяди Гарсии, Фернан Гонсалес и другие представители знати собрались, чтобы выбрать нового короля. Их выбор пал на Ордоньо IV. Он был сыном Альфонсо IV и, следовательно, кузеном Санчо. Но ничто, кроме происхождения, не могло обеспечить ему голоса выборщиков. Его деформированной фигуре (принц был горбат) соответствовал раздражительный, мрачный и злобный характер, так что впоследствии его всегда называли Ордоньо Злой. Тем не менее, поскольку, кроме него, не было ни одного взрослого члена королевской семьи, альтернативы не было. Граф Кастилии отдал ему в жены свою дочь Уракку, вдову Ордоньо III, которая, таким образом, стала королевой Леона вторично.

Пока шли выборы его преемника, Санчо в Памплоне рассказывал о своих несчастьях. Его бабушка, престарелая, но честолюбивая Феуда, которая до сих пор правила Наваррой от имени сына, хотя он уже давно достиг возраста, когда мог действовать самостоятельно, тепло поддержала Санчо и поклялась вернуть ему королевство любой ценой. Однако это было совсем не простое предприятие, поскольку у Санчо не было друзей в его утраченном королевстве, а Наварра, с другой стороны, была слишком слаба, чтобы в одиночку нападать на Леон и Кастилию. Поэтому Феуде нужен был союзник, причем сильный. Более того, чтобы Санчо сохранил свой трон, после того как он будет ему возвращен, было важно, чтобы он перестал быть всеобщим посмешищем из-за своей тучности. Его полнота не была наследственной. Она стала результатом какого-то нарушения, с которым должен был справиться хороший врач. Но такого можно было найти только в Кордове, где собралась вся научная и культурная элита. Одновременно Феуда верила, что в Кордове она сможет найти необходимого ей союзника. Короче говоря, она решила добыть у халифа врача, который вылечит ее внука, и армию, которая восстановит его на троне.

Разумеется, для ее гордости такой шаг был в высшей степени оскорбительным и унизительным. Ей не хотелось искать помощи у нечестивца, с которым она больше тридцати лет находилась в состоянии войны. Не проходило и года, чтобы он не совершал набеги на ее деревни, сжигая посевы и убивая жителей. Но ее любовь к внуку, желание увидеть его снова на троне и негодование из-за дурного с ним обращения подданных помогли ей преодолеть антипатию, и она отправила посольство в Кордову.

Когда послы сообщили халифу о цели своей миссии, тот ответил, что с удовольствием пошлет лекаря к Санчо, и, на определенных условиях, которые изложит его человек, отправленный в Памплону, он окажет военную помощь свергнутому королю.

После отъезда послов Наварры Абд-ер-Рахман послал за евреем Хасдаем, дал ему соответствующие инструкции и попросил отправиться в Наварру. Халиф не мог сделать лучший выбор. Хасдай обладал всеми качествами, необходимыми для выполнения такой миссии. Он свободно говорил на языке христиан, обладал медицинскими знаниями, одновременно был государственным деятелем. Все, кто когда-либо сталкивался с ним, высоко отзывались о его талантах, эрудиции и широчайших возможностях. Незадолго до этого посол из отдаленного уголка Германии заявил, что еще не встречал человека, столь сведущего в дипломатических премудростях.

Прибыв в Памплону, еврей очень скоро завоевал доверие Санчо, лично занявшись его лечением и пообещав быстрое выздоровление. Затем он сообщил, что халиф готов оказать ему помощь, за что требует уступки десяти крепостей. Санчо обещал сдать их, как только вернут трон. Но это было еще не все. Хасдай также получил инструкции заручиться согласием Феуды на посещение Кордовы в сопровождении сына и внука.

Халифу очень хотелось повысить самооценку и одновременно порадовать своих людей невиданным зрелищем – христианская королева и два короля униженно молят его о помощи. Поэтому он особенно настаивал на выполнении этого условия, хотя и предвидел, что гордой Феуде оно придется не по нраву. Поездка в Кордову станет еще большим унижением для королевы, чем то, которому она уже себя подвергла, вступив в дружеские отношения с извечным врагом. Таким образом, достижение договоренности с Феудой стало самой тонкой и деликатной частью миссии Хасдая. Чтобы даже только сделать такое предложение, не говоря уже о том, чтобы получить согласие королевы, требовался исключительный такт и немалая ловкость. Но и тут еврей оправдал свою репутацию искуснейшего из людей. Высокомерная королева Наварры была покорена «очарованием его слов, житейской мудростью, непревзойденной изобретательностью и многочисленными хитроумными уловками» – так выразился современный еврейский поэт. Убедившись, что иного выхода нет и за восстановление внука на престоле придется заплатить столь высокую цену, она смирила гордыню и согласилась предпринять поездку в Кордову.

Испания увидела странное зрелище. Королева Наварры в сопровождении длинной вереницы знати и духовенства следовала короткими переходами в Кордову. С ней был Гарсия и несчастный Санчо, здоровье которого пока не слишком улучшилось, и передвигался он с помощью Хасдая. Это зрелище было приятно для глаз мусульман, но еще больше оно радовало евреев, которые знали, что оно организовано одним-единственным человеком, принадлежавшим к их вере. Поэты, соревнуясь друг с другом, наперебой велеречиво восхваляли возвращение Хасдая.

«Склонитесь, горы, перед вождем иудеев! – требовал один из поэтов. – Пусть люди смеются! Пусть поют леса и луга! Пусть возрадуется пустыня, расцветет и даст плоды. Ведь он идет, мудрейший из мудрых, он идет с радостью и песнями. Пока его не было, известный город с высокими светлыми стенами был погружен в уныние и мрак. Бедняки, не имевшие возможности видеть его лицо, сияющее, как звезды, были в горе. Надменные господствовали над нами: нас покупали и продавали в рабство; они открывали рты, чтобы проглотить наши пожитки, они рычали на нас, как львы, и мы пребывали в смятении, потому что его, нашего защитника, не было с нами. Бог дал нам его в вожди; он стоит по правую руку от короля, который называет его принцем и возносит над сильными. Когда он проходит мимо, ни один человек не смеет разжать губы. Без меча и стрел, одними только словами он берет укрепленные города пожирателей проклятой плоти».

По прибытии королевы и двух королей в Кордову халиф дал им одну из величественных аудиенций, которые обычно производят глубочайшее впечатление на иностранцев. Такие зрелища специально предназначены для демонстрации могущества и богатства халифа. Халиф, безусловно, испытал большое удовлетворение, видя у своих ног сына своего грозного врага Рамиро III, а также сына победителя при Симанкасе и Аландеге, а с ними и отважную королеву, которая лично возглавляла войска и вела их к победе. Но какими бы ни были его чувства, Абд-ер-Рахман никак не проявил их внешне и принял гостей с изысканной любезностью.

Санчо повторил уже данное обещание передать халифу десять крепостей. Было решено, что мавританская армия нападет на королевство Леон, а наваррская – вторгнется в Кастилию, чтобы выманить оттуда силы Фернана Гонсалеса.

Тем временем Абд-ер-Рахман не упускал из виду Африку. Наоборот, он вел активные военные приготовления, и в тот год, когда королева Наварры прибыла в Кордову, большая армия под командованием Ахмада Ибн-Йилы погрузилась на семьдесят кораблей, которые сразу вышли в море. Экспедиция была успешной. Андалусцы сожгли Мерса-аль-Харез и разорили окрестности городов Сус и Табарка.

Немного позже мусульманская армия выступила против королевства Леон. Санчо сопровождал ее. Благодаря лекарствам Хасдая он избавился от болезненной тучности, став стройным и активным, как прежде. Первым взятым городом стала Самора, и к апрелю 959 года власть Санчо уже была восстановлена на большей части территории королевства. Столица пока держалась. Но когда осенью 960 года Ордонью IV бежал и укрылся в Астурии, она тоже капитулировала. Вернув, таким образом, свое королевство, Санчо первым делом отправил посла к халифу, чтобы поблагодарить его за помощь. Одновременно он объявил соседним государствам о своем возвращении. В письмах, которые Санчо послал в связи с этим, он упрекнул в неверности графа Кастилии. Возможно, он боялся противодействия Фернана. Если так, его страхи вскоре развеялись. В соответствии с первоначальным планом кампании наваррцы вторглись в Кастилию и в том же 960 году дали ему бой. Им повезло взять графа в плен. После этого Ордоньо уже не на что было надеяться. Он был объектом всеобщей ненависти и презрения и попал на трон только благодаря усилиям Фернана, креатурой которого являлся. Астурийцы вскоре изгнали его из своей провинции и подчинились Санчо. Тогда Ордоньо скрылся в Бургосе, но впоследствии еще дал повод говорить о себе.

Пока на севере происходили эти события, халиф простудился на холодном мартовском ветру и заболел настолько серьезно, что даже появились опасения за его жизнь. Врачи, однако, вроде бы сумели справиться с непосредственной опасностью, и к июлю Абд-ер-Рахман настолько окреп, что сумел дать аудиенцию государственным чиновникам. Но, как выяснилось, болезнь отступила лишь на время. Имел место рецидив, и халиф умер 16 октября 961 года на семидесятом году жизни и сорок девятом году своего правления.

Из всех Омейядов, правивших в Испании, Абд-ер-Рахман III, безусловно, был величайшим. Его достижения не могут не удивлять. Ему досталась страна, охваченная анархией и гражданской войной, раздробленная, раздираемая на части сотнями мелких вождей разных национальностей, беззащитная перед непрекращающимися набегами христиан севера, готовая пасть жертвой или леонцев, или Фатимидов из Африки. Несмотря на бесчисленные препятствия, он спас Андалусию от самой себя и от чужеземцев. Он возвысил ее до более могущественного и благородного положения, чем когда-либо раньше. Он завоевал для нее мир и процветание дома и уважение за рубежом. Он принял государственную казну пустой, а оставил – наполненной до краев. Третьей части национального дохода – это около 6 245 000 золотых монет – было достаточно для нормального существования халифата, еще треть оставалась в резерве, а оставшуюся часть Абд-ер-Рахман тратил на общественные работы. По экспертным оценкам, в 951 году в казне было двадцать миллионов золотых монет. Путешественник, весьма сведущий в финансовых вопросах, заверяет нас, что Абд-ер-Рахман и Хамданид из Месопотамии – династия Хамданидов правила в Алеппо в 923—1003 годах – были двумя богатейшими принцами эпохи. Страна процветала. Развивалось сельское хозяйство, промышленность, торговля, наука и искусства. Повсюду можно было видеть хорошо обработанные поля, орошаемые согласно научным принципам, так что даже самые бесплодные почвы начинали плодоносить. Во всей стране – даже в самых глухих уголках – царил порядок, благодаря хорошо организованной работе властей. Путешественник не мог не удивляться дешевизне товаров (самые изысканные фрукты стоили сущие пустяки), щеголеватой одежде жителей и общему высокому уровню жизни, позволявшему всем, с крайне редким исключением, ездить на мулах, а не ходить пешком. В Кордове, Альмерии и других городах работали богатые промышленники. Торговля была настолько высокоразвитой, что, по данным генерального инспектора таможни, импортные и экспортные пошлины составляли внушительную часть национального дохода. Во всяком случае, об этом упоминается в письме Хасдая царю хазар. Кордова с полумиллионным населением, тремя тысячами мечетей, великолепными дворцами, прочными домами, тремя сотнями общественных бань и двадцатью восемью пригородами уступала по размерам и великолепию только Багдаду, с которым жители любили ее сравнивать. «Не говорите о дворе Багдада и его пышном великолепии, не восхваляйте Персию, Китай и их многочисленные достижения, потому что нет другого такого места на земле, как Кордова», – писал арабский поэт. Слава Кордовы достигла даже Германии. Саксонка Хросвита Гандерсгеймская, прославившаяся во второй половине X века своими поэмами и драмами, назвала Кордову «украшением мира». Другой город, построенный Абд-ер-Рахманом, был не менее прекрасным. Одна из наложниц оставила ему большое состояние, которое монарх решил потратить на выкуп военнопленных. Но его люди прочесали королевства Леон и Наварра, не обнаружив ни одного пленного. Тогда его любимая жена Захра сказала: «Используй эти деньги, чтобы основать город, и назови его моим именем». Идея понравилась халифу. Как и многие монархи, он любил строить, и в ноябре 936 года им был заложен город, который должен был носить имя Захры. Новый город располагался в лиге к северу от Кордовы. Халиф не жалел средств, чтобы сделать его как можно прекраснее. Двадцать пять лет десять тысяч рабочих, которым подвозили материалы пятнадцать сотен вьючных животных, трудились на строительстве, но все же к моменту смерти Абд-ер-Рахмана он еще не был завершен. Четыре тысячи дирхем, обещанные султану каждому, кто будет там жить, привлекли толпы жителей. Царский дворец, где можно было видеть все чудеса Запада и Востока, имел колоссальные размеры. Это подтверждает тот факт, что в гареме жили шесть тысяч женщин.

Власть Абд-ер-Рахмана была по-настоящему велика. Отличный флот позволял ему оспаривать господство на Средиземном море у Фатимидов и обеспечил ему владение Сеутой, ключом к Мавритании. Большая и дисциплинированная армия – возможно, лучшая в мире в те дни – дала ему выраженное превосходство над христианами севера. Самые сильные монархи искали союза с ним. Византийский император, правители Германии, Италии и Франции послали своих послов к его двору.

Его достижения были воистину велики, однако больше всего удивляют и восхищают не они, а их создатель, сила целостного интеллекта, от которого ничего не ускользало и который владел как общими концепциями, так и мельчайшими деталями ситуации. Этот умный и проницательный человек, сплотивший нацию и объединивший ее ресурсы, благодаря своим союзам, по сути, установивший баланс сил, имел на удивление широкие взгляды. Он обладал терпимостью и приглашал на советы людей другой религии. Иными словами, его можно считать образцом современного правителя, а вовсе не средневековым халифом.

Глава 5

Хакам II

Дворы Леона и Памплоны, несмотря на помощь, оказанную им Абд-ер-Рахманом III, не оплакивали его смерть. Даже наоборот, они увидели в ней средство уклонения от исполнения договорных обязательств, а также ухода от мусульманской опеки, которая раздражала, поскольку теперь была не нужна. Им показалось, что появилась удачная возможность нарушить вырванные у них обещания. Преемник Абд-ер-Рахмана Хакам II слыл миролюбивым. Возможно, он не станет настаивать на строгом исполнении договора, заключенного с его предшественником. В любом случае стоило выждать и посмотреть, будут ли его успехи на поле боя сравнимыми с успехами его отца.

Очень скоро Хакам сумел оценить намерения соседей. Санчо, когда ему было предложено сдать крепости, обозначенные в договоре, нашел множество причин для затягивания времени. Гарсия, от которого потребовали пленного – Фернана Гонсалеса, наотрез отказался его передать. Более того, он освободил Фернана с условием, что тот должен порвать с Ордоньо IV. Фернан дал обещание, и по его приказу Ордоньо, тогда находившегося в Бургосе, оторвали от жены и двух дочерей и под охраной препроводили на мусульманскую территорию. Затем Фернан, который, в отличие от королей Наварры и Леона, не был связан договором, возобновил враждебные действия против арабов. В результате в феврале 962 года Хакаму пришлось отдать приказ своим военачальникам и правителям регионов начать мобилизацию войск.

Тем временем Ордоньо Злой с двадцатью правителями городов, сохранившими ему верность, прибыл в Мединасели, где застал подготовку к экспедиции. Его кузен вернул трон с помощью Абд-ер-Рахмана. Так что же мешало ему тоже вернуть трон, но с помощью Хакама? И он сообщил Галибу, правителю Мединасели, о своем желании следовать в Кордову и просить помощи монарха.

Галиб запросил разрешения Хакама. Тот, хотя ничего не имел против того, чтобы претендент оказался в его власти, не собирался связывать с ним свои планы и ответил, что Ордоньо следует препроводить в Кордову, но не давать ему никаких обещаний. И в начале апреля Галиб отправился в Кордову в сопровождении Ордоньо и его приближенных. По пути их встретил отряд кавалеристов Хакама, отправленный, чтобы проводить гостей в окрестности столицы, где их ожидал еще один отряд. Ордоньо не жалел усилий, чтобы снискать расположение офицеров эскорта. Он всю дорогу льстил им и всячески заискивал и, прибыв в Кордову, первым делом попросил, чтобы его отвели к могиле Абд-ер-Рахмана III. Там он обнажил голову, упал на колени и стал горячо молиться за душу того, кто не так давно сверг его с трона. Им руководила надежда вернуть корону, и ради этой светлой мечты он был готов на любые унижения.

Проведя два дня в богато украшенном дворце, в котором его поселили, Ордоньо узнал, что халиф даст ему аудиенцию в Аль-Захре. Он надел платье и мантию из белого шелка – возможно, как дань почтения Омейядам, чей знак был белым, – и головной убор, украшенный драгоценными камнями. Видные жители Андалусии – среди них Валид ибн Хайзуран, судья христиан в Кордове, и Обайдаллах ибн Касим, митрополит Толедо, прибыли, чтобы сопроводить его в Аль-Захру и проинструктировать о деталях этикета, который при дворе соблюдался очень строго. Пока они двигались мимо солдат, стоявших на походах к Аль-Захре, Ордоньо и его леонские спутники делали вид, что восхищаются и даже ужасаются этой наглядной демонстрацией военной мощи. Потом они опустили глаза и перекрестились. Прибыв к наружным воротам дворца, все спешились, за исключением Ордоньо и леонцев. У ворот леонцы тоже спешились, и только Ордоньо и генерал Ибн-Томлос, который должен был представить его халифу, оставались в седлах до входа во дворец, где для Ордоньо и леонцев были устроены места для сидения. Санчо тоже пришлось ждать в этом месте, когда он пришел просить помощи монарха. После небольшой задержки леонцев допустили в зал аудиенций. У дверей Ордоньо обнажил голову и снял плащ – как знак уважения. Ему позволили подойти, и он медленно направился к трону, на котором восседал халиф в окружении своих братьев, племянников, визирей, кади и факихов, через каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы низко поклониться. Хакам протянул руку для поцелуя, после чего Ордонью отошел, не поворачиваясь спиной к трону и сел на диван, накрытый парчовым покрывалом, поставленный для него в пятнадцати футах от трона. Затем к халифу подошли представители леонской знати, соблюдая тот же церемониал, и, поцеловав руку монарха, выстроились за спиной своего хозяина, рядом с которым стоял Валид ибн Хайзуран, который должен был служить переводчиком.

Халиф несколько минут молчал – чтобы дать бывшему королю время прийти в себя от эмоций, которые не могли не охватить его при виде такого количества высокопоставленных особ, – после чего обратился к нему со следующими словами:

– Радуйся, что ты пришел сюда в надежде получить что-то от щедрот наших, потому что мы одарим тебя большими милостями, чем ты мог ожидать.

Когда эти благосклонные слова были переведены Ордоньо, его лицо озарилось радостью.

Он встал, наклонился и поцеловал ковер, покрывавший ступени трона, воскликнув:

– Я раб предводителя правоверных. Я целиком и полностью полагаюсь на его великодушие; его многочисленные добродетели станут моей опорой; ему я вверяю власть над собой и своими подданными. Куда бы он ни приказал мне идти, я пойду. Я буду служить ему всем своим искренним и преданным сердцем.

– Мы верим, что ты достоин наших милостей, – ответствовал халиф. – Ты будешь рад узнать, что мы ценим тебя выше, чем всех прочих христиан. Можешь радоваться тому, что тебя посетила идея прийти сюда и просить защиты в тени нашего трона.

Когда халиф это сказал, Ордоньо снова рухнул на колени и, призвав благословение небес на монарха, изложил свою просьбу.

– Не так давно мой кузен Санчо просил помощи покойного халифа против меня. Его просьба была выполнена. Он получил помощь, которую могут дать только величайшие монархи. Я, в свою очередь, тоже прошу помощи, но на других основаниях. Мой кузен пришел сюда, подгоняемый необходимостью. Его подданные осуждали его поведение, ненавидели его. Они выбрали меня на его место, хотя – Бог свидетель – я не искал этой чести. И я сверг его и изгнал из королевства. Просьбами и лестью он получил от покойного халифа армию, которая восстановила его на троне. Но он не выказал благодарности за эти привилегии. Он не выполнил свои обязательства ни перед благодетелем, ни перед тобой, о предводитель правоверных, мой господин. Что же касается меня, я по доброй воле покинул королевство и прибыл сюда, чтобы отдать в распоряжение командира правоверных себя лично, моих солдат и мои крепости. Разве я не прав, утверждая, что между моим кузеном и мной существует большая разница? Могу только добавить, что я превосхожу его в уверенности и щедрости, и доказал это.

– Мы выслушали твое заявление, – ответствовал халиф, – и поняли твои чувства. Скоро ты узнаешь, как мы вознаградим твою добрую волю. Ты получишь от нас щедроты такие же, как твой соперник получил от нашего отца, вечная ему память, и, хотя твой противник первым обратился к нам за помощью, у нас нет никаких причин ценить тебя меньше или отказать тебе в том, что мы раньше дали ему. Мы отправим тебя обратно в твою страну в радости. Мы создадим основы твоей власти, мы сделаем тебя правителем тех, кто признает тебя королем, и мы дадим тебе договор, в котором установим соответствующие границы твоего королевства и владений твоего кузена. Кроме того, мы не допустим, чтобы он совершал набеги на территории, которые он должен отдать тебе. Иными словами, блага, которые ты получишь от нас, превысят твои самые смелые надежды. Видит Бог, наши слова идут от сердца.

Когда Хакам договорил, Ордоньо снова пал на колени и рассыпался в благодарностях, а встав на ноги, удалился из зала для аудиенций, пятясь, чтобы не поворачиваться к суверену спиной. Выйдя, он сказал сопровождавшим его евнухам, что ослеплен величием зрелища, которое ему посчастливилось лицезреть, и, увидев стул, на котором сидел халиф, снова опустился на колени перед этим предметом мебели. После этого его отвели к хаджибу Джафару. Увидев чиновника, Ордоньо постарался всеми возможными способами выразить свое почтение, и поцеловал бы ему руку, если бы Джафар позволил. Но хаджиб обнял его, усадил рядом с собой и заверил, что Ордоньо может безусловно полагаться на обещания халифа. Спутникам короля также были оказаны почести, каждому в соответствии с его рангом, после чего все они вышли из дворца. У дверей Ордоньо обнаружил великолепного скакуна в богатой сбруе из конюшен халифа. Король сел в седло и, чувствуя, что его сердце переполняет радость, вернулся в сопровождении леонцев и Ибн-Томлоса во дворец, выделенный ему для проживания. Довольно скоро он получил на подпись договор, согласно которому брал на себя обязательство жить в мире с халифом, передать своего сына Гарсию в заложники и не вступать в союз с Фернаном Гонсалесом. Как только Ордоньо подписал этот документ, Хакам предоставил в его распоряжение армию под командованием Галиба и дал в качестве советников Валида (Ибн-Могита, Ибн-Хальдун или Ибн-Хайзурана – Маккари), судью христиан в Кордове, Асбага ибн Абдуллаха ибн Набиля и Обайдаллаха (или Абдуллаха ибн Хальдуна) ибн Касима, митрополита Толедо. Их заботам должен был быть поручен Гарсия, и они должны были сделать все возможное, чтобы примирить леонцев с Ордоньо в качестве суверена.

Все это делалось с широкой оглаской, чтобы устрашить Санчо. Цель была достигнута. Санчо почувствовал, что его положение становится опасным. Его упорно не признавала Галисия. Не приходилось сомневаться, что Ордоньо, вернувшись с мусульманской армией, сможет рассчитывать на поддержку ее жителей. Некоторые другие провинции, покорившиеся Санчо, но не любившие его, скорее были готовы вторично его изгнать, чем подвергнуть себя опасности вторжения. И Санчо принял решение. В мае он послал делегацию графов и епископов в Кордову, чтобы те проинформировали халифа от его имени о готовности выполнить все условия договора. С того времени Хакам, получивший все, что ему необходимо, и не думал о выполнении обещаний, данных Ордоньо, так что претендент унижался напрасно. Судя по всему, он не пережил крушения своих надежд. Известно только, что он умер в Кордове, и есть основания полагать, что произошло это до конца 962 года.

Смерть Ордоньо развеяла все страхи Санчо. Рассчитывая на поддержку союзников – графа Кастильи, короля Наварры и каталонских графов Борреля и Миро, – он снова обрел уверенность в себе и стал игнорировать договорные обязательства, как и раньше.

Хакам оказался перед необходимостью объявить войну христианам, хотя и не имел такого желания. Сначала он направил оружие против Кастилии, захватив Сан-Эстебан-де-Гормас и вынудив Фернана Гонсалеса искать мира – мирный договор едва успели подписать, как он снова был нарушен. Затем Галиб выиграл сражение при Атьенсе. Яхья ибн Мухаммед Тоджиби, правитель Сарагосы, победил Гарсию. Этот король также потерял важный город Калахорра, который Хакам окружил новыми стенами одновременно с восстановлением разрушенной крепости Гормас в Кастилии. На самом деле, хотя халиф не был любителем войны и вел ее неохотно, он тем не менее действовал настолько эффективно, что заставил противника просить о мире. Санчо Леонский сделал это в 966 году. Графы Боррель и Миро, потерпевшие много поражений, последовали его примеру и взялись разобрать свои крепости, находившиеся вблизи мусульманских территорий. Гарсия Наваррский также отправил несколько графов и епископов в Кордову, а могущественный галисийский аристократ граф Родриго Веласкес отправил послом свою мать, которую Хакам принял с почестями и богато одарил.

Мир, который халиф заключил с почти всеми соседями, оказался длительным. Сам Хакам был человеком миролюбивым, а христианские государства вскоре после этих событий погрузились в такую безудержную анархию, что не могли и мечтать о войне с мусульманами. Переговоры с Хакамом еще шли, когда Санчо напал на Галисию, которая так и не подчинилась ему. Он сумел покорить район, расположенный к северу от Дуэро, когда граф Гонсальво, собравший крупные силы к югу от реки, попросил о встрече. Санчо дал согласие. Но коварный Гонсальво приказал подать королю отравленные фрукты, и тот, отведав их, почувствовал, как жизнь покидает его тело. Однако, хотя яд подействовал, он не вызвал немедленную смерть. Жестами и обрывками слов Санчо дал понять, чтобы его перевезли в Леон. На третий день путешествия король умер. Это произошло в 966 году.

Его преемником стал сын Рамиро, которому тогда было пять лет, при регентстве тетки Эльвиры – монашенки леонского монастыря Сан-Сальвадор. Но знать не подчинилась женщине и ребенку и поспешила объявить о своей независимости. Государство оказалось раздробленным между мелкими принцами и стало абсолютно бессильным. Армия из восьми тысяч датчан, которая служила при Ричарде I Нормандском и которого герцог послал в Испанию, когда в ней больше не было необходимости, в течение трех лет безнаказанно грабила Галисию. Поэтому регентша Эльвира не осмеливалась и мечтать о войне с арабами.

Набеги на Кастилию некоторое время продолжались, но в 970 году смерть Фернана Гонсалеса обеспечила для халифа мир с этого направления. С тех пор Хакам мог уделять свое время развитию своих литературных вкусов и процветанию своей страны.

Никогда еще в Испании не правил столь просвещенный принц, и, хотя все его предшественники были людьми культурными, исправно пополняющими свои библиотеки, ни один из них не обладал такой горячей страстью к редким и ценным книгам. В Каире, Багдаде, Дамаске и Александрии у Хакама были люди, копировавшие и покупавшие для него, невзирая на стоимость, древние и современные манускрипты. Этими сокровищами был полон его дворец, где повсюду трудились копиисты, переплетчики и иллюстраторы.

Каталог библиотеки халифа состоял из сорока четырех томов, в каждом из которых было двадцать – или пятьдесят, согласно некоторым хронистам, – листов, где были перечислены только заголовки работ. Некоторые авторы утверждают, что число книг доходило до четырехсот тысяч. Их все Хакам читал и к большинству составил аннотации. В начале и конце каждой книги он записывал имя, фамилию и патроним автора, его род, племя, годы рождения и смерти, а также связанные с ним анекдоты. Эти записи были воистину драгоценными: никто не был больше Хакама сведущ в литературной истории, и его аннотации всегда считались андалусскими учеными влиятельными. Книги, написанные в Персии и Сирии, часто становились известны ему раньше, чем их успевали прочитать ученые Востока. Узнав, что иракский историк Абу-л (Абу-ль) Фарадж аль-Исфахани занимался историей арабских поэтов и менестрелей – писал «Книгу песен» – Kitab al-Aghani, он послал ему тысячу динариев с просьбой переслать ему копию работы после ее завершения. Абу-л Фарадж, исполненный благодарности, поспешил согласиться. Еще до публикации своей прекрасной антологии, которая до сих пор является предметом восхищения, он послал копию испанскому халифу вместе с поэмой в его честь и трактатом по генеалогии Омейядов. В награду он получил еще один дар. Великодушие Хакама к ученым, испанским и иностранным, было воистину безгранично, поэтому они толпами валили к его двору. Монарх поддерживал и защищал их всех, даже философов, которые наконец могли уделять время науке, не опасаясь преследований фанатиков.

Все отрасли науки развивались и процветали под властью просвещенного принца. Начальные школы были хорошими и многочисленными. В Андалусии почти все умели читать и писать, в то время как в христианской Европе люди, занимавшие даже самое высокое положение – если они не принадлежали к священнослужителям, – оставались неграмотными. В школах Андалусии преподавали грамматику и риторику. Но Хакам верил, что образование в Андалусии распространено еще не так, как должно быть, и, заботясь о бедных классах, основал в столице двадцать семь семинарий, в которых дети бедных родителей получали бесплатное образование. Учителям халиф платил из своих личных средств. Университет Кордовы в те времена был одним из самых известных в мире. В главной мечети – именно там читались лекции – курашит Абу Бакр ибн Муавия рассказывал о традициях, связанных с пророком. Абу Али аль-Кали из Багдада там диктовал свою восхитительную компиляцию, содержащую огромное количество любопытной информации о древних арабах, их языке и поэзии. Этот сборник он впоследствии опубликовал под названием Amali, или «Диктанты». Грамматику преподавал Ибн аль-Кутийя, который, по мнению аль-Кали, был самым эрудированным грамматиком Испании. Тысячи студентов посещали лекции. Большинство из них изучали то, что называли Fikh, – теологию и право. Эти науки тогда открывали ворота к самым прибыльным должностям.

В этом благоприятном окружении появился человек, слава о котором разнеслась не только по Испании, но и по всему миру. О его чудесной карьере пойдет речь дальше.

Глава 6

Ибн-Аби Амир

Однажды в начале правления Хакама II пять студентов собрались, чтобы перекусить в тени деревьев на окраине Кордовы. После еды сотрапезники еще долго пересмеивались за десертом, и только один из них сидел молча, погруженный в мысли. Этот молодой человек был высок и привлекателен. Его лицо выражало благородство, гордость, возможно, надменность и явное умение приказывать. Наконец, очнувшись от раздумий, он вскричал:

– Помяните мои слова: настанет день, когда я стану правителем этой страны! – Его собеседники расхохотались, что нисколько не обескуражило юношу. – Пусть каждый из вас назовет ту должность, которую хотел бы получить, и я дам их вам, когда приду к власти.

– Хорошо, – сказал один из студентов. – Эти пончики великолепны. Если это будет зависеть от тебя, сделай меня инспектором рынков. Тогда я смогу наслаждаться всевозможными сладостями, сколько захочу, и это не будет мне ничего стоить.

– Что касается меня, – сказал второй студент, – я обожаю фиги из моей родной провинции. Назначь меня кади Малаги.

Не остался в стороне и третий:

– Я восхищаюсь этими садами. Сделай меня префектом города.

Четвертый студент, однако, молчал – ему не понравилась самоуверенность товарища. Но тот продолжал настаивать на ответе, и молчун в конце концов буркнул:

– Когда ты, жалкий хвастун, будешь править Испанией, сможешь приказать измазать меня с ног до головы медом, чтобы привлечь пчел и мух со всей округи, посадить на осла – лицом к хвосту – и провезти по улицам Кордовы.

Студент, затеявший этот разговор, вспыхнул от злости, но справился с чувствами и спокойно ответил:

– Да будет так. Желание каждого из вас будет исполнено. Настанет день, когда каждый из вас вспомнит все то, что сегодня сказал.

Перерыв закончился, студенты разошлись по своим делам. Тот, кто строил столь грандиозные планы, отправился в дом родственника по материнской линии, где жил. Хозяин проводил студента в маленькую комнатку на верхнем этаже и попытался втянуть в беседу. Но только молодой человек, погруженный в мысли, отвечал односложно. Видя, что разговора не получается, хозяин пожелал студенту спокойной ночи и ушел. На следующее утро, поскольку студент не появился к завтраку, хозяин поднялся в его комнату и обнаружил, что тот даже не ложился. Он сидел на скамейке, опустив голову на грудь. Хозяин сказал:

– Похоже, ты провел бессонную ночь.

– Совершенно верно, – ответил студент. – Меня занимали разные серьезные мысли.

– Какие мысли?

– Я думал о том, кого назначу кади, когда стану править Испанией и когда теперешний кади умрет. Я мысленно перебрал всех известных мне людей королевства и обнаружил только одного, кто достоин занять эту должность.

– Это, случайно, не Мухаммед ибн Исхак ибн ас-Салим?

– Чудесно! Наши мысли полностью совпадают!

Не приходилось сомневаться, что у студента навязчивая идея, которая занимала его днем и лишала сна ночью.

Давайте рассмотрим родословную этого молодого человека, который, хотя и терялся в толпах людей, наводнивших столицу, имел в высшей степени честолюбивые мечты. У него не было ни одного друга при дворе, но это не мешало ему твердо верить в то, что однажды он станет хаджибом государства.

Его звали Абу Амир Мухаммед. Его семья, Бени Аби Амир, принадлежавшая к йеменитскому племени моафир, была благородной, но не широко известной. Его предком был Абд аль-Малик, от которого в родословной его отделяло восемь человек: Абд аль-Малик – Язид – Аль-Валид – Абу Амир Мухаммед – Амир – Абдуллах – Мухаммед (и дочь визиря Яхья) – Абу Хафс Абдуллах (и Борайха) – Абу Амир Мухаммед. Его предок Абд аль-Малик был одним из немногих арабов в берберской армии, с которой Тарик вторгся в Испанию. Он отличился при захвате Картейи, первого испанского города, оказавшегося в руках мусульман. В качестве награды за службу он получил замок Торрокс, расположенный на реке Гвадиаро в провинции Альхесирас, вместе с землей. Однако потомки Абд аль-Малика жили в поместье нечасто. Они, как правило, проводили юные годы, чтобы приобрести связи при дворе или судейский пост. Таким, к примеру, был курс, которым следовали Абу Амир Мухаммед ибн аль-Валид (правнук Абд аль-Малика) и его сын Амир. Последний занимал много постов и был фаворитом султана Мухаммеда, который дошел до того, что стал писать его имя на монетах и знаменах. Мухаммед, дед нашего молодого студента, в течение восьми лет являлся кади Севильи, а Абдуллах, его отец, был выдающимся и очень благочестивым теологом и юристом, совершившим паломничество в Мекку. Семья всегда стремилась к почетным союзам, и небезуспешно. Дед Абу Амира женился на дочери ренегата Яхьи, сына Исаака-христианина, который сначала был придворным лекарем Абд-ер-Рахмана III, а потом был назначен визирем и правителем Бадахоса. Мать Абу Амира – Борайха – дочь судьи Ибн-Барталя из племени темим. Семья, безусловно, была древней и респектабельной, но не принадлежала к высшей аристократии. Это была знать, если можно так сказать, мантии, а не меча. Ни один Амирид, за исключением Абд аль-Малика, спутника Тарика, не выбрал военную карьеру. Все они были или судьями, или придворными чиновниками. Сам Мухаммед был предназначен для судейства, и настал день, когда он простился с домом предков и отправился в столицу, где посещал лекции выдающихся ученых, тогда преподававших в университете. Он был молодым человеком с живым, острым умом, увлеченным и прилежным, наделенным богатым воображением и вспыльчивым нравом. Он был человеком одной страсти, неодолимой по своей силе. Он читал древние хроники своего народа, и больше всего его привлекали рассказы о том, как молодые люди, начавшие с намного более низкого положения, чем занимал он, мало-помалу забирались на самый верх. Такие люди были для него образцами для подражания, и, поскольку юный студент не хранил свои честолюбивые замыслы при себе, товарищи нередко взирали на него как на помешанного. Но это было совсем не так. Да, он был всецело поглощен одной идеей, но не из-за помрачения ума, а благодаря предвидению гения. Наделенный блестящими талантами – изобретательный, решительный и смелый, если это необходимо, но гибкий, осторожный и хитрый, если того требуют обстоятельства, – он мог претендовать на все, что угодно. К тому же, если речь шла о достижении его главной цели, он был весьма неразборчив в средствах. Юный студент обладал неукротимой энергией и умением, не сворачивая, идти к своей цели, которой он, единожды обозначив ее, больше никогда не изменял. Вначале ему пришлось нелегко. Завершив учебу, он, чтобы прокормиться, был вынужден открыть крошечную конторку у городских ворот, где излагал в письменной форме жалобы, с которыми люди шли к халифу. Позже он получил мелкую должность в суде Кордовы, но не смог попасть в милость к кади. В те времена эту должность занимал Ибн ас-Салим, которого высоко ценил Мухаммед, и не без оснований – это был прямой ученый человек, один из лучших кади Кордовы. Однако это был человек холодный и безразличный и испытывал внутреннюю антипатию к людям, характеры которых были непохожи на его собственный. Нетрадиционные идеи и рассеянность его молодого подчиненного не нравились кади. Он не чаял избавиться от юноши. Судьбе было угодно распорядиться так, что именно неприязнь судьи обеспечила для Мухаммеда то, к чему он стремился всеми силами, – место при дворе. Кади пожаловался на своего молодого помощника визирю Мус-хафи и попросил его найти для юноши какое-нибудь другое занятие. Мус-хафи ответил, что он будет помнить об этой просьбе, и вскоре после этого, когда Хакаму II потребовался надежный человек для управления собственностью его старшего сына Абд-ер-Рахмана, которому в это время исполнилось пять лет, визирь порекомендовал на это место Мухаммеда ибн Аби Амира. Только назначение на это место зависело не только и не столько от визиря и даже не от халифа, а от его фаворитки Авроры, из басков, которая имела огромное влияние на халифа. Ей представили нескольких кандидатов, среди которых был и Ибн-Аби Амир, который очаровал ее привлекательной внешностью и изысканными манерами. Ему отдали предпочтение, и в субботу 23 февраля 967 года он был назначен управляющим собственностью Абд-ер-Рахмана, с месячным жалованьем пятнадцать золотых монет. Тогда ему было двадцать шесть лет. Мухаммед не пожалел усилий, чтобы снискать расположение Авроры, и настолько преуспел, что она назначила его управляющим ее собственности, а спустя семь месяцев после появления при дворе он стал главой монетного двора. По должности в его распоряжении всегда находились крупные денежные суммы, что позволило ему сблизиться со многими сильными мира сего. Когда у того или иного представителя знати кончались денежные средства – а это случалось регулярно при их стиле жизни, – Мухаммед приходил на помощь. К примеру, говорят, что однажды Мухаммед ибн Афлах, придворный функционер, погрязший в долгах из-за непомерных расходов на свадьбу дочери, принес на монетный двор упряжь, украшенную драгоценными камнями, и попросил Ибн-Аби Амира дать ему некоторую сумму под залог этой вещи. При этом он добавил, что больше ценных вещей у него не осталось. Не успел функционер договорить, как Ибн-Аби Амир велел помощнику взвесить упряжь и выдать просителю эквивалент ее веса серебряными монетами. Удивленный такой щедростью – ведь кожаные и железные части упряжи весили довольно много, – Ибн-Афлах сначала не поверил своим ушам. Но очень скоро убедился, что уши его не обманывают, когда ему пришлось поднять подол плаща, чтобы унести монеты. Их было достаточно не только для уплаты всех долгов, но и на безбедную жизнь. После этого Ибн-Афлах часто повторял: «Я люблю Ибн-Аби Амира всей душой. И если он когда-нибудь попросит меня восстать против своего суверена, я это сделаю без колебаний».

Подобными средствами Ибн-Аби Амир создал партию, преданную его интересам. Но своим первейшим долгом он считал удовлетворять все прихоти султанши, осыпать ее дарами, подобных которым она никогда не получала. Причем он зачастую проявлял большую изобретательность. К примеру, однажды он приказал сделать серебряную модель дворца, за которую заплатил баснословную сумму, и, когда чудесная игрушка была закончена, слуги пронесли ее по городу во дворец халифа – к большому удивлению толпы, которая никогда не видела таких дорогостоящих игрушек, равно как и столь тонкой работы серебряных дел мастеров. Аврора никогда не уставала восхищаться этим подарком и с тех самых пор не упускала возможности продвинуть своего протеже и увеличить его состояние. Они стали настолько близки, что это дало пищу для скандала. Ибн-Аби Амир, однако, не обходил вниманием и других обитательниц гарема. Они легко попадали под влияние его великодушия, изысканной речи, обходительных манер. Старый халиф ничего не мог понять. «Не знаю, – жаловался он своему приближенному, – как этот молодой человек завоевывает сердца женщин из моего гарема. Я даю им все, что они пожелают, но им не нравится ничего, что исходит не от него. Не понимаю, кем его считать: очень умным и ловким слугой или могучим колдуном. Но мне как-то тревожно думать о государственных деньгах, которые проходят через его руки».

Молодой глава монетного двора действительно сильно рисковал. Он был исключительно щедр к друзьям, но за счет казны, и поскольку его быстрый подъем – можно сказать, взлет – естественно, вызвал зависть, в конце концов враги обвинили его перед халифом в злоупотреблениях. Ибн-Аби Амир был вызван во дворец для отчета об использовании средств. Он обещал немедленно явиться, а сам поспешил к своему другу визирю Ибн-Хадаиру, которому откровенно объяснил ситуацию и сказал, что ему срочно нужны деньги для покрытия дефицита. Ибн-Хадаир дал ему требуемую сумму. После этого Ибн-Аби Амир отправился во дворец, пришел к халифу и передал ему все отчеты, а также деньги, за которые его считали ответственными. Обвинители оказались в полном недоумении. На самом деле, страстно желая опозорить наглого выскочку, они выложили для него дорогу к еще большему триумфу. Халиф посчитал их нарушителями спокойствия и осыпал дарами верного главу монетного двора, которому пожаловал и новые чины. В начале декабря 968 года Хакам доверил ему надзор за пустующими поместьями, а через одиннадцать месяцев – должность кади Севильи и Ньеблы. После смерти юного Абд-ер-Рахмана он был назначен управляющим к Хишаму, в июле 970 года ставшему предполагаемым наследником трона. Но и это еще не все. В феврале 972 года Ибн-Аби Амир стал командиром второго полка стражи, которая выполняла функции городской полиции. Таким образом, в возрасте тридцати одного года он уже был обладателем пяти или шести важных и доходных постов. С тех пор он жил в сказочной роскоши. Дворец, построенный им в Росафе, был великолепен. Свой дом Ибн-Аби Амир держал открытым. В его залах всегда толпились армии секретарей и помощников, подобранных из числа высших членов общества. Двери осаждали просители и поклонники. Ибн-Аби Амир не упускал ни одной возможности добиться популярности, и в этом ему сопутствовал неизменный успех. Люди не уставали восхвалять его великодушие, любезность и благородство. Недовольных не было.

Но хотя студент из Торрокса достиг высокого положения, он стремился еще выше и с этой целью всячески старался сдружиться с высшими военными чинами. Желаемую возможность дала ему ситуация в Мавритании.

В этой стране никогда не прекращалась война между Омейядами и Фатимидами, но ее характер изменился. Абд-ер-Рахман III воевал с Фатимидами, чтобы сохранить свою страну, не допустив вторжения извне. Но в эпоху, о которой идет речь, эта опасность больше не угрожала. Фатимиды повернули оружие против Египта. В 969 году они захватили страну, и тремя годами позже халиф Муизз покинул Мансурию, столицу империи, и перебрался на жительство на берега Нила, назначив принца Абу-л Футух Юсуфа ибн Зири наместником Ифрикии и Мавритании.

Больше Испании нечего было опасаться со стороны претендентов на происхождение от Али, и, поскольку африканские владения стоили ему больше, чем давали, Хакам ничего не имел против того, чтобы забросить их. Однако, подумав, халиф решил, что такое действо запятнало бы на его честь, и вместо того, чтобы отказаться от этих владений, он постарался их расширить. С этой целью он вступил в войну с принцами из Идрисидов, которые управляли территорией от лица Фатимидов.

Хасан ибн Кеннан, который правил в Танжере, Арцилле и других городах побережья, был одним из их числа. Он объявлял себя попеременно то сторонником Омейядов, то сторонником Фатимидов, в зависимости от того, кто в данный момент был сильнее. Но все же был более склонным к последним. Фатимиды казались ему не такими опасными, как Омейяды. Он первым открыто поддержал Абу-л Футуха, когда наместник прибыл в Мавританию как завоеватель. Хакам затаил на Ибн-Кеннана зуб за такое предательство, и после отбытия Абу-л Футуха велел своему военачальнику Ибн-Томлосу организовать карательную экспедицию против Идрисида и поставить его на колени. В начале августа 972 года Ибн-Томлос погрузил на корабли крупные силы. После присоединения к нему гарнизона Сеуты начался поход на Танжер. Ибн-Кеннан поспешил навстречу, желая встретить врага в поле, но потерпел такое сокрушительное поражение, что даже не смог отступить в город. Предоставленный самому себе Танжер вскоре сдался адмиралу Омейядов, который осуществлял блокаду порта, пока наземные силы захватывали Делал и Арциллу.

Таким образом, Омейяды одержали верх, но их удача была недолгой. Созвав под свои знамена свежие силы. Ибн-Кеннан возобновил наступление на Танжер. Ибн-Томлос, вышедший ему навстречу, был разбит и пал на поле боя. После этого все Идрисиды подняли знамена восстания, и офицеры Хакама, отступившие в Танжер, направили халифу сообщение: если немедленно не прибудет подкрепление, господству Омейядов в Мавритании придет конец. Понимая тяжесть опасности, Хакам решил немедленно направить в Африку цвет армии под командованием лучшего военачальника – храброго Галиба. Вызвав его в Кордову, халиф приказал без промедления отправляться в путь и добавил: «Сделай все, чтобы вернуться с победой. Оправданием поражения может быть только смерть. Не жалей средств. Щедро раздавай деньги сторонникам мятежников. Свергни всех Идрисидов и доставь их пленными в Испанию».

Галиб переправился через пролив с отборными испанскими войсками. Они высадились в районе Каср-Масмуда, между Сеутой и Танжером, и немедленно перешли в наступление. Ибн-Кеннан попытался их остановить, но решающего сражения не получилось, только ряд стычек, которые продолжались несколько дней, во время которых Галиб активно занимался подкупом лидеров вражеской армии. У него все получилось. Соблазненные золотом, великолепной одеждой и мечами, инкрустированными драгоценными камнями, которые слепили глаза, почти все офицеры Ибн-Кеннана перешли к Омейядам. У Идрисидов не осталось выхода. Они укрылись в крепости, расположенной на вершине горы, что неподалеку от Сеуты. У нее и название было соответствующее – Hadjar an-nasr – «Орлиная скала». Халиф радостно приветствовал сведения о первых победах, но, узнав, сколько денег истратил халиф на подкуп главарей берберов, он осознал, что генерал понял его слова слишком буквально. На самом деле, независимо от того, была ли казна безрассудно промотана в Мавритании или разворована, расходы превысили все разумные пределы. Решив положить конец мотовству или казнокрадству, Хакам вознамерился отправить в Африку финансового инспектора, человека, принципиальность и честность которого не подвергались сомнению. Его выбор пал на Ибн-Аби Амира, которого он назначил главным судьей Мавритании. Ему было поручено следить за всеми военачальниками в Африке, и в особенности за их финансовыми операциями. Одновременно он приказал чиновникам – военным и гражданским – не предпринимать никаких шагов без предварительной консультации с Ибн-Аби Амиром и одобрения им их планов.

Впервые в жизни Ибн-Аби Амир оказался в непосредственном контакте с армией и ее лидерами, но он, безусловно, предпочел бы, чтобы это имело место в других обстоятельствах и при иных условиях. Перед ним стояла чрезвычайно трудная задача. Забота о своих интересах подталкивала его к сближению с генералами, однако одновременно он был призван осуществлять над ними контроль, который не мог не быть нежеланным. Благодаря удивительному такту, секрет которого был известен только ему, Ибн-Аби Амир смог повести дело так, чтобы примирить свои интересы и свои обязанности.

Он выполнил свою миссию, к полному удовлетворению халифа, и одновременно контролировал офицеров с такой осмотрительностью, что не только не вызвал у них никакого недовольства, как можно было ожидать, но даже не прервав дифирамбы в свою честь. Ибн-Аби Амир также не пренебрегал установлением дружеских отношений с африканскими принцами и вождями берберских племен – эти отношения оказались ему впоследствии в высшей степени полезны. Он познакомился с лагерной жизнью, сразу же завоевав привязанность рядовых. Вероятно, какой-то тайный инстинкт говорил им, что у Ибн-Аби Амира есть все качества настоящего солдата.

Галиб, подчинив всех Идрисидов, осадил Ибн-Кеннана в его крепости. Поскольку она была если не совершенно неприступной, то, во всяком случае, превосходно укрепленной, халиф послал в Мавританию свежие войска из гарнизонов, охранявших северные рубежи империи. Ими командовал визирь Яхья ибн Мухаммед Тоджиби, наместник Северной марки. Эти подкрепления прибыли в октябре 973 года, после чего осада велась чрезвычайно активно, и Ибн-Кеннан капитулировал в феврале 974 года. Условия капитуляции были следующими: сохранение жизни и собственности его солдатам, семье и ему лично. Но он должен будет сдать свои крепости и отправиться в Кордову.

В Мавритании теперь установился мир, и Галиб снова переправился через пролив, на этот раз в компании со всеми Идрисидами. Халиф и знать Кордовы вышли навстречу победителю, и триумфальный въезд Галиба в столицу, имевший место 21 сентября 974 года, стал одним из самых великолепных за всю историю Омейядов. Халиф проявил большое великодушие к побежденным, в первую очередь к Ибн-Кеннану. Он богато одарил его, и, поскольку люди Ибн-Кеннана, коих было семь сотен, прославились своей храбростью, он взял их на службу в армию халифата.

Триумфальный въезд Галиба в Кордову стал последним «красным днем календаря» в жизни халифа. Вскоре после этого, в конце декабря, у него случился апоплексический удар. Чувствуя, что конец близок, он стал вершить добрые дела: освободил сотню рабов, снизил на шестую часть королевские налоги по всем испанским провинциям империи и распорядился, чтобы доходы с мастерских седельных дел мастеров, принадлежавших лично ему, в дальнейшем шли на зарплату учителей, обучающих бедняков. Государственные дела, которыми он теперь крайне редко мог заниматься, он оставил визирю Мус-хафи, и очень скоро стало ясно, что у руля стоит другой человек. Более бережливый, чем его хозяин, Мус-хафи пришел к выводу, что управление африканскими провинциями и содержание Идрисидов обходится казне слишком дорого. Поэтому, взяв с принцев клятву не возвращаться в Мавританию, он отослал их в Тунис, откуда они проследовали в Александрию. Отозвав из Африки визиря Яхья ибн Мухаммеда Тоджиби, который после отъезда Галиба стал наместником африканских владений, он доверил последние двум туземным принцам, Джафару и Яхье, сыновьям Али ибн Хамдуна. Эта мера была продиктована Мус-хафи не только соображениями экономии, но также страхом, который он испытывал перед христианами севера. Подстегнутые болезнью халифа и отсутствием самых лучших войск, христиане весной 975 года возобновили противостояние, и с помощью Абу-л Ахвас Мана из Сарагосы они осадили несколько мусульманских крепостей. Мус-хафи здраво рассудил, что в таких обстоятельствах первейшей заботой является оборона страны, и, когда храбрый Яхья ибн Мухаммед вернулся, он сразу послал его возобновить свою деятельность наместника Северной марки.

Халиф в оставшиеся месяцы своей жизни думал о том, как обеспечить трон для сына, который был еще ребенком. До восхождения на престол Хакаму не суждено было увидеть свою самую заветную мечту – стать отцом – воплощенной в жизнь. Он уже совсем было отчаялся, но Аврора наконец подарила ему сына, которого назвали Абд-ер-Рахман. Через три года родился еще один сын – Хишам. Халиф был счастлив. С этого периода началось почти безграничное влияние, оказываемое Авророй на супруга. Однако родительская радость оказалась недолгой. В раннем возрасте старший сын, надежда всей жизни Хакама в его преклонные годы, умер. Хишам остался один. Халиф втайне подозревал, что подданные не признают сувереном малыша, а отдадут трон одному из его дядей. Эта неопределенность была естественной. До этого ни один монарх не занимал трон Кордовы в детском возрасте, а регентство арабами не признавалось. Хакам, однако, не желал, чтобы трон оказался у кого-то другого, а не у его законного сына. Более того, древнее пророчество предсказывало, что скипетр навсегда покинет династию Омейядов, если только наследование трона отклонится от прямой линии.

Для того чтобы обеспечить трон для сына, халиф счел целесообразным заставить знать как можно быстрее присягнуть ему в верности. Для этой цели он собрал всю знать империи и в назначенный день, 5 февраля 976 года, объявил о своих намерениях, предложив всем собравшимся подписать документ, в котором было указано, что наследником трона является Хишам. Никто не осмелился отказаться, и халиф приказал Ибн-Аби Амиру и Майсуру, государственному секретарю и одному из вольноотпущенников Авроры, сделать копии документа и разослать его по всем испанским и африканским провинциям с предложением подписать его не только знати, но и простым людям. Приказ был выполнен, и, поскольку благоговейный страх перед халифом не допускал непокорности, подписи были собраны повсеместно. С тех пор имя Хишама упоминалось в молитвах, а Хакам 1 октября 976 года умер в твердой уверенности, что его сын станет наследником трона, а если потребуется, Мус-хафи и Ибн-Аби Амир, которого он назначил управляющим двором, знают, как заставить андалусцев выполнить взятые на себя обязательства.

Глава 7

Восхождение на трон Хишама II

Джаудхар испустил последний вздох на руках двух главных евнухов, Файика и Джаудхара. Только они знали, что правителю пришел конец, и решили не объявлять о случившемся, пока не выберут линию действия, наиболее выгодную для себя.

Хотя эти два евнуха были рабами – один занимал должность хранителя гардероба, а другой – главного сокольничего, их положение было довольно высоким, а власть – отнюдь не пустяковой. Они имели в своем распоряжении большое количество вооруженных людей, не бывших ни евнухами, ни рабами. Помимо этого, у них был отряд из тысячи славянских евнухов, которые, считаясь рабами халифа, были весьма состоятельными людьми, имевшими немалые владения. Члены этого корпуса, считавшиеся главным украшением двора, пользовались неограниченными привилегиями. Они издевались и третировали жителей Кордовы, и халиф, невзирая на свою любовь к справедливости, закрывал глаза на их проступки и даже на их преступления. Любому, кто привлекал его внимание к актам насилия, совершенным славянами, он неизменно отвечал: «Эти люди – стражи моего гарема. Они пользуются моим полным доверием, и я не могу их ни в чем упрекнуть. Убежден, что если мои подданные будут обращаться с ними любезно и уважительно, на что они имеют право, то не будет повода для жалоб». Избалованные сверх всякой меры, эти славяне сделались тщеславными и надменными. Они стали считать себя самым влиятельным воинским подразделением в государстве, и их лидеры, Файик и Джаудхар, были непоколебимо уверены, что выбор нового халифа зависит только от них. Ни одному из них не пришлась по вкусу идея восхождения на трон Хишама. Если он станет халифом в малолетстве, фактическим правителем станет Мус-хафи, не испытывавший никакой приязни к евнухам, а значит, их влияние упадет. Да, нация уже присягнула на верность Хишаму, но только оба евнуха знали истинную цену политической клятвы и не сомневались: большинство тех, кто ее дал, сделали это неохотно. Они также хорошо знали, что общественное мнение не приемлет регентства и люди не потерпят светского и духовного лидера, не достигшего двенадцатилетнего возраста. При этом евнухи рассчитывали повысить свою изрядно пострадавшую популярность, если, в ответ на всеобщее требование, они передадут корону лидеру более зрелого возраста. Ко всему сказанному можно было добавить следующее: такой принц будет обязан тем, кто возвел его на престол, а значит, у них появится шанс управлять от его имени. Поэтому евнухи приняли решение отодвинуть Хишама в сторону и предложить трон его дяде по имени Мугира, которому тогда было двадцать семь лет, однако при условии, что он назначит своим преемником племянника. Евнухи все же не посмели полностью игнорировать волю покойного хозяина.

– А теперь, когда мы решили, что будем делать, – сказал Джаудхар, – давай немедленно призовем к себе Мус-хафи, обезглавим его и приступим к выполнению нашего плана.

Но Файик, менее дальновидный, но более человечный, чем его коллега, содрогнулся при одной только мысли об убийстве.

– Неужели ты, брат мой, хочешь убить высокопоставленного чиновника нашего хозяина? – вскричал он. – Ведь он не сделал ничего, за что его можно было покарать смертью! Давай не будем проливать невинную кровь. Я считаю, нам нечего опасаться Мус-хафи и он не станет препятствовать нашим планам.

Джаудхар не разделял этого мнения, но, поскольку Файик был старше его по должности, он был вынужден согласиться. Два евнуха решили привлечь Мус-хафи на свою сторону льстивыми речами, для чего пригласили его к себе. Они сообщили ему о смерти халифа и рассказали о своих намерениях, потребовав его сотрудничества. План евнухов показался Мус-хафи отвратительным, однако, зная этих людей и на что они способны, он изобразил готовность им помогать.

– Ваш план мудр, – сказал он. – Следуйте ему, а я и мои друзья поможем вам, насколько это будет в наших силах. Однако вам стоит привлечь на свою сторону главных людей халифата. Это лучший способ избежать мятежа. Что касается меня, мой долг прост: я буду охранять ворота дворца и ждать ваших распоряжений.

Внушив, таким образом, евнухам ложное чувство безопасности, Мус-хафи собрал своих товарищей – племянника Хишама, Ибн-Аби Амира, Зияда ибн Афлаха (вольноотпущенника Хакама II), Касима ибн Мухаммеда (сына военачальника Ибн-Томлоса, убитого в Африке) и других влиятельных людей. Он также вызвал капитаном испанских войск и офицеров испанского полка, которому доверял больше всех, – полка бени бирзель. Собрав всех своих сторонников, он поведал им о смерти халифа и о плане евнухов, после чего сообщил:

– Если Хишам взойдет на трон, нам нечего будет опасаться, и мы станем жить, как прежде, но если трон займет Мугира, мы лишимся должностей и, возможно, жизней, поскольку этот принц нас ненавидит.

Все собравшиеся с ним согласились и решили расстроить планы евнухов, умертвив Мугиру раньше, чем он узнает о кончине брата. Мус-хафи неохотно уступил, но, когда стал спрашивать, кто будет исполнителем, ответа не дождался. Никто не желал пятнать свою честь таким деянием.

Тогда к собравшимся обратился Ибн-Аби Амир.

– Не следует думать о неудаче нашей политики, – сказал он. – Мы намерены поддерживать нашего лидера, его приказы должны выполняться. И поскольку никто из вас не выказывает желания довести дело до конца, это сделаю я, разумеется, с разрешения нашего главы. Не бойтесь и доверьтесь мне.

Эти слова вызвали всеобщее удивление. Никто не ожидал, что гражданский человек возьмет на себя убийство, от которого отказывались военные, привыкшие к кровопролитию. Тем не менее его предложение было принято. Более того, все согласились, что Ибн-Аби Амир – тот самый человек, который осуществит избранную политику. Разве не входил он в самый близкий круг халифа Хишама и не пользовался высокой оценкой многих других членов семьи? Кто же сумеет лучше исполнить деликатное поручение и в дальнейшем проводить тонкую политическую линию?

Ибн-Аби Амир сел на коня и в сопровождении генерала Бедра, сотни стражников и нескольких испанских отрядов направился к дворцу Мугиры. Подъехав, он поставил стражу у ворот, оцепил дворец другими войсками и вошел в апартаменты принца. Он сообщил, что халифа больше нет и его наследником будет Хишам.

– Однако, – добавил он, – визири опасаются, что последнее обстоятельство может не вызвать твоего одобрения, и потому они послали меня сюда, чтобы узнать твои мысли на этот счет.

Принц побледнел. Он слишком хорошо знал истинное значение этих слов и, почувствовав над своей головой меч, дрожащим голосом ответил:

– Мне не хватает слов, чтобы выразить, как сильно я сожалею о смерти брата. Но я рад тому, что его наследником станет мой племянник. Пусть его правление будет долгим и процветающим. Будь добр, передай, пожалуйста, тем, кто тебя послал, что я буду подчиняться им во всем и что буду верен Хишаму, как уже поклялся. Ты можешь получить от меня любые обещания, которые я выполню. Но если ты пришел сюда с иной целью, молю тебя, сжалься надо мной. Прошу тебя, подумай как следует, прежде чем совершить непоправимое. Пощади мою жизнь.

Ибн-Аби Амир почувствовал сострадание к молодому принцу. Ему понравилась его прямота, он поверил в искренность его намерений. Его не пугала идея убийства, если оно было необходимо для блага государства или его собственного, но он не желал пачкать руки в крови человека, со стороны которого нечего было опасаться. И он отправил Мус-хафи записку, сообщив, что принц настроен исключительно благожелательно и с его стороны не стоит ожидать никаких проблем. Поэтому он попросил разрешения пощадить жизнь Мугиры. Солдат, которого он послал с запиской, вскоре принес ответ. Он заканчивался словами: «Твои угрызения совести погубят все, и я начинаю подозревать, что ты нас обманываешь. Исполни свой долг, или мы пошлем другого человека».

Ибн-Аби Амир показал это письмо принцу, для которого оно было смертным приговором. После этого он, не желая быть свидетелем ужасного деяния, покинул апартаменты принца, приказав солдатам войти. Те знали свое дело. Они задушили несчастную жертву, повесили его тело в смежной комнате, после чего сообщили домочадцам, что принц повесился, не желая быть подданным своего племянника. Затем тело было захоронено.

Выполнив задачу, Ибн-Аби Амир вернулся к Мус-хафи и сообщил, что его приказ выполнен. Мус-хафи тепло поблагодарил его и, в качестве доказательства своей благодарности, усадил рядом с собой.

Файик и Джаудхар довольно скоро обнаружили, что Мус-хафи переиграл их. Они оба пришли в ярость, но больше всего Джаудхар.

– Теперь ты видишь, – закричал он, – что я был прав, когда настаивал на устранении Мус-хафи! Именно таким должен был стать первый шаг нашего плана, но ты меня не послушался.

Тем не менее оба евнуха были вынуждены делать хорошую мину при плохой игре. Испросив аудиенции у Мус-хафи, они принесли свои извинения и объяснили, что их поспешные предложения были неблагоразумными и его политика является намного более предпочтительной. Мус-хафи, ненавидевший евнухов так же сильно, как они его, не видел никакой возможности покарать их. Поэтому он принял их извинения, и мир, по крайней мере видимый, был восстановлен.

На следующее утро, в понедельник 2 октября, жители Кордовы получили приказ явиться к дворцу. Там они обнаружили молодого принца в тронном зале. Рядом с ним стояли Мус-хафи, Файик и Джаудхар. Присутствовали и другие чиновники. Кади Ибн ас-Салим совершил обряд дачи клятвы сначала дядьями и кузенами монарха, потом визирями, дворцовыми чиновниками, главными курашитами и городской знатью. Когда это было сделано, Ибн-Аби Амир получил приказ организовать клятву остальных присутствующих. Это оказалось не так просто, потому что некоторые из собравшихся упорствовали в непокорности. Но благодаря красноречию Ибн-Аби Амира и силе его убеждения он добился грандиозного успеха. Лишь два или три человека отказались давать клятву. Все заинтересованные лица хвалили непревзойденный такт и способности, продемонстрированные по этому случаю главой монетного двора.

Пока все шло хорошо для Мус-хафи и его сторонников, и горизонт казался безоблачным. Население, судя по спокойствию и покорности, смирилось с идеей регентства, хотя еще не так давно она внушала им отвращение. Но внешность оказалась обманчивой. Угли еще тлели под толстым слоем золы. В личных разговорах все чаще звучали проклятия в адрес жадных и честолюбивых магнатов, которые захватили власть и начали свое правление с убийства ни в чем не повинного принца Мугира. Евнухи тщательно поддерживали недовольство и при необходимости раздували искры. В результате очень скоро ситуация стала взрывоопасной – в любой момент мог вспыхнуть мятеж. Ибн-Аби Амир, не испытывавший никаких иллюзий в отношении народных чувств, посоветовал Мус-хафи припугнуть толпу демонстрацией военной силы, вызвать в ней светлые чувства, показав юного халифа, и успокоить их, ликвидировав какие-нибудь пошлины. Мусхафи одобрил предложенные меры. Было решено, что юный халиф будет предъявлен народу в субботу 7 октября. Утром этого дня Мус-хафи, который до этого официально имел должность только визиря, был повышен – или, точнее, повысил сам себя, – став хаджибом, а Ибн-Аби Амир, согласно желанию Авроры, стал визирем, и ему было доверено управление государством вместе с Мус-хафи. Хишам II проехал на коне в окружении войск и в сопровождении Ибн-Аби Амира. Одновременно был обнародован декрет о ликвидации пошлины на масло – самого одиозного из налогов, больнее всего бьющего по низшим классам. Эти меры, особенно последняя, произвели ожидаемый эффект. Ибн-Аби Амир не преминул рассказать всем, кому только мог, что именно он предложил ликвидировать этот налог, и бедняки, среди которых, как правило, зарождались мятежи, стали считать его истинным другом.

Тем не менее евнухи продолжали устраивать заговоры, и шпионы сообщили Мус-хафи, что люди, которых есть все основания подозревать в посредничестве между евнухами и их друзьями вне двора, постоянно входят и выходят из Железных ворот. Чтобы облегчить слежение, Мус-хафи приказал заложить эти ворота, так что теперь во дворец можно было войти только через ворота Sodda. Он также попросил Ибн-Аби Амира приложить все возможные старания, чтобы отвлечь от Файика и Джаудхара тех вооруженных сторонников, которые не были ни евнухами, ни рабами. Это Ибн-Аби Амир взялся сделать и, благодаря подкупам и обещаниям, настолько преуспел, что пять сотен человек покинули службу у евнухов и перешли к нему. Поскольку он мог, в дополнение к этому, рассчитывать на помощь африканского полка бени бирзель, теперь он обладал силами большими, чем у его противников. Джаудхар это хорошо понимал. Оценив обстановку, он попросил об отставке с должности главного сокольничего и разрешения покинуть дворец халифа. Однако этот шаг оказался всего лишь уловкой. Непоколебимо веря в свою незаменимость, он был убежден, что его не отпустят и он получит возможность диктовать условия, согласившись остаться на должности. Но его надежды рассеялись. Отставка была принята. Приверженцы Джаудхара разгневались и стали угрожать Мус-хафи и Ибн-Аби Амиру. Один из их лидеров, Дорри, особенно отличился несдержанностью языка. Мус-хафи потребовал, чтобы Аби-Амир нашел средство от него избавиться. Нужное средство не пришлось искать долго. Дорри был господином Баэсы, и жители этого региона немало пострадали от его тирании хозяина и алчности его людей. Ибн-Аби Амир воспользовался представившейся возможностью. Он лично заверил жителей Баэсы, что если они пожелают направить жалобу на правителя и его людей, то могут быть уверены: правительство решит вопрос в их пользу. Те поняли намек, и Дорри был вызван, по приказу халифа, во дворец визиря, чтобы дать отчет перед своими подданными. Тот подчинился, но, прибыв во дворец, обнаружил там довольно крупные военные силы, стал опасаться за свою жизнь и сделал попытку удалиться восвояси. Его задержал Ибн-Аби Амир, схватив за горло. В последовавшей потасовке Дорри ухватил соперника за бороду. Ибн-Аби Амир призвал на помощь солдат. Испанские войска не тронулись с места – они слишком боялись правителя Баэсы. Но у африканцев таких опасений не было, и они схватили Дорри. От удара мечом плашмя по голове он рухнул на землю без чувств. Дорри унесли в его резиденцию, где ночью прикончили.

Осознавая, что этим убийством фактически объявили войну славянам, они приняли решительные меры. Файик и его друзья получили приказ халифа покинуть дворец. Затем им было предъявлено обвинение в злоупотреблениях и определено наказание в виде штрафов на огромные суммы. Они лишились средств, а с ними и возможности вредить. Файик, считавшийся самым опасным человеком среди них, подвергся более строгому наказанию – был выслан на один из Балеарских островов, где вскоре умер. Евнухи, не столь глубоко увязшие в заговорах, сохранили свои должности, а один из них, Сокр, был назначен постельничим и капитаном стражи. Эти меры, хотя и были предложены членами дуумвирата в собственных интересах, сработали на их популярность. Ненависть, которую испытывали кордовцы к славянам, от рук которых немало пострадали, была сильной и жгучей. Не меньшей была их радость из-за краха их гонителей.

Однако правительство вызвало серьезное недовольство своим бездействием против христиан севера. Последние, как мы уже упоминали, как только заболел Хакам II, возобновили враждебные действия и день ото дня становились смелее. Их дерзкие набеги уже приближались к Кордове. Мус-хафи не хватало ни денег, ни людей, чтобы отразить эти нападения. К тому же он был несведущ в военном деле и не принимал эффективных мер для организации обороны страны.

Султанша Аврора тревожилась из-за приближения христиан и беспорядков в Андалусии. Она поделилась своими страхами с Ибн-Аби Амиром, который долгое время не знал о слабости своего коллеги. Он успокоил султаншу и заверил, что если получит адекватное снабжение и пост командующего армией, то гарантирует разгром врага.

После беседы с султаншей Ибн-Аби Амир открыто указал своему коллеге по дуумвирату, что, продолжая бездействовать, он очень скоро лишится власти. Необходимо принимать срочные и энергичные меры. Это не только его долг, но и абсолютно необходимые действия по защите их интересов. Мус-хафи признал правоту Ибн-Аби Амира, собрал визирей и предложил отправить экспедицию против христиан. Предложение было принято, хотя и не единодушно. На самом деле собравшимся пришлось большее внимание уделить вопросу командования армией. Ответственность была так велика, что никто из визирей не выражал желание взять ее на себя.

– Я возглавлю армию, – сказал наконец Ибн-Аби Амир, – при условии, что буду отбирать людей сам и получу субсидию в размере ста тысяч золотых монет.

– Но это же огромные деньги! – воскликнул один из визирей.

– Хорошо, – ответствовал Ибн-Аби Амир. – Возьми две сотни и командуй армией сам, если осмелишься.

Но визирь не осмелился, и было решено поручить армию Ибн-Аби Амиру и дать ему требуемую сумму.

Собрав со всей империи отборные войска, Ибн-Аби Амир выступил в поход в конце февраля 977 года. Перейдя границу, он осадил крепость Лос-Баньос (арабские хронисты называют ее Альхама), одну из тех, что отстроил Рамиро после победе при Симанкасе. Овладев окраинами, он собрал много добычи и в середине апреля вернулся в Кордову с большим количеством пленных. Результат этой кампании, хотя и имел совсем небольшую практическую важность, вызвал, как и следовало ожидать в подобных обстоятельствах, большой восторг в столице. Впервые после начала войны мусульманские армии перешли в наступление и преподали неприятелю урок, который тот усвоил и больше не тревожил жителей Кордовы. Горожане ликовали и на тот момент чувствовали полное удовлетворение. Пусть они преувеличили достигнутый успех, однако невозможно недооценить важность кампании для самого Ибн-Аби Амира. Он желал привлечь на свою сторону армию – вероятно, все еще не испытывавшую полного доверия к бывшему кади, трансформировавшемуся в генералы, – и потому щедро раздавал деньги, полученные в качестве субсидии, и на протяжении всей кампании приглашал всех желающих к своему столу. Такая политика не могла не увенчаться успехом. И офицеры, и солдаты были очарованы дружелюбием визиря, не говоря уже о его щедрости и опыте поваров. С тех пор он мог всецело полагаться на преданность армии. Пока он продолжал щедро вознаграждать службу солдат, они принадлежали ему и телом и душой.

Глава 8

Падение Мус-хафи

Одновременно с возрастанием власти Ибн-Аби Амира уменьшалось влияние Мус-хафи. Последний был человеком средних способностей. Он был отпрыском весьма скромного рода, однако его отец, бербер из Валенсии, являлся домашним учителем Хакама, и сыну с ранних лет доставалась часть привязанности, которую принц испытывал к его отцу. Более того, Мус-хафи обладал чертами, которые превыше всего ценил Хакам. Он был литератором и поэтом. Его удаче можно было позавидовать. Начав с должности личного секретаря Хакама, он был командиром второго подразделения городской стражи, правителем Майорки и первым государственным секретарем. Но ему никогда не удавалось ни с кем подружиться. Ему была свойственна заносчивость выскочки, и его нестерпимое тщеславие отталкивало знать, презиравшую его за низкое происхождение. Став премьером, он сначала вроде бы попытался исправить это недоразумение, но очень скоро опять стал смотреть на всех с чувством собственного превосходства. Его честность подвергалась большим сомнениям. Это правда, что лишь немногих высших функционеров тогда нельзя было упрекнуть в том же самом грехе, и его растраты, безусловно, были бы прощены и забыты, если бы он делился добычей с другими. Но он – и это было непозволительно – все оставлял себе. Его не без оснований обвиняли в непотизме. Все важные посты при нем занимали его сыновья и племянники. У Мус-хафи не было ни одного таланта, необходимого для занимания должности государственного деятеля. В вопросах, выходящих за рамки простой рутины, он не мог ни принять решение, ни действовать. Другим людям приходилось решать и действовать за него. Как правило, для этого он обращался к Ибн-Аби Амиру. Как долго последний мог довольствоваться ролью доверенного лица и советника, определенной ему Мус-хафи? Умные люди считали, что вскоре Ибн-Аби Амир станет не виртуальным, а реальным хаджибом, и были правы. Ибн-Аби Амир уже пришел к выводу о необходимости избавиться от Мус-хафи. Для этого он стал работать напряженно, но тайно. Его манера поведения по отношению к коллеге не изменилась; он все так же проявлял внешнее уважение, но под покровом любезности мешал ему во всем и никогда не упускал возможности привлечь внимание Авроры к его вопиющей некомпетентности. Мус-хафи ничего не подозревал. Он нисколько не боялся Ибн-Аби Амира и продолжал считать его лучшим другом. Человеком, которого Мус-хафи опасался, был Галиб – правитель пограничных территорий, влияние которого на армию было безгранично. Галиб, со своей стороны, ненавидел и презирал Мус-хафи и никогда этого не скрывал. Он по праву гордился лаврами, завоеванными на полях сражений, и его приводила в негодование мысль, что полное ничтожество, человек, ни разу в жизни не вытащивший меча из ножен, мог стать хаджибом. Теоретически Галиб подчинялся Мус-хафи. Но он недвусмысленно показал, что правительство может не рассчитывать на его поддержку. После смерти Хакама он вел войну против христиан с пассивностью, которая совершенно не вязалась с известной всем напористостью его характера. Пока он не совершил акта предательства и не устраивал открытых мятежей, и даже не помогал христианам. Но все его поведение указывало на то, что очень скоро он все это сделает, и тогда падение хаджиба будет неминуемым. Мус-хафи не сможет справиться с непревзойденным военачальником и лучшими войсками в империи, а также с леонцами и кастильцами – их союзниками. А при первой неудаче его многочисленные враги воспользуются возможностью, чтобы лишить его должности, богатства, а возможно, и жизни.

Мус-хафи был не настолько туп, чтобы не видеть угрожающих ему опасностей, и, обеспокоившись, он решил посоветоваться с визирями, в первую очередь с Ибн-Аби Амиром. Ему посоветовали купить дружеское расположение Галиба любой ценой. Мус-хафи согласился, и Ибн-Аби Амир готовился выступить в роли посредника. Он отметил, что предстоящая кампания даст ему возможность переговорить с генералом, и он сделает все возможное, чтобы добиться примирения.

Только намерения Ибн-Аби Амира расходились с его словами. Чтобы достичь вершины славы, к которой его вело неукротимое честолюбие, он не гнушался самыми низкими методами. Вместо того чтобы помирить противников, он решил рассорить их еще больше. И предпринял соответствующие шаги. Заверив Мус-хафи в преданности его интересам, Ибн-Аби Амир в очередной раз расписал Авроре блестящие способности Галиба, повторил, что без его службы нельзя обойтись и, чтобы удержать его, ему необходимо предоставить более высокую должность, чем та, что он занимает сейчас. Его коварные речи были услышаны. По настоянию Авроры Галиб был повышен до Dhu’l Wizaratain (главный гражданский и военный администратор) и генералиссимуса пограничной армии. Мус-хафи, со своей стороны, не только не препятствовал этому назначению, но и одобрил его – ведь Ибн-Аби Амир заверил его, что это первый шаг к примирению.

23 мая, через месяц после возвращения в Кордову, Ибн-Аби Амир, только что назначенный главнокомандующим армией столицы, отправился во вторую экспедицию. В Мадриде он имел беседу с Галибом, к которому выказал глубочайшее почтение. Он завоевал сердце генерала, объявив, что считает Мус-хафи недостойным столь высокого поста. Эти два человека договорились действовать вместе, чтобы сбросить хаджиба. Перейдя границу, они начали штурм крепости Мола (ее местонахождение неизвестно), где захватили богатую добычу и много пленных. Когда кампания завершилась, новые друзья разошлись в разные стороны, но Галиб при расставании сказал:

– Экспедиция увенчалась успехом. Ты вернешься в ореоле славы, и двор, ликуя, не станет думать о твоих истинных мотивах. Воспользуйся этим. Не покидай дворец, пока не будешь назначен префектом столицы вместо сына Мус-хафи.

Ибн-Аби Амир принял совет и направился в Кордову. Все заслуги в этой кампании по праву принадлежали Галибу, который ее спланировал и выполнил. Ибн-Аби Амир был всего лишь его подмастерьем и изо всех сил старался ни в чем не мешать опытнейшему генералу, общепризнанному авторитету в военном деле. А Галиб, желая продвинуть своего молодого союзника, представил факты в ином свете. Он поспешил сообщить халифу, что его коллега на поле боя творил чудеса и только ему армии обязаны успехом. Он, и только он заслуживает самых высоких почестей и наград. Эта депеша достигла Кордовы раньше, чем Ибн-Аби Амир, и, естественно, расположила к нему двор. Поэтому он без труда занял место префекта столицы вместо сына Мус-хафи. Разве можно в чем-то отказать генералу, который второй раз возвращается с войны победителем и чьи способности и смелость хвалит самый заслуженный генерал своего времени? Сын Мус-хафи никак не проявил себя и был назначен на должность и держался на ней только благодаря влиянию отца. Если бы не Мус-хафи, его давно сочли бы недостойным поста. Его жадность была так велика, что даже пустячной взятки было достаточно, чтобы он закрыл глаза на самое гнусное преступление. Было объявлено, и не без оснований, что в Кордове нет ни закона, ни порядка, по улицам безнаказанно разгуливают бандиты, а честные люди боятся спать по ночам, опасаясь, что их ограбят или убьют в собственных домах. Получается, что жители приграничья рискуют меньше, чем обитатели столицы халифата.

Получив должность префекта и облачившись в дарованные ему торжественные одежды, Ибн-Аби Амир прибыл в префектуру. Там он обнаружил Мухаммеда Мустафи, сидевшего в окружении помпезной роскоши, соответствовавшей его высокой должности, показал ему мандат халифа и сообщил, что тот может идти. Мухаммед подчинился.

Не успев утвердиться в должности, новый префект начал принимать самые решительные меры по обеспечению безопасности в столице. Он сообщил своим агентам, что намерен искоренять преступность, невзирая на лица и звания правонарушителей, и пригрозил им строгим наказанием, если они позволят себя подкупить. Устрашенные его твердостью, знающие, что хозяин всегда следит за ними, агенты стали выполнять свой долг честно. Результат проявился немедленно. Число грабежей и убийств в Кордове резко сократилось. Снова воцарился закон и порядок. Честные люди снова смогли спокойно вздохнуть. Префект наглядно доказал, что искренен в своем намерении карать всех преступников без разбора. Когда преступление совершил его собственный сын, он получил столько ударов палками, что вскоре после этого скончался.

Наконец глаза Мус-хафи открылись. Отстранение от должности Мухаммеда, имевшее место в его отсутствие и без его ведома, не оставило сомнений в двуличности Ибн-Аби Амира. Но что мог сделать хаджиб? Влияние его соперника уже давно превысило его собственное. Ибн-Аби Амир мог полагаться на султаншу, любовником которой, по слухам, был, а также на знать, которая была связана с Омейядами давними узами, настаивала на наследственном занятии придворных должностей и предпочитала видеть во главе всех дел человека древнего происхождения, а не выскочку, оскорблявшего аристократов абсурдной демонстрацией неоправданной надменности. Новый префект мог всецело положиться на армию, которая была привязана к нему, и на жителей столицы, глубоко признательных ему за восстановление порядка. Мус-хафи нечего было противопоставить этому, за исключением поддержки нескольких одиозных личностей, обязанных ему своим богатством. Но даже на них он не мог полагаться с полной уверенностью.

В споре посредственности и гения силы были неравными. Мус-хафи это понимал. Он чувствовал, что у него осталась только одна надежда на спасение, и решил любой ценой привлечь на свою сторону Галиба. Он написал генералу, наобещал очень многое – вплоть до луны с неба, и, наконец, чтобы скрепить союз, попросил руки дочери генерала Асмы для своего сына Османа. Генерал позволил себя уговорить. Отодвинув в сторону ненависть, он ответил, что принимает предложения и согласен на брак детей. Мус-хафи поймал его на слове, и брачный контракт был составлен и подписан раньше, чем Ибн-Аби Амир узнал о планах конкурента. Не теряя ни минуты, он использовал все свое влияние, чтобы эти планы расстроить. По его просьбе самые влиятельные личности при дворе направили письма Галибу. Он сам тоже написал генералу, что Мус-хафи нельзя доверять – он расставляет ловушку, напомнил о его недовольстве хаджибом и предупредил о необходимости соблюдать обещания, данные во время последней кампании. Что касается предполагаемого брака, он добавил, что, если Галиб желает почетного союза для своей дочери, он должен отдать ее не сыну наглого выскочки, а ему.

Галиб понял, что совершил ошибку. Он сообщил Мус-хафи, что предполагаемый брак не может быть заключен, и в августе или сентябре был составлен и подписан новый брачный контракт. Теперь Асма и Ибн-Аби Амир были помолвлены. Немного позже, 18 сентября, Ибн-Аби Амир снова отправился в военный поход. Армия проследовала мимо Толедо и, соединившись с войсками Галиба, захватила у христиан два замка и окрестности Саламанки. Вернувшись домой, Ибн-Аби Амир получил титул Dhu’l-Wizaratain и месячное жалованье в размере восьмидесяти золотых монет. Сам хаджиб не получал больше.

Дата бракосочетания приближалась, и халиф, точнее, его мать – которая, если она действительно была любовницей Ибн-Аби Амира, не выказывала никаких признаков ревности – пригласила Галиба привезти свою дочь в Кордову лично. По прибытии генерал был осыпан почестями. Ему был дарован титул хаджиб. А поскольку титул Dhu’l-Wizaratain у него уже был, чем Мус-хафи похвастаться не мог, генерал стал высшим сановником государства. Теперь Галиб занимал почетное место во всевозможных церемониалах, при этом Мус-хафи находился по правую руку от него, а Ибн-Аби Амир – по левую. Свадьба состоялась в христианский праздник, в котором участвовали мусульмане. Халиф взял на себя все расходы. Столы ломились от самых изысканных яств, и кордовцам никогда не приходилось видеть столь роскошной свиты, как та, что сопровождала Асму, проследовавшую из дворца халифа во дворец мужа. Следует добавить, что брак, хотя и продиктованный политическими соображениями, оказался счастливым. В Асме объединились высокий интеллект и удивительная красота. Она завладела сердцем мужа, и он всегда отдавал ей предпочтение перед другими женами.

Мус-хафи, после того как Галиб отверг брачный союз, понял, что проиграл. Он остался в одиночестве. Даже его собственные креатуры покинули его, переметнувшись к более удачливым соперникам. Было время, когда он шел во дворец, и они почитали за честь сопровождать его, а теперь он был один. Его влияние сошло на нет. Важнейшие вопросы решались за его спиной. Несчастный старик понимал, что гроза вот-вот разразится, и ждал этого с безразличной апатией.

Это произошло даже раньше, чем он ожидал. В понедельник 26 марта 978 года Мус-хафи, его сыновья и племянники были отстранены от должностей, лишены титулов, а вся их собственность арестована до тех пор, пока они не будут признаны невиновными в злоупотреблениях, в которых их обвинили.

Хотя это событие не должно было его удивить, Мус-хафи продемонстрировал глубокие эмоции. Его совесть была неспокойна. Воспоминания о многочисленных актах несправедливости, им совершенных на протяжении своей долгой карьеры, давили на душу и сердце. Прощаясь с семьей, он воскликнул:

– Вы больше никогда не увидите меня живым! Страшная молитва была услышана. Я ждал этого момента сорок лет.

На вопрос о значении этих странных слов он ответил:

– Когда Абд-ер-Рахман III еще был у власти, мне выпало судить одного заключенного. Я нашел, что он невиновен, но по личным причинам объявил виновным, и он был подвергнут суровому наказанию. Он лишился собственности и был брошен в тюрьму. Он провел там уже много времени, когда однажды ночью во сне я услышал голос: «Освободи этого человека! Я услышал его молитву, и однажды его судьба станет твоей». Я в ужасе проснулся, послал за этим заключенным и попросил у него прощения. Тот мне отказал. Тогда я спросил, молился ли он обо мне. Он ответил, что да, он молился Всевышнему, чтобы я умер в такой же страшной темнице, как та, в которую я бросил его. Я, конечно, раскаялся и отпустил человека на свободу, но раскаяние пришло слишком поздно.

Обвиняемых отправили в городскую тюрьму в Аль-Захре. Генерал Хишам, племянник Мус-хафи, вызвавший гнев Ибн-Аби Амира тем, что посчитал себя вправе на почести за некоторые успехи, достигнутые в последней военной кампании, стал первой жертвой. В тюрьме его сразу же казнили. Процесс над Мус-хафи велся в присутствии государственного совета и продолжался долго. Нашлось множество свидетельств того, что, занимая должность, Мус-хафи много раз злоупотреблял своим положением. Поэтому часть его собственности была конфискована, и чудесный дворец был продан с аукциона. Продолжали поступать все новые обвинения, и визири, желая заручиться одобрением Ибн-Аби Амира, поддерживали их. Мус-хафи был признан виновным по многим пунктам обвинения, и со временем была конфискована вся его собственность. Но визири, считавшие, что еще многое осталось, продолжали устрашать его. Последний раз, когда Мус-хафи появился перед судом, он был настолько ослаблен возрастом, горем и заключением, что едва волочил ноги, совершая утомительный и отнюдь не ближний путь из Аль-Захры в суд. А его безжалостный стражник грубо подгонял его, не желая заставлять совет ждать. Старик сказал: «Имей терпение, добрый человек. Ты хочешь, чтобы я умер, и твое желание исполнится. Вероятно, я купил бы свою смерть, но Бог запросил слишком высокую цену». После этого он прочитал такие стихи:

«Не верь фортуне, она изменчива. Еще недавно меня боялись львы, а теперь я сам дрожу при виде лисы. Какой позор! Достойный человек вынужден просить о милосердии негодяя!»

Добравшись до суда, Мус-хафи сел в углу зала, не выразив почтения никому из судей. Визирь Ибн-Джабир, прихлебатель Ибн-Аби Амира, заметив это, воскликнул:

– Неужели ты настолько плохо воспитан, что тебе неведомы даже простейшие правила приличия?

Мус-хафи все время молчал, однако на слова Ибн-Джабира ответил:

– Это тебе неведомо уважение. Ты ответил на мои благодеяния черной неблагодарностью и смеешь упрекать меня в неуважении?

Несколько обескураженный этими словами, Ибн-Джабир быстро пришел в себя и закричал:

– Ты лжешь! Какие благодеяния ты мне оказал? – И чтобы не молчать, стал заново перечислять жалобы на заключенного.

Когда поток красноречия иссяк, Мус-хафи ответил:

– Мне не нужна твоя благодарность за дела, подобные этим. Это правда, что, когда ты растратил доверенные тебе средства и покойный халиф – да упокоится его душа с миром – велел отрубить тебе руку, я получил для тебя прощение.

Ибн-Джабир тут же поклялся, что это обвинение – наглая ложь.

– Призываю всех, кому ведомо это дело, – с негодованием воскликнул старик, – сказать, правду я говорю или нет!

– Да, – вмешался визирь Ибн-Ияш, – правда в твоих словах есть. Но в создавшихся обстоятельствах тебе лучше не ворошить прошлое.

– Наверное, ты прав, – ответил Мус-хафи, – но я утратил выдержку с этим человеком и сказал, что думаю.

Другой визирь, Ибн-Джавар, слушал этот спор со все возрастающим отвращением. Хотя он не испытывал любви к Мус-хафи и согласился на его падение, он знал, что уважение следует проявлять даже к врагу, тем более к павшему врагу. И он обратился к Ибн-Джабиру властным тоном, право на который ему дала долгая служба и древнее имя – почти такое же древнее и славное, как у самого халифа. Он сказал:

– Разве ты не знаешь, Ибн-Джабир, что те, кто впал в немилость монарха, не могут приветствовать видных государственных чиновников? Причина проста: если чиновники ответят на приветствие, они не выполнят свой долг перед султаном, а если не ответят – они не выполнят свой долг перед небесами. Опозоренный человек не должен никого приветствовать, и Мус-хафи это хорошо известно.

Придя в замешательство, Ибн-Джабир замолчал, а в давно потухших глазах Мус-хафи появилась искорка веселья.

Начался допрос заключенного. Против него выдвигались все новые обвинения, чтобы наложить на него новые штрафы, и, наконец, он воскликнул:

– Клянусь всем святым, у меня не осталось ничего! Вы можете разрезать меня на части, но не получите больше ни одной монеты.

Ему поверили и вернули в тюрьму.

После этого Мус-хафи попеременно находился то на воле, то на свободе, но всегда бедствовал. Ибн-Аби Амир, похоже, получал некое извращенное удовольствие, мучая его. Непримиримую ненависть, которую он испытывал к этому простому и ставшему совершенно безобидным человеку, трудно объяснить. Можно лишь предположить, что Ибн-Аби Амир так и не смог забыть бессмысленное и бесполезное преступление – убийство принца Мугира, которое Мус-хафи заставил его совершить.

Как бы то ни было, Ибн-Аби Амир всегда брал Мус-хафи с собой, куда бы ни отправлялся, нисколько не заботясь о его потребностях. Один из секретарей рассказал, что во время одной из кампаний видел Мус-хафи, лежащего рядом с шатром хозяина и поглощающего отвратительную смесь из какой-то пищи и воды – лучшее, что смог раздобыть для него его сын Осман. Горе и жгучее отчаяние опустошили его. Теперь он слагал мелодичные и красивые стихи. Хотя он говорил стражнику, что жаждет смерти, но продолжал цепляться за жизнь. Пока он был у власти, его покинули прозорливость и энергия, а теперь его покинуло достоинство. Чтобы умилостивить лиса, он был готов унижаться. Однажды он попросил Ибн-Аби Амира доверить ему обучение его детей. Но Ибн-Аби Амир заподозрил ловушку. «Он хочет повредить моей репутации и намекает, что я простак. В прошлом меня многие видели у дверей его дворца. Теперь, чтобы напомнить всем об этом, он хочет, чтобы его видели в моем дворе».

В течение пяти лет Мус-хафи продолжал жить в нищете и лишениях. Но потом, поскольку он, невзирая на годы и несчастья, цеплялся за жизнь, его умертвили – или удавили, или отравили, по этому поводу арабские хронисты не сходятся.

Ибн-Аби Амир, узнав, что его прежнего соперника больше нет, послал двух чиновников, чтобы устроить похороны. Один из них, его секретарь по имени Мухаммед ибн Исмаил, описал сцену: «На теле не было никаких признаков насилия. Оно лежало, накрытое плащом одного из тюремщиков. Человек, за которым послал мой коллега Мухаммед ибн Маслама, обмыл тело (я рассказываю все, как было), уложив его на старую дверь, упавшую с петель. Мы отнесли носилки к могиле. За нами шел только имам из мечети, которого мы попросили помолиться над умершим. Ни один из прохожих не взглянул на усопшего. Это был урок, который я накрепко запомнил. Однажды, когда сила Мус-хафи была в самом расцвете, я хотел лично передать ему петицию. Я ждал на улице, по которой он обычно ездил. Но его свита оказалась столь многочисленной, а улица была так забита людьми, желавшими увидеть и поприветствовать всесильного чиновника, что я не смог, как ни старался, к нему пробиться и был вынужден отдать петицию одному из секретарей, который ехал рядом с кавалькадой специально для сбора подобных документов. После похорон я сравнил эту сцену с той, в которой только что участвовал, и меня охватили мысли об изменчивости фортуны. Я опечалился и предался меланхолии».

Глава 9

Альманзор

День, который стал свидетелем смещения и ареста Мус-хафи, также видел повышение Ибн-Ами Амира до ранга хаджиба. После этого он делил верховную власть со своим тестем, причем его сила была так велика, что даже пытаться противостоять ей было бы безумием. Тем не менее без противостояния не обошлось. Партия, желавшая возложить корону на другую голову, а вовсе не на голову маленького сына Хакама II, движущей силой которой являлся Джаудхар, все еще существовала, о чем говорили веселые песенки, которые люди распевали на улицах Кордовы, не обращая внимания на полицию. Ибн-Аби Амир не выносил даже самых тонких намеков на слишком большую близость между собой и султаншей. Он приказал казнить юную девушку, хозяин которой, рассчитывая продать ее Ибн-Аби Амиру, научил ее скабрезной песенке об Авроре. Тем не менее непристойные стихи читали на улицах:

«Конец света близок. Грядут разрушения, мерзость повсюду. Халиф – сопляк, а его шлюха мать меняет любовников». (Согласно распространенному мнению, другим любовником Авроры был кади Ибн ас-Салим.)

Те, кто писал сатирические памфлеты на двор, сильно рисковали. Но Джаудхар зашел еще дальше. В союзе с Абд аль-Маликом ибн Мундиром, главой апелляционного суда, он устроил заговор, целью которого было убийство юного халифа и передача трона другому внуку Абд-ер-Рахмана III – Абд-ер-Рахману ибн Обайдаллаху. В заговоре участвовали несколько кади, теологов и литераторов, среди которых можно назвать талантливого поэта Рамади. На Ибн-Аби Амира у Рамади был большой зуб, потому что он был другом Мус-хафи и сохранил ему преданность даже когда удача от него отвернулась. Жажда мести сжигала поэта, и он написал много язвительных стихов, направленных против хаджиба.

Заговорщики еще больше уверились в успехе, когда к ним присоединился визирь Зияд ибн Афлах, тогда бывший префектом столицы. С ним они советовались относительно дня и часа начала выполнения их плана. Джаудхар, хотя и больше не был придворным чином, по должности имел более или менее легкий доступ к монарху, и потому ему было поручено его убийство. После этого заговорщики намеревались сразу объявить халифом Абд-ер-Рахмана IV.

В назначенный день, как только префект покинул дворец и вместе со свитой удалился в свое жилище, расположенное в дальнем квартале города, Джаудхар попросил и получил аудиенцию. Войдя в приемный зал, евнух попытался заколоть юного халифа кинжалом, но некто Ибн-Арус, оказавшийся рядом, набросился на убийцу. Началась борьба, в которой одежда Джаудхара была разодрана в клочья. Ибн-Арус позвал на помощь, и евнуха арестовали. Вскоре после этого Зияд ибн Афлах, узнав, что заговор провалился, поспешно вернулся во дворец. Ибн-Арус упрекнул его в беззаботности и ясно дал понять, что уверен в его соучастии в заговоре. Префект, как мог, отговорился, и, желая развеять подозрения демонстрацией рвения, приказал немедленно арестовать всех заговорщиков и препроводить в Аль-Захру.

Суд над заговорщиками состоялся немедленно и оказался недолгим. Глава апелляционного суда был признан виновным в государственной измене, но судьи не вынесли ему приговор, а установили, что его случай определяется следующим стихом Корана:

«Тем, кто воюют против Бога и посланника и усиливаются распространить на земле нечестие, воздаянием будет только то, что они будут убиты или они будут распяты, или руки и ноги у них будут отсечены накрест, или будут изгнаны они из своей земли» (Коран, 5: 37).

Следует отметить, что наказание в этом стихе довольно-таки неопределенное, и суд предоставил выбор халифу. В сложившихся обстоятельствах решение должен был принять государственный совет, и Зияд ибн Афлах, член этого совета, больше всего на свете желавший вернуть милость Ибн-Аби Амира, первым предложил применение самого сурового наказания. Его совету последовали, и Абд аль-Малик ибн Мундир был распят. Претендент – Абд-ер-Рахман – тоже был казнен. Нам точно неизвестно, какое решение было принято в отношении Джаудхара, но нет сомнений в том, что его тоже казнили. Судьба Рамади, хотя ему тоже не позавидуешь, оказалась сносной. Ибн-Аби Амир, который желал его изгнать, поддался уговорам друзей поэта, и позволил ему остаться в Кордове, но при соблюдении весьма сурового условия. Глашатаи объявили, что любой, кто заговорит с поэтом, подвергнется суровому наказанию. Обреченный на постоянное молчание, бедный поэт с тех пор бродил – говоря словами арабского автора – словно мертвец по улицам столицы. Правда, судя по всему, он в конце концов был прощен, потому что в 986 году, среди прочих поэтов, сопровождал Ибн-Аби Амира в экспедицию против Барселоны.

Заговор показал Ибн-Аби Амиру, что его самые непримиримые враги могут находиться в числе тех, с кем он изучал литературу, теологию и право. Безусловно, отчасти это было вызвано завистью. Еще вчера простой студент, как и они, Ибн-Аби Амир поднялся слишком высоко, чтобы ему не завидовали теологи и юристы. Но это была не единственная и даже не главная причина антипатии, которую он в них вызывал. Его ненавидели за безразличие к религии, которое ему приписывали. Если не считать философов и некоторых поэтов-вольнодумцев, студенты, обучавшиеся у профессоров Кордовы, были искренними мусульманами. А Ибн-Аби Амир считался – правда это или нет – индифферентным в своих религиозных взглядах. Было бы неосторожно открыто упрекать его в либеральных взглядах в вопросах религии, однако люди шептались, что он увлекался философией и обладал глубоким пониманием этой науки. В те дни это было очень тяжелое обвинение. Ибн-Аби Амир не мог этого не понимать. Философ или нет, он был в первую очередь государственным деятелем, и, чтобы лишить врага мощного оружия, которое они могли применить против него, он решил показать единым актом веры, каким надежным мусульманином является.

Собрав самых известных теологов, таких как Асили ибн Дхакван и Зубайди, он повел их в большую библиотеку Хакама II и, сказав, что решил уничтожить все трактаты по философии, астрономии и прочим наукам, запрещенным религией, предложил им выбрать предосудительные тома. Богословы сразу приступили к работе. Когда они ее завершили, Ибн-Аби Амир приказал осужденные книги сжечь и для большего эффекта бросил несколько томов в огонь собственными руками. То, что это был акт вандализма, мало кто понимал лучше, чем сам Ибн-Аби Амир, однако тем не менее это произвело нужный эффект на факихов и религиозных деятелей всех рангов. С тех пор Ибн-Аби Амир считался врагом философии и оплотом религии. Он относился к проповедникам с подчеркнутым уважением, осыпал их милостями и неизменно выслушивал их благочестивые разглагольствования, какими бы длительными они ни были, с терпеливым вниманием. Он собственной рукой переписал Коран и с тех пор брал копию с собой во все поездки.

Укрепив, таким образом, свою репутацию среди религиозных деятелей – с тех пор никто не осмеливался подвергать ее сомнению, Ибн-Аби Амир сосредоточил все внимание на халифе, который быстро взрослел, и его следовало опасаться.

Если верить его наставнику Зубайди, Хишам II был многообещающим ребенком. Он легко усваивал знания и был наделен здравомыслием, редким для детей его возраста. Но его мать и Ибн-Аби Амир всячески старались сдержать его развитие. Мы не можем утверждать с уверенностью, что они раньше времени познакомили его с наслаждениями гарема, хотя тот факт, что Хишам II умер бездетным, придает своеобразную окраску этому предположению. Точно известно, что они дурманили его интеллект религиозными обрядами. Они старательно внушали мальчику, что мирские дела отвлекут его от размышлений о божественном и станут угрозой спасению его души.

Они отчасти преуспели. Хишам рос религиозным. Он читал Коран, молился и постился. Но его мозг был еще не настолько одурманен, чтобы Ибн-Аби Амир мог ничего не опасаться с его стороны. Всесильный хаджиб имел все основания полагать, что рано или поздно кто-нибудь другой приобретет влияние на юного монарха и откроет ему глаза на происходящее.

Пока государственные дела вершились во дворце халифа, такая опасность продолжала существовать. Приходили и уходили многочисленные генералы и чиновники, и случай мог свести халифа с любым из них. Если это окажется умный и честолюбивый человек, он сможет в одночасье свести на нет его многолетний труд и уничтожить влияние. Следовало устранить опасность. Поэтому Ибн-Аби Амир решил, что государственными делами следует заниматься в другом месте. Поэтому он велел начать строительство нового города, к востоку от Кордовы, на берегу Гвадалквивира, с большим дворцом для него и дворцами поменьше для других чиновников высокого ранга. Город, получивший название Захира, был построен за два года, и правительственные учреждения были переведены туда. Появилось в Захире и население. Высшие классы мигрировали из Кордовы и Аль-Захры, чтобы быть ближе к источнику милостей, за ними последовали торговцы, и город стал быстро расти, пока его пригороды не соединились с пригородами Кордовы.

Теперь стало нетрудно следить за халифом и не позволять ему вмешиваться в государственные дела. Но Ибн-Аби Амир не успокоился и предпринял другие шаги, чтобы изолировать его еще лучше. Он не только окружил юного халифа стражниками и шпионами, но приказал соорудить вокруг дворца высокую стену и ров. Любой, кто приближался к дворцу, рисковал получить суровое наказание. Хишам, по сути, был пленником. Он не мог покинуть дворец, обо всех его словах и действиях докладывали Ибн-Аби Амиру, и он ничего не знал о государственных делах, за исключением того, что последний считал необходимым ему сообщить.

Пусть все еще соблюдая осторожность, Ибн-Аби Амир объявил, что юный монарх передал ему бразды правления, чтобы посвятить себя духовным исканиям, а позднее, осмелев, он стал полностью игнорировать Хишама, и даже запретил упоминать его имя.

Хаджиб долгое время обдумывал другой политический шаг, не менее важный. Он решил реорганизовать армию.

Его побуждали к этому два мотива – один патриотический, другой личный. Он желал увидеть Испанию ведущим государством Европы и одновременно хотел избавиться от Галиба. Существующая армия состояла в основном из испанских арабов и не годилась ни для одной из этих целей. Военная организация была, несомненно, несовершенной. В нее входило только около пяти тысяч кавалеристов, хотя кавалерия в те времена являлась самой важной частью вооруженных сил и решала судьбу сражений. Более того, качество этих войск оставляло желать лучшего. Путешественник Ибн-Хаукаль отмечает, что андалусские всадники, ноги которых небрежно болтались, не зная стремян, являли собой далеко не самое приятное зрелище, и добавляет, что командир испанской армии был обязан успехом мастерству, а вовсе не смелости. Правда, свидетельству этого автора едва ли стоит безоговорочно доверять. Поскольку он желал, чтобы его господин, халиф Фатимидов, покорил полуостров – или хотя бы попытался это сделать, то вполне мог умалить положительные качества испанских войск. Вместе с тем в его критике, несомненно, есть доля правды: нельзя отрицать, что арабы Испании, расслабленные роскошью и климатом, постепенно утратили боевой дух. Ибн-Аби Амир не мог рассчитывать на завоевания с такой армией. Более того, он не мог положиться на нее в случае нападения на Галиба и предвидел неизбежность борьбы с ним. Да, Галиб сослужил ему отличную службу, когда он замышлял свержение Мус-хафи, то теперь он стал для него бесполезен. Галиб активно не одобрял некоторые меры, принятые хаджибом, и был категорически против изоляции халифа. Будучи вольноотпущенником Абд-ер-Рахмана III и ярым роялистом, он испытывал горечь и негодование, видя, что внук его благодетеля содержится в заключении, словно преступник. Ибн-Аби Амир, приходивший в раздражение, когда ему перечили, решил избавиться от тестя и только колебался в выборе средств. Галиб был не таким человеком, как Мус-хафи, которого можно было свергнуть придворными интригами. Это был прославленный военачальник, и если бы он решил спасти своего суверена из сетей Ибн-Аби Амира, то мог бы рассчитывать на поддержку всей армии, идолом которой являлся уже много лет. Ибн-Аби Амир не испытывал иллюзий на этот счет и отлично понимал, что для достижения своей цели нужны другие войска, преданные лично ему. Требовались иностранные солдаты, которых ему дала Мавритания и христианская Испания.

До этого Ибн-Аби Амир обращал мало внимания на Мавританию. Временное пребывание там убедило его, что такие удаленные и бесплодные регионы являются скорее тяжкой ношей, чем выгодой для Испании, и, в соответствии с политикой Мус-хафи, он довольствовался содержание гарнизона в Сеуте. Управление остальными территориями он доверил местным принцам, старательно привязывая их к себе щедрыми дарами. Такая политика была достаточно надежной с точки зрения испанцев, но для Мавритании она оказалась катастрофической. Видя, что страна предоставлена самой себе, наместник Ифрикии Бологгин в 979 году вторгся в нее. Он одерживал одну победу за другой, изгнав принцев, признававших власть Омейядов, и вынудив их искать убежища в Сеуте. Победы Бологгина не только не расстроили планы Ибн-Аби Амира, но даже благоприятствовали им. Берберы, запертые в Сеуте, оказались в бедственном положении. Завоеватель лишил их всего, чем они владели, и они не знали, к кому обратиться, чтобы получить средства существования. Так у испанского хаджиба появилась великолепная возможность раздобыть пригодную для боевого использования кавалерию, и он не преминул ею воспользоваться. Он сообщил берберам, что если они будут служить в Испании, то получат высокое жалованье и ни в чем не будут нуждаться. Те активно откликнулись на его призыв. Джафар, принц Заба, известный своими подвигами, соблазнился обещаниями хаджиба и высадился в Испании с шестью сотнями всадников. Берберы имели все основания поздравлять себя с шагами, которые они сделали. Благосклонность к ним Ибн-Аби Амира не имела себе равных. «Когда африканцы прибыли в Испанию, – пишет арабский хронист, – одежда на них висела клочьями и они сидели на жалких клячах. Очень скоро их можно было видеть облаченными в богатые платья и скачущими на великолепных конях. Даже в самых смелых мечтах они не представляли роскошные дома, в которых их поселили». Они стали ненасытными. Но если они никогда не уставали просить, то Ибн-Аби Амир не уставал давать. Судя по всему, его глубоко трогала их благодарность. Он защищал их от пренебрежения и оскорблений и даже запретил насмехаться над их периодическими и крайне неуклюжими попытками говорить по-арабски. Как правило, они говорили на своем родном языке, из которого арабы не знали ни слова. Однажды, когда хаджиб инспектировал солдат, берберский офицер по имени Ванземар подошел к нему и проговорил на ужасном арабском:

– Мой господин, молю тебя, дай мне крышу над головой, потому что я вынужден спать под открытым небом.

– Как же так, Ванземар? – удивился хаджиб. – Что ты сделал с жилищем, которое я тебе дал?

– Ты сам изгнал меня из него своей щедростью. Ты дал мне такие обширные поля, что все помещения заполнены зерном и для меня не осталось места. Возможно, ты посоветуешь мне, если зерно выживает меня из дома, выбросить его в окно. Но, пожалуйста, помни, господин, что я бербер, то есть человек, еще недавно лишенный всего и вынужденный голодать. Такой дважды подумает, прежде чем выбросить зерно.

Хаджиб улыбнулся и ответил:

– Не могу назвать тебя блестящим оратором, но твои слова кажутся мне более красноречивыми и приятными, чем изысканная речь ученых теоретиков. – Повернувшись к андалусцам, стоявшим рядом и едва сдерживавшим смех, он добавил: – Учитесь правильно выражать благодарность и добиваться новых милостей. Этот человек, которого вы презираете, обошел вас по всем статьям, несмотря на ваше умение выражаться утонченно и изящно. Он не забывает полученных благодеяний, не ворчит и не жалуется, как вы. – После этого он даровал Ванземару прекрасный особняк.

Христиане Испании также дали Ибн-Аби Амиру войска. Нищие, алчные, лишенные чувства патриотизма, жители Леона, Кастилии и Наварры с готовностью откликнулись на арабское предложение высокой платы. Когда же они собрались под знаменами Ибн-Аби Амира, его доброта, великодушие и дух равенства, который, казалось, присутствовал во всех его деяниях, еще больше расположили их к нему. Тем более что справедливость была большой редкостью в их стране. Ибн-Аби Амир всегда проявлял внимание к христианским войскам. Воскресенье было днем отдыха для всех солдат, независимо от религии, а в случае возникновения спора между христианином и мусульманином первому всегда отдавалось предпочтение. Неудивительно, что христиане привязались к нему так же прочно, как берберы. Они стали в самом полном смысле этого слова его людьми. Они отказались от своего отечества, но Андалусия не заняла освободившееся место – они едва понимали ее язык. Их настоящим домом был лагерь, и, хотя жалованье они получали из государственной казны, они служили не государству, а лично Ибн-Аби Амиру. Ему они были обязаны своим состоянием, и он мог использовать их по своему усмотрению.

Дав, таким образом, чужеземцам преимущество в армии, коварный хаджиб изменил организацию испанских войск, которая до этого не совмещалась с государственным контролем. С незапамятных времен полки, роты и эскадры совпадали с племенами и их подразделениями. Ибн-Аби Амир ликвидировал эту практику, распределив арабов в разные подразделения, независимо от племени, к которому они принадлежали. Веком раньше, когда у арабов было еще необычайно сильно чувство принадлежности к клану, такая мера, включающая радикальную перемену в законе о наборе и лишающая знать последних остатков власти, несомненно, вызвала бы яростные протесты и, возможно, даже всеобщее восстание. Но времена так сильно изменились, что революция прошла мирно. Племенная система стала легендой. Многие арабы даже не знали, к какому племени принадлежат, и возникающая путаница могла привести в отчаяние специалистов по генеалогии. Хакам II, почитавший прошлое и хорошо знавший историю, пытался возродить память об ушедших временах. Он приказал ученым вести исследования генеалогии и желал, чтобы каждый человек знал все о своем племени. Однако его меры были одновременно аполитичными и не соответствующими духу времени, которое повсеместно проявляло тенденцию к сближению рас. Таким образом, нанеся завершающий удар по племенной системе, Ибн-Аби Амир просто завершил работу по ассимиляции, начатую Абд-ер-Рахманом III и одобренную нацией.

Готовясь к борьбе, Ибн-Аби Амир внешне сохранял хорошие отношения с тестем. Но последний был слишком проницателен, чтобы не видеть целей зятя, и решил порвать с ним. Однажды, когда они вместе стояли на башне пограничного замка, Галиб стал упрекать хаджиба. Ибн-Аби Амир не остался в долгу. Ситуация накалилась, и Галиб в ярости воскликнул: «Жалкий пес! Ты жаждешь верховной власти и хочешь свергнуть династию!» Пылая от гнева, Галиб выхватил меч и набросился на хаджиба. Находившиеся рядом офицеры попытались остановить его, но преуспели только отчасти. Галиб ранил Ибн-Аби Амира и, охваченный ужасом, бросился с башни. К счастью для него, он упал на выступ и уцелел.

После такого столкновения война была неизбежна и не заставила себя долго ждать. Галиб объявил себя защитником прав халифа. Под его знамена стало большое войско, и он получил помощь из Леона. Последовало много стычек, в которых были убиты некоторые видные придворные. В финальном сражении люди Ибн-Аби Амира уже были на грани поражения, когда Галибу, скакавшему впереди, не повезло – он ударился головой о седельную луку. Получив серьезную травму, он упал на землю, после чего его солдаты и христианские союзники обратились в бегство. В итоге хаджиб одержал решающую победу. А тело Галиба было впоследствии найдено среди убитых. Это произошло в 981 году.

Ибн-Аби Амир не удовлетворился этой победой, пусть даже решающей. Он пожелал наказать леонцев за помощь его противнику, одновременно доказав своим согражданам, что, создавая превосходную армию, он руководствовался и патриотическими чувствами, и личными интересами.

Не откладывая дело в долгий ящик, он вторгся в королевство Леон. Его авангард под командованием принца крови по имени Абдуллах, лучше известный по прозвищу Жестокое Сердце, в июле 981 года захватил и разорил Замору. Да, мусульмане не сумели взять крепость, но они прошлись огнем и мечом по окрестностям. Четыре тысячи христиан были убиты, столько же были взяты в плен. В одном регионе тысяча деревень, населенных, имевших монастыри и церкви, были уничтожены. Рамиро III, которому тогда еще не было двадцати лет, быстро вступил в союз с Гарсией Фернандесом, графом Кастилии, и королем Наварры. Три принца выступили против Ибн-Аби Амира и дали ему бой при Руэде, что к юго-западу от Симанкаса. Они потерпели поражение, и важная крепость Симанкас оказалась в руках мусульман. Пленных взяли мало. Солдат и горожан убивали. Хотя сезон уже близился к концу, Ибн-Аби Амир выступил против города Леона. Рамиро вышел вперед, чтобы сдержать его продвижение. Казалось, фортуна улыбнулась дерзости короля. Он отбросил противника и заставил его вернуться в лагерь. Там Ибн-Аби Амир расположился на возвышенности, откуда мог наблюдать за ходом сражения и осуществлять командование. Видя, что его войска отступают, он задрожал от ярости, вскочил с трона, сорвал свой золотой шлем и припал к земле. Его люди отлично знали, что означает эта поза. Так их командир выражал свое недовольство их поведением на поле боя. Вид непокрытой головы всесильного хаджиба произвел магическое действие. Устыдившись, солдаты с новыми силами бросились на врага и обратили его в бегство. Они преследовали леонцев до городских ворот, и, безусловно, смогли бы захватить город, если бы их не остановил внезапно начавшийся снег с градом.

Зима вынудила Ибн-Аби Амира вернуться в Кордову, где он официально принял прозвище – до этого такая практика относилась только к халифам, – и это прозвище было Альманзор – Al-mansur billah – Победоносный милостью Божией. Он также настоял на получении всех почестей, на которые ранее имели право только королевские особы. Даже визири и принцы крови теперь должны были целовать ему руку. Желание людей оказаться у него в милости было так велико, что целовали руки даже его детей в колыбелях.

Альманзор стал всесильным. Создавалось впечатление, что у него нет и не может быть соперников. Однако у великого хаджиба было другое мнение. Он был уверен, что есть человек, который, если в данный момент и не опасен, может стать для него чрезвычайно опасным. Это Джафар, принц Заба.

Джафар оказал ему большую помощь в борьбе с Галибом. Он был родовит, завоевал славу на полях сражений и вызывал жгучую ревность и у хаджиба, и у знати. И Альманзор решился на деяние, которое оставило несмываемое пятно на его репутации. Дав тайные инструкции двум тоджибитам, Абу-л Ахвас Ману и Абд-ер-Рахману ибн Мотаррифу, он пригласил Джафара на пиршество. Приглашение было принято. Пиршество оказалось роскошным. Гость уже изрядно выпил, когда виночерпий принес хаджибу наполненный до краев кубок.

– Отнеси его тому, – сказал хаджиб, – кого я больше всех ценю.

Виночерпий растерялся, понятия не имея, кого из собравшихся высокородных гостей хаджиб ценил выше других.

– Будь ты проклят! – вскричал Альманзор. – Отнеси его визирю Джафару!

Польщенный таким знаком внимания, Джафар встал, взял кубок и залпом осушил его. После этого он пошел танцевать. Его веселость оказалась заразительной, и очень скоро другие гости тоже ударились в пляс. Веселье продолжалось до глубокой ночи, и, когда пиршество наконец закончилось, Джафар был сильно пьян. Когда он шел домой в сопровождении только двух пажей, на него внезапно напали солдаты двух тоджибитов, о которых мы упоминали выше, и убили. Это случилось 22 января 983 года.

Голова и правая рука Джафара были втайне переданы Альманзору, который делал вид, что ничего не знает о зачинщиках убийства, и выражал глубочайшую печаль.

Глава 10

Альманзор

(Продолжение)

Можно подозревать или не подозревать Альманзора в соучастии в убийстве Джафара, но в любом случае это преступление вскоре было забыто из-за всплеска народного энтузиазма, вызванного новыми победами. Для Альманзора внутренние дела Леона приняли чрезвычайно благоприятный оборот. Катастрофы, преследовавшие Рамиро в кампании 981 года, оказались началом конца этого монарха. Леонская знать пожелала освободиться от принца, которого, казалось, преследовали несчастья, и к тому же он больно ранил их гордость, настаивая на единовластном правлении. В Галисии началось восстание. Знать пожелала возвести на трон Бермудо, кузена Рамиро, и 15 октября 982 года короновала его в церкви Сантьяго-де-Компостела. Рамиро немедленно выступил против узурпатора, и в районе Портилла-де-Аренас, что на границе Леона и Галисии, произошло отчаянное, но ничего не решившее сражение. После этого судьба стала все чаще улыбаться Бермудо, и в марте 984 года он отобрал город Леон у соперника. Рамиро, укрывшийся вблизи Асторги, дабы избежать полного разгрома, был вынужден искать помощи у Альманзора и признать его сувереном. Однако вскоре после этого, 26 июня 984 года, король умер. Его мать сделала попытку управлять с помощью мусульман, но те довольно скоро перестали ее поддерживать. Бермудо понял, что его постигнет судьба Рамиро, если он не сумеет поставить недовольных аристократов на колени. Поэтому он тоже обратился к Альманзору и, судя по всему, сделал ему более заманчивые предложения, чем королева-мать, поскольку всесильный хаджиб поддержал его и выделил в его распоряжение весьма внушительные мавританские силы. С их помощью Бермудо сумел покорить всю область, но оказался в зависимости от Альманзора, и большой отряд мусульманских войск с тех пор постоянно находился в его королевстве для защиты и наблюдения. Таким образом, Альманзор, сделав Леон провинцией своей империи, решил обратить оружие против Каталонии. Поскольку эта страна была фьефом королей Франции, халифы обращались с ней уважительно, чтобы, напав на нее, не ввязаться в неприятности с французами. Но у Альманзора подобных опасений не было. Он знал, что Франция стала жертвой феодальной анархии, и каталонские графы едва ли могут рассчитывать на ее помощь. Собрав крупные силы, он 5 мая 985 года выступил из Кордовы, взяв с собой сорок хорошо оплачиваемых поэтов, чтобы прославляли его победы. Список этих поэтов приводит аль-Хатиб. Пройдя Эльвиру, Баэсу и Лорку, он вошел в Мурсию, где стал гостем Ибн-Хаттаба – крупного землевладельца, не имевшего официального титула, на обладавшего обширными владениями, приносившими ему большой доход. Вероятно, он был отпрыском вестготского рода, потомком Теодемира, который в свое время сумел добиться таких благоприятных договоренностей с Теодемиром, что он и его сын Атанагильд стали практически независимыми правителями провинции Мурсия. Заметим, что в XIII веке бени хаттаб называли себя арабами, однако их предки в X веке не претендовали на такое происхождение. Как бы то ни было, Ибн-Хаттаб был великодушен и богат. В течение тринадцати дней не только Альманзор и его свита, но и вся армия, от визиря до пехотинца, пользовались его гостеприимством. Хозяин позаботился о том, чтобы свите хаджиба подавали самые изысканные яства. Ни одно блюдо не появлялось на столе дважды. Однажды его расточительность дошла до того, что он предложил своим гостям ванны с розовой водой. Даже привыкший к роскоши Альманзор был удивлен щедростью хозяина. Он не скупился на похвалы и в знак одобрения освободил хозяина от уплаты части земельного налога. Хаджиб также предписал судьям провинции выказывать Ибн-Хаттабу максимальное уважение и максимально учитывать его пожелания.

Покинув Мурсию, Альманзор продолжил путь в Каталонию и, нанеся поражение графу Боррелю, в среду 1 июля подошел к Барселоне. В следующий понедельник он взял город приступом. Большая часть солдат и горожан были убиты, остальные уведены в рабство. После этого город был разграблен и сожжен.

Альманзор всегда был настойчивым и неутомимым. Едва вернувшись из этой кампании, уже двадцать третьей по счету, – он вел многочисленные кампании протии графа Кастилии и короля Наварры, подробности которых не сохранились, – он, охваченный жаждой новых завоеваний, обратил свое внимание на Мавританию. Уже несколько лет эта страна подчинялась Бологгину, наместнику Ифрикии, но к концу правления этого принца и, еще больше, после его смерти в мае 984 года группировка Омейядов начала выказывать признаки возрождения. Некоторые города, такие как Фес и Сиджильмаса, уже сбросили иго Фатимидов, когда на сцене появился почти забытый африканский принц – Идрисид Ибн-Кеннан. В период правления Хакама II Ибн-Кеннан, как мы уже рассказывали, сдался Галибу, был отправлен в Кордову и оставался там, пока Мус-хафи не позволил ему поселиться в Тунисе при условии, что он не вернется в Мавританию. Но это обещание Ибн-Кеннан даже не собирался выполнять. Вернувшись ко двору халифа Фатимидов, он в течение десяти лет докучал этому принцу просьбами восстановить его в прежнем положении. Наконец, получив войска и деньги, он вернулся в свою страну и, купив поддержку многих берберских вождей, казалось, был уже близок к достижению своей цели. Этого Альманзор допустить не мог и принял меры к остановке Идрисида, отправив в Мавританию крупные силы под командованием своего кузена Аскеледжа. Война продлилась не долго. Слишком слабый, чтобы оказать эффективное сопротивление, Ибн-Кеннан сдался, получив от противника обещание, что ему сохранят жизнь и позволят, как и раньше, жить в Кордове.

Такое обещание, данное крайне честолюбивому и вероломному человеку, едва ли было благоразумным, и представляется весьма сомнительным, что Аскеледжа имел право его давать. Арабские хронисты не проливают свет на это дело, но поведение Альманзора наводит нас на мысль, что Аскеледжа превысил свои полномочия. Хаджиб объявил договор недействительным, Ибн-Кеннан был отправлен в Испанию и обезглавлен в сентябре или октябре 985 года по пути из Альхесираса в Кордову.

Хотя Ибн-Кеннан был жестоким тираном, который получал изуверское удовольствие, сбрасывая пленных с Орлиной скалы, обстоятельства его смерти вызвали сочувствие. Нельзя забывать, что он был шариф, потомок Али, зятя пророка. Убийство такого человека в глазах невежественных и суеверных масс было святотатством. Даже простые солдаты, которые, подчиняясь приказу, казнили Идрисида, испытывали угрызения совести, и смерч, неожиданно возникший и поваливший их на землю, они посчитали карой небес. Одни осудили нечестивое деяние Альманзора, другие – его вероломство: многие считали, что он должен был выполнить обещание, данное его человеком, как свое собственное. Эти обвинения выдвигались открыто, несмотря на страх, внушаемый всесильным хаджибом, и возрастающая неприязнь стала такой выраженной, что Альманзор больше не мог закрывать глаза на состояние общественного мнения и испытал беспокойство. Можно себе представить, сколь сильный гнев он ощутил, узнав, что Аскеледжа негодует громче всех и в присутствии своих людей смеет обвинять собственного родственника в предательстве. Такую наглость следовало примерно наказать. Альманзор приказал кузену немедленно вернуться в Испанию, обвинил его в злоупотреблениях и государственной измене, и в октябре или ноябре 985 года преступник был казнен. Народные протесты еще больше усилились. Теперь люди жалели не только несчастного шарифа, но и Аскеледжу и считали, что, казнив своего кузена, Альманзор продемонстрировал очередное доказательство своей беспощадности и презрения к узам крови. Родственники Ибн-Кеннана, разочарованные в надеждах, возникших, когда у принца вроде бы появились шансы стать хозяином Мавритании, делали все от них зависящее, чтобы поддержать и усилить народные волнения. Узнав об этом, Альманзор приказал их изгнать. Соответственно, их изгнали из Мавритании и Испании. Но еще до отъезда один из них, Ибрагим Ибн-Идрис, бросил в хаджиба последний камень в виде длинной поэмы, которая пользовалась большой популярностью:

«Я несчастный изгнанник! Бесконечно печальна моя судьба! Несчастья преследуют меня! Кредиторы, как только подходит срок платежа, немедленно требуют оплаты. События изумляют меня. Наши бедствия ужасны и непоправимы. Я не верю своим глазам – мне кажется, они меня обманывают. Неужели Омейяды до сих пор существуют и позволяют жалкому горбуну править своей империей? Поглядите, солдаты идут мимо носилок, в которых красный бабуин. …Сыны Омайи! Вы, которые в давние времена сияли, словно звезды на полуночном небосводе! Куда подевалась ваша слава? Когда-то вы были львами, но больше ими не являетесь. И власть захватил лис».

Кстати, насчет горбуна – чистая клевета. По всем свидетельствам, Альманзор был хорошо сложен. Лис – мы видим, что прозвище, данное в стихах Мус-хафи, прочно приклеилось к Альманзору – понял, что должен немедленно вернуть народную любовь. Он решил увеличить мечеть, ставшую слишком маленькой, чтобы вместить жителей Кордовы и африканские войска. Начал он с экспроприации домов, расположенных на необходимой для этой цели земле. Эта мера должна была проводиться очень деликатно, чтобы не вызвать взрыв гнева. Но Альманзор славился своей тактичностью в подобных вопросах. Он вызывал каждого домовладельца к себе – что само по себе было большой честью – и говорил:

– Мой друг, я хочу расширить мечеть – священное здание, в которое мы приходим, чтобы вознести молитвы небесам. И я хочу купить твой дом для блага всего мусульманского сообщества за счет казны, которая полна сокровищ, благодаря трофеям, которые я отобрал у неверных. Скажи мне, в какую сумму ты оцениваешь свою собственность. Не бойся, говори смело.

После того как владелец называл сумму, которую, несомненно, считал заоблачной, хаджиб восклицал:

– Что ты! Это очень мало! Ты слишком скромен! Я дам тебе вдвое больше!

После этого счастливый домовладелец не только получал деньги, но и обеспечивался другим домом. Тем не менее нашлась женщина, которая долгое время не желала расставаться со своим домом. В ее саду росла красивая пальма, к которой она была очень привязана. В конце концов она согласилась расстаться с домом, но при условии, что в ее новом доме будет сад с таким же деревом. Найти его оказалось весьма непросто. Однако, узнав о ее условии, хаджиб воскликнул:

– Мы должны сделать, что она просит, даже если для этого нам придется опустошить казну.

После долгих поисков подходящий дом для несговорчивой женщины все же был найден.

Такое великодушие принесло плоды. Хаджиба могли упрекнуть во многих неблаговидных деяниях, но невозможно было отрицать, что он способен на королевское великодушие. А верующие были вынуждены признать, что расширение мечети – достохвальное деяние.

А когда начались строительные работы, какое зрелище предстало перед глазами жителей Кордовы? Множество христианских пленных, ноги которых сковывали кандалы, расчищали участок для строительства. Говорят, что еще никогда звезда ислама не сияла так ярко и неверные не были так явно унижены. А сам Альманзор – всесильный хаджиб – весьма споро работал киркой, лопатой и пилой, как простой рабочий, – и все это во славу Бога! После такого спектакля все недовольные умолкли.

Пока шло расширение мечети, возобновилась война с Леоном. Мусульманские войска, расквартированные в этом королевстве, относились к Леону как к завоеванной стране, и, когда Бермудо II пожаловался на них Альманзору, тот ответил резко и презрительно. В конце концов, король потерял терпение, собрал всю свою смелость и изгнал мусульман.

Альманзор посчитал необходимым преподать Бермудо еще один урок и в глубине души вовсе не жалел о возобновлении войны. Битвы, победы и завоевания дадут горожанам больше приятных тем для разговоров, чем другие дела, которые, по его мнению, никоим образом их не касались. Вскоре военных тем появилось предостаточно. Захватив в июне 987 года Коимбру, Альманзор до такой степени разрушил город, что он оставался необитаемым в течение семи лет. В следующем году, переправившись через Дуэро, мусульманская армия вихрем ворвалась в Леон, неся с собой смерть и разрушения. Города, замки, монастыри, церкви, деревушки – мусульмане не щадили ничего. Бермудо находился в Заморе, несомненно считая, что этот город подвергнется атаке первым, но Альманзор миновал его и пошел на Леон. Во время предыдущей кампании он едва не взял город, однако сильная крепость с массивными башнями, воротами из добротного мрамора и римскими стенами толщиной более двадцати футов позволили ему долгое время держаться. Наконец у западных ворот была пробита брешь – как раз когда командир гарнизона Гонсальво Гонсалес, галисийский граф, был поражен тяжелой болезнью. Но опасность была так велика, что граф, хотя и был болен, надел доспехи, и его на носилках принесли к бреши. Одно только его присутствие возродило боевой дух солдат, и они сдерживали врага еще три дня. Но на четвертый день мусульмане ворвались в город через южные ворота. Началась ужасная бойня. Граф, героизм которого не мог не вызвать уважение, был убит на носилках. За бойней последовали разрушения. От Леона не осталось камня на камне. Ворота, башни и стены, цитадель и жилые дома – все было уничтожено. Осталась только одна башня у северных ворот, имевшая примерно такую же высоту, как все остальные. Ее пожелал оставить Альманзор, чтобы показать будущим поколениям былую силу города, теперь сметенного с лица земли.

Сделав свое черное дело, мусульмане удалились в направлении Заморы. По пути они сожгли прекрасные монастыри Сан-Педро-д’Эслонца и Сахагун и осадили город. Бермудо продемонстрировал меньше отваги, чем его человек в Леоне, и тайно бежал. Жители сдали город Альманзору, который разрешил своим людям разграбить его. Теперь почти все графы признавали Альманзора своим сувереном, и у Бермудо остались только приморские города.

Вернувшись в Захиру после победоносной кампании, Альманзор был вынужден обратить внимание на срочные и чрезвычайно важные дела. Он обнаружил, что многие высокопоставленные лица устроили заговор против него, и в числе заговорщиков был его сын Абдуллах – юноша двадцати двух лет от роду.

Смелый и энергичный Абдуллах не был любимцем отца. Дело в том, что Альманзор имел основания сомневаться в своем отцовстве, хотя молодой человек, естественно, об этом не знал. В любом случае Абдуллах видел, что его брат Абд аль-Малик, который был младше его на шесть лет и, по мнению Абдуллаха, был не более чем посредственностью и по талантам, и по смелости, всегда пользовался благоволением Альманзора. Поэтому он затаил злость на отца до прибытия в Сарагосу, где жил наместник северо-западных пограничных территорий тоджибит Абд-ер-Рахман ибн Мотарриф. Атмосфера этого двора оказалась ядом для Абдуллаха. Его хозяин – глава славного рода, в котором наместничество передавалось по наследству в течение века. Поскольку Альманзор последовательно унизил самых могущественных людей империи, наместник, естественно, опасался, что последний уцелевший аристократ – он сам – в ближайшем будущем тоже станет жертвой непомерных амбиций хаджиба. И он решил не ждать, когда это произойдет, а при первом удобном случае поднять восстание. Случай представился, и Абдуллах показался графу весьма подходящим инструментом. Он стал разжигать враждебное отношение юноши к отцу и намекать на восстание. Наконец они решили взять в руки оружие, как только позволят обстоятельства, и договорились, что в случае победы разделят между собой Испанию: Абдуллах будет править на юге, Абд-ер-Рахман – на севере. К заговору присоединилось много высокопоставленных функционеров, военных и гражданских, среди которых был и Абдуллах, правитель Толедо. Заговор был грозным – в этом нет никаких сомнений, но он распространился слишком широко, чтобы оставаться неведомым для осторожного хаджиба. Неопределенные слухи, постепенно обретшие точность, дошли до Альманзора, и он немедленно принял самые решительные меры, чтобы расстроить вражеские планы. Призвав к себе Абдуллаха, он вселил в него ложную уверенность, осыпав его похвалами и знаками благоволения. Затем он послал за Абдуллахом, правителем Толедо, и освободил его от управления городом, но так деликатно, и под таким благовидным предлогом, что принц ничего не заподозрил. Правда, впоследствии Альманзор лишил его должности визиря и запретил выходить из своего жилища.

Обезопасив таким образом двух главных заговорщиков, хаджиб приготовился выступить против Кастилии и приказал генералам на границе присоединиться к нему. Абд-ер-Рахман подчинился, остальные тоже. После этого Альманзор втайне подтолкнул солдат Сарагосы подать жалобы на наместника. Они сделали это, и по ним Абд-ер-Рахман был обвинен в присвоении части солдатского жалованья. Альманзор уволил его 8 июня 989 года. Не желая иметь дело со всем кланом Бени Хашим, Альманзор назначил сына Абд-ер-Рахмана по имени Яхья Симейя наместником северных пограничных территорий вместо отца. Через несколько дней Абд-ер-Рахман был арестован, но так и не узнал, что заговор раскрыт. Ему лишь сообщили, что будет проведено расследование, как наместник расходовал средства, выделенные ему для выплаты жалованья войскам.

Вскоре молодой Абдуллах, подчиняясь приказу, вернулся в армию. Альманзор сделал попытку вернуть его привязанность добротой, но тщетно. Абдуллах был твердо настроен порвать с отцом. Во время осады Сан-Эстебан-де-Гормас он тайком выскользнул из лагеря в сопровождении всего лишь шести пажей и попросил убежища у Гарсии Фернандеса, графа Кастилии. Граф обещал ему защиту и, несмотря на угрозы Альманзора, держал слово целый год. Но в этот период его преследовали неудачи. Он не только потерпел поражение в генеральном сражении, но в августе 989 года потерял Осму, где Альманзор поместил гарнизон мусульман, а в октябре – Алькобу. В конце концов у него не осталось выхода: пришлось просить о мире и отдать Абдуллаха.

Кастильский эскорт сопроводил юного мятежника в лагерь Альманзора. Тот выехал на роскошно украшенном муле, подарке графа, и, убежденный, что отец его простил, не чувствовал никакой тревоги. По пути встретил отряд мусульман под командованием Сада. Этот офицер поцеловал руку Абдуллаха и заверил, что ему нечего бояться, поскольку его отец считает содеянное сыном ошибкой, простительной для такого молодого человека. Такие разговоры велись в присутствии кастильцев. Когда же они вернулись и кавалькада достигла Дуэро, Сад отстал, а солдаты предложили Абдуллаху спешиться и приготовиться к смерти. При этих словах, хотя они оказались совершенно неожиданными, храбрый Амирид не проявил никаких эмоций. Он легко спрыгнул на землю, храня непроницаемое выражение лица, и без дрожи подставил шею роковому удару палача. Это было 9 сентября 990 года. Его сообщник Абд-ер-Рахман уже понес наказание. Признанный виновным в злоупотреблениях, он был обезглавлен в Захире. Абдуллаху, прежнему правителю Толедо, удалось спастись, и он нашел убежище у Бериудо.

Альманзор не почувствовал удовлетворения, казнив заговорщиков. Он не простил графа Кастилии за то, что тот укрывал Абдуллаха, и, в качестве ответной меры, подбил Санчо, сына графа, на мятеж против отца. При поддержке влиятельных кастильцев Санчо взял в руки оружие в 994 году, а Альманзор, сразу поддержавший его, захватил крепости Сан-Эстебан и Клуния. Но теперь Альманзор желал привести войну к быстрому завершению. Придворные, привыкшие во всем с ним соглашаться, по крайней мере внешне, разделяли его нетерпение. Они сразу поняли, что лучший способ расположить к себе всесильного хаджиба – заверить его, что Гарсия вот-вот сдастся. Поэт Саид однажды привел к нему оленя и прочитал поэму, в которой были следующие строки:

«Я, твой раб, которого ты спас от нищеты и осыпал милостями, привел тебе этого оленя. Я назвал его Гарсия и надел ему на шею петлю, в надежде, что мое предсказание окажется правдой».

По странному стечению обстоятельств предсказание сбылось: Гарсия был взят в плен на берегах Дуэро в тот самый день – 25 мая 995 года. Через пять дней граф умер от ран, и власть Санчо с тех пор никто не оспаривал. Правда, ему пришлось платить ежегодную дань мусульманам.

Осенью того же года Альманзор начал наступательную операцию против Бермудо, чтобы наказать его за укрывательство заговорщика. Король пребывал в жалком состоянии. У него не осталось даже тени былой власти. Знать завладела его территориями, рабами и стадами; все это они разделили между собой, и, когда король попытался их усовестить, его подняли на смех. Даже землевладельцы, которым он доверил оборону замков, восстали. Периодически возникали слухи о смерти Бермудо, но, правда это или нет, не имело значения. С его стороны попытка одолеть Альманзора была актом отчаяния. У него не было надежды выстоять против этого исключительно удачливого завоевателя – абсолютно никакой. И довольно скоро он раскаялся в своем безумстве. Утратив Асторгу, которую после разрушения Леона он сделал своей столицей, но и ее благоразумно покинул, узнав о приближении врага, он, наконец, сделал разумный шаг – запросил условия мира. Ими оказались следующие: выплата ежегодной дани и сдача Абдуллаха, бывшего правителя Толедо.

Отобрав столицу у графов Гомес из Карриона – которые с некоторым пренебрежением относились к его авторитету, – Альманзор отправился домой, везя с собой несчастного Абдуллаха, переданного ему в ноябре. Как и следовало предполагать, принц понес суровое наказание. Его заковали в цепи, посадили на верблюда и с позором провезли по улицам столицы. Впереди шел герольд, выкрикивающий следующие слова:

– Смотрите все на Абдуллаха, сына Абд аль-Азиза, который отрекся от ислама, чтобы объединиться с врагами веры!

Впервые услышав эти слова, принц, охваченный негодованием, воскликнул:

– Ты лжешь! Скажи лучше правду: смотрите на человека, который бежал от страха! Он стремился к власти, но не был не политеистом, ни отступником!

Абдуллах не обладал сильным характером, он не помнил, что любой заговорщик должен прежде всего вооружиться смелостью. Ожидая в темнице, когда его поведут на эшафот, он проявил трусость, недостойную его высокого рождения и несопоставимую с мужеством, проявленным другим заговорщиком, сыном Альманзора. В стихах, которые он отправил хаджибу, Абдуллах писал, что последовал дурному совету, и попытался умерить гнев Альманзора лестью, назвав его благороднейшим из людей. «Никогда, – писал он, – несчастный не просил о милосердии тщетно; твои милости и щедроты – словно добрый дождь с небес». Все это мало помогло пленнику. Альманзор пощадил его жизнь, поскольку презирал его, но Абдуллах остался в тюрьме и не обрел свободу до самой смерти хаджиба.

Глава 11

Сантьяго-де-Компостела

Альманзор, который уже двадцать лет правил de facto, решил, что пришло время стать правителем de jure. Слепы были те, кто не предвидел, что именно к этой цели он шел медленно, осторожно, расчетливо, но с упорством, которое нельзя было недооценивать.

В 991 году он отказался от титула хаджиба в пользу своего сына Абд аль-Малика, которому едва исполнилось восемнадцать лет, одновременно заявив, что теперь его следует называть просто – Альманзор.

В 992 году он предписал, что документы, исходящие из канцелярии, должны скрепляться его печатью, а не печатью халифа. И еще он принял имя Мувайяд, которое также носил халиф.

В 996 году он приказал, чтобы обозначение sayid (господин, повелитель) применялось только к нему одному, и одновременно он принял титул malik karim (благородный король).

Таким образом, он стал королем, но пока еще не халифом. Если на его пути к получению самого высокого титула и было какое-то препятствие, то им определенно не являлся Хишам II. Его не было нужды опасаться. Хотя принц был в расцвете сил, он не проявлял никакой инициативы и не выказывал ни малейшего желания избавиться от ограничений, в условиях которых жил. Со стороны других принцев крови тоже нечего было опасаться. Предусмотрительный Альманзор умертвил одних, выслал других, а третьи, благодаря ему, жили в полной нищете. У него не было причин думать, что армия может угрожать его амбициозным планам. Она состояла в основном из берберов, христиан севера, славян и солдат, которых захватили в плен в детстве, а по сути, из авантюристов всех мастей, и Альманзор был для нее царем и богом. Что бы он ни делал, он мог рассчитывать на ее слепую покорность. Так чего же боялся Альманзор?

Он боялся нации. Хишам II был чужаком для своего народа. Лишь немногие, даже в столице, видели его лицо. Только в исключительных случаях он покидал золотую клетку, в которой жил, чтобы посетить другие резиденции. И его всегда окружали дамы из гарема; как и они, он всегда был закутан в плащ с капюшоном, чтобы его нельзя было отличить от женщин, а на улицах, по которым он передвигался, стояли войска – так приказал Альманзор. Тем не менее, несмотря на его уединение, народ любил Хишама. Разве не был он сыном справедливого и добродетельного Хакама II и внуком славного Абд-ер-Рахмана III? И главное, разве не был он законным монархом?

Уважение к принципу законности твердо укоренилось во всех сердцах, хотя больше это было свойственно простому народу, чем знати. Последняя, по большей части арабского происхождения, возможно, могла убедить себя, что смена династии время от времени может быть полезной и даже необходимой. Но такие мысли не приходили в голову испанцам. Им была присуща любовь к династии, сформировавшаяся вместе с религиозными чувствами. Хотя Альманзор принес стране славу и процветание, о которых они раньше даже не мечтали, люди так и не простили ему того, что он сделал халифа, в сущности, государственным узником, и были готовы начать всеобщее восстание, если бы Альманзор осмелился на попытку подняться на трон.

Альманзор это понимал – отсюда его осторожность и колебания, но он рассчитывал на постепенное изменение общественного мнения. Он льстил себе надеждой, что люди, в конце концов, позабудут халифа, и все мысли будут только о нем одном. И тогда смена династии пройдет без общественных потрясений.

Альманзору повезло, что он отложил претворение в жизнь своего коронационного проекта. Очень скоро он убедился, что вся его власть висит на волоске. Несмотря на все завоевания и славу, он мог быть свергнут женщиной. Этой женщиной была Аврора. Некогда она любила его, но они оба уже миновали возраст, когда нежные чувства решают все. Они постоянно спорили, и, как это часто случается, любовь в их сердцах сменилась не безразличием, а ненавистью. Аврора ничего не делала наполовину. Преданная любовница, она стала непримиримой в ненависти. Она была исполнена решимости сбросить Альманзора и для этого даже сумела вызвать нечто вроде волнения в безмятежно спокойном гареме. Аврора постаралась образумить сына и сказала ему, что он обязан наконец стать мужчиной и сбросить иго тирана. Этой женщине удалось сотворить невероятное – пробудить в слабейшем из монархов слабый намек на решимость и энергию. Альманзору не потребовалось много времени, чтобы это заметить. Халиф начал относиться к нему холодно и даже отважился на кое-какие упреки. Желая предотвратить бурю, Альманзор убрал из дворца некоторых людей, которых считал опасными, но, поскольку он не мог убрать ту, которая была сердцем и душой заговора, это лишь разожгло ярость противника. Наваррская женщина оказалась неутомимой. Она обладала железной волей и оказалась достойным противником своего бывшего любовника. Ее агенты повсюду распространяли слух, что халиф решил отныне и впредь лично осуществлять власть и что он рассчитывает на народ, который освободит его от могущественного тюремщика. Эмиссары султанши даже переправились через пролив, и одновременно с вспышками волнений в Кордове знамя восстания поднял Зири Ибн-Атиа, наместник Мавритании, объявивший, что больше не позволит обнаглевшему Альманзору держать суверена в заточении.

Зири был единственным человеком, которого до сих пор боялся Альманзор, точнее, единственным человеком, которого он вообще когда-либо боялся, поскольку он обычно слишком сильно презирал своих врагов, чтобы их бояться. Этот вождь – наполовину варвар – сохранил, живя в африканской пустыне, энергию, решимость и гордость, характерные скорее для прежних времен. И Альманзор, хотя и против воли, не мог не отдать должное его быстрому, проницательному и острому уму. Несколькими годами ранее он принимал Зири в Испании и постарался заверить в своем глубочайшем уважении. Он даровал африканцу титул визиря со всеми выгодами этого титула, внес всю его свиту в военную «платежную ведомость», и в той или иной форме компенсировал ему все расходы на путешествие. Но подобная щедрость нисколько не тронула наместника. Высадившись в Африке, он поднес руку к голове и сказал:

– Пока еще ты уж точно принадлежишь мне.

А когда один из слуг назвал его «господин визирь», Зири раздраженно воскликнул:

– К черту «господина визиря»! Я эмир и сын эмира. Ибн-Аби Амир – скупец. Вместо того чтобы дать мне хорошие деньги, он украшает меня ничего не значащими титулами. Клянусь Богом, он не был бы тем, кто есть сегодня, если бы в Испании жили и другие люди, помимо глупцов и трусов. Благодарение небесам, я снова дома, и, как гласит пословица, «не так страшен черт, как его малюют».

Эти слова, которые любому другому стоили бы головы, дошли до Альманзора, который, по крайней мере внешне, не обратил на них внимания, а через некоторое время даже назначил Зири наместником Мавритании. Альманзор, безусловно, боялся и ненавидел Зири, но считал его искренним и лояльным. События показали, что он ошибался. Под маской откровенности Зири скрывал хитрость и честолюбие. Он позволил себе соблазниться искушающими обещаниями Авроры, которые, по сути, сводились к следующему: он снимет с шеи халифа ярмо Альманзора и заменит своим собственным.

Аврора отлично понимала, что для осуществления столь грандиозных планов нужны деньги, и придумала, как достать средства и переправить их своему союзнику. Казна, расположенная во дворце халифата, содержала шесть миллионов золотых монет. Взяв оттуда восемьдесят тысяч, Аврора поместила их в сто кувшинов, которые заполнила медом, напитками и приправами. Эти кувшины, снабженные соответствующими ярлыками, она доверила неким славянам, которые вывезли их из города в указанное ею место. Все прошло гладко. Префект ничего не заподозрил, и славяне благополучно покинули город со своим грузом. Деньги уже находились на пути в Мавританию, когда Альманзор каким-то образом узнал об уловке и встревожился. Возможно, его беспокойство было бы меньше, если бы она просто распорядилась государственной казной, как своей собственностью. Однако все указывало на то, что она действовала от лица халифа, а если так, ситуация приобрела характер критической. Что-то надо было делать. Альманзор собрал визирей, судей, теологов и других влиятельных сановников на совет.

Он сообщил собравшимся, что халиф, полностью посвятивший себя религии, никогда не пытался помешать обитательницам гарема пользоваться казной, и те утратили чувство меры. Поэтому он потребовал формального разрешения на перевод казны в более безопасное место. Разрешение было дано, но без практических результатов. Когда чиновники прибыли во дворец, чтобы забрать казну, Аврора не пустила их, сославшись на запрет халифа.

Альманзор оказался перед дилеммой. Использовать силу – значит применить насилие к халифу, и, если Альманзор пойдет на такой шаг, последует восстание: он уже давно назрело, дело было за поводом. Ситуация, конечно, очень опасная, но не безнадежная, пока Зири не высадится со своей армией в Испании и халиф докажет свою решительность. Но Зири оставался в Африке, а халиф не проявлял твердости. Поэтому Альманзор не терял надежды. Затеяв отчаянную игру, он задумал втайне от Авроры получить аудиенцию у монарха. Превосходство властного духа над колеблющейся робостью оказалось так велико, что после нескольких минут беседы Альманзор снова почувствовал себя королем. Халиф признался, что неспособен на самостоятельное правление, и дал согласие на перевод казны. Но Альманзор этим не удовлетворился. Чтобы выбить почву из-под ног злоумышленников, он настоял на подписании соответствующего документа. Халиф обещал подписать все, что даст ему Альманзор, и тот не замедлил предъявить ему уже подготовленный документ, согласно которому Хишам передавал ему всю полноту власти. Документ был подписал в присутствии множества представителей знати, которые засвидетельствовали его. Это было в феврале или марте 997 года. Альманзор постарался придать документу максимальную гласность.

После этого восстания в столице можно было не опасаться. Кто станет освобождать пленника, который не желает свободы?

Однако Альманзор старался считаться с общественными настроениями. Люди хотели видеть монарха. Почему нет? И Хишам проехал по улицам столицы верхом на коне со скипетром в руке. На его голове красовался головной убор, который могли надевать только халифы. Его сопровождал Альманзор и весь двор. На улицах стояли толпы народа, но порядок поддерживался идеальный, и не было слышно ни единого выкрика.

Аврора покорилась неизбежности. Униженная, утомленная, с разбитым сердцем, она пыталась найти забвение в религии. Оставался только Зири. Теперь он был уже не таким грозным, поскольку не мог рассчитывать на моральную поддержку халифа и материальную – Авроры. Альманзор решил, что время для переговоров прошло. Он объявил Зири вне закона и приказал своему человеку по имени Вадхи выступить против него во главе хорошо оснащенной армии.

Можно посчитать маловероятным, что Альманзор начал другую войну прежде, чем завершилась Мавританская кампания, но он не испытывал никаких сомнений. На самом деле Альманзор уже спланировал вместе с графами Леона решительную экспедицию против Бермудо, который, положившись на изменение обстановки в его пользу, вызванное мятежом Зири, осмелился отказаться выплатить дань. Хотя обстоятельства изменились, Альманзор придерживался этого плана. Возможно, он хотел показать Зири, Бермудо и всем прочим врагам, действительным и потенциальным, что может вести две войны одновременно. Как бы то ни было, он не переоценил своих возможностей, поскольку кампания, которую он собирался начать – впоследствии она стала известна как осада Сантьяго-де-Компостела, – оказалась самой известной из всех многочисленных войн, которые он вел за свою долгую карьеру завоевателя.

За исключением Вечного города, в Европе не было места, больше известного своей святостью, чем Компостела в Галисии. Правда, его слава не была давнишней. Согласно легенде, в дни Карла Великого некие люди сказали Теодемиру, епископу Ирии, что они ночью видели странные огни в зарослях, откуда также доносились восхитительные звуки неземной музыки. Решив, что это чудо, Теодемир подготовился к проверке трехдневной молитвой и постом. После этого, войдя в заросли, он обнаружил мраморную гробницу. Божественное вдохновение позволило ему объявить, что это могила святого апостола Иакова, сына Зеведеева, который, согласно традиции, проповедовал Евангелие в Испании. Кроме того, епископ поведал, что, после того как апостол был обезглавлен в Иерусалиме по приказу Ирода, ученики отнесли его тело в Галисию и там похоронили. В другом веке эти утверждения, вероятно, были бы подвергнуты сомнению, но в дни, когда вера была простой, ни у кого не хватало дерзости выражать недоверие, если что-то утверждала церковь. И даже если и были сомневающиеся, торжественное заявление папы Льва III, что гробница, о которой идет речь, – это действительно место захоронения святого Иакова, развеяло все сомнения. Кстати, согласно другой версии, информация, приписываемая епископу, была обнародована папой. В общем, мнение Теодемира посчитали откровением, и жители Галисии возликовали: ведь в их земле покоятся останки святого апостола! По желанию Альфонсо II епископ Ирии с тех пор жил недалеко от места, где был похоронен апостол, а над могилой была построена церковь. Позже Альфонсо возвел более крупное и величественное сооружение, и, вследствие многих чудес, имевших место в его стенах, церковь довольно скоро приобрела широкую известность. К концу X века знаменитая святыня Сантьяго-де-Компостела стала местом паломничества пилигримов из Франции, Германии, Италии и даже из удаленных регионов Востока.

Поэтому в Андалусии все знали о Компостеле и ее величественном соборе, который, по словам арабского хрониста, был для христиан тем же, чем Кааба для мусульман. Тем не менее в Андалусии его знали только по слухам: чтобы увидеть собор, надо было попасть в плен к христианам, поскольку еще ни один арабский принц не рискнул проникнуть со своей армией в этот удаленный и труднопроходимый регион.

Таким образом, Альманзор решил сделать то, о чем никто раньше не помышлял. Он захотел наглядно доказать: то, что невозможно для других, вполне возможно для него. Более того, он затаил честолюбивое желание уничтожить святыню врагов ислама, гробницу апостола, который, как считали леонцы, нередко сражался в их рядах.

В субботу 3 июля 997 года Альманзор вышел из Кордовы во главе кавалерии. Он проследовал мимо Кории в Везеу, где к нему присоединились графы, признававшие его сувереном. Оттуда он проследовал в Опорто (Порту), где его ждал флот, прибывший из Каср-Аби-Даниса (Алькасер-до-Саль в Португалии). Флот доставил пехоту, которая, таким образом, была избавлена от длинного и трудного перехода, а также запасы продовольствия и оружия. Корабли, стоявшие вплотную корма к носу, сформировали мост, по которому армия перешла Дуэро. Поскольку регион между Дуэро и Минхо принадлежал дружественным графам, мусульмане пересекли его, не встретив трудностей, если не считать таковыми естественные препятствия труднопроходимой местности, главным из которых был высокий и крутой горный хребет, через который люди Альманзора построили дорогу.

Перейдя Минхо, армия оказалась на вражеской территории. Теперь необходима была постоянная бдительность, тем более что леонский контингент пребывал в не слишком хорошем настроении. Их совесть, так долго молчавшая, неожиданно пробудилась от мысли, что они намереваются совершить ужасное святотатство. Эти люди вполне могли расстроить экспедицию, если бы Альманзор, узнавший об их планах, не принял против них мер, пока не стало слишком поздно. Хронисты рассказывают следующее: Альманзор призвал к себе мусульманского воина, которому мог доверять, и сказал: «Скачи во весь опор к ущелью Талиарес (согласно документу Бермудо II, оно расположено недалеко от Минхо), там действуй как часовой и приведи ко мне первого человека, который приблизится к нему». Всадник немедленно выехал, добрался до ущелья и ждал там всю ночь, проклиная ненастную погоду, но не увидел ни одного живого существа. Но при первых лучах рассвета он заметил приближающегося со стороны лагеря старика верхом на осле. Очевидно, это был дровосек, который вез с собой соответствующие инструменты. Стражник остановил его и спросил, куда он направляется. Тот ответил, что намерен срубить в лесу несколько деревьев. Солдат растерялся. Может ли старик быть тем человеком, которого генерал приказал привести к нему? Представлялось крайне маловероятным, что Альманзору может быть интересен этот старик в лохмотьях. И он позволил старику следовать дальше. Однако уже через несколько мгновений вспомнил, что приказ Альманзора был точен и не повиноваться ему смертельно опасно. Поэтому он пришпорил коня и догнал старика.

– Я должен отвести тебя к моему хозяину Альманзору, – сказал он.

– Что нужно твоему Альманзору от такого человека, как я? – удивился старик. – Позволь мне следовать своей дорогой и заработать себе на хлеб.

– Нет, – ответствовал солдат. – Тебе придется следовать со мной.

Волей-неволей старик подчинился, и они вместе вернулись в лагерь.

Альманзор, который в ту ночь не ложился спать, не удивился, увидев старика, и приказал своим помощникам-славянам обыскать его. Приказ был выполнен, но ничего криминального у старика не нашли. Тогда Альманзор приказал обыскать упряжь осла. На этот раз его подозрения оправдались. Под седлом было найдено письмо, адресованное каким-то леонцем из мусульманской армии своим соотечественникам. В нем было сказано, с какой стороны лагерь охраняется хуже всего и может быть успешно атакован. Узнав из письма имена предателей, Альманзор велел их обезглавить вместе с фальшивым дровосеком. Такие энергичные меры оказались эффективными. Устрашенные леонцы больше не делали попыток связаться с врагом.

Армия возобновила марш и через некоторое время обрушилась, словно горный поток, на равнину. Монастырь Святых Космы и Дамиана был разграблен, а крепость Сан-Пайо подверглась атаке. Жители региона искали убежища на крупнейшем из двух каменистых островов в заливе Виго. Но мусульмане наткнулись на брод, перешли на остров и отобрали у беженцев все, что те принесли с собой. Затем они вторглись в Улью, разграбили и разрушили Ирию (Эль-Падрон) – тоже место паломничества, и 11 августа добрались до Компостелы. Город был покинут – все жители бежали. Только один монах стоял на коленях у гробницы святого Иакова.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Альманзор.

– Молюсь святому Иакову, – ответствовал старик.

– Продолжай молиться, – сказал Альманзор и запретил солдатам его трогать.

Альманзор оставил стражу у гробницы, чтобы защитить ее от повреждений, но город был разрушен. Причем разрушениям подверглись не только укрепления и дома. Даже собор был уничтожен так основательно, что, как утверждает арабский хронист, «утром уже нельзя было даже предположить, что он когда-то существовал». Соседние территории тоже были разорены. Небольшие отряды кавалеристов добрались даже до Сан-Космо-де-Майанса, что недалеко от Коруньи.

Проведя неделю в Компостеле, Альманзор приказал двигаться в направлении Ламего или, согласно другим хронистам, Малего. Прибыв в этот город, он распрощался со своими союзниками, не обделив их богатыми дарами – в основном это были дорогостоящие ткани. Из Ламего он отправил ко двору подробный отчет о кампании, который сохранился в трудах арабских авторов. В должное время Альманзор вернулся в Кордову, приведя множество христианских пленных, которые принесли на своих плечах ворота Сантьяго и церковные колокола. Ворота были использованы для крыши еще не достроенной мечети, и колокола подвешены там же. Их предстояло использовать как светильники. Кто мог предположить, что христианский король вернет эти колокола в Галисию и их будут нести на своих плечах пленные мусульмане?

Кампания в Мавритании развивалась не так благоприятно для Альманзора. Вадхи, это правда, вначале сопутствовал успех: он захватил Арциллу и Некур, внезапно напал на Зири в его лагере ночью и нанес ему большие потери, но потом удача покинула его. Он потерпел поражение и был вынужден искать убежища в Танжере. Оттуда он отправил сообщение Альманзору с просьбой о подкреплении. Те немедленно начали готовиться. Получив письмо своего доверенного лица, Альманзор приказал собрать в Альхесирасе крупные силы, а чтобы надзирать за их погрузкой на суда, он прибыл в порт лично. Его сын Абд аль-Малик Музаффар, которому он доверил командование экспедицией, переправился через пролив с хорошо оснащенной армией. Он высадился в Сеуте, и новость о его прибытии произвела желанный эффект. Берберские принцы, которые раньше поддерживали Зири, начали собираться под его знамена. Соединившись с войском Вадхи, Музаффар выступил в поход и вскоре встретился с армией Зири, шедшей ему навстречу. Генеральное сражение имело место в октябре 998 года. Оно длилось с рассвета до заката. Кризис наступил, когда солдаты Музаффара уже были на грани поражения. В это самое время Зири был ранен одним из своих собственных рабов, брата которого казнил. Нападавший ускакал к Музаффару, чтобы сообщить ему новость. Поскольку знамя Зири не было спущено, принц поначалу не поверил словам дезертира, но, убедившись в их правдивости, он начал наступление и разгромил противника. Наконец власть Зири была сломлена. Регионы, находившиеся под его влиянием, были возвращены Кордовскому халифату. Тремя годами позже – в 1001 году – Зири умер от открывшихся ран, которые ему нанес убийца.

Глава 12

Смерть Альманзора

Карьера Альманзора близилась к завершению. Весной 1002 года он начал свою последнюю кампанию. Он всегда хотел умереть на поле боя и настолько уверовал, что его молитвы на этот счет услышаны, что всегда возил с собой погребальный саван. Его сшили дочери, а деньги, на которые была куплена ткань, были получены с земель, расположенных вокруг его родного дома в Торроксе. Альманзор считал, что его саван должен быть ничем не запятнанным, и сомневался, что деньги, полученные из других источников, можно назвать таковыми. С возрастом он стал более набожным. Зная, что «если нога раба (Аллаха) покрывается пылью на пути Аллаха, то огонь не коснется его» – надо полагать, в священной войне, Альманзор имел обыкновение всякий раз, прибывая к месту остановки, аккуратно стряхивать пыль со своих одежд и сохранять ее в сосуде, сделанном специально для этой цели. Этой пылью его должны были посыпать, когда он испустит свой последний вздох и будет положен в могилу. Он твердо верил, что его труды в религиозных войнах станут достаточным оправданием для него перед Высшим судьей.

Последняя кампания Альманзора, направленная против Кастилии, была такой же успешной, как все предыдущие. Он дошел до Каналеса, что в Риохе, и уничтожил монастырь Святого Эмилиана, покровителя Кастилии, так же как и пятью годами раньше уничтожил храм святого покровителя Галисии.

На обратном пути Альманзор ощутил обострение болезни, которой страдал. Не доверяя лекарям, не имеющим общего мнения относительно природы его недомогания и необходимого лечения, он упорно отказывался от медицинской помощи и решил, что уже не поправится. Альманзор больше не мог сесть на коня, и его несли на носилках. Он страдал от сильных болей. «Из двадцати тысяч солдат моей армии, – утверждал он, – никто не страдал так сильно, как я».

Его несли в течение двух недель, и в конце концов Альманзор оказался в Мединасели. В этот момент его умом владела только одна мысль. Его власть никогда не была бесспорной и временами балансировала на грани, несмотря на известность и многочисленные славные победы. Теперь Альманзор опасался, что после его смерти начнется восстание и у его семьи отберут всю власть. Терзаемый этим страхом, отравившим его последние дни, он призвал к своей постели старшего сына Абд аль-Малика и, среди последних наставлений, потребовал, чтобы тот поспешил в столицу, оставив командование армией брату Абд-ер-Рахману, и, прибыв туда, взял все бразды правления в свои руки и был готов в зародыше подавить любые волнения. Абд аль-Малик обещал все исполнить. Но Альманзор так сильно переживал, что всякий раз, когда сын собирался уходить, возвращал его. Умирающий боялся, что забыл сказать что-то самое важное. В конце концов, молодой человек разрыдался, но Альманзор тут же упрекнул его в слабости. Сильный человек не показывает своего горя. Когда Абд аль-Малику наконец было позволено уйти, Альманзор немного отдохнул и послал за своими офицерами. Те едва узнали своего военачальника – таким бледным и измученным его еще никогда не видели. Он казался тенью самого себя и уже почти не мог говорить. Объясняясь знаками и обрывками слов, он простился со своими людьми и той же ночью, 10 августа, испустил дух. Альманзора похоронили в Мединасели, и на его могиле была сделана следующая надпись:

«Его история написана на земле, если у тебя есть глаза, чтобы ее прочесть. Видит Аллах, годы никогда не дадут миру ему подобного, и больше не будет другого такого защитника наших берегов».

Эпитафия, составленная христианским монахом и сохраненная в хронике, является не менее иллюстративной. «Альманзор, – написал он, – умер в 1002 году и похоронен в аду». Эти простые слова, порожденные ненавистью к павшему врагу, более красноречивы, чем самые помпезные панегирики.

У христиан Северной Испании никогда не было другого такого же могучего врага. Альманзор провел более пятидесяти кампаний против них – обычно он вел по две кампании в год, весной и осенью, и все они приумножили его славу. Он разорил множество городов, среди которых можно назвать Леон, Памплону и Барселону, разрушил храмы святых покровителей Галисии и Кастилии. «В те дни, – пишет христианский хронист, – поклонение божеству было ликвидировано в Испании, слава слуг Христа растоптана, сокровища церкви, собиравшиеся веками, разграблены». Поэтому христиан бросало в дрожь, когда они слышали имя Альманзора. Ужас, который он внушал, не раз выручал его из опаснейших ситуаций, куда его заводила дерзость. Даже когда он действительно попадал во власть врагов, они не осмеливались использовать благоприятную возможность. Однажды, у примеру, он проник на территорию противника через узкое ущелье между двумя горами, и, хотя его войска грабили и жгли все вокруг, ему никто не осмелился сопротивляться. Однако на обратном пути оказалось, что ущелье занято противником. Мусульмане оказались в крайне тяжелом положении, однако их командир сразу придумал смелый план. Он тщательно выбрал место, подходящее для выполнения его плана, и приказал соорудить навесы и хижины, обезглавить какое-то количество пленных и соорудить из их тел вал. Затем, после того как его кавалерия прочесала территорию и не нашла фуража, он собрал предметы домашнего обихода и заставил солдат пахать землю. Крайне обеспокоенные тем, что они увидели, – все указывало на то, что мусульмане не имеют намерения покидать их территорию, – христиане предложили мир при условии, что мусульмане оставят добычу. Альманзор отказался. «Мои солдаты, – сказал он, – предпочитают остаться здесь. Они понимают, что нет смысла возвращаться домой, потому что следующая кампания начнется почти сразу». После длительных переговоров христиане, в конце концов, согласились отпустить мусульман с добычей. Их страх перед Альманзором был так велик, что они даже решили снабдить его вьючными животными для перевозки добычи, продовольствием до границы и убрать трупы, которые мешали проходу его армии.

В другом случае знаменосец вовремя забыл знамя и оставил его установленным на вершине холма, возвышающегося над христианским городом. Там флаг развевался много дней, а христиане боялись выяснить, занимают мусульмане эту позицию или нет.

Говорят, что посол Альманзора при дворе Гарсии Наваррского – где его осыпали почестями, – посещая церковь, случайно встретил старую мусульманскую женщину, которая сказала ему, что была взята в плен еще ребенком и с тех пор живет рабыней на священной территории. Она попросила Альманзора привлечь внимание к ее делу. Тот пообещал и вскоре после этого, вернувшись домой, рассказал об итогах своей миссии Альманзору. Выслушав его доклад, Альманзор спросил, было ли в Наварре что-то, вызвавшее его недовольство. Тогда посол поведал о мусульманской рабыне. «Клянусь Аллахом! – вскричал Альманзор. – С этого надо было начинать!» Немедленно выступив в поход, он повел армию прямо к границе с Наваррой. В большой тревоге Гарсия написал письмо, желая узнать, чем вызвал недовольство всесильного Альманзора. Сам он никакой вины за собой не видел. «Что? – удивился Альманзор, прочитав письмо в присутствии гонцов. – Разве он не поклялся, что в его стране не осталось ни одного мусульманского пленного обоего пола? Он солгал! Мне стало известно, что в одной из ваших церквей живет мусульманская женщина! Я не покину Наварру, пока она не будет передана мне в руки!»

Получив ответ, Гарсия, не теряя ни минуты, отправил к Альманзору женщину, а с ней еще двух, которых обнаружил во время самых тщательных поисков. Король поклялся, что не видел этих женщин и ничего о них не слышал, и добавил, что велел разрушить церковь, о которой упомянул Альманзор.

Альманзор вселял ужас во врагов, но одновременно был божеством для своих солдат. Они считали его отцом, который всегда позаботится об их нуждах. Вместе с тем в вопросах военной дисциплины он был беспощаден. Однажды, инспектируя войска, он заметил блеск меча, который должен был оставаться в ножнах. Он немедленно велел привести к нему нарушителя.

– Ты смеешь, – воскликнул Альманзор, пылая от ярости, – доставать меч из ножен до того, как дан приказ!

– Я только хотел показать его товарищу, – пробормотал нарушитель. – Я не собирался вытаскивать его из ножен. Он случайно выскользнул.

– Пустые отговорки! – заявил Альманзор и добавил, обращаясь к своим офицерам: – Пусть голову этого человека отрубят его собственным мечом, а тело пронесут через строй, как наглядный урок дисциплины.

Такие примеры внушали солдатам благоговейный страх. Проходя мимо него на параде, люди всегда хранили торжественное молчание. «Даже кони, – писал арабский хронист, – знали свое дело и не ржали».

Благодаря армии, которую он создал и дисциплинировал, Альманзор завоевал для мусульманской Испании силу и процветание, каких она не знала ранее, даже при Абд-ер-Рахмане III. Но это была не единственная его заслуга. Не только его страна, но и цивилизация в целом ему многим обязана. Он восхищался и всячески поддерживал интеллектуальную культуру, и хотя был вынужден, по политическим соображениям, не поддерживать философов, но всегда защищал их, если мог это делать, не идя против теологов. К примеру, некий Ибн ас-Сонбоси был арестован и посажен в тюрьму по подозрению в безбожии. Против него было много свидетелей, и факихи посчитали его достойным смерти. Между прочим, в это же время было арестовано еще несколько литераторов. Каждую пятницу их сажали перед дверью мечети, и глашатай кричал: «Все, кто может свидетельствовать против этих людей, сделайте это!» Приговор едва не был приведен в исполнение, когда поспешно вошел очень влиятельный факих, Ибн аль-Маква, отказавшийся участвовать в судилище. Благодаря изумительным софизмам, которые делали больше чести его доброте, чем логике, он сумел добиться отмены приговора, несмотря на яростное противодействие кади Ибн ас-Сари. Последний вызвал недовольство Альманзора. Радуясь возможности обуздать религиозный фанатизм, хаджиб воскликнул: «Мы должны поддерживать религию, и все правоверные находятся под нашей защитой! Суд постановил, что Ибн ас-Сонбоси из их числа. Тем не менее председатель суда предпринял неслыханные усилия, чтобы добиться его осуждения. А значит, кади – кровожадный человек и, как таковой, не должен жить». Это было всего лишь предупреждение. Кади бросили в тюрьму на несколько дней, и можно предположить, что впредь он проявлял меньше рвения в отношении неудачливых скептиков, отрицавших общепринятые догмы.

Литераторов всегда сердечно приветствовали при дворе. Здесь постоянно находилась большая группа поэтов, которые получали стипендии и иногда сопровождали своего покровителя в кампаниях. Среди них Саид Багдадский был хотя и не самым именитым, зато самым видным и забавным. Пусть андалусцы, всегда ревниво относившиеся к чужеземцам, были бы рады отрицать все его заслуги, все же он был талантливым автором стихов и романтических историй и умелым импровизатором. Вместе с тем он, как правило, не обращал внимания на правду и отличался безудержным хвастовством. Начав, он уже не мог остановиться и обрушивал на слушателей целый поток замысловатых мистификаций. Если его просили объяснить несуществующее слово, у него всегда было наготове толкование и подтверждающий отрывок из древнего автора. Если верить ему, не существовало книги, которую он не читал. Однажды, желая вывести его на чистую воду, некие ученые в присутствии Альманзора показали ему книгу, в которой все листы были чистыми, за исключением первого, на котором они написали: «Антология умных метафор», автор – Абу-л Гаут Санани. Ни книги, ни автора не существовало, но Саид, мельком глянув на титульный лист, сообщил, что, разумеется, читал ее, и, почтительно поцеловав переплет, рассказал, в каком городе изучал сей труд, и назвал имя руководившего этим процессом профессора. Тогда Альманзор, выхватив у него из рук книгу, чтобы он не мог открыть ее, предложил ему рассказать о ее содержании. «Конечно, – невозмутимо ответствовал Саид, – я читал ее уже давно и не перескажу наизусть, но точно помню, что в ней есть только грамматические исследования, но никакой поэзии или истории». После этого присутствовавшие при разговоре расхохотались. В другом случае Альманзор получил от провинциального губернатора по имени Мабраман ибн Язид письмо, касающееся kalb и tazbil, то есть земледелия и удобрения. Обращаясь к Саиду, он спросил:

– Ты видел книгу, написанную Мабраманом ибн Язидом под названием Al-kawalib wa-z-zawalib?

– Конечно, – ответил Саид. – Я читал ее в Багдаде. Копию сделал знаменитый Ибн-Дораид, а на полях имелись пометки, похожие на муравьиные лапки.

– Ты лжец! – вскричал хаджиб. – Имя, которое я назвал, принадлежит не автору, а одному из моих губернаторов, который прислал мне письмо о земледелии.

– Возможно, – не стал спорить Саид. – Но не думай, что я лгу. Книга и автор действительно существуют, и, если твой губернатор носит то же имя, что автор, это вполне вероятное совпадение.

В другой раз Альманзор показал ему антологию, составленную знаменитым аль-Кали.

– Если хочешь, – немедленно заявил Саид, – я продиктую твоим секретарям лучшую книгу, чем эта, в которой будут только повествования, пропущенные аль-Кали.

– Да будет так, – сказал Альманзор, которому очень хотелось иметь посвященную себе книгу, даже более примечательную, чем та, которую аль-Кали посвятил покойному халифу. На самом деле он пригласил Саида в Испанию в тайной надежде, что тот затмит славу аль-Кали, который особенно выделял правления Абд-ер-Рахмана III и Хакама II. Саид сразу приступил к работе и в мечети Захиры продиктовал свою книгу Bezels. Когда книга была закончена, ее стали пристально изучать современные ученые. К их немалому удивлению – и тайному удовлетворению, – они пришли к выводу, что это чистый вздор, с начала и до конца. Филологические комментарии, анекдоты, стихи, поговорки – все это было плодом богатого воображения автора. Во всяком случае, такой вердикт вынесли ученые, и Альманзор им поверил. На сей раз он пришел в негодование. И хотя велел, чтобы книгу бросили в реку, не лишил автора своих милостей. С тех самых пор, как Саид предсказал, что Гарсия, граф Кастилии, попадет в плен – и это пророчество сбылось, Альманзор испытывал к нему не просто уважение, а некое суеверное почтение. Поэт, со своей стороны, не уставал выражать свою благодарность самыми разными способами, на что Альманзор был в высшей степени падок. Однажды, к примеру, Саиду пришло в голову собрать все кошельки, которые Альманзор давал ему полными денег, и сделать из них плащ для своего черного раба Кафура. После этого он явился во дворец и, когда ему удалось привести хаджиба в хорошее настроение, сказал:

– Господин, у меня есть одна просьба.

– Какая?

– Разреши явиться перед тобой моему рабу Кафуру.

– Весьма странная просьба.

– Но ты согласен?

– Да, пусть будет так.

Кафур, человек высокий, словно пальма, вошел в зал, одетый в разноцветное платье, похожее на лоскутный плащ нищего.

– Бедняга! – воскликнул хаджиб. – Какое жалкое одеяние! Почему ты одеваешь его в лохмотья?

– Мой господин, все очень просто. Я хотел дать тебе понять, что ты давал мне так много золота, что одних только кошельков хватит, чтобы сшить плащ для такого высокого человека, как Кафур.

Альманзор довольно улыбнулся.

– Ты умеешь поблагодарить со всем изяществом. Мне это нравится.

Впоследствии он послал поэту новые подарки, и среди них был хороший плащ для Кафура.

Следует заметить, что если такие люди, как Саид, наслаждались вниманием Альманзора, то лишь потому, что последний не обладал вкусом и разборчивостью в литературных вопросах, которыми могли похвастать почти все Омейяды. Альманзор считал своим долгом субсидировать поэтов, но считал их чем-то вроде предметов роскоши, соответствовавших его высокому положению. Он не был наделен проницательностью, которая позволила бы ему отличить истинные бриллианты от булыжников.

Пусть его гений не включал в себя литературу, зато он обладал на удивление практичным умом и всегда ставил во главу угла материальные интересы страны. Его всегда занимала проблема улучшения средств связи. При нем было построено множество дорог. В Эсихе перебросил мост через Хениль, в Кордове построил еще один через Гвадалквивир.

Все его предприятия, большие и малые, носят печать его гения. Задумывая важное дело, он обычно выносил его на обсуждение совета, но редко следовал его решениям. Советниками были люди, никогда не сворачивавшие с проторенных дорог. Рабы рутины, они точно знали, что Абд-ер-Рахман III или Хакам II сделали бы в подобных обстоятельствах, и даже не предполагали, что возможны альтернативные пути. Когда они видели, что Альманзор намерен воплотить в жизнь собственный план, они обычно начинали говорить, что все потеряно, и не останавливались, пока не убеждались в обратном.

Оценивая характер Альманзора, мы не должны забывать, что для достижения и удержания власти он прибегал к действиям, которые мораль осуждает, и даже совершал преступления, которые мы даже не пытались оправдать. Справедливости ради следует добавить, что, когда на карту не были поставлены его амбиции, он был великодушен, щедр и справедлив. Как мы уже говорили, основной чертой его характера была целеустремленность. Приняв решение, он никогда не сходил с выбранного пути. Усилием воли он мог выдерживать физическую боль с такой же невозмутимостью, как моральные терзания. Однажды он повредил ногу и приказал, чтобы ему ее прижгли перед началом заседания совета. Между тем он продолжал спокойно обсуждать государственные дела, и советники так ничего бы и не узнали, если бы не почувствовали запах горелой плоти. Все его действия говорят о необычайном упорстве и настойчивости. Он был непоколебим и в дружбе, и в ненависти, никогда не забывал об услугах и не прощал оскорблений. Это сумели понять даже юные студенты, которым, в период ученичества, молодой Альманзор предложил выбрать посты, которые они получат, когда он станет хаджибом. Три студента, сделавшие вид, что принимают его слова всерьез, действительно получили должности, к которым стремились, а четвертый, ответивший оскорблением, поплатился за свою дерзость утратой собственности.

Вместе с тем, когда Альманзор понимал, что поступил несправедливо, ему иногда удавалось справиться с собственным упрямством. Однажды, когда было предложено помиловать некоторых пленных, Альманзор взглянул на список и сразу заметил в нем имя одного из своих слуг, на которого затаил злобу и который уже давно пребывал в заточении, причем совершенно незаслуженно. «Этот человек, – написал хаджиб на полях списка, – останется там, где он есть, пока не попадет в ад». В ту ночь ему не спалось – терзали муки совести. Пребывая между сном и явью, он увидел некое существо, обладающее уродливой наружностью и сверхъестественной силой. «Отпусти этого человека на свободу, – сказало существо, – или поплатишься за свою несправедливость». Альманзор тщетно пытался забыть мрачное видение. В конце концов, он велел принести письменные принадлежности и написал приказ об освобождении пленника, снабдив его припиской: «Одному только Аллаху этот человек обязан своей свободой; Альманзор недоволен».

В другом случае он однажды пил вино вместе с визирем Абу-л Могира ибн Хазм в одном из садов Захиры – несмотря на свое уважение к вере, Альманзор никогда не отказывался от вина, за исключением последних двух лет своей жизни. Был вечер – один из восхитительных вечеров, которые бывают только в теплых южных краях. Красивая девушка, которая нравилась Альманзору, но ей был по сердцу его гость, спела песню:

«Уходит день, и на небе скоро появится луна. Заходящее солнце сияет, словно розовые щечки, которые постепенно закрывают сгущающиеся сумерки. Кубки похожи на сосульки, а вино в них – жидкий огонь. Мои глаза заставили меня совершить непростительный грех. Увы, родные мои, я люблю юношу, который избегает моего внимания, хотя он рядом со мной. Ах, если бы я могла броситься в его объятия и прижать его к сердцу».

Абу-л Могира слишком хорошо знал значение этих слов и имел дерзость ответить:

«Как я могу приблизиться к красоте, которую охраняют мечи и копья? Ах, если бы я мог быть уверен, что любовь искренна, я бы с радостью рискнул жизнью, чтобы обладать тобой. Ничто не может устрашить благородное сердце мужчины, когда он стремится к своей цели».

Альманзор больше не мог сдерживаться. Взревев, он выхватил меч и обратился к певице:

– Скажи правду! Это к визирю обращены твои стихи?

– Ложь могла бы спасти меня, – ответила храбрая девушка, – но я не стану лгать. Да, это его взгляд пронзил мое сердце, а любовь заставила сказать то, что я предпочла бы скрыть. Я в твоей власти, господин, но ты добр и благороден и любишь прощать признанные ошибки.

Выпалив все это, девушка расплакалась. Альманзор уже почти простил ее и, обратив свой гнев на Абу-л Могира, начал осыпать его упреками. Визирь терпеливо выслушал их, но, когда Альманзор замолчал, он ответил:

– Мой господин, я признаю, что совершил большую ошибку. Но что я мог поделать? Каждый человек – раб своей судьбы, мы не вольны выбирать свою участь и можем только покоряться. Моя судьба – любить ту, которую я любить не должен.

Альманзор долго молчал и в конце концов сказал:

– Я прощаю вас обоих. Абу-л Могира, та, которую ты любишь, отныне твоя. Я лично отдаю ее тебе.

Любовь хаджиба к справедливости была общеизвестной. Он желал, чтобы правосудие осуществлялось, невзирая на лица, и предпочтение, которое он отдавал отдельным людям, никоим образом не ставило их выше закона. Как-то раз перед ним предстал человек из народа.

– Страж справедливости, – сказал он, – у меня есть жалоба на того, кто стоит за тобой. – И он указал на славянина, занимавшего должность щитоносца, которого Альманзор высоко ценил. – Я вызвал его к судье, но он отказался явиться.

– Что? – возмутился Альманзор. – Он отказался явиться и судья его не заставил? Я считал, что у Абд-ер-Рахмана ибн Фотайса (так звали судью) больше энергии. Но расскажи мне, друг мой, в чем заключается твоя жалоба.

Человек объяснил, что славянин нарушил контракт, заключенный с ним. Выслушав его до конца, Альманзор сказал:

– Сколько проблем доставляют нам слуги! – Потом, повернувшись к славянину, который дрожал от страха, словно лист на ветру, он добавил: – Передай щит тому, кто стоит рядом с тобой, и отправляйся к судье, перед которым ответишь на все обвинения. А ты, – обратился он к начальнику стражников, – проводи лично этих двоих к судье и передай ему, что, если этот славянин нарушил контракт, я желаю, чтобы он подвергся самому суровому наказанию. Справедливость должна торжествовать.

Судья вынес решение в пользу жалобщика, и тот вернулся к Альманзору, чтобы поблагодарить его.

– Избавь меня от своих благодарностей, – сказал хаджиб. – Ты выиграл дело и можешь быть довольным. А мне еще предстоит наказать мошенника, который совершает преступления, находясь у меня на службе. – С этими словами он отпустил визитера.

В другой раз его мажордом был вовлечен в судебный процесс с африканским купцом. Судья вызвал его, чтобы дать свидетельство под присягой, но тот, думая, будто защищен от судебных слушаний высокой должностью, отказался явиться. Однако через некоторое время Альманзор шел в мечеть в сопровождении своего мажордома, и африканец обратился к нему, рассказав, в чем дело. Альманзор немедленно поместил своего мажордома под арест, приказал отвести его к судье и впоследствии, узнав, что он проиграл дело, лишил его должности.

Подведем итоги: если мы считаем необходимым осудить средства, использованные Альманзором для достижения высшей власти, то все же не можем не признать, что, добившись власти, он не злоупотреблял ею. Если бы судьбе было угодно, чтобы он вырос на ступенях трона, мир, в общем, мало в чем мог бы его упрекнуть. В таких обстоятельствах он, вероятно, считался бы одним из величайших принцев, имя которого было бы бережно хранимо историей. Однако он увидел свет в простом провинциальном доме и был вынужден, чтобы достичь своей цели, пробиваться через тысячу препятствий. И нам остается только сожалеть, что, стараясь их преодолеть, он редко думал о законности своих методов. Он был во многих отношениях великим человеком, но, даже не судя его слишком строго по непреложным законам морали, мы не можем его любить, и нам даже трудно им восхищаться.

Глава 13

Санчол

После возвращения Музаффара в Кордову сразу начались народные волнения. Люди громко требовали правления законного суверена. И тщетно Хишам II заявлял, что хочет и дальше вести жизнь, лишенную забот и тревог. Толпа настаивала на выполнении своих требований, и Музаффар был вынужден прибегнуть для ее разгона к военной силе. Но после этого вновь воцарилось спокойствие. Это правда, что внук Абд-ер-Рахмана III, которого тоже звали Хишам, устроил заговор против Музаффара, но последний был вовремя предупрежден и разрушил планы заговорщиков, казнив главного зачинщика. Это было в декабре 1006 года.

Музаффар, как правитель, шел по стопам отца. Он одержал много побед над христианами, и, пока оставался у власти, страна процветала. Позднее многие даже называли это время золотым веком. Тем не менее ситуация медленно, но верно менялась. Старое арабское общество со всеми своими достоинствами и недостатками исчезло. Абд-ер-Рахман III и Альманзор – оба стремились к национальному единству, и оно, в конце концов, было достигнуто. Старая арабская знать потерпела неудачу в конфликте, который она вела с королевской властью: эти люди были не только покорены и сломлены, но обнищали и разорились. Каждый день какое-нибудь древнее и некогда славное имя прекращало существование. Придворные, зависящие от Омейядов, чувствовали себя лучше. Богатые семейства продолжали занимать выгодные места. Но в это время самыми могущественными людьми в государстве были берберские военачальники, славяне, обязанные своим богатством Альманзору, и христиане с севера Испании, служившие в мусульманской армии. Однако они, являясь выскочками и чужеземцами, не пользовались особым уважением. Их считали варварами, и было много жалоб на акты угнетения. Средние же классы пополнились производителями и торговцами. Даже во время беспокойного правления султана Абдуллаха купцы и промышленники, как мы видели, быстро накапливали большие состояния, не имея другого капитала, нежели деньги, одолженные им друзьями. А теперь, когда наступила относительная стабильность, неудивительно, что такие состояния часто и легко создавались. Тем не менее государство, внешне процветающее, несло внутри себя зародыши собственного распада. Расовая борьба прекратилась, только чтобы вспыхнуть заново в другой форме – как война классов. Рабочий ненавидел своего нанимателя, средний класс завидовал знати, и все вместе испытывали неприязнь к генералам, особенно берберам. В сердце всеобщей неопытности зарождалось смутное стремление к неизведанному и неиспытанному. Религия подверглась мощным нападкам. Меры, принятые Альманзором против философов, не принесли плодов, на которые рассчитывало духовенство. Свободные мыслители множились, и скептицизм, всегда свойственный арабскому характеру, постепенно принял более научную форму. Ученики Ибн-Массара – их называли массарии – стали чрезвычайно многочисленными. Другие еретики распространяли самые подрывные доктрины. Одна из сект возникла непосредственно среди теологов. Ее члены в любом случае изучали традиции, относящиеся к пророку, но их исследования, вероятно, были в глазах ортодоксальных теологов искусственными и ограничивались апокрифическими трудами, составленными материалистами, которые стремились подорвать основы ислама. Отсюда их фантастическая концепция Вселенной. Земля, как они утверждали, стоит на рыбе, рыба находится на рогах быка, бык – на скале, которая, в свою очередь, опирается на шею ангела. Под ангелом – мрак, а под тьмой – безграничный океан. За этими неопределенными и гротескными догматами, которые были, вероятнее всего, чисто символическими, теологи разглядели серьезную ересь – секта верила в бесконечность Вселенной. Более того, эти схизматики учили, что, пока религия распространяется силой или обманом, ее истинность нельзя доказать аргументами, апеллирующими к здравому смыслу. Тем не менее они враждебно относились к учениям греческих философов, на которых, однако, основывались их принципы.

Доктрины последней секты были сугубо натуралистическими. Изучение математики привело сектантов к изучению астрономии. Вера в религию, с которой они полемизировали, должна основываться на математических доказательствах ее истинности. А при отсутствии доказательств объявляли ее абсурдной. Они презирали все заповеди. Молитва, пост, подаяния и паломничества были в их глазах недомыслием. Теологи обращали к ним упреки, которые во все века обращали к тем, чье мнение отличалось от общепринятых догм. Их обвиняли в том, что они посвящают свои жизни презренному металлу, чтобы погрязнуть в чувственных наслаждениях, забыв о законах морали.

В конце концов, секты, открыто нападающие на ислам, были не самым страшным злом. Более опасными были другие, которые хотели сохранить мир с исламом и в которые входили не только мусульмане, но также христиане и иудеи. Под лозунгом «всеобщей религии» они проповедовали индифферентизм, и когда религия погибает, то не из-за внешних нападок – в этом мусульманские теологи были абсолютно уверены, а всегда из-за внутренней апатии. Те, кто придерживался этих нестрогих доктрин, различались между собой по тем или иным вопросам – одни заходили дальше, чем другие, но все были единодушны в общем презрении к диалектике. «Мир, – говорили эти люди, – полон религий, ересей, философских школ, отличных друг от друга. Возьмем, к примеру, христиан: мелькиты (ортодоксальные восточные христиане) не выносят несторианцев (монофизиты, отрицавшие единство двух начал в одном – Христе), несторианцы ненавидят якобитов (монофизиты Сирии), и все презирают друг друга. Среди мусульман мутазилита считают язычником все, кто не встречаются с ним глаза в глаза. Нонконформист считает своим долгом убивать членов любой другой секты, а сунниты не имеют ничего общего ни с одной из вышеназванных сект. Их сторонники используют аргументы, которые одинаково обоснованны – или одинаково неверны. Они отличаются только ловкостью, с которой отсекают логику. Чтобы убедиться в этом, достаточно послушать дебаты людей с разными взглядами. Что мы обнаружим? Сегодняшний победитель – это завтрашний побежденный. В этих собраниях ученых мужей используемое оружие так же ненадежно, как то, что применяется в войне. Факт заключается в том, что каждый участник спора болтает о вещах, о которых не имеет и не может иметь никаких знаний».

Некоторые скептики, однако, принимали определенные выводы. Были те, кто верил в существование Бога, Творца всего, и в миссию Мухаммеда. «Другие доктрины, – говорили они, – могут быть истинными или нет; мы не утверждаем и не отрицаем их, мы просто не знаем. Но наша совесть не позволяет нам принять доктрину, истинность которой не может быть продемонстрирована». Такие составляли умеренную партию. Другие признавали только Создателя, а самые продвинутые вообще не имели позитивных религиозных верований. Они утверждали, что ни существование Бога, ни сотворение мира не доказано, но одновременно нет свидетельств того, что Бога нет или мир никогда не имел начала.

Кое-кто считал, что целесообразно признавать, по крайней мере внешне, религию, в которой родился. Другие утверждали, что «всеобщая религия» – единственно необходимая вещь, и они относили к этому понятию моральные принципы, общие для всех религий и одобренные благоразумием.

Новаторы в вопросах религии имели большое преимущество над новаторами в вопросах управления: они знали, чего хотят. А в политическом мире, с другой стороны, ни у кого не было определенных взглядов. Преобладало недовольство существующим порядком, и, вероятнее всего, под давлением обстоятельств общество подталкивалось к революции. Эту революцию предвидел Альманзор. Однажды, глядя на свой великолепный дворец, стоящий в волшебных садах Захиры, он неожиданно разрыдался и воскликнул:

– Несчастная Захира! Скоро ты будешь уничтожена!

Его спутник выразил удивление, и Альманзор продолжил:

– Ты сам будешь свидетелем катастрофы. Я вижу этот великолепный дворец разграбленным и разрушенным, с виду пожар гражданской войны, разрушающий мою страну!

Если эта революция приближалась, какой будут ее цель и ее методы? Этого не мог сказать никто, но по одному вопросу все были единодушны: семейство Альманзора следует отстранить от власти. В этом не было ничего удивительного. Монархические нации не любят, когда правление осуществляется кем-то, кроме монарха лично. Все хаджибы, когда-либо стоявшие на месте суверена, становились объектами жгучей и непримиримой ненависти, какими бы ни были их таланты и заслуги. Одного только этого соображения достаточно, чтобы объяснить отвращение, внушаемое Амиридами. Но не следует также забывать, что они ранили чувства и привязанности верноподданных жителей. Хотя они пока довольствовались правлением от имени халифа, было очевидно, что они метят выше – на трон. Это стремление озлобило против них не только принцев крови, коих было немало, но и духовенство, которое было приверженцем принципа законного престолонаследия, а также народ, который был или считал себя преданным династии. Придворная знать больше, чем кто-либо другой, желала падения Амиридов, поскольку она означала усиление ее влияния. Ну а низшие классы, как водится, заранее приветствовали любую революцию, которая позволяла им одновременно удовлетворить свою ненависть к богатым и ограбить их. Последний факт, можно предположить, должен был сделать богатые классы более осмотрительными. Кордова стала промышленным городом, в которой было множество ремесленников, и даже пустяковое волнение могло в одночасье приобрести очень серьезный характер и привести к грандиозному конфликту между богатыми и бедными. Но всеобщая неопытность была настолько широко распространена, что неотвратимость такой опасности, похоже, никому не приходила в голову. Благополучные классы смотрели на рабочий люд как на своих союзников и свято верили, что все будет хорошо, как только удастся избавиться от Амиридов.

Таким образом, падение Амиридов стало целью, к которой стремились все. В октябре 1008 года Музаффар неожиданно умер в самом расцвете сил. Его сменил младший брат Абд-ер-Рахман. Этот молодой человек был объектом сильнейшей антипатии духовенства. В глазах священнослужителей на его рождении лежало несмываемое пятно, поскольку его мать была дочерью некого Санчо – или графа Кастилии, или короля Наварры. Поэтому Абд-ер-Рахмана всегда называли Санчол, то есть Санчо Младший, именно под этим прозвищем он вошел в историю. Его поведение не было рассчитано на получение прощения за свое происхождение. Бесстыдный бонвиван, живущий в свое удовольствие, он не стеснялся пить вино в общественных местах и даже, говорят, услышав однажды призыв муэдзина к молитве, недовольно заметил: «Почему нужно спешить к молитве? Лучше поспешить на пирушку. Это намного приятнее!» Его обвиняли в отравлении Музаффара. Говорят, что он разрезал яблоко ножом, одна половина которого была покрыта ядом, съел часть сам, а вторую отдал брату. Эти обвинения, конечно, не имеют под собой точных оснований. Одно можно сказать точно: Санчол не обладал ни тактом, ни способностями, присущими Альманзору или Музаффару. И все же он ринулся туда, куда они боялись даже шагнуть.

Они оба обладали реальной властью и правили, оставив халифу Омейядов его титул. Они не называли себя халифами, хотя, наверное, желали этого. Но Санчол придумал, как объявить себя предполагаемым престолонаследником. Он обсудил это дело с несколькими надежными и влиятельными людьми, среди которых был кади Ибн-Дакван и государственный секретарь Ибн-Борд, и, заручившись их поддержкой, представил свои требования халифу. Хишам II, хотя и был всего лишь марионеткой, несколько опешил от столь основательных требований, которые были тем более серьезными, поскольку считалось, что Мухаммед заявил, что власть всегда должна принадлежать маадитам. Халив проконсультировался с теологами, но все они находились под влиянием Ибн-Даквана. И потому они посоветовали халифу пойти навстречу Санчолу и, чтобы успокоить его совесть, процитировали слова пророка. Тот сказал: «Судный день не наступит, пока не появится человек из Кахтана, который своим посохом поведет людей за собой». Халиф согласился, и Санчол через месяц после смерти брата был объявлен наследником трона. Соответствующий декрет составил Ибн-Борд.

«Ибн-Дакван и Ибн-Борд нашли новый способ оскорбить религию. Они мятежники против Бога правды, поскольку объявили внука Санчо наследником трона».

Говорили, что святой человек, проходя мимо дворца в Закире, воскликнул: «О, это дворец, украшенный тем, что украдено в других домах. Бог даст, скоро каждый дом будет украшен добычей, взятой здесь».

Короче говоря, ненависть и злая воля проявлялись везде, но пока еще люди не брали в руки оружие. Присутствие армии сдерживало и устрашало население. Однако мятеж был уже не за горами. Обманутый воцарившимся в городе спокойствием, Санчол объявил о своем намерении начать экспедицию против Леона и в пятницу 14 января 1009 года вышел из столицы во главе войска. Повинуясь прихоти, он надел тюрбан – головной убор, который в Испании носили только юристы и теологи, и приказал солдатам последовать его примеру. В этом капризе жители Кордовы увидели очередное подтверждение его неуважения к религии и ее служителям.

Перейдя границу, Санчол тщетно попытался вытеснить Альфонсо V из его горной твердыни. Снежные заносы вскоре сделали дороги непроходимыми, и Санчол был вынужден уйти. Он как раз подошел к Толедо, когда услышал весть о начале восстания в столице.

Во главе него стоял один из Омейядов по имени Мухаммед. Сын того самого Хишама, которого обезглавил Музаффар, он был внуком Абд-ер-Рахмана III. Его прятали в Кордове, чтобы уберечь от участи отца, и к этому времени его уже знали многие. Благодаря своему богатству, которое он тратил не скупясь, и поддержке фанатика-факиха по имени Хасан ибн Яхья, а также других Омеяйдов Мухаммед вскоре собрал отряд из четырех сотен смелых и решительных воинов. Слухи о заговоре дошли до Амирида Ибн-Аскелейя, которому Санчол доверил управление в Кордове в свое отсутствие, но они были такими смутными, что градоначальник, хотя и приказал обыскать несколько домов подозрительных лиц, ничего не нашел.

Мухаммед назначил дату начала мятежа на вторник 25 февраля. Он выбрал тридцать самых отчаянных из своих людей и велел им явиться вечером на террасу за дворцом халифа с оружием, спрятанным под плащами. «Я присоединюсь к вам там, – добавил он, – за час до заката, но будьте осторожны и не делайте ничего, пока я не подам сигнал».

Тридцать бойцов собрались в назначенном месте, где они не вызвали никаких подозрений, потому что терраса дворца, откуда открывался дивный вид на реку, была излюбленным местом прогулок. А тем временем Мухаммед снабдил остальных людей оружием и предложил им быть наготове. Он прибыл к месту встречи верхом на муле, дал сигнал, и тридцать человек набросились на дворцовую стражу у ворот. Не ожидавшие нападения стражники были разоружены, а Мухаммед направился в апартаменты Ибн-Аскелейя, где он пил вино и развлекался с двумя девушками из гарема. Амирид был убит, не успев опомниться.

Другие заговорщики, быстро узнавшие о происшедшем, побежали по улицам с криками: «К оружию! К оружию!» Их успех превзошел самые смелые ожидания. Горожане, только и ждавшие сигнала, с готовностью последовали за ними, а немного позже к ним присоединились и сельские жители из пригородов. Люди направились к золотой тюрьме Хишама и проделали две бреши в стене. Несчастный монарх все еще надеялся, что ему на помощь придут вооруженные силы. Главные государственные чиновники находились в Захире, где в их распоряжении были славянские полки. Однако, услышав о мятеже, чиновники понадеялись, что Ибн-Аскелейя быстро его подавит, а позднее, разобравшись, что обстановка куда серьезнее, чем они предполагали, они оказались парализованы страхом. Офицеры не знали, что делать, и не было сделано ни одной попытки спасти халифа. Хишам, опасаясь, что во дворец в любой момент может ворваться разъяренная толпа, наконец вышел из ступора и направил гонца к Мухаммеду, чтобы тот передал: если ему сохранят жизнь, он отречется от трона в его пользу. «Что? – воскликнула Мухаммед. – Неужели халиф думает, что я взял в руки оружие, чтобы его убить? Вовсе нет! Просто мне было больно видеть, что он вот-вот позволит отобрать верховную власть у нашей семьи! Пусть делает что хочет, но если он по собственной воле отречется в мою пользу, я с благодарностью приму корону и сделаю для него все, что он пожелает». Он вызвал теологов и представителей высшей знати, чтобы те составили документ об отречении. Хишам его подписал, и оставшуюся часть ночи Мухаммед провел во дворце. На следующее утро он назначил одного из своих родственников хаджибом, а другому Омейяду доверил управление столицей, предложив им записывать в армию всех, кто пожелает. Народный энтузиазм оказался так велик, что рекруты буквально валили валом, причем из самых разных классов: простолюдины, богатые купцы, фермеры с окраин, имамы из мечети, благочестивые отшельники – все старались опередить друг друга, желая пролить кровь в защиту законной династии от наглого выскочки, который попытался узурпировать трон. Мухаммед приказал хаджибу перебраться в Захиру. Собравшиеся там чиновники даже не помышляли о сопротивлении и поспешили подчиниться новому халифу и просить его помилования. Его они получили, но не раньше, чем выслушали горькие упреки в потворстве амбициозным планам Санчола.

Таким образом, всего за двадцать четыре часа господство Амиридов рухнуло. Никто не ждал такого быстрого успеха. Кордова ликовала, но больше всех радовались представители низших классов. Они всегда были первыми – и в радости, и в негодовании, а теперь к тому же видели открывшиеся перед ними радужные перспективы. Средние классы опасались далеко идущих серьезных последствий революции. Они много раз подумали, прежде чем присоединиться к ней, считая, что просвещенный деспотизм Амиридов, который дал стране завидное процветание и военную славу, следует ценить выше, чем анархию или военный деспотизм, который им вскоре угрожал.

Даже в этот переломный момент не обошлось без перегибов, которые всегда сопутствуют народным восстаниям. Мухаммед мог спровоцировать грабежи, но был еще недостаточно силен, чтобы остановить их. Проявив достойную одобрения прозорливость, он велел перевезти из Захиры в Кордову казну, сокровища и произведения искусства, однако грабители уже приступили к делу. Они вынесли из дворца все, даже двери и стеновые панели, и дома, принадлежавшие людям Альманзора, постигла та же участь. В течение четырех дней Мухаммед не мог – или не смел – останавливать грабителей. Наконец ему это удалось, но богатства Захиры были так велики, что даже после того, как над ними потрудилась толпа, осталось еще полтора миллиона золотых и два миллиона сто тысяч серебряных монет.

Немного позже были обнаружены другие тайники, где оказалось двести тысяч золотых монет. Когда от дворца остались одни стены, его сожгли, и сказочное сооружение превратилось в груду руин.

18 февраля собравшемуся в мечети народу после молитвы было прочитано два документа. В первом были перечислены преступления Санчола и предписано проклинать его в публичных молитвах. Во втором объявлялось об освобождении населения от уплаты некоторых недавно введенных налогов. Неделей позже Мухаммед публично заявил, что принимает имя аль-Махди (Al-Mahdi Billah – направляемый Богом). Когда он сошел с кафедры, был объявлен общий призыв к оружию против Санчола. Эффект последнего объявления был воистину поразительным. Энтузиазм распространился из столицы на провинции, и спустя очень короткое время Махди обнаружил себя во главе огромной армии. Но революцию совершил народ, а народ не желал воевать под командованием генералов, которые еще недавно принадлежали к дворцовой партии. Поэтому офицеров тщательно выбирали из средних и низших классов. Среди них были аптекари, ткачи, мясники и шорники. Впервые мусульманская Испания подверглась демократизации. Власть ускользнула из рук не только Амиридов, но и аристократии в целом.

Санчол, получив в Толедо информацию о мятеже в Кордове, направился в сторону Калатравы. Он был исполнен решимости подавить мятеж силой оружия, однако на марше началось массовое дезертирство. Когда же Санчол пожелал, чтобы те, кто остался, принесли ему клятву верности, люди отказались, заявив, что уже давали клятву и не видят смысла повторять ее. Такой ответ дали даже берберы, которых Амириды осыпали золотом и на которых, Санчол в этом не сомневался, можно было положиться. Он не понимал, что благодарность и верность не входили в число их достоинств. Считая, что их благодетели проиграли, они думали лишь о сохранении своего имущества, чего можно было добиться только быстрым подчинением новому халифу. Они даже не пытались скрыть своих намерений, и, когда Санчол спросил одного из генералов об отношении солдат к нему, тот ответил:

– Я не стану обманывать тебя относительно своих чувств и чувств войск. Скажу прямо: ни один человек не станет воевать за тебя.

– Ни один человек? – воскликнул Санчол, который, хотя и был лишен иллюзий относительно преданности всей армии, все же не ожидал такого признания. – Почему я должен тебе верить?

– Предложи приближенным отправиться в Толедо и объяви о своем намерении следовать за ними. Сам увидишь, пойдет ли за собой хотя бы один солдат.

– Возможно, ты говоришь правду, – с грустью произнес Санчол, хотя и не рискнул провести эксперимент, предложенный бербером. Пусть он был брошен армией, но все же у него оставался верный друг – граф Каррион, один из леонских союзников, отпрыск дома Гомес.

– Пойдем со мной, – сказал этот аристократ. – В моем замке ты найдешь кров, а если понадобится, я буду защищать тебя до последней капли крови.

– Спасибо, друг мой, за твое великолепное предложение, – ответил Санчол, – но я не могу им воспользоваться. Я должен вернуться в Кордову, где меня ждут друзья, которые все как один выступят за меня, как только услышат о моем приближении. Надеюсь – нет, я уверен, что, когда я войду в город, многие горожане, которые сегодня отдают предпочтение Мухаммеду, вернутся под мои знамена.

– Принц, – продолжал увещевать его граф, – оставь эти тщетные и необоснованные надежды. Поверь мне, все потеряно. Точно так же, как здесь тебя покинула армия, в Кордове ты обнаружишь, что ни одна живая душа не придет тебе на помощь.

– Это мы еще посмотрим, – ответил Амирид, – а пока я все решил. Мой путь лежит в столицу.

– Не могу одобрить твои планы, – сказал граф, – и убежден, что ты глубоко заблуждаешься, но будь что будет, я тебя не покину.

Санчол продолжил марш к столице с немногими оставшимися войсками и добрался до места, называемого Манзил-Хани. Там они разбили лагерь. Ночью берберы, воспользовавшись темнотой, в полном составе покинули его, и на следующее утро Санчол обнаружил, что при нем остались только домашняя челядь и солдаты графа. Граф снова посоветовал ему принять его предложение, но тщетно. Молодой человек упрямо шел навстречу своей судьбе.

– Я послал кади в Кордову, – сказал он, – он попросит для нас милосердия и получит его.

Вечером в четверг 4 марта он добрался до монастыря Чауч. Утром прибыли всадники, которых Махди выслал ему навстречу.

– Что вы от меня хотите? – спросил Санчол. – Прошу вас, оставьте меня в покое. Я подчинился новому правительству.

– Если так, – ответил офицер, командовавший всадниками, – следуй за нами в столицу.

У Санчола не было выбора, и он подчинился приказу. Вскоре после того, как они отправились в путь, их встретил хаджиб Махди, с которым были весьма значительные силы. Все остановились. Семьдесят женщин – гарем Санчола – были отправлены дальше в Кордову, а сам он предстал перед хаджибом. Санчол поцеловал землю перед Омейядом, после чего раздался крик:

– Поцелуй копыто его коня!

Он подчинился. Граф Каррион молча наблюдал, как унижается человек, перед которым еще совсем недавно дрожала могущественная империя. Затем Санчола усадили на коня – не его собственного, по приказу хаджиба с него сорвали тюрбан, и кавалькада продолжила путь.

На закате был сделан привал, и солдаты получили приказ связать Санчола по рукам и ногам. Они сделали это не церемонясь и причинили ему боль. Он воскликнул:

– Мне больно! Ослабьте узы, чтобы я мог освободить руки! Его просьба была выполнена. Санчол выхватил кинжал, но не успел вонзить его в себя – не позволили солдаты.

– Я избавлю тебя от этой проблемы, – сказал хаджиб и убил Санчола, когда его бросили перед ним на землю. После этого его тело было обезглавлено. Графа тоже казнили.

На следующий день солдаты прибыли в Кордову и положили останки Санчола перед халифом. Халиф велел бальзамировать тело, затем затоптал его копытами своего коня, после чего его, одетого в штаны и тунику, прибили к кресту у ворот дворца. Голову надели на копье и установили рядом. Возле останков стоял человек, непрерывно выкрикивавший: «Смотрите на Санчола! Будь проклят он и я вместе с ним!» Это был капитан стражи Санчола, который получил прощение только при условии, что он таким образом искупит свою преданность хозяину.

Глава 14

Махди

Сначала путь Махди казался гладким. Народ Кордовы посадил его на трон, берберы его признали, и менее чем через пять дней после смерти Амирида он получил письмо от Вадхи, самого влиятельного из славян и правителя Северной марки, с заверениями в верности и радости из-за казни узурпатора. Поскольку Вадхи был обязан своим положением Альманзору, Махди не ожидал такой быстрой покорности и поспешил выразить благодарность, отправив Вадхи крупную сумму денег, почетное платье, роскошно украшенного коня и расширив его полномочия на всю пограничную территорию.

На первый взгляд все стороны стихийно сплотились в поддержке правительства. Но их единство было не таким прочным, как представлялось. Революция произошла под влиянием сильного нервного импульса, в котором нет места здравому смыслу. Однако при спокойном размышлении появилось убеждение, что падение Амиридов не решило всех проблем, не исправило все зло и не возместило потери. И при новом режиме остались причины для недовольства. У Махди не было ни особых талантов, ни достоинств. Он был распущенным, жестоким, кровожадным и таким бестактным, что очень быстро сумел настроить против себя всех. Для начала он расформировал войско из семи тысяч рабочих, которые поступили на военную службу. Поскольку Кордову нельзя было отдавать на милость низших классов, это была, безусловно, необходимая мера, но она не пришлась по душе населению, чья гордость – как-никак они совершили революцию – не уменьшила их желание получать высокое жалованье, ничего не делая. Следующим шагом Махди стала высылка из столицы большого количества славян Амридов и лишение постов тех, кто остался во дворце. Тем самым их подтолкнули в ряды оппозиции. Хотя, прояви Махди хотя бы немного такта, этого можно было избежать. Одновременно он оттолкнул от себя верующих. Не покидая дворца, он предавался легкомысленным развлечениям, и благочестивые мусульмане с ужасом рассказывали друг другу, что на его пирах играли сотня лютней и столько же труб. «Он такой же плохой, как Санчол», – говорили люди. Его называли пьяницей, обвиняли в том, что он нарушил мир во многих домах, на него писали пасквили, как и на покойного соперника. Варварство лишило его популярности. Вадхи послал ему головы некоторых жителей Марки, отказавших признать нового халифа. Махди приказал использовать их как цветочные горшки, установив на берегу реки напротив дворца. Ему нравилось смотреть на этот мрачный «сад», и он заставлял поэтов, среди которых был Саид, который сначала льстил Амиридам, а теперь – их врагам, слагать о нем стихи.

Уже нажив себе врагов в лице славян, в общем-то благочестивых и честных людей, Махди не делал никаких шагов, чтобы привязать к себе берберов, хотя они были его естественными союзниками. Это правда, что этих грубых воинов недолюбливали в столице. Население не могло простить им то, что они являлись инструментами деспотизма Амиридов, и, если бы Махди открыто покровительствовал им, он бы лишился остатков своей популярности. Однако, поскольку он не мог отослать берберов обратно в Африку, он должен был по крайней мере успокоить их. Но он этого не сделал. Наоборот. Он не упускал возможности показать им свою ненависть и презрение: он запрещал им садиться на коня, носить оружие, входить во дворец. В этом его безрассудство было удивительным. Привыкшие к уважению и придворной жизни берберы понимали свою силу и знали себе цену. Они не собирались долго терпеть подобное обращение. И однажды после того, как толпа разграбила многие их дома, Зави и еще два вождя пришли во дворец и потребовали наказания преступников. Устрашенный их решимостью, Махди извинился и, чтобы умиротворить вождей, приказал обезглавить зачинщиков беспорядков. Но, оправившись от первого испуга, Махди снова стал изводить берберов.

При всем своем безрассудстве Махди не был слеп и видел, что находится в опасности. Он очень боялся, что имя Хишама II станет боевым кличем для всех недовольных. Поэтому он решил, не убивая своего августейшего пленника, объявить его мертвым. В апреле 1009 года умер христианин, внешне очень похожий на Хишама. Махди велел тайно принести тело во дворец, где его продемонстрировали лицам, хорошо знавшим Хишама. Или сходство было действительно велико, или свидетели были подкуплены, но в любом случае все подтвердили, что тело принадлежит покойному халифу. Тогда Махди вызвал представителей духовенства, знати и горожан, и после молитв об усопшем христианин был похоронен на мусульманском кладбище со всеми почестями, присущими королевской особе. А настоящий Хишам тем временем жил под надзором во дворце одного из визирей.

Успокоившись на этот счет, халиф снова стал безрассудным. В мае он бросил в тюрьму Сулеймана, сына Абд-ер-Рахмана III, который незадолго до этого был назван наследником трона. Затем распространилась информация, что он намерен казнить десять вождей берберов. Этого было достаточно, чтобы подтолкнуть африканцев к мятежу, и Хишам, сын Сулеймана, делал все от него зависящее, чтобы воспламенить их умы и сердца. Он не встретил трудностей. Семь тысяч рабочих – армия, расформированная Махди, – были в его полном распоряжении. 2 июня они собрались перед домом юного Хишама и объявили его халифом. Хишам вывел их на равнину, расположенную за чертой города, где они соединились с берберами, и объединенная армия двинулась к дворцу Махди.

Грубо оторванный от своих обычных удовольствий, халиф раздраженно поинтересовался причиной беспорядков.

– Ты бросил моего отца в тюрьму, – заявил Хишам, – и никто не знает, что с ним стало.

Махди немедленно освободил пленника, но, если он думал, что этого достаточно, дабы избавить себя от толпы, он заблуждался. Хишам потребовал трон для себя. Чтобы выиграть время, Махди вступил в переговоры, однако они затянулись. Рабочие и берберы устали от бездействия, начали грабить и жечь лавки ремесленников. Жители Кордовы взялись за оружие, чтобы защитить не Махди, а свою собственность. Войска, которые халиф собрал, пришли к ним на помощь. Борьба продолжалась весь день и всю ночь, но утром в пятницу 3 июня берберы отступили в большом беспорядке. Отряд кордовцев преследовал их до берегов Гвадалмеллато, другой грабил их дома и уводил их жен. За каждую голову бербера была объявлена награда. Несостоявшийся халиф Хишам, взятый в плен, как и его отец, был казнен. Когда берберы собрались, они поклялись страшно отомстить, но у них не было опыта, чтобы разработать план действий. К счастью, среди них был Зави. Отпрыск семьи, которая долгое время правила частью Африки, столицей которой был Кайруан, Зави был более цивилизованным и умным человеком, чем большинство его братьев по оружию. Ему пришло в голову, что необходимо создать соперника Махди. Тем более что под рукой был уже готовый Омейяд – Сулейман, племянник Хишама, который после неудачного мятежа его дяди бежал вместе с берберами. Его Зави предложил своим соратникам на роль халифа. Некоторые берберы возразили: хотя кандидатура Сулеймана в целом была вполне приемлемой, ему не хватало энергии, необходимой лидеру, а также военного опыта. Другие не желали принимать араба как своего вождя. Чтобы заставить берберов согласиться, Зави прибег к проверенной временем иллюстрации, вероятно, новой для берберов. Он связал вместе пять копий и предложил самому сильному воину сломать их. Тот попытался, но не смог.

– Тогда ослабь веревку и сломай их по одному, – предложил Зави, что и было сделано. – Пусть это станет для вас предупреждением, – сказал Зави. – Вместе мы непобедимы, а поодиночке – погибнем, потому что окружены непримиримыми врагами. Подумайте об опасности и сообщите свое решение.

– Мы последуем твоему совету, – был единодушный ответ. – И если нас постигнет неудача, в этом не будет нашей вины.

– Тогда поклянитесь в верности этому курашиту, – сказал Зави, вытолкнув Сулеймана вперед. – Никто не обвинит вас в желании завоевать страну. А поскольку он араб, многие представители его народа будут верны ему, а значит, и вам.

Когда все поклялись в верности Сулейману и принц объявил, что принимает имя Мустаин, Зави снова обратился к берберам.

– Мы в большой опасности, – сказал он. – Пусть никто даже не пытается потакать своему честолюбию, требуя чрезмерной власти. Пусть каждое племя выберет лидера, который своей жизнью ответит за верность его людей халифу.

Это было сделано. Зави, естественно, был избран лидером своего племени. У Сулеймана не было реальной власти над берберами, которые независимо избирали своих вождей. Он был номинальной фигурой, ею и остался. Берберы сначала пошли на Гвадалахару, а затем, взяв этот город, обратились к Вадхи, желая объединиться с ним и открыть ворота Меди-насели. Вадхи отказался и, получив подкрепление от Махди, атаковал берберов. Он был разбит, но у берберов не было причин поздравлять себя с этой победой, потому что Вадхи перехватил их припасы, и в течение двух недель им пришлось жить на подножном корму. Тогда они направили послов к Санчо, графу Кастилии, желая получить хорошие должности и предлагая союз, раз уж Махди и Вадхи не желают мира.

Добравшись до резиденции графа, они обнаружили, что туда уже прибыло посольство от Махди, которое доставило Санчо лошадей, мулов, деньги, платья, драгоценные камни и другие дары, а также обещание передать ему много городов и крепостей, если он окажет помощь халифу. Несколько месяцев изменили все. Мусульмане больше не диктовали условия христианским принцам. Теперь графу Кастилии предстояло решить судьбу арабской Испании.

Хорошо информированный о положении дел у соседей и знающий, что власть Махди висит на тонкой ниточке, Санчо обещал берберам поддержать их, если он сдадут ему крепости, предложенные послами Махди. Те согласились. После этого Санчо отослал других послов и направил в лагерь берберов тысячу быков, пять тысяч овец и тысячу телег, груженных продовольствием. Так берберы получили возможность сразу возобновить военные действия и в сопровождении графа и его контингента выступить на Мединасели.

Подойдя к городу, они возобновили попытки переманить Вадхи на свою сторону. Это им не удалось, и, здраво рассудив, что нельзя терять время, они в июле 1009 года пошли на Кордову. Вадхи послал вдогонку кавалерию, но она была отбита с большими потерями. К Кордове подошло только четыреста всадников. Там к Вадхи присоединился один из его людей с двумя сотнями пехотинцев, которым удалось спастись.

Узнав, что берберы угрожают столице, Махди призвал к оружию всех, кто только мог держать его в руках, и его люди окопались на равнине к востоку от Кордовы. Но вместо того, чтобы терпеливо ждать приближения противника, он вышел навстречу. Две армии встретились 5 ноября 1009 года, и небольшого эскадрона из всего лишь тридцати берберов оказалось достаточно, чтобы посеять панику в совершенно недисциплинированной армии их противников. В стремительном бегстве горожане, ремесленники и факихи топтали друг друга. Берберы и кастильцы убивали их сотнями, и многие погибли в водах Гвадалквивира. По примерным оценкам, в тот день погибло не меньше десяти тысяч человек. Во всяком случае, так пишет самый ранний и достойный доверия хронист Ибн-Хайян. Другие указывают 20 тысяч и даже 36 тысяч человек.

Вадхи довольно рано понял, что все потеряно, и в сопровождении шести сотен всадников ускакал на север. Махди укрылся в своем дворце, где его вскоре осадили берберы. Он попытался спастись, отрекшись от престола в пользу Хишама II, которого доставили из заточения и поместили туда, где берберы могли его видеть. Кади Ибн-Дакван прибыл к ним и сказал, что Хишам II жив, а Махди – только его хаджиб. Берберы подняли его на смех. «Вчера Хишам был мертв, – сказали они кади, – и ваш эмир читал над его телом погребальные молитвы. Как же он может быть жив сегодня? Тем не менее, даже если ты говоришь правду, мы, конечно, благодарим Бога за то, что Хишам жив, но нам он не нужен. Наш халиф Сулейман». Кади попытался реабилитировать своего хозяина, но не преуспел. Он еще вел разговоры, когда кордовцы, устрашенные силами Сулеймана, вышли навстречу, чтобы приветствовать принца и признать его своим сувереном.

Пока Сулейман входил в Кордову, где берберы и кастильцы предавались всяческим излишествам, Махди прятался в доме некого Мухаммеда из Толедо, который снабдил его всем необходимым, чтобы он мог добраться до города. На всей границе от Тортосы до Лиссабона власть Махди еще была сильна. Когда Санчо напомнил Сулейману о его обещании сдать крепости, тот признался, что в данный момент не может его выполнить, поскольку еще не овладел ими. Однако он заверил, что выполнит обещание, как только сможет. После этого Санчо покинул Кордову со своими войсками – которые не преминули обогатиться за счет местных жителей. Это было 14 ноября 1009 года. Судьба Хишама не изменилась. Сулейман вынудил его отречься в свою пользу и снова поместил в заключение. Тело Санчола, по просьбе бывших слуг Амиридов, было захоронено с обычными церемониями.

Тем временем Махди добрался до Толедо, где его тепло встретило население. Сулейман намеревался атаковать его и даже выслал вперед богословов, чтобы те пригрозили толедцам всевозможными карами, если они проявят несговорчивость. Угрозы, однако, не возымели действия, и, поскольку Сулейман не стремился нападать на такой хорошо укрепленный город, как Толедо, и надеялся, что он сдастся без боя, когда другие города покажут ему пример, он повернул к Мединасели. По пути к его армии присоединилось много славян, и Сулейман вошел в Мединасели, не нанеся ни одного удара, поскольку Вадхи покинул город и ушел в Тортосу. Оттуда он написал Сулейману и предложил признать его сувереном, если ему будет позволено остаться там, где он есть. На самом деле он всего лишь стремился выиграть время, и его уловка удалась. Сулейман попал в ловушку и оставил Вадхи на границе.

Теперь руки Вадхи были развязаны, и он, не теряя времени, заключил союз с двумя каталонскими графами – Раймондом из Барселоны и Эрменегильдом из Уржеля, которым он пообещал все, что они запросили. После этого он выступил на Толедо с каталонской армией и своей собственной и соединился с войском Махди. Сулейман призвал кордовцев к оружию, но они не желали служить под командованием африканцев и отказались, сославшись на свою непригодность к военной службе. То, что это правда, было наглядно продемонстрировано в сражении 5 ноября 1009 года, и берберы, предпочитавшие не иметь дела с такими солдатами, попросили Сулеймана позволить им завоевать победу для него. Он согласился и, достигнув Акаба-аль-Бакара, что в четырех лигах от Кордовы, встретил армию противника, состоявшую из тридцати тысяч мусульман и девяти тысяч христиан. Военачальник поместил Сулеймана в арьергард с предписанием не покидать своего места, даже если враг начнет топтать его ногами. Затем африканцы атаковали каталонцев, но, согласно африканской тактике, вскоре сделали вид, что отступают, только для того, чтобы снова возобновить атаку с еще большей стремительностью. К сожалению, Сулейман поступил по-своему. Он не понял тактику берберов и, видя отступление авангарда, решил, что он разбит. Уверовав, что все потеряно, он обратился в бегство, и окружавшие его всадники последовали за ним. А берберы возобновили атаку, причем с такой силой, что убили шестьдесят каталонских командиров, и среди них графа Эрменегильда. Однако, заметив, что Сулейман покинул свое место, они отошли к Аль-Захире, оставив каталонцев хозяевами на поле боя. Таким образом, Сулейман из-за собственного невежества и трусости проиграл сражение при Акаба-аль-Бакар, из которого, вероятнее всего, вышел бы победителем, если бы не ослушался берберов или если бы понял их тактику. А так победа досталась каталонцам. Войска Махди и Вадхи, судя по всему, не принимали активного участия в сражении.

Махди вернулся в Кордову, и этот несчастный город, шестью месяцами раньше подвергшийся разграблению кастильцами и берберами, теперь был разграблен каталонцами. Махди начал преследовать берберов, которые направлялись к Альхесирасу, убивая всех на своем пути и грабя деревни. Но они остановились и двинулись назад, узнав, что их преследуют.

21 июня армии встретились в месте слияния рек Гвадайра и Гвадалквивир. Африканцы отомстили за отпор при Акаба-аль-Бакар. Армия Махди была разбита, многие славяне и более трех тысяч каталонцев остались на поле боя, и Гвадалквивир снова получил свои жертвы. Через два дня разбитые войска вошли в Кордову, и каталонцы отомстили за поражение отвратительными зверствами. Их жертвами в первую очередь стали те, кто хотя бы чем-то напоминал берберов. Но когда Махди потребовал, чтобы его люди снова вышли на врага, они отказались, заявив, что понесли слишком большие потери. Они ушли из Кордовы 8 июля, и горожане, несмотря на все то, чего натерпелись от их рук, сожалели об их уходе. Орды берберов, от которых их могли защитить каталонцы, внушали им еще больший ужас. «После ухода каталонцев, – писал арабский хронист, – жители Кордовы, встречаясь на улице, выражали друг другу сочувствие, как люди, потерявшие родственников или собственность».

Махди обложил город еще одним налогом, чтобы было чем платить солдатам, снова выступил в поход. Но после ухода каталонцев его армия пала духом. Люди прошли всего семь лиг и запаниковали, опасаясь вот-вот встретить ужасных берберов. После этого армия вернулась в Кордову. После этого халиф стал ждать атаки врага в столице, которую окружил стеной и рвом. Однако судьбе было угодно, чтобы славяне, а не берберы стали орудием падения халифа. Одни славяне, главным из которых был Вадхи, служили под его флагом, другие, такие как Хайран и Анбар, находились среди его противников. Теперь они почувствовали, что для достижения их цели, а именно власти, необходим союз, и они решили восстановить Хишама. С этой целью Вадхи принял меры для стимулирования недовольства горожан. Он стал распространять преувеличенные слухи относительно разгульной жизни «пьяницы», и хотя публично он жаловался на беспорядки в армии, но втайне поощрял их. Когда такими методами популярность халифа сошла на нет, Хайран, Анбар и другие славянские военачальники в армии Сулеймана предложили свои услуги Махди. Последний с радостью принял предложение, но, как только славяне вошли в Кордову, он осознал, что они замыслили его падение. Не в силах им противостоять, он решил снова искать убежище в Толедо. Но только славяне его опередили. В воскресенье 23 июня 1010 года они проехали по улицам столицы с криками: «Да здравствует Хишам II!» Освободив принца, они посадили его на трон, одетого в роскошные одежды.

Махди в это время был в бане. Узнав, что происходит, он побежал в приемный зал и спокойно уселся бы рядом с Хишамом, если бы Анбар не перехватил его. Анбар схватил его за руку, стащил с трона и усадил напротив. После этого Хишам горько упрекнул Махди за все зло, которое он ему причинил. Анбар снова схватил его за руку, швырнул на помост и выхватил меч, чтобы отрубить ему голову. Махди обхватил его за туловище, но за оружие взялись другие славяне, и очень скоро его тело оказалось там, где семнадцатью месяцами раньше лежало тело Ибн-Аскелейи. Посаженный на трон заговором, он лишился трона и жизни в результате другого заговора.

Глава 15

Разграбление Кордовы

При таком слабом суверене, каким был Хишам, славяне стали всесильными. Вадхи, все еще занимавший пост хаджиба, соответственно, намеревался управлять Испанией так же, как это делал его патрон Альманзор. К несчастью для него, обстоятельства изменились, да и Вадхи не был Альманзором. Правда, сначала он не встретил оппозиции в столице. Голову Махди пронесли по улицам города, но никто не выразил никаких чувств. Жители нисколько не сожалели о тиране. Но надежды Вадхи, что берберы признают монарха, которого он поместил на трон, оказались несбыточными. Берберам послали голову Махди и предложили им подчиниться Хишаму, однако их негодование оказалось столь велико, что Сулейману с трудом удалось сохранить жизнь послов. Сам Сулейман проливал слезы при виде головы дяди, которую он набальзамировал и отослал Обайдаллаху, сыну Махди, который в то время был в Толедо.

Лишившись иллюзий в отношении берберов, Вадхи неожиданно для самого себя обнаружил, что у него есть враги в городе. Некоторые Омейяды, которые не желали терпеть господство славян и считали, что смогут позаботиться о своих интересах, охраняя интересы Сулеймана, втайне сообщили последнему, что, если он будет перед воротами столицы 12 августа, они его впустят. Сулейман согласился, однако Хайран и Анбар рассказали о заговоре Вадхи. Заговорщиков арестовали, и, когда Сулейман в назначенный день пришел к воротам, он подвергся яростной атаке и был вынужден бежать со всех ног.

Веря, что берберы стали более сговорчивыми после такого отпора, Вадхи снова начал переговоры. Однако его усилия оказались бесплодными, а тем временем Сулейман обратился к своему бывшему союзнику Санчо Кастильскому и предложил передать ему крепости, захваченные Альманзором. Это могли быть те крепости, которые были обещаны ранее, или нет, но в любом случае граф получал возможность расширить свои владения, не вторгаясь в Андалусию. Поскольку крепости, о которых шла речь, тогда были во власти не Сулеймана, а Вадхи, Санчо сообщил последнему, что, если он их не отдаст, он и его кастильские войны выступят на помощь берберам. Дело показалось Вадхи настолько важным, что он не пожелал брать на себя единоличную ответственность за решение. Он собрал знать, изложил требования Санчо и попросил их совета. Страх увидеть берберов в союзе с кастильцами оказался сильнее национальных чувств знати, и было принято решение удовлетворить требования графа. В августе или сентябре 1010 года Вадхи заключил договор с Санчо и передал ему, если верить арабским авторам, более двухсот крепостей, в число которых христианские историки включают Сан-Эстебан, Корунья-дель-Конде, Гормас и Осму. Пример оказался заразительным. Видя, что сильные крепости можно получить ценой нескольких договоров, другой граф предъявил такое же требование, поддержанное заявлением, что он присоединится к Сулейману, если не получит желаемого. Ему не смогли отказать. Мусульманскую империю, ослабленную гражданской войной до полного бессилия, разрывали на куски. Представляется сомнительным, что кордовцы в то время продолжали радоваться падению Амиридов так же бурно, как в тот день, когда с недальновидным энтузиазмом приветствовали революцию. Но какими бы ни были их чувства, обратной дороги уже не было. Им пришлось волей-неволей склонить головы перед врагами своей религии, принять хозяина, навязанного им славянами или берберами, и терпеть плохое обращение обеих сторон. Иными словами, судьба кордовцев – это судьба любой нации, не имеющей четко определенной цели, не направляемой неким возвышенным религиозным или политическим принципом, попавшей в вихрь революции.

Однако пока не горожане больше всех страдали от дикости берберов. После шестинедельной осады Кордовы африканцы слегка отклонились и напали на Аль-Захру, которую захватили через три дня благодаря предательству офицера, который 4 ноября 1010 года открыл перед ними ворота. Последовала резня. После трагедии Аль-Захры кордовцы уже не испытывали сомнений относительно того, какая судьба им уготована берберами. Гарнизон был убит весь – до последнего человека. Население стало прятаться в святом месте – мечети, но это оказалось ненадежным убежищем против африканцев, которые убивали мужчин, женщин и детей в любом месте без разбора. Разграбив Аль-Захру, берберы подожгли ее, и вскоре этот город, один из красивейших городов Европы, стал тем, чем ее соперник Захира уже была, – грудой руин.

На протяжении всей зимы часть берберской армии разоряла окрестности Кордовы и перехватывала все запасы. Лишенные собственности деревенские жители прятались за стенами, и вскоре их стало больше, чем горожан. Но поскольку цены на продовольствие взлетели, было невозможно прокормить их всех, и очень многие погибли. У правительства тоже ресурсы были на исходе. Чтобы получить хотя бы немного средств, Вадхи был вынужден продать большую часть библиотеки Хакама. В других провинциях тоже свирепствовали банды африканцев. Самые крупные города оказывались в их руках, и во многих случаях жители разделяли судьбу населения Аль-Захры. Испания являла собой жалкое зрелище. Деревни были покинуты, и путешественник мог несколько дней ехать по тому, что еще совсем недавно было оживленной дорогой, не встретив ни одного живого существа.

Летом 1011 года нужда в Испании, и особенно в Кордове, усилилась. Создавалось впечатление, что город находится под несчастливой звездой, и без того бедственное положение усиливалось гражданскими беспорядками. Солдаты приписывали все свои несчастья Вадхи, и славянский генерал Ибн-Аби Ваад, личный враг хаджиба, всячески поддерживал и раздувал недовольство. Постоянно подвергающийся публичным оскорблениям, чувствующий, что положение становится невыносимым, Вадхи отправил некого Ибн-Бакра к Сулейману с предложением мира. Этот шаг вызвал живейшее негодование. Когда Ибн-Бакр вернулся после беседы с антихалифом и вошел в зал приемов, солдаты набросились на него и убили в присутствии халифа и Вадхи раньше, чем он успел рассказать, до чего договорился. Тогда хаджиб решил спрятаться у берберов, но Ибн-Аби Ваад узнал о его плане и помешал ему. Собрав славян, он привел их во дворец Вадхи. «Негодяй! – воскликнул он. – Ты промотал деньги, который сейчас нам так нужны! И теперь решил выдать нас берберам!» Солдаты быстро покончили с несчастным, и уже через несколько минут его голову пронесли по городским улицам. Начался грабеж его дворца и домов его приверженцев. А его труп был брошен туда же, где уже лежали тела Махди и Ибн-Аскелейи. Это было 16 октября 1011 года.

Прошло еще полтора года, прежде чем враги ворвались в город и избавили кордовцев от продолжения междоусобной войны. А пока Ибн-Аби Ваад правил городом железной рукой. Ему помогли богословы, объявив войну против берберов священной. Осажденные периодически добивались успехов. В мае 1012 года им в руки попал знаменитый бербер Хобаса, племянник Зави. Он находился в самой гуще сражения, когда у него ослабла подпруга. Он остановился, чтобы ее подтянуть, но в это время христианский воин-славянин выбил его из седла копьем, и он сразу же был убит другими славянами. Его брат Хаббус попытался отобрать тело у врагов, но после отчаянной схватки был отброшен. Торжествующие славяне принесли голову Хобасы во дворец, а тело бросили на поругание толпе, которая, вдоволь поиздевавшись над ним, предала тело огню. Берберы пришли в ярость. «Мы отомстим за нашего капитана! – кричали они. – Даже когда на землю прольется кровь последнего кордовца, наша жажда мести не ослабнет!» Они удвоили усилия, но отчаяние придало кордовцам сверхчеловеческую энергию. Они устроили такую мощную вылазку под командованием Ибн-Аби Ваада, что враг был вынужден снять осаду. Они даже изгнали берберов из Севильи, правда, не смогли помешать им захватить Кала-траву и вскоре опять появиться у стен столицы. Несмотря на упорное сопротивление кордовцев, берберы сумели заполнить ров и овладеть восточным кварталом города. Фортуна еще раз улыбнулась кордовцам, и они сумели изгнать врага с выгодных позиций, которые они занимали, но это был их последний успех. В воскресенье 10 апреля 1012 года берберы вошли в город – ворота им открыл подкупленный ими офицер.

За столь упорное сопротивление Кордова была утоплена в крови. Славяне искали убежища, а берберы с дикими криками обыскивали каждую улицу, каждый дом. Они грабили, насиловали, убивали. Даже самые мирные жители стали жертвами их слепой ярости. Одной из жертв стал Саид ибн Мундир, имам большой мечети еще со времен Хакама II, известный своим благочестием и добродетелью. Другой – Мерван, отпрыск благородной семьи Бени Ходаир, пребывавший во власти безответной любви. Ученый Ибн аль-Фаради, автор библиографического словаря и кади Валенсии при Махди, встретил такую же судьбу. Желание, произнесенное в момент религиозного экстаза, исполнилось – он умер смертью мученика. Жертв было слишком много, чтобы их можно было сосчитать. А потом начались пожары. В огне погибли прекраснейшие дворцы. «Я узнал, – писал Ибн-Хазм, – что стало с моим прекрасным домом. Беженец из Кордовы сообщил мне, что от него осталась груда руин. Также мне известна, увы, судьба моих жен. Одни теперь в могиле, другие влачат жалкое существование в далеких землях».

На второй день после захвата города Сулейман вошел во дворец халифа. Все кордовцы, которым повезло избежать гибели от мечей берберов, собрались, чтобы приветствовать его. Хотя их души были изранены ужасными сценами, которым они стали свидетелями, они все же прокричали: «Да здравствует халиф!» Сулейман по достоинству оценил искусственный энтузиазм.

– Губами они желали мне долгой жизни, – сказал он, – но от их рук моя смерть была бы быстрой.

Прибыв во дворец, Сулейман вызвал к себе Хишама II.

– Предатель! – воскликнул он. – Разве ты не отрекся в мою честь? И разве ты не обещал никогда больше не претендовать на трон? Почему ты нарушил свое слово?

– Увы, – вздохнул несчастный, ломая руки. – Ты же знаешь, что я раб других. Я делаю то, что от меня хотят. Спаси меня, прошу тебя, и я повторю клятву отречения и назначу тебя своим преемником.

Берберы сначала поселились в Секунде, но через три месяца все кордовцы, за исключением тех, кто жил на восточной окраине и в районе, названном Старым городом, были высланы, а их собственность досталась победителям, которые поселились в домах, избежавших разрушения.

Глава 16

Хаммудиты

После начала гражданской войны многие правители утвердили свою независимость, а захват Кордовы берберами нанес последний удар по единству империи. Славянские генералы овладели крупными городами востока, берберские вожди, которым Амириды давали фьефы или провинции для управления, также пользовались полной независимостью. Даже несколько арабских родов, достаточно могущественных, чтобы утверждать свои права, игнорировали нового халифа, власть которого теперь ограничивалась пятью крупными городами – Кордова, Севилья, Ньебла, Оксоноба и Бежа.

Представлялось, что вероятность политических изменений была невелика. Берберы желали наслаждаться богатством, полученным при разграблении столицы и других городов, и сам Сулейман, хотя и был вынужден вести войну в течение четырех лет, не был агрессивно настроен. По странной прихоти судьбы глава диких орд, разрушивших империю, был справедливым, мягким и щедрым человеком. Он любил литературу, сочинял прекрасные стихи, к женщинам относился с почтением и рыцарской галантностью. Его главным желанием было сохранение, насколько это возможно, спокойствия, за которым последует буря. К сожалению, он не был популярным правителем из-за жестокости его войск, которую он видел, но не мог сдержать. Его люди признавали его главенство только при условии, что их свобода действий не будет никак ограничена. В глазах андалусцев он был незаконным и нечестивым язычником, узурпатором, посаженным на трон берберами и христианами севера – иными словами, народами, которых они ненавидели. И когда халиф имел дерзость пригрозить другим городам судьбой Кордовы, если они не признают его власть, ответом стали многочисленные проклятия.

«Пусть к твоему Соломону Бог не проявит милосердия, – писал поэт. – Как непохож он на Соломона, о котором рассказывают Священные книги. Один заковывает в цепи дьяволов, а другой выпускает их, и от его имени они рыщут по земле, грабят и убивают. Я поклялся пронзить мечом сердца тиранов и вернуть религии утраченную славу. Странное зрелище! Потомок Абд Шамса стал бербером и коронован вопреки знати. Не стану я подчиняться таким чудовищам! Меч станет судьей. Если они падут, у жизни еще есть в запасе радость для меня, если же моя судьба погибнуть, я буду, по крайней мере, избавлен от необходимости видеть их преступления».

Таковы были чувства андалусцев, а также славян, которые в публичных молитвах продолжали упоминать имя Хишама II, хотя Сулейман требовал, чтобы упоминалось его имя, и уверял народ, что ему не нужны никакие другие почести. Однако не было никакой уверенности в том, что Хишам до сих пор жив. О нем ходили самые противоречивые слухи. Одни говорили, что Сулейман умертвил его, другие – что не держит его в тюрьме. Последнему утверждению верило большинство горожан, поскольку при казни свергнутого монарха узурпатором мертвое тело, как правило, выставлялось на обозрение жителей столицы, а трупа Хишама никто не видел. Славяне продолжали сражаться именем Хишама. Их самым известным лидером был Хайран. Вольноотпущенник Альманзора, который назначил его правителем Альмерии, он бежал, когда берберы вошли в Кордову, а когда за ним была устроена погоня, оказал отчаянное сопротивление. Весь израненный, он был брошен на поле боя – его посчитали мертвым. Но он выжил и вернулся в Кордову, где его спрятал друг, принадлежавший к победившей партии. Когда его раны затянулись, Хайран, снабженный хозяином средствами, направился на восток. Многие славяне и андалусцы собрались под его знамена, и после двадцатидневной осады ими была взята Альмерия. Более того, один из военачальников Сулеймана оказался его союзником. Это был Али ибн Хаммуд. Он был потомок зятя пророка, но его семья два века прожила в Африке и переняла многие обычаи берберов. По-арабски он говорил плохо. Как правитель Сеуты и Танжера – в то время как его брат был правителем Альхесираса – Али пользовался практически полной независимостью, но его честолюбие не было удовлетворено. Ему нужен был трон. Поэтому он решил вступить в союз со славянами и обратился к Хайрану. Чтобы добиться своей цели, он придумал фантастическую историю: якобы Хишам II прочитал в книге пророчеств, что после падения Омейядов в Испании будет править Алид, в имени которого будет ain. Также он сообщил, что Хишам после захвата Кордовы прислал ему следующую записку: «Я предвижу, что узурпатор умертвит меня. Поэтому я назначаю тебя своим преемником, и тебе предстоит отомстить за меня!» Обрадованный таким союзником и убежденный, что Хишам жив, Хайран безоговорочно поверил в эту историю, и, в то время как Али был готов восстановить Хишама на троне, если он еще жив, Хайран согласился признать его в качестве суверена, если халиф мертв.

Договорившись обо всех деталях, Али переправился через пролив и потребовал от правителя Амира ибн Футуха сдачи Малаги. Амир, человек Омейядов и уже только поэтому склонный к союзу со славянами, имел личную причину ненавидеть берберов – один из их вождей лишил его Ронды. Поэтому он откликнулся на требование Али, и Али присоединился к Хайрану в Альмуньекаре, откуда они вместе двинулись на Кордову.

Али полагался не только на славян, но и на большую часть берберов. Последние, в общем, не испытывали никакого уважения к Сулейману. Они провозгласили его халифом только потому, что в тот момент нужен был какой-то претендент, и он оказался под рукой. Однако, на их вкус, он был слишком мягкосердечным, а поскольку он к тому же был начисто лишен военных талантов – единственного качества, которое они ценили, – берберы презирали его. Зато храбрость Али внушала им уважение, и они считали его своим соотечественником. Зави, правитель Гранады, самый могущественный из их вождей, который, собственно, и посадил Сулеймана на трон, испытывал жгучую ненависть к Омейядам. Дело в том, что голова его отца Зири, который погиб в Африке, воюя против сторонников этой династии, украшала стену замка Кордовы до тех пор, пока он и его люди не захватили и разграбили город. Это было непростительное оскорбление. Поэтому он присоединился к Али, как только тот поднял знамя восстания. Пример Зави оказал мощное влияние и на других берберов. Те, которых Сулейман послал против своего соперника, позволили себя разбить. «Эмир, – сказал ему берберский генерал, – если ты желаешь победы, то должен сам возглавить войско». Тот согласился, но по приближении к вражескому лагерю его передали противнику.

В воскресенье 1 июля 1016 года Али и его союзники вошли в столицу. Первым делом Хайран и другие славяне начали искать Хишама. К большому облегчению Али, их поиски ничего не дали. Тогда Али спросил Сулеймана – в присутствии визирей и духовенства, – что стало с Хишамом.

– Он мертв, – ответил Сулейман.

– В таком случае, – сказал Али, – укажи нам место его захоронения.

Сулейман подчинился. Тогда гроб вскрыли и Али спросил слугу Хишама, является ли тело, которое находится в гробу, телом его хозяина. Слуга, несомненно знавший, что Хишам еще жив, но запуганный Али, ответил утвердительно и для верности указал на черный зуб трупа. Его свидетельство подтвердили другие, желавшие выслужиться перед Али или опасавшиеся его недовольства. Таким образом, славяне были вынуждены согласиться, что их законного монарха больше нет, и признать Али его преемником. После этого Али первым делом приказал казнить Сулеймана, его брата и отца. Когда последнего вели на казнь, Али спросил:

– Ты убил Хишама?

– Нет, – ответствовал набожный старик, который все свое время посвящал религии и не участвовал в политических событиях. – Бог свидетель, мы не убивали Хишама. Он все еще жив и…

Али, которому вовсе не нужны были опасные разоблачения, поспешно сделал знак палачу, и меч упал. А предполагаемый труп Хишама II вернули в королевскую гробницу.

Был ли законный монарх действительно мертв? Бесконечные междоусобицы делают ответ на этот вопрос практически невозможным. Точно известно, что Хишам больше никогда не появлялся на публике, и тот, кого впоследствии выдавали за него, был самозванец. Но, с другой стороны, не было никаких доказательств того, что Хишама убил Сулейман или он умер естественной смертью во время правления этого принца. Хорошо знавшие его сторонники Омейядов говорили, что тело, предъявленное им Али, не принадлежало Хишаму. Правда и то, что Сулейман объявил кордовской знати, что Хишам умер, однако его свидетельство представляется нам ненадежным, и Али мог заверить его, что лжесвидетельство спасет его жизнь. Следует помнить, что Сулейман не был кровожадным, и едва ли он мог совершить преступление, которое претило даже ужасному Махди. Следует также отметить, что, если Хишам действительно умер во время правления Сулеймана, он бы предъявил тело кордовцам, как того требовал обычай. Люди Омейядов утверждали, что он слишком сильно презирал кордовцев, и поэтому не сделал того, что должен был сделать. Правда, они забывают, что он не презирал славян, делал все возможное, чтобы они его признали, и наверняка пожелал бы убедить их в смерти несчастного халифа. Наконец, мы располагаем свидетельством престарелого отца Сулеймана, который, несмотря на утверждение сына, призвал Бога в свидетели того, что Хишам жив. Стал бы этот благочестивый старик перед смертью лгать? Едва ли.

Все эти соображения наводят на мысль, что есть какая-то доля правды в рассказах женщин и евнухов сераля. Они утверждали, что Хишам сумел сбежать из дворца во время правления Сулеймана, некоторое время скрывался в Кордове, зарабатывал себе на жизнь простым трудом, а потом бежал в Азию. Знал ли о побеге Сулейман? Поклялся ли Хишам больше его не тревожить? Поддерживали ли они впоследствии связь? На эти вопросы и поныне нет ответов. По нашему мнению, нет ничего невероятного в том, что Хишам, которому надоело слышать свое имя, используемое в качестве боевого клича разными амбициозными людьми, не оставившими ему даже тени власти, пожелал скрыться в удаленном уголке Азии, где в тишине и покое окончил свою жизнь, в которой было много боли и страданий. Как бы то ни было, теперь в Испании правил Али, и на горизонте замаячила другая, более процветающая эпоха. Хотя основатель династии Хаммудитов был наполовину бербером, он с самого начала выказывал явную благосклонность к андалусцам. Он внимательно слушал песни их поэтов – которые едва ли понимал, давал аудиенции всем, кто их просил, и безжалостно подавлял вымогательства берберов. Он жестко наказывал все преступления против собственности. Однажды, к примеру, он встретил бербера, который вез корзину винограда. Халиф остановил его и спросил, как к нему попали фрукты. Всадник удивился и беззаботно ответил, что фрукты ему понравились и потому он их взял. Признание стоило ему жизни. Али задумал даже более широкомасштабное мероприятие – вернуть кордовцам все, что было отнято у них во время гражданских войн. К несчастью для кордовцев, Хайран заставил хозяина изменить политику.

Хайран поначалу служил халифу верно и преданно. В своей провинции он арестовывал и карал тех, кто интриговал в пользу Омейядов, и, если бы он продолжал поддерживать дело Али, мир вскоре был бы восстановлен. Но он нацелился на роль Альманзора, и, понимая, что Али – не тот человек, который довольствуется ролью Хишама II, он замыслил план восстановления прежней династии, без ограничения своего собственного суверенитета. Поэтому он приступил к поискам претендента и около 1017 года нашел такового в лице правнука Абд-ер-Рахмана III, который носил имя предка и жил в Валенсии. Многие андалусцы обещали свою поддержку. Среди них был Мундир, правитель Сарагосы – один из Бени Хашим, – который двинулся на юг в сопровождении своего союзника Раймонда, графа Барселоны. Преданный, таким образом, теми, с кем дружил, и видя, что горожане тоже хотят восстановления Омейядов, Али был вынужден обращаться сурово с теми, кого ранее защищал, и снова «отдаться» на милость берберов, которых доселе притеснял. Он разрешил им считать Кордову завоеванным городом и сам показал пример. Чтобы собрать деньги, он ввел новые налоги и арестовал многих знатных людей, среди которых были даже члены государственного совета, и не освобождал их, пока не выманил у них крупные суммы. Он добавил оскорбление к несправедливости: когда люди вышли из тюрьмы и слуги привели им мулов, Али сказал: «Пусть идут пешком, а мулов следует отвести в мои конюшни». Не уважалась даже собственность мечетей, завещанная им верующими. При поддержке некого факиха по имени Ибн аль-Джайяр Али заставил хранителей отдать ее. В Кордове воцарился террор. В городе орудовали агенты полиции, шпионы и информаторы. О правосудии больше речи не было. Пока Али играл роль защитника андалусцев, с ними уважительно обращались в судах, однако судьи, дорожившие своими постами, не обращали внимания на жалобы берберов, пусть даже обоснованные. Многие продавали себя монарху. «Половина жителей, – писал современный арабский хронист, – следила за другой половиной. Улицы опустели. Едва на них появлялся несчастный, его в чем-нибудь обвиняли и он сразу попадал в тюрьму. Те, кому удавалось избежать ареста, прятались в погребах и выходили только ночью, чтобы купить еды. Обозлившись на андалусцев, Али даже поклялся уничтожить столицу, выслав или убив ее население. От клятвы его избавила смерть. В ноябре 1017 года он выступил во главе армии против повстанцев, но, когда добрался до Гуадикса, сильный ливень заставил его отступить. Был апрель 1018 года, и, узнав, что союзники уже в Хаэне, он приказал 17-го провести большой смотр войск перед выходом в поход. В назначенный день солдаты так и не дождались его. Когда офицеры пошли выяснить причину его отсутствия, оказалось, что Али был убит в ванне.

Преступление было совершено тремя славянами из дворца, которые раньше служили Омейядам. Они не испытывали личной ненависти к монарху, благосклонностью и доверием которого пользовались и, судя по всему, не были подкуплены Хайраном или кордовцами. Арестованные и осужденные на смерть, они упорно отрицали, что преступление им было кем-то поручено. Судя по всему, они убили хозяина, чтобы избавить страну от тирании, ставшей невыносимой.

Как бы то ни было, смерть Али вызвала большую радость в столице. Но только она не привела к падению Хаммудитов. У Али осталось два сына: старший, Яхья, был правителем Сеуты, а младший – правителем Севильи. Некоторые берберы желали отдать корону Яхье, но другие считали более подходящим Касима, тем более что он был ближе. Последних было больше, и через шесть дней после смерти отца Касим вошел в столицу, и ему был принесена клятва верности.

30 апреля Хайран и Мундир созвали совет вождей, на которых они могли положиться. Совет, который был многочисленным и в него входили самые разные люди, в том числе много представителей духовенства, постановил, что халифат должен быть выборным, и ратифицировал избрание Абд-ер-Рахмана IV, который принял имя Муртада. Затем они направились к Гранаде. Достигнув города, Муртада предложил Зави в очень вежливом письме признать его халифом. Выслушав письмо, Зави приказал написать на нем суру 109 из Корана:

«Скажи: неверные!

Я не поклоняюсь тому, чему поклоняетесь вы, Когда вы не хотите поклоняться тому, кому я поклоняюсь. Я и не хочу поклоняться тому, чему поклоняетесь вы, Когда вы не хотите поклоняться тому, кому я поклоняюсь. У вас свой вероустав, у меня свой вероустав».

Получив этот ответ, Муртада послал Зави другое письмо. Оно было грозным и содержало следующие слова: «Я иду против тебя с ордой христиан и всеми храбрейшими сынами Андалусии. Что ты сможешь сделать?» Письмо заканчивалось такой строчкой: «Счастливой будет судьба тех, кто на нашей стороне, но жалкой будет судьба наших противников».

Зави ответил сурой 102 из Корана:

«Привязанность к богатству озабочивает вас

Дотоле, покуда не уходите гостить в могилах.

Действительно узнаете,

И еще, действительно, вы узнаете…

О, если бы вы знали это теперь верным знанием…

Вы увидите пламень ада,

Увидите его очами уверенности.

В тот день от вас спросят ответственности за привязанности к удовольствиям».

Раздраженный отпором, халиф решил прибегнуть к оружию.

А Хайран и Мундир тем временем довольно скоро поняли, что Муртада – не тот суверен, который им нужен. Права Омейядов мало интересовали их, и если они соглашались взять в руки оружие ради кого-то из семьи, то лишь при условии, что у них в руках будут все бразды правления государством. Муртада был слишком горд, чтобы играть такую роль. Тень власти не удовлетворит его. Вместо того чтобы потакать желаниям своих генералов, он захочет управлять ими. Поэтому они сказали Зави, что покинут халифа, когда начнется сражение. Когда затянутое и беспорядочное сражение шло уже несколько дней, Зави наполнил Хайрану о его обещании.

– Мы отложили его выполнение, – ответил Хайран, – чтобы дать тебе представление о нашей силе и смелости. Если бы Муртада смог завоевать наши сердца, победа была бы уже нашей. Но завтра мы его покинем.

На следующее утро Хайран и Мундир действительно показали свои спины врагу – к глубочайшему негодованию своих офицеров. Среди них был Сулейман ибн Худ, командовавший христианскими войсками Мундира. Он вместо того, чтобы присоединиться к отступлению, собрал своих людей. Мундир, проходя мимо, крикнул:

– Спасайся, глупец! Надеешься, я останусь с тобой?

– Увы, – воскликнул Сулейман, – мы разбиты и опозорены из-за тебя!

Тем не менее, понимая, что сопротивление невозможно, он последовал за хозяином. Муртада, брошенный основными силами армии, сражался с отчаянием обреченного и сумел выпутаться из безнадежной ситуации. Он бежал в Гуадикс, что за границами Гранады, но там был убит эмиссарами Хайрана.

Хайран искупил, крахом своей партии, свое трусливое предательство. Славяне больше не могли собрать армию, и их оппоненты, берберы, с тех пор стали хозяевами Андалусии. Тем временем Кордова процветала – сравнительно, конечно – и чувствовала себя совсем неплохо под чужеземным господством. Правление меча практически прекратилось, сменившись умеренным и гуманным. Касим любил мир, покой и отдых и не угрожал кордовцам новыми налогами. Чтобы стереть воспоминания о прежних разногласиях, он послал за Хайраном и помирился с ним. Другому славянину, Захайру, правителю Мурсии, он даровал фьефы Хаэн, Калатрава и Баэса. Однако ортодоксия Касима не была вне подозрений. Говорили, что он шиит. Но каким бы ни было его настоящее мнение, он никогда не пытался навязывать его другим. Он даже не заговаривал о религии и не вмешивался в духовные дела. Благодаря умеренности этого принца династия Хаммудитов могла устоять. Это правда, что жители столицы не испытывали к ней привязанности, но со временем они, вероятнее всего, могли примириться с утратой прежних хозяев, если бы обстоятельства, над которыми они не властны, не возродили почти уже исчезнувшие стремления.

Не доверяя берберам, Касим искал поддержку у других людей. Берберы имели в своем распоряжении большое число негров-рабов. Касим купил их, доставил еще рабов из Африки, сформировал в полки и доверил их лидерам важные посты. Тем самым он привел в раздражение берберов, и его племянник Яхья использовал их недовольство в своих интересах. Он послал им письмо, в котором было сказано: «Мой дядя лишил меня наследства и обидел вас, дав вашим рабам должности, которые по праву являются вашими. Отдайте мне трон отца, и я верну вам все должности и почести и уберу негров». Как и можно было ожидать, берберы обещали ему поддержку. Яхья переправился через пролив с войсками и высадился в Малаге, где правил его брат Идрис. Будучи там, он получил письмо от Хайрана, всегда готового поддержать претендента, но оставлявшего за собой право устроить заговор против него, если получится. Хайран напомнил Яхье о том, что он сделал для Али, и предложил свои услуги. Идрис посоветовал отказаться от предложения.

– Хайран, – сказал он, – вероломен, он обманет нас.

– Я в этом уверен, – ответил Яхья, – но мы постараемся, чтобы он нам не навредил.

И он написал правителю Альмерии, принял его предложение и направился к Кордове. Дядя счел разумным не ждать его и в ночь с 11 на 12 августа 1021 года бежал в Севилью в сопровождении всего пяти всадников. Месяцем позже Яхья вошел в Кордову. Его правление было недолгим. Негры поспешили присоединиться к Касиму, многие андалусские офицеры сделали то же самое, и вскоре Яхья оказался покинутым даже многими берберами, которых оскорбляла его надменность. Его положение оказалось настолько опасным, что он даже стал бояться ареста во дворце. Ночью он бежал в Малагу. Касим вернулся в столицу 12 февраля 1023 года и вторично был провозглашен халифом. Но у его власти не было прочной основы, и потому она быстро уменьшалась. В Африке Идрис, тогда правивший Сеутой, захватил город Танжер, который халиф надежно укрепил, имея в виду укрыться там, если дела на его стороне пролива примут плохой оборот. В Испании Яхья овладел Альхесирасом, в котором скрывалась жена Касима и были спрятаны его сокровища. Даже в столице халиф мог полагаться только на негров.

Обнадеженные положением дел кордовцы, которые проявляли лишь слабый интерес к борьбе между дядей и племянником, забеспокоились. Идея свержения ига берберов всегда жила в их сердцах, а тут еще появился слух, что очень скоро появится один из членов семьи Омайи и потребует трон. Касим испугался и, поскольку конкретного Омейяда не называли, приказал, на всякий случай, арестовывать всех, кто будет обнаружен. Одни прятались в городе, другие – в деревне, но меры предосторожности Касима все же не помешали революции начаться. Раздраженные берберами, кордовцы взяли в руки оружие 31 июля 1023 года. После отчаянной борьбы противоборствующие стороны договорились о мире, точнее, о перемирии, обещав относиться друг к другу с уважением. Перемирие продлилось недолго, хотя Касим всеми силами старался его продлить, якобы проявляя снисхождение к народу. В пятницу 6 сентября, сразу после молитвы, призыв к оружию прозвучал повсеместно. Кордовцы изгнали Касима и берберов из города, но не из окрестностей. Касим разбил лагерь к западу от столицы и начал осаду, которая продлилась больше пятидесяти дней. Повстанцы упорно защищались, но, когда запасы продовольствия подошли к концу, они попросили осаждавших позволить им покинуть город с женами и детьми. Касим отказал им. Тогда кордовцы пошли на отчаянный шаг. Они снесли ворота и в четверг 31 октября совершили такую мощную и стремительную вылазку, что враги в панике разбежались. Офицеры Касима вернулись на свои фьефы, сам он искал спасения в Севилье, но горожане, ободренные примером кордовцев, закрыли перед ним ворота и объявили себя республикой. Тогда он укрылся в

Хересе, но Яхья осадил его там и заставил сдаться. Касим сыграл свою роль. Яхья, который притащил его в Малагу в цепях, поклялся убить его, но совесть долгое время не позволяла ему выполнить эту клятву. Во сне ему явился отец, который плакал и кричал: «Не убивай Касима, заклинаю тебя! Когда я был еще ребенком, он был добр ко мне, и хотя был моим старшим братом, не претендовал на трон». Нередко, особенно в изрядном подпитии, Яхья принимал решение убить Касима, но его спутники всегда напоминали ему, что в тюрьме его дядя безопасен. Касим оставался заключенным в замке в провинции Малага в течение тринадцати лет, но в 1036 году Яхья услышал, что он подстрекает гарнизон к бунту. Удивившись, что у Касима еще сохранилось честолюбие, он велел удушить его.

Кордовцы, вернув себе независимость, решили посадить на трон Омейяда, однако не насилием, а с соблюдением должных формальностей. В ноябре они провели соответствующее собрание. Визири представили трех кандидатов: Сулеймана, сына Абд-ер-Рахмана IV (Муртада) Абд-ер-Рахмана, брата Махди и Мухаммеда ибн аль-Ираки. Они были так убеждены, что Сулейман, имя которого стояло первым в списке, будет избран, что государственный секретарь Ахмад ибн Борд сразу составил акт о введении в должность с именем этого кандидата.

Визири, однако, переоценили свое влияние и сильно недооценили сторонников брата Махди. Абд-ер-Рахман, которому в ту пору было двадцать два года, был выслан Хаммудитами и незадолго до выборов тайно вернулся в столицу. Он был свидетелем восстания кордовцев против берберов и еще тогда тщетно пытался собрать партию своих сторонников. Визири, которые организовали восстание, не проявили благосклонности к его претензиям и бросили его эмиссаров в тюрьму, где они все еще находились. Они пытались арестовать и самого Абд-ер-Рахмана, но, когда составляли список кандидатов, все же решили включить его имя в список, чтобы не обижать некоторых своих сограждан. Правда, у них и мысли не было, что принц станет грозным соперником. Его ставили на одну ступень с Мухаммедом ибн аль-Ираки, который вообще не пользовался популярностью. Веря, что у них твердая почва под ногами, визири 1 декабря пригласили знать, солдат и население в большую мечеть, чтобы приступить к выборам халифа. В назначенный день Сулейман прибыл первым. Его сопровождал визирь Абдуллах ибн Мохамис. Сулейман был облачен в великолепные одежды, и его лицо светилось от радости – он не сомневался, что народ выберет его. Его встретили друзья и усадили на возвышении, сооруженном специально для него. Вскоре после этого в мечеть через другую дверь вошел Абд-ер-Рахман. Его окружали солдаты и рабочие, которые, переступив порог, сразу объявили его халифом. Все собравшиеся стали кричать. Удивленные визири на некоторое время онемели. Впрочем, их в любом случае нельзя было услышать из-за стоявшего в мечети шума. Им пришлось смириться с народным выбором и признать Абд-ер-Рахмана халифом. Потрясенному Сулейману тоже. Его подвели к Абд-ер-Рахману, которому он поцеловал руку. Тот усадил его рядом. Третий кандидат, Мухаммед ибн Ираки, тоже присягнул на верность новому халифу. Затем государственный секретарь заменил в акте о введении в должность имя Сулеймана на Абд-ер-Рахмана, который принял титул Мустазхир.

Глава 17

Абд-ер-Рахман V и Ибн-Хазм

Историку эпохи бедствий и людей, искалеченных гражданскими войнами, нередко хочется отвернуться от борьбы фракций и сопутствовавшего ей кровопролития и хотя бы ненадолго уйти в страну фантазий, невинности и мира. Поэтому давайте хотя бы ненадолго обратим свое внимание на поэмы, на которые чистая и истинная любовь вдохновила юного Абд-ер-Рахмана V и его визиря Ибн-Азма. Их стихи дышат юностью, безыскусностью и радостью. Соблазну таких искренних строк невозможно противостоять, тем более среди всеобщей разрухи. Это словно песнь соловья во время бури.

Едва выйдя из детского возраста, Абд-ер-Рахман V страстно влюбился в свою кузину Хабибу, дочь халифа Сулеймана. Но его томные вздохи были напрасны. Вдова Сулеймана была против брака и дала понять юному влюбленному, что ему придется ждать. Его раненая гордость и неутоленные желания нашли отражение в следующих строках:

«Бесконечны причины для отказа, против них восстает моя гордость! В своей слепоте ее семья заставила ее отвергнуть меня; но разве может луна быть отвергнута солнцем? Как может мать Хабибы, которая знает, чего я стою, не принимать меня в роли зятя?

Ведь я люблю ее, эту чистую и невинную дочь семьи Абд Шамса, которая ведет уединенную жизнь во дворце своих родителей. Я поклялся быль ее слугой до гроба, и мое сердце станет ее приданым.

Как ястреб бросается на голубку, расправляющую крылья, так стремительно бегу к ней, когда вижу ее, голубку Абд Шамса, я, отпрыск такого же благородного рода.

Как прекрасна моя возлюбленная! Белизна ее рук соперничает с сиянием Плеяд, а ее роскошной груди завидует рассвет.

Как долго продлится пост, который ты наложила на мою любовь, о моя возлюбленная? Когда ты позволишь мне его закончить?

Под твоей крышей я найду лекарство от всех болезней, да пошлет Аллах тебе свое благословение! Там мое больное сердце найдет утешение, только там огонь, пожирающий меня, погаснет.

Если ты отвергнешь меня, любимая, ты отвергнешь – клянусь – человека, равного тебе по рождению, глаза которого затуманены страстью, внушаемой тобой.

Но я не отчаиваюсь и надеюсь однажды завоевать тебя – так я достигну вершины славы. Я умею обращаться с копьем, и мои черные кони становятся красными от крови. Я оказываю почести чужеземцу, подходящему к моим воротам, я подаю милостыню несчастным, которые обращаются ко мне. Кто из ее родственников превосходит меня в заслугах? Кто равен мне в славе? Я обладаю всеми качествами, чтобы ей понравиться, – юностью, галантностью, нежностью и красноречием».

Нам ничего не известно о чувствах Хабибы к ее воздыхателю, поскольку арабские авторы оставили нам лишь намек на эту историю, воспламеняющую воображение. Представляется, что прекрасная Хабиба не была так уж бесчувственна к преклонению принца. Однажды встретив его, она опустила глаза перед его горящим взором и, смутившись, не ответила на его приветствие. Абд-ер-Рахман ошибочно принял ее робость за холодность и написал такие стихи:

«Приветствие той, которая не нашла для меня даже слова! Приветствие прекрасной газели, взгляды которой, словно стрелы, пронзили мое сердце. Ничто не в силах успокоить смятение моих чувств. Разве не знаешь ты, чье имя так благозвучно, что я люблю тебя бесконечно и стану для тебя самым преданным в мире возлюбленным».

Представляется, однако, что Абд-ер-Рахман так и не получил руку Хабибы. Он, как правило, не был удачлив в своих амурных похождениях. Это правда, что другая дама не осталась равнодушной к его чарам, но она не сдержала данное ему слово, о чем свидетельствуют следующие строки:

«Ах, как томительны часы с тех пор, как ты предпочла моего соперника! О, грациозная газель, нарушительница клятв, неверная сумасбродка, неужели ты забыла ночи, проведенные вместе со мной среди роз? Мы были близки, как жемчужины на ожерелье, наши тела переплелись, как ветви дерева, нас было двое, но мы слились воедино, а звезды смотрели на нас с голубого небосвода».

У юного Абд-ер-Рахмана был друг, похожий на него по нраву и склонностям. Это Ибн-Хазм, его хаджиб. Предки Ибн-Хазма, которые жили в провинции Ньебла, были христианами, пока его прадед Хазм не принял ислам. Стыдившийся своего происхождения и желавший его скрыть, Хазм отрекся от своих предков. Отец Али Ахмад (который был визирем при Альманзоре) показал ему пример. Заявив, что происходит от персидского вольноотпущенника Язида, брата первого халифа Омейядов Муавии, он выражал глубочайшее презрение к религии своих предков.

«Человеческие суеверия, – писал Ибн-Хазм в своей книге о религиях и сектах, – не должны нас удивлять. Самые многочисленные и цивилизованные нации являются их рабами. Возьмем, к примеру, христиан. Их так много, что один только Бог может их сосчитать; у них есть знаменитые философы и здравомыслящие принцы. Тем не менее они верят, что один есть три, а три – один; что один из трех это отец, другой – сын и третий – дух, что отец есть сын и что он не сын, что человек – Бог и что он не Бог, что Мессия во всех отношениях Бог, и все же он не то же самое, что Бог, что он существовал вечно и все же был сотворен. Их секта, известная под названием якобитов, насчитывающая сотни тысяч членов, даже верит, что Творец был распят и убит и целых три дня вселенная была без правителя».

Этот сарказм не скептика, а благочестивого мусульманина. В религии Ибн-Хазм был последователем доктрин захиритов, секты, которая твердо придерживалась священного текста и принимала решения по простой аналогии – иными словами, считала использование человеческого разума в трактовке канона порождением зла. В политике Ибн-Хазм поддерживал законную династию, ярым сторонником которой стал из-за своей фальшивой родословной. У Омейядов не было более верного и ретивого сторонника. Когда их дело казалось погибшим, когда Али ибн Хаммуд занял трон и даже Хайран, глава славян, ему подчинился, Ибн-Хазм был одним из тех, кто сохранил смелость. Окруженный врагами и шпионами, он тем не менее продолжал плести интриги и устраивать заговоры. Будучи энтузиастом, он считал осторожность трусостью. Хайран разоблачил его действия и, бросив его в тюрьму на несколько месяцев, чтобы охладить неуместный пыл, отправил его в ссылку. Тогда Ибн-Хазм воспользовался гостеприимством правителя Асналькасара, что недалеко от Севильи, и находился там, когда стало известно, что Омейяда Абд-ер-Рахмана IV провозгласили халифом в Валенсии. Ибн-Хазм немедленно отправился к нему, чтобы предложить свои услуги, и храбро сражался в битве, которую Муртада проиграл из-за предательства мнимых друзей. Потом он попал в руки победивших берберов и некоторое время провел в плену.

Ибн-Хазма впоследствии объявили самым ученым человеком своего времени и самым плодовитым испанским писателем. Но вначале он был, прежде всего, поэтом – самым элегантным поэтом мусульманской Испании. Он еще не успел лишиться иллюзий, поскольку был всего на восемь лет старше своего молодого суверена. И у него тоже был роман – очень простой, но он описал его так откровенно, безыскусно и одновременно с таким обаянием, что мы не можем не привести в этой книге его рассказ. При этом мы постарались опустить особенно надуманные метафоры, украшения и мишуру, которые в глазах араба придают тексту изысканность, но более сдержанному западному читателю представляются неуместными.

«В доме моего отца жила дама, которая выросла под его крышей. В возрасте шестнадцати лет она отличалась несравненной красотой, умом, скромностью и добротой. Шутки и лесть утомляли ее. Она мало говорила. Никто не смел за ней ухаживать, но ее красота овладела каждым сердцем. Гордая и скупая на знаки благосклонности, она была соблазнительнее самой изощренной кокетки. Сдержанная и не склонная к фривольным развлечениям, она в совершенстве владела лютней.

Я был очень молод в те дни, и все мои мысли были только о ней. Иногда я слышал, как она говорила, но только когда другие были рядом, и в течение двух лет я искал возможности поговорить с ней наедине. Однажды зрелище вроде тех, что часто устраиваются во дворцах сильных мира сего, было в нашем доме, и на него пригласили всех женщин нашей семьи, а также вольноотпущенников и других зависимых от нас людей. Проведя часть дня во дворце, дамы проследовали в бельведер, откуда открывался великолепный вид на Кордову и окрестности. Они расположились так, чтобы садовые деревья не загораживали им обзор. Я присоединился к ним и подошел туда, где стояла она. Увы, она, заметив меня рядом, перешла на другое место, откуда тоже был хороший обзор. Я последовал за ней. Она снова ускользнула. Она хорошо знала, какие чувства я к ней испытываю. Ведь женщины имеют больше опыта в распознавании любви, которую к ним испытывает мужчина, чем бедуин в отыскании следов в пустыне ночью. К счастью, другие дамы ничего не заподозрили – они были слишком заняты выбором места, откуда открывался самый лучший вид, чтобы обращать внимание на меня. Затем компания спустилась в сад, и те, кто обладал привилегией возраста и положения, попросили владычицу моего сердца спеть. Она взяла лютню, настроила ее со скромностью, которая в моих словах удвоила ее достоинства, и спела стихи Аббаса, сына Ахнафа.

«У меня нет других мыслей – только о моем солнце, гибкой прелестной девушке, которую я заметил, исчезнувшей за темными стенами дворца. Она человек или тень? Она больше чем просто женщина. У нее есть вся красота, но в то же время она лишена хитрости и коварства jinni. Ее лицо – жемчужина, ее фигура – роскошный нарцисс, ее дыхание – благовоние, она излучает чистый свет. Одетая в янтарное платье, шествующая с немыслимой грацией, она может наступать даже на самые хрупкие вещи и не разбить их».

Пока она пела эту песню, она перебирала струны не лютни, а моей души. Я никогда не забуду тот день. Даже на смертном одре я буду его вспоминать. С тех пор мне ни разу не приходилось слышать столь чудный голос.

В своих стихах я писал:

«Не вини ее, если она тебя избегает. Она не заслуживает твоих упреков. Она прекрасна, как газель или как луна. Но газель робка, и ни один смертный не может дотянуться до луны. Ты лишаешь меня возможности слушать твой восхитительный голос, ты не позволяешь моим глазам лицезреть твою несравненную красоту. Твои мысли только о Боге, а не о смертных мужчинах. Как повезло Аббасу, стихи которого ты пела! Но если бы тот великий поэт услышал твое пение, он бы загрустил, он бы посчитал тебя своим покорителем, поскольку твои губы вложили в его слова пафос, превзошедший его искусство».

Через три дня после того, как Махди объявили халифом, мы покинули свой новый дворец в пригороде Захиры, что к востоку от Кордовы, и вернулись в свое прежнее жилище на западной окраине, но по причинам, о которых я не стану упоминать, той дамы с нами не было. После воцарения на троне Хишама II мы оказались в немилости у властей предержащих. Они изъяли у нас огромную сумму, а нас бросили в тюрьму. Вновь вернув себе свободу, мы были вынуждены скрываться. Началась гражданская война. Не было ни одного человека, которого она бы не затронула. Но наша семья пострадала больше других. Мой отец умер в субботу 21 июня 1012 года, и мы остались в бедственном положении. Однажды, когда я был на похоронах родственника, я узнал девушку среди плакальщиц. В тот день у меня были все основания для печали. Несчастья осаждали меня со всех сторон, и все же, когда я взглянул на нее, все невзгоды, словно по волшебству, исчезли. Она напомнила мне прошлое, безмятежные дни, когда я был охвачен любовью, и ненадолго ко мне вернулась юность и счастье. Но, увы, ненадолго. А потом мрачные реалии сегодняшнего дня снова нахлынули на меня и грусть, усиленная отголосками безнадежной любви, стала еще сильнее. И я сочинил такие стихи:

«Она оплакивает умершего, которого все уважали; но тому, кто еще жив, ее слезы нужнее. Странно! Она плачет о том, кто умер обычной смертью, но не имеет никакой жалости к тому, кого терзает отчаяние».

Вскоре после этого, когда берберы захватили столицу, мы снова были высланы и покинули Кордову в июле 1013 года. Пять лет я не видел ту девушку, предмет моих грез. Наконец, в феврале 1018 года мы вернулись в Кордову. Меня пригласил пожить один из родственников, и там я вновь увидел ее. Но она так сильно изменилась, что я с трудом узнал ее. Цветок, на который я некогда взирал с благоговением и который любой хотел сорвать, но уважение удерживало его, теперь увял. Выросшая под нашей крышей в роскоши, она теперь была вынуждена зарабатывать себе на хлеб тяжелым трудом. Увы, женщины – нежные цветки, когда за ними не ухаживают, они вянут. Их красота недолговечна, впрочем, как и мужская привлекательность. Жгучее солнце, суровое окружение и отсутствие ухода убивают ее. Но даже теперь она бы сделала меня счастливейшим из смертных, сказав хотя бы одно нежное слово. Однако она оставалась холодной и безразличной ко мне, как и раньше. Мало-помалу эта холодность начала отдалять меня от нее, а утрата красоты довершила дело. Я никогда не упрекал ее – не упрекаю и сейчас. У меня нет на это права. На что мне жаловаться? Я мог бы выразить недовольство, если бы она напропалую кокетничала со мной. Но этого не было. Она никогда не давала мне ни намека на надежду и ничего не обещала».

В приведенном выше рассказе приводятся примеры утонченности чувств, необычной для арабов, которые предпочитают манящее изящество, взгляды, таящие предвкушение, вздохи, которые поощряют. Рассказ о любви Ибн-Хазма, безусловно, не лишен чувственного элемента, поскольку его сожаления стали меньше, когда объект его обожания изменился к худшему. Но в нем также есть духовная привлекательность, рыцарское отношение и энтузиазм. Он чарует спокойной, скромной красотой, сдержанным достоинством. Однако следует помнить, что этот автор весьма сдержан и строг и, как мы уже говорили, большинство христианских или арабских поэтов не были чистокровными арабами. Праправнук испанского христианина, он не полностью утратил образ мыслей и чувства, характерные для своих предков. И напрасно такие приобретшие восточный характер испанцы открещиваются от своего происхождения, зря они поминают не Христа, а Мухаммеда и осыпают своих бывших собратьев по религии саркастическими замечаниями. В их душе все равно жив тонкий, истинно духовный элемент, не являющийся арабским.

Глава 18

Падение халифата

Не прошло и семи недель после избрания Абд-ер-Рахмана и назначения Ибн-Хазма на должность хаджиба, как молодой халиф был уже мертв, а хаджиб навсегда отказался от мирских честолюбивых желаний, чтобы посвятить себя учению, уединению и молитве. Никого из них нельзя было упрекнуть в том, что они внесли в государственные дела ветреность и непостоянство, так часто приписываемые поэтам. Совсем наоборот, оба обладали административными способностями. Закаленные суровой школой несчастий и изгнания, они рано приобрели знания человеческой природы и политическую проницательность. Но их окружало много разных опасностей. Абд-ер-Рахман мог положиться только на молодую знать. Кроме Али ибн Хазма, его обычными советниками были Абд аль-Ваххаб ибн Хазм (кузен Али) и Абу Амир ибн Шохайд. Они оба были талантливыми людьми, но оскорбляли строгих мусульман вольностью своих религиозных взглядов. Знать старшего возраста отдавала предпочтение кандидатуре Сулеймана и, после того как он был отвергнут большинством, стала открыто интриговать в его пользу, так что Абд-ер-Рахман даже был вынужден посадить кое-кого под арест. Умные и проницательные люди одобрили этот необходимый шаг, но он взбудоражил большую часть аристократии. Также юный монарх дал повод упрекнуть себя в аресте двух своих соперников. С ними – это правда – обращались с большой любезностью, но они были ограничены в передвижениях территорией дворца. С другой стороны, в результате гражданских беспорядков закрылись почти все рынки труда и появилось множество безработных. Все они, естественно, были недовольны сложившимся положением дел и готовы изменить структуру общества. К сожалению, у этих анархических орд был лидер – некто Мухаммед из Омейядов. Когда собирались избирательные собрания, он надеялся, что выбор падет на него. Однако его имя даже не упоминалось – чему едва ли стоило удивляться, поскольку он был необразованным человеком, весьма посредственных способностей, склонным только к выпивке и дебоширству. Зато тщеславием он обладал непомерным, и, когда он узнал, что его проигнорировали и трон достался совсем молодому человеку, его ярости не было предела. Поэтому он воспользовался своим влиянием на рабочих, которые спутали его мужиковатость с городской изысканностью. С некоторыми из них он был на короткой ноге – например, с неким ткачом Ахмадом ибн Халидом. При помощи этого человека Мухаммед рисовал рабочим заманчивые картины грабежей и хаоса. Таким образом, он закладывал основы большого восстания.

Сначала не было причин опасаться коалиции населения и арестованной знати, поскольку они поддерживали разных кандидатов. Но после смерти Сулеймана патриции объединились с народными трибунами. Один из патрициев по имени Ибн-Имран стал посредником. Не подозревая никакой крамолы, хотя его и предупреждали, Абд-ер-Рахман отпустил его на свободу. «Если Ибн-Имран, – сказал один из друзей халифа, – выйдет на свободу, тебе не жить». Это был очень опасный человек. С первой же попытки ему удалось привлечь на свою сторону офицеров дворцовой стражи, которые именно в это время были особенно недовольны халифом. Двумя днями раньше в столицу прибыл берберский батальон, чтобы предложить службу монарху, и тот, остро нуждавшийся в войсках, принял их предложение. Это вызвало зависть стражников, которые, подстрекаемые Ибн-Имраном, стали открыто жаловаться. «Мы разгромили берберов и выдворили их из столицы, а теперь этот человек, которого мы посадили на трон, хочет вернуть их обратно и вновь подчинить нас их ужасному правлению». Население, только ожидавшее сигнала к восстанию, не заставило себя ждать, и в тот момент, когда Абд-ер-Рахман не ждал никакого подвоха, толпа ворвалась во дворец и освободила арестованных патрициев. Несчастный халиф сразу понял, что на карту поставлена его жизнь, и, растерявшись, попросил совета у визирей. Те опасались за свои жизни и долго размышляли, что делать дальше. Однако в какой-то момент стражники заверили их, что им нечего бояться, если они предоставят Абд-ер-Рахмана своей судьбе. Большинство визирей подчинились инстинкту самосохранения и стали по одному покидать монарха. Правда, очень скоро они узнали цену обещаний стражи, поскольку несколько человек были убиты сразу – при выходе из дворца.

Абд-ер-Рахман тоже собрался покинуть дворец верхом на коне, но его вернули, угрожая копьями. Тогда он спешился, вошел в баню и, раздевшись до туники, заполз в дымоход.

Тем временем горожане и дворцовая стража охотились за берберами. Несчастных убивали на месте там, где находили, – во дворце, в бане, в мечети. Женщин из гарема халифа преторианцы разделили между собой по жребию и отвели к себе домой. Мухаммед торжествовал. Объявленный халифом в том же самом помещении, где прятался прежний монарх, он вернулся в большой зал и уселся на трон, окруженный стражей и толпой. Однако его положение внушало опасения, пока был жив его предшественник. Поэтому Мухаммед велел отыскать Абд-ер-Рахмана, который в конце концов был обнаружен и 18 января 1024 года казнен.

Мухаммед принял имя аль-Мустакфи. Он завоевал популярность, раздавая направо и налево деньги и титулы, однако гнев среднего класса – равно как и знати – вызвало назначение хаджибом его приятеля ткача. На троне новоявленный халиф усидел недолго. Он оказался, как и следовало ожидать, плохим правителем. Узнав, что против него зреет заговор, он бросил многих представителей своей семьи в тюрьму. Одного из них по его приказу удушили – этот акт вызвал большое негодование в Кордове. Мухаммед также арестовал главных советников своего предшественника, среди которых было два Ибн-Хазма. Чтобы избежать такого же обращения, Абу Амир ибн Шахайд и многие другие покинули столицу и направились к хаммудиту Яхье в Малагу с требованием, чтобы он положил конец анархии в Кордове. Визирь Мухаммеда, бывший ткач, был заколот ножами, и толпа, вошедшая в раж, еще долго надругалась над его телом. Мухаммеда окружили в дворце, и стражники вскричали: «Видит Бог, мы делали все, чтобы удержать тебя на троне! Но похоже, это невозможно. Нам угрожает Яхья. Мы должны выступить против него, и мы опасаемся, что в наше отсутствие с тобой случится что-нибудь плохое. Советуем тебе тайно покинуть город». Видя, что все потеряно, Мухаммед решил последовать их совету. Переодевшись в женское платье и закрыв лицо покрывалом, он вышел из дворца с еще двумя женщинами. Он решил спрятаться в далекой деревне на границе, где его в конце концов отравил офицер, который был слишком сильно скомпрометирован, чтобы не последовать за ним, однако ему надоела жизнь человека вне закона.

В течение шести месяцев Кордова была без правителя. Городом с грехом пополам управлял государственный совет, но этот режим был нестабильным. Для такой формы правления время еще не пришло. Старый режим разваливался, однако новый оставался только смутной мечтой. По общему мнению, монархия оставалась единственной формой правления, способной обеспечить порядок. Но только где искать суверена? Среди Омейядов? Такая попытка уже была сделана. Абд-ер-Рахман V был лучшим принцем этого дома, и что получилось? Чтобы сохранить мир, держать в узде население – неспокойное, всегда готовое грабить и убивать – необходим принц, имеющий в своем распоряжении иностранные войска, а у Омейядов таковых не было. Поэтому было решено предложить трон хаммудиту Яхье, против которого пока еще не было никаких недобрых чувств. Кроме того, если все получится, новый монарх придет к власти не в результате заговора, а как ставленник партии закона и порядка, которая не видела других средств обеспечения безопасности в стране. Соответственно, с Яхьей начались переговоры. Он принял предложение кордовцев, но с холодным безразличием. Он не доверял непостоянству, которое было в крови у тех, кто это предложение сделал. Кроме того, он прекрасно понимал, что к нему никто бы не обратился, если бы был найден другой выход. И Яхья ограничился тем, что послал в Кордову войска под командованием берберского генерала. Это было в ноябре 1025 года.

Как показали дальнейшие события, у Яхьи были хорошие советники. Горожане вскоре воспротивились африканскому господству и стали с большой благосклонностью прислушиваться к льстивым речам эмиссаров славянских вождей с востока – Хайрана из Альмерии и Моджехида из Дении, которые не уставали повторять, что, если кордовцы желают свободы, славяне придут им на помощь. Это было не пустое обещание. В мае 1026 года оба принца пошли на Кордову с крупными силами, а население тут же восстало, изгнало Яхью и убило многих его солдат. Были открыты ворота для Хайрана и Моджехида, но, когда дошло до формирования правительства, два принца рассорились, и Хайран, опасаясь предательства своего союзника, 12 июня поспешно вернулся в Альмерию.

Моджехид оставался в столице дольше, но в конце концов и он покинул ее, так и не реставрировав монархию. После его ухода государственный совет попытался сделать то, что, судя по его печальному опыту, было невозможно. Принц из числа Омейядов, брошенный без поддержки наемников между двумя непримиримыми сторонами, должен был обязательно пасть жертвой или народного восстания, или заговора патрициев. Поэтому для формирования стабильного правительства возвращение Омейядов было опасным шагом, но единственным, который сумели предложить. Абу-л Хазм ибн Джавар, самый влиятельный член совета, был особенно горячим сторонником идеи. Он даже проконсультировался с вождями приграничья, которые якобы относились или к партии Омейядов, или к партии славян, но на самом деле были объединены только глубокой ненавистью к берберам. После долгих переговоров некоторые вожди согласились с предложением, возможно, потому, что были уверены в неудаче, и трон было решено предложить Хишаму, старшему брату Абд-ер-Рахмана IV. Принц жил в Альпуэнте, куда бежал после убийства брата. В апреле 1027 года кордовцы поклялись ему в верности, но прошло еще почти три года, прежде чем удалось преодолеть все трудности. Все это время Хишам III, принявший имя Мутадд (или, согласно некоторым авторам, Мутамид), кочевал из города в город, поскольку отдельные вожди преграждали ему путь в столицу. Наконец кордовцы услышали, что он вот-вот въедет в город. Совет подготовился, чтобы принять его по-королевски, но, прежде чем все было готово, стало известно, что он уже рядом. Это было 18 декабря 1029 года. Войска вышли ему навстречу, горожане ликовали. На улицах, по которым должен был проследовать кортеж принца, собрались толпы народа. Все желали увидеть хотя бы краем глаза роскошную королевскую процессию. Людям пришлось разочароваться. Хишам сидел на жалкой, почти неукрашенной кляче и был одет в простое платье, не соответствующее высокому титулу халифа. Поэтому он произвел не слишком благоприятное впечатление. Тем не менее его с искренней радостью приветствовали те, кто надеялся на прекращение беспорядков и появление работоспособного правительства.

Хишам III был плохо приспособлен для реализации таких надежд. Он был добродушным и приятным в общении человеком, но нерешительным и ленивым. В день после его прибытия патриции смогли убедиться, что их выбор не слишком удачен. В тронном зале собралось много людей, и все официальные лица были представлены халифу. Непривычный к приемам и многословным речам пожилой человек растерялся и сумел лишь промямлить несколько слов. Одному из сановников пришлось говорить за него. Когда поэты читали хвалебные оды в честь его восхождения на престол, он не мог найти слов признательности и, казалось, вообще не понимал их слов.

Таким образом, дебют халифа развеял все иллюзии, но ситуация еще более ухудшилась, когда спустя некоторое время он назначил хаджибом Хакама ибн Саида. Хакам, человек Амиридов, в Кордове был ткачом. Там он и познакомился с Хишамом. Принцы Омейядов нередко находили политических сторонников среди низших классов. Во время гражданской войны Хакам был солдатом, и, поскольку ему хватало и храбрости, и военных талантов, он быстро поднялся по командной лестнице и заслужил уважение вождей, которым служил. После того как Хишам был провозглашен халифом, Хакам представился, напомнил о военной дружбе и быстро снискал его расположение, после чего начал взбираться вверх по чиновничьей лестнице. Став хаджибом, он в первую очередь заботился, чтобы стол халифа ломился от яств и чтобы ему подавали самые изысканные вина. Он окружил хозяина певицами и танцовщицами, иными словами, пытался сделать жизнь хозяина как можно более приятной. Слабовольный Хишам, совершенно безразличный к власти, был только рад освободиться от дел, которые его утомляли, и с радостью передал руль Хакаму.

Хажиб обнаружил казну пустой. Чтобы покрыть текущие расходы, срочно нужны были доходы, причем большие. Откуда их взять? Ввести новые налоги – этого не мог не знать Хакам – значит гарантировать новому халифу непопулярность. Поэтому хаджиб прибег к другим средствам, может быть не слишком честным, но продиктованным необходимостью. Обнаружив некоторые ценности, которые Амирид Музаффа отдал на сохранение своим друзьям, Хакам конфисковал их и заставил главных купцов купить их по заоблачным ценам. Еще он заставил их купить свинец и железо из разрушенных во время гражданской войны дворцов. Но полученных таким образом денег было мало. Хакаму пришлось обратиться к Ибн аль-Джайяру, тому самому ненавистному и презренному факиху, который в прошлый раз предложил халифу Али ибн Хаммуду эффективное, хотя и позорное средство наполнить казну. Теперь он посоветовал Хакаму получить существенные доходы за счет мечетей. Эта афера стала известной и вызвала много слухов среди кордовцев, особенно факихов. Тем не менее незадолго до этого факихи, которые заседали в суде, приняли решение об увеличении жалованья, хорошо зная, что необходимые средства получены из незаконных налогов. Поэтому Хакам, возмущенный их лицемерием, выпустил против них язвительный манифест. Абу Амир ибн Шахайд, его составивший, зачитал его публично во дворце и в мечети. Было это в июне 1030 года. Оскорбленные факихи попытались передать свой гнев народу, но, поскольку у масс, судя по всему, особых проблем не было, ничего не вышло. Правительство усилило рвение. Визирь, уличенный в участии в заговоре, был казнен, а Ибн-Шохайд потребовал казни «больших шляп» – так он их называл. «Не обращайте внимания на заявления этих жалких людишек! – восклицал он, обращаясь к халифу. – Пусть на них охотятся. Предоставьте мне обличать их».

Если Хакам общался с теологами, он бы удержал свои позиции, потому что они тогда не были достаточно влиятельны, чтобы причинить ему вред. Но у него были намного более опасные враги. Почти все патриции были настроены к нему враждебно. Низкое происхождение было несмываемым пятном в глазах аристократов. Они считали его не солдатом удачи, а ткачом и ставили его на один уровень с хаджибом Хакама II. В действительности существовала большая разница между этими двумя людьми. Один был ремесленником, другой провел лучшие годы в лагерях или при дворах принцев приграничья. Знать была не слишком щепетильна в отношении средств, с помощью которых наполнялась казна, и она была готова легко простить человеку собственной касты финансовые операции, которые был вынужден вести хаджиб. Но поскольку он был плебеем, они не прощали ему ничего и использовали доходящие до них слухи, чтобы усилить свою ненависть. Политика аристократов, однако, была вредна для их же собственных интересов. Сначала Хакам не выказывал к ним враждебности и не увольнял их. А патриция Ибн-Шохайда даже сделал своим другом и доверенным лицом. Но когда он понял, что они отвечают ему только презрением и что от них можно ждать только неприязни, антипатии и открытой враждебности, были затронуты его чувства, и он стал искать чиновников среди плебеев. Те, кому он давал должности, заранее знали о неприятии их аристократами. А те при каждом удобном случае объявляли, что хаджиб назначал только «беспомощных молодых ткачей, безбожников, которые не думают ни о чем, кроме вина, цветов и трюфелей; они живут за счет достойных горожан и высмеивают тех несчастных, которые обращаются к ним за справедливостью». Хакама они называли мелким интриганом, робким офицером, хорошим всадником – и все. Никаких других талантов они у него не признавали. Безусловно, их ослепляла ненависть. Но в любом случае средства, которые они использовали, чтобы свергнуть объект своей неприязни, были самыми низкими.

Сначала они попытались поднять бунт среди населения, объявив, что стагнация в торговле, на самом деле объяснявшаяся национальными бедствиями, стала результатом пошлин, наложенных хаджибом на многие товары. Такие страстные обращения давали плоды, и некая банда пообещала патрициям напасть на хаджиба в его жилище. Но Хакам был вовремя предупрежден, покинул свой дворец и обосновался у халифа. После этого он отменил сомнительные пошлины и обратился к народу с длинным и страстным манифестом. В нем он разъяснил, что пошлины были наложены, чтобы удовлетворить самые острые потребности казны, но в будущем он постарается обходиться без них. Народные волнения пошли на убыль. Тогда знать сменила линию поведения. Хакам не слишком доверял андалусским войскам, которые были преданы знати, и постарался собрать несколько отрядов берберов. Андалусцы жаловались, и патриции старательно поддерживали их недовольство. Хакам, разгадав их замысел, принял меры, чтобы сохранить дисциплину в армии, и наказал зачинщиков, не выплатив им жалованье. Тогда патриции решили опозорить хаджиба перед Хишамом. И снова их постигла неудача. Хакам имел большее влияние на слабого монарха, чем они, и им было запрещено входить во дворец. Только один Ибн-Джавар имел некоторое влияние на халифа, который относился к нему с уважением и благодарностью, поскольку именно ему он был обязан троном, точнее, своим роскошным бездельем. Все попытки Хакама отстранить Ибн-Джавара до сих пор были безуспешными, но он не терял надежды и не уставал требовать его увольнения, рассчитывая в конце концов добиться своего. Ибн-Джавар это знал и, вероятно, думал, что утрачивает позиции. И он решился: следует покончить не только с хаджибом, но и с монархией, и править должен государственный совет. Его коллеги сразу согласились с проектом. Но как должны были они вербовать сторонников? В этом заключалась настоящая трудность. Многие люди были готовы пойти на все, чтобы свергнуть Хишама III, но ни один человек за пределами госсовета, похоже, даже не мечтал заменить монархию олигархией. Едва ли они представляли себе другую форму правления, за исключением монархии. Поэтому члены совета сочли необходимым скрыть свои истинные планы и, сделав вид, что намереваются заменить Хишама другим халифом, вступили в переговоры с его родственником по имени Омайя, безрассудным и честолюбивым человеком, к тому же не слишком дальновидным. Ему дали понять, что если он возглавит восстание, трон будет принадлежать ему. Не подозревая, что его используют как обычный инструмент, который будет выброшен, как только выполнит свою функцию, молодой принц принял предложение с большим энтузиазмом, и поскольку он был щедр, то легко привлек на свою сторону солдат, которым не платили жалованье. В декабре 1031 года эти люди устроили засаду и напали на Хакама, когда он вышел из дворца. Его убили раньше, чем он успел достать меч. Ему отрезали голову и, вымыв ее в баке торговца рыбой, – поскольку кровь и грязь делали его лицо неузнаваемым – насадили ее на копье. Омайя руководил перемещением солдат; к ним присоединилась толпа. Хишам, испуганный ужасными криками, наполнившими его дворец, поднялся вместе с женщинами гарема и четырьмя славянами на самую высокую башню.

– Что вы хотите со мной сделать? – крикнул он восставшим, которые уже ворвались во дворец. – Я не сделал вам ничего плохого. Если у вас есть жалобы, изложите их визирю, он все решит.

– Вот твой визирь! – И Хишам увидел отрубленную голову на конце копья. – Посмотри на голову негодяя, которому ты, жалкий трус, отдал свой народ.

Пока Хишам пытался успокоить озверевшую толпу, которая отвечала ему только оскорблениями, другой отряд ворвался на женскую половину, откуда люди вынесли все, что смогли унести, и где они нашли цепи, приготовленные, как они решили, Хакамом для знати. Омайя всячески подбадривал грабителей, предлагая обогащаться всем, что они видят, а потом подняться на башню и убить другого негодяя – теперь уже для него. Была сделана попытка забраться на башню, но она оказалась слишком высокой. Хишам позвал на помощь горожан, которые не принимали участия в грабежах, но его призыв остался без ответа.

Омайя, убежденный, что визири вот-вот признают его халифом, проследовал в большой зал. Он уселся на диван Хишама, окружив себя лидерами восстания, которым он уже начал раздавать должности и отдавать приказы, как настоящий халиф.

– Мы боимся за твою жизнь, – сказал случайный очевидец. – Нам кажется, что удача покинула твою семью.

– Не важно, – ответствовал Омайя. – Пусть меня провозгласят халифом сегодня, а завтра убьют.

Амбициозный молодой человек понятия не имел, что происходит в доме Ибн-Джавара.

После начала восстания глава совета собрал коллег, чтобы посоветоваться о следующих шагах, а когда было принято решение, все пошли во дворец в сопровождении слуг и вольноотпущенников – все были вооружены до зубов.

– Пусть грабеж прекратится! – кричали они. – Мы ручаемся за отречение Хишама.

Или толпу сдержало присутствие большого количества высокопоставленных чиновников, или она испугалась вооруженного эскорта, или просто больше нечего было грабить – в любом случае порядок был постепенно восстановлен.

– Спускайся с башни! – прокричали визири Хишаму. – Ты должен отречься, но твоей жизни ничего не угрожает.

С большой неохотой Хишам был вынужден спуститься с башни. Впрочем, там все равно не было продовольствия. Визири провели его вместе с женами в подвал, являвшийся частью большой мечети.

– Пусть лучше меня бросят в море, чем терпеть такие мучения! – воскликнул он по пути. – Делайте со мной что хотите, но пощадите моих жен, молю вас.

Ближе к ночи визири собрали высокопоставленных жителей Кордовы в мечеть, чтобы решить судьбу Хишама. Было решено заключить его в крепость, и неким шейхам поручили сообщить ему об этом решении.

Войдя в подвал, они увидели скорбное зрелище. Хишам скорчился на полу. На нем была лишь скудная одежда, волосы растрепаны. С отчаянием в глазах он пытался согреть на груди свою единственную дочь, которую страстно любил. Бедная девочка была слишком мала, чтобы понимать происходящее. Она дрожала в сырой атмосфере зловонного подвала – ночь выдалась очень холодной. К тому же она была едва жива от голода, ведь или по недосмотру, или это был акт изощренной жестокости, но пленникам не дали никакой еды. Один из шейхов обратился к халифу, теперь уже бывшему:

– Мы пришли к тебе, господин, чтобы сказать: визири и знать, собравшиеся в мечети, решили…

– Да, да, да! – перебил его Хишам. – Я согласен с любым вашим решением, только, прошу вас, дайте мне немного хлеба, чтобы накормить этого несчастного ребенка, который умирает от голода.

Тронутые до глубины души шейхи не могли сдержать слез. Еду принесли, и шейх, начавший свою речь, продолжил ее:

– Господин, принято решение, что утром тебя отвезут в крепость, где ты станешь пленником.

– Пусть будет, что будет, – печально проговорил Хишам. – Я только прошу об одной милости. Дайте нам свет. Темнота это ужасного места лишает нас присутствия духа.

Утром, когда Хишам покинул город, визири издали прокламацию, обращенную к жителям Кордовы. В ней было сказано, что халифат упразднен навсегда и государственный совет берет на себя функции правительства. Новое правительство явилось во дворец. Омайя был там. Он не сомневался в секретных обещаниях, которые ему дали, и собрал чиновников, чтобы те могли принести ему клятву верности. Довольно скоро ему пришлось испытать большое разочарование. Визири упрекнули чиновников и солдат за то, что они слишком быстро признали халифом обычного авантюриста, не ожидая решения знати.

– Знатные люди нашего города, – объявил Ибн-Джавар, – ликвидировали монархию, и народ одобрил это решение. Солдаты, сделайте все, чтобы не вызвать народных беспорядков; помните о благах, которые вы от нас получили. Вы получите еще больше, если проявите добрую волю. – После этого он обратился к офицерам: – Арестуйте Омайю, выведите его из дворца и выдворите за границы нашей территории.

Приказ был немедленно исполнен. Омайя, вне себя от ярости, поклялся отмстить вероломным визирям, которые сначала внушили ему ложные надежды, а потом изгнали, словно преступника. Он сделал попытку привлечь на свою сторону офицеров, но те были привычны выполнять приказы, да и его щедрые обещания не имели под собой никакого реального основания, так же как угрозы и оскорбления. Что с ним стало, точно не известно. Какое-то время о нем ничего не было слышно. Вроде бы он постоянно рвался вернуться в Кордову и в конце концов был убит по тайному приказу патрициев.

Хишаму удалось бежать из замка, в который он был заключен, в город Лерижа, где тогда правил Сулейман ибн Худ. Современный писатель рассказывает, что или по забывчивости, или из презрения сенат – теперь мы можем именно так называть государственный совет – не счел необходимым заставить его подписать акт об отречении или заявить в присутствии свидетелей, что он не может управлять и народ освобождается от клятвы верности. Такова процедура свержения принца. На самом деле его оставили без внимания и забыли, и, когда спустя пять лет, в декабре 1036 года, он умер, в Кордове на это сообщение не обратили внимания. В остальной части Испании оно вызвало еще меньше интереса.

Книга четвертая

Мелкие тираны

Глава 1

Кади Севильи

В течение нескольких лет провинции мусульманской Испании пользовались свалившейся на них независимостью. Общественное сознание было взбудоражено. Люди смотрели в будущее с тревогой, а прошлое вспоминали с сожалением. Только иностранные военные командиры выгадали от распада империи. Берберские генералы поделили между собой юг, славяне – восток. Остальная территория оказалась в руках или выскочек, или нескольких древних родов, которым удалось пережить удары, нанесенные аристократии Абд-ер-Рахманом III и Альманзором. Два главных города, Кордова и Севилья, приняли республиканскую форму правления.

Хаммудиты были главами берберской партии только номинально. Заявляя о своих правах на всю Испанию, они в действительности владели только городом Малага и окрестной территорией. Самыми могущественными их вассалами были принцы Гранады – Зави, сделавший Гранаду своей столицей, и его племянник и преемник Хаббус. Сначала столицей была Эльвира, но этот город сильно пострадал во время гражданской войны, и его обитатели мигрировали в Гранаду. Кроме того, принцы-берберы были в Кармоне, Мороне и Ронде. Афтасиды, правившие в Бадахосе, принадлежали к той же расе. Но они считали себя арабами и занимали несколько изолированное положение.

Из славян самыми выдающимися являлись Хайран, принц Альмерии, Зухайр, сменивший его в 1028 году, и Моджехид, принц Балеарских островов и Дении. Последний – величайший пират своего времени – был известен и своими набегами на Сардинию и побережье Италии, и своим покровительством литераторов. Славяне какое-то время правили Валенсией, но в 1021 году королем стал Абд аль-Азиз, внук Альманзора и сын Абд-ер-Рахмана Санчола. В Сарагосе после смерти Мундира в 1039 году правила благородная арабская семья Бени Худ.

И наконец, не говоря о ряде совсем мелких государств, продолжало существовать королевство Толедо. Некто Яиш правил там до 1036 года, когда трон захватила старая берберская семья Бени Дхун-Нун, помогавшая завоеванию Испании в VIII веке.

В Кордове после ликвидации халифата жители доверили исполнительную власть Ибн-Джавару, состоятельность которого признавали все. Он сначала отказался, но потом подчинился настойчивым просьбам, выдвинув лишь одно условие: чтобы ему выделили в качестве коллег двух членов сената, его родственников – Мухаммеда ибн Аббаса и Абд аль-Азиза ибн Хасана.

Первый совет правил республикой с мудростью и справедливостью. Кордовцам больше не приходилось жаловаться на жестокость берберов, потому что одним из своих первых актов Ибн-Джавар избавился от них. Он оставил только семейство Бени Ифорен, на которое мог положиться, а остальных распустил, заменив национальной гвардией. По всей видимости, он поддерживал республиканские институты. Когда его просили о милости, он, как правило, отвечал: «Это не в моей власти. Дело в компетенции сената. Я только его агент». Если официальное письмо было адресовано ему лично, он отказывался его рассматривать, говоря, что оно должно быть обращено к визирям. Прежде чем принять решение, он всегда консультировался с сенатом. Он никогда не увлекался роскошью и вместо того, чтобы жить халифском дворце, продолжал занимать свое скромное жилище. Однако в реальности его власть была безгранична, поскольку сенат никогда ему не противоречил. Это был человек безупречной честности. Он никогда не хранил казну в своем доме, доверяя ее самым почтенным горожанам. Он был экономный, если не сказать – скупой, и потому удвоил свое состояние, став богатейшим человеком в Кордове. Однако любовь к деньгам никогда не искушала его и не подталкивала к неблаговидным поступкам. Более того, он никогда не прекращал попыток вернуть всеобщее процветание. Он установил добрососедские отношения со всеми близлежащими государствами, и так успешно, что довольно скоро производство и торговля ощутили стабильность, которой им так долго недоставало. Цены на товары стали падать, в Кордове появились новые жители, которые вновь отстроили кварталы, разрушенные берберами, когда город подвергся разграблению. Но ничто не могло вернуть бывшей столице халифата ее главенствующего положения в политике. Теперь превосходство было у Севильи, и дальше мы будем говорить в основном о судьбе этого города.

Судьба Севильи много лет была связана с судьбой Кордовы. Как и столица, она подчинялась последовательно суверенам из Омейядов и Хаммудитов, и на кордовское восстание 1028 года последовал контрудар в Севилье. Кордовские повстанцы изгнали со своей территории хаммудита Касима, и этот принц бежал в Севилью, где жили два его сына и стоял берберский полк под командованием Мухаммеда ибн Зири из племени ифорен. Касим приказал севильцам освободить тысячу домов для расквартирования его войск. Этот приказ вызвал большое недовольство, тем более что нищенские солдаты Касима имели репутацию воров. Кордова показала севильцам возможность сбросить иго, и севильцы испытывали большое искушение последовать примеру столицы. Страх перед берберским гарнизоном, однако, сдерживал горожан, но кади Абу-л Касим Мухаммед, один из бени аббад, сумел привлечь на свою сторону командира гарнизона. Он заверил его, что может легко стать господином Севильи, и Ибн-Зири после этого обещал свою поддержку. Затем кади заключил союз с берберским комендантом Кармоны, и севильцы, при помощи гарнизона, взяли в руки оружие, выступили против сыновей Касима и окружили их дворец. Касим, прибыв после этого к воротам Севильи, нашел их закрытыми. Он попытался улестить население обещаниями, но безуспешно, и, поскольку его сыновья находились в большой опасности, он наконец согласился уйти, если сыновья, а также его собственность будут ему возвращены. Севильцы согласились. После ухода Касима они воспользовались первой благоприятной возможностью и изгнали берберский гарнизон.

Так город обрел свободу, и патриции приступили к работе, чтобы обеспечить его правительством. Но они никоим образом не чувствовали себя спокойно в отношении последствий мятежа: они опасались появления разъяренных Хаммудитов, которые не преминут сурово наказать зачинщиков. Поэтому никто из них не спешил взять себя ответственность за происшедшее, и все единогласно возложили ее на плечи кади, богатству которого завидовали – на самом деле они с тайным злорадством ожидали его конфискации. Верховная власть была предложена кади, но он, несмотря на присущую ему амбициозность, был слишком осторожен, чтобы принять этого предложение. Он не мог похвастаться знатным происхождением. Он был очень богат – владел третью севильской территории, его ценили за многочисленные таланты и обширные знания. Однако его семья совсем недавно стала относиться к высшей знати, и он отлично понимал, что если в его распоряжении не будет солдат – а таковых у него не было, гордая и замкнутая аристократия Севильи очень скоро набросится на него, как на парвеню. Таковым он, по сути, и был. Это правда, что позже, когда Аббадиды намеревались восстановить трон халифа для собственных целей, они стали утверждать, что ведут свое происхождение от королей-лахмитов, которые правили в Хире во время Века невежества. Вечно голодные придворные поэты не уставали восхвалять такое славное происхождение, однако ничто не доказывало справедливость этих претензий, которые ни Аббадиды, ни их нахлебники никак не могли обосновать. Все, что у семьи было общего с королями Хиры, – это связь с йеменитским племенем лахм, но ветвь племени, от которой пошли Аббадиды, никогда не жила в Хире. Ее домом был Ариш, что на границе Египта и Сирии, в районе Эмесы. Аббадиды не только никак не могли связать свою генеалогию с королями Хиры, но даже не имели возможности проследить ее дальше, чем Ноаим, отец Итафа. Этот самый Итаф высадился в Испании вместе с Балджем, как капитан полка из Эмесы. Его люди получили земли в районе Севильи, и сам он обосновался в районе Тосина, что на берегу Гвадалквивира. По прошествии семи честных, бережливых и предприимчивых поколений семья постепенно выбилась из безвестности. Исмаил, отец нашего кади, первым дал имени известность и право быть записанным в «Золотую книгу» севильской знати, как Бени Аббад или Аббадиды. Он был теологом, юристом и солдатом, командовал полком стражи при Хишаме II, последовательно занимал должности имама в большой мечети Кордовы и кади Севильи. Прославившийся своей ученостью, благоразумием, мудростью и твердостью характера, он также выделялся честностью и неподкупностью. Посреди всеобщей коррупции он никогда не принимал подарков от халифа и его хаджибов. Его великодушие казалось безграничным, и ссыльные кордовцы всегда имели возможность воспользоваться его щедрым гостеприимством. Все это дало ему заслуженную славу самого благородного человека запада. Он умер в 1019 году, незадолго до начала эпохи, о которой мы ведем речь.

Сын Исмаила, Абу-л Касим Мухаммед, был ровней отцу в интеллектуальном отношении, но не в моральном. Эгоистичный и честолюбивый, он начал свою карьеру с акта неблагодарности. После смерти отца он рассчитывал унаследовать пост кади, но предпочтение было отдано другому кандидату. Он обратился к Касиму ибн Хаммуду и благодаря вмешательству принца получил желанный пост. Мы уже видели, как он отплатил за эту доброту.

Однако патриции Севильи предложили ему пост правителя. Понимая их мотивы, он ответил, что не может принять должность, хотя она и почетна, если не будут приняты его условия. Вместе с ним к власти должны были прийти еще несколько человек, которых он сам выберет. Эти люди станут его визирями, и он не примет ни одного решения, не посоветовавшись с ними. Править в одиночку кади отказался наотрез. Поэтому севильцы с неохотой согласились с его условием и предложили назвать имена своих потенциальных коллег. И он назвал глав известных аристократических семейств, таких как Хаузани и Ибн-Хаджадж, а также некоторых других, которые могли считаться его креатурами или, по крайней мере, его сторонниками, например Мухаммеда ибн Ярима из племени альхан и Абу Бакра Зубайди, известного ученого, наставника Хишама II. Первой заботой кади стал сбор войск. Обещанная им высокая плата привлекла под его знамена многих солдат – арабов, берберов и прочих. Он также купил много рабов, обученных обращению с оружием. Экспедиция на север, вероятно вместе с другими принцами, позволила ему увеличить ядро армии. По этому случаю он осадил два замка к северу от Визеу, стоявших друг напротив друга на двух скалах, разделенных ущельем. Они назывались Два Брата. Замки принадлежали испанским христианам, предки которых заключили соглашения с Мусой ибн Нусайром, когда генерал завоевал Визеу. В то время, о котором идет речь, замки, судя по всему, не принадлежали ни королю Леона, ни мусульманским принцам. Кади захватил их и заставил три сотни их защитников поступить к себе на службу. Теперь в его распоряжении было пять сотен всадников.

В данный момент хватало, чтобы нападать на соседние территории, но все же не достаточно, чтобы защищать Севилью от серьезных атак, в чем он убедился в 1027 году. В том году хаммудитский халиф Яхья ибн Али и берберский правитель Кармоны Мухаммед ибн Абдуллах осадили Севилью. Слишком слабые, чтобы долго сопротивляться, севильцы вступили в переговоры с Яхьей. Они объявили о своем намерении признать его господство, если берберы не войдут в город. Яхья согласился, но потребовал в заложники несколько молодых патрициев, которые должны были ответить своей жизнью за преданность севильцев. Это требование посеяло ужас в городе. Ни один аристократ не желал отдавать своего сына берберам, чтобы его убили при первом же подозрении. Один только кади не сомневался. Он предложил Яхье своего сына Аббада, и халиф, зная, каким влиянием пользуется кади, согласился на единственного заложника.

Этот самоотверженный акт добавил кади популярности. Ему больше нечего было бояться со стороны знати или халифа, власть которого он формально признал, а значит, настало время править в одиночку. Он уже уволил из совета патрициев Ибн-Хаджаджа и Хаузани, и у него осталось только двое коллег – Зубайди и Ибн-Ярим. Он уволил обоих, отправив Зубайди в изгнание. Тот сначала уехал в Кайруан, а потом в Альмерию, где стал кади. Своим хаджибом он выбрал плебея – некого Хабиба, родом из окрестностей Севильи, человека беспринципного, но активного, умного и преданного хозяину.

Кади решил расширить территорию, аннексировав Бежу. Этот город, изрядно пострадавший в IX веке от рук арабов и ренегатов, в последнее время был разграблен и частично уничтожен берберами. Кади планировал отстроить его, но принц Бадахоса Абдуллах ибн Афтас, прослышав об этом, послал к городу войска под командованием своего сына Мухаммеда, который наследовал ему под именем Музаффар, и они уже овладели Бежей, когда к воротам подошел сын кади Исмаил с армией Севильи и правитель Кармоны, союзника его отца. Он начал осаду и послал кавалерию грабить окрестные деревни. Несмотря на подкрепление, полученное от Ибн-Тайфура, правителя Мертолы, Мухаммед потерпел поражение, попал в руки противника и был отослан в Кармону.

Окрыленные успехами, кади и его союзник стали устраивать рейды не только на территорию Бадахоса, но также к Кордове, вынудив правительство прежней столицы призвать на службу берберов из Сидоны. Но через некоторое время было заключено перемирие, и Мухаммед Афтасил был освобожден по согласию кади. Было это в марте 1030 года. Объявляя о его освобождении, правитель Кармоны посоветовал ему посетить Севилью и выразить благодарность кади. Но только Мухаммед испытывал настолько сильную неприязнь к последнему, что ответил: «Я лучше останусь твоим пленником, чем признаю свой долг перед этим человеком. Если я обязан своим освобождением не только тебе, но и кади Севильи, то останусь там, где я есть». Правитель Кармоны с уважением отнесся к его чувствам, и его проводили до Бадахоса с почестями, причитающимися его рангу.

Спустя четыре года, в 1034 году, Абдуллах Афтасид отомстил за неудачи способом, который не делает ему чести. Он дал разрешение кади на проход через свою территории отряда, предназначенного для рейда на королевство Леон, но, когда Исмаил вошел в узкое ущелье на границе с Леоном, на него внезапно из засады напали люди Абдуллаха. Многие севильские солдаты были убиты. Самому Исмаилу удалось бежать с горсткой уцелевших войск, но, добираясь до Лиссабона, северно-западного аванпоста владений его отца, им пришлось вынести ужасные лишения.

С тех пор кади стал смертельным врагом принца Бадахоса. Нам не известны подробности конфликта, и война, определенно, была менее важной по своим результатам для мусульманской Испании, чем другое событие, о котором мы расскажем далее.

Кади, как мы видели, признал верховную власть халифа Хаммудитов, Яхьи ибн Али. Некоторое время это признание оставалось неработающим. Кади безраздельно правил в Севилье, поскольку Яхья был слишком слаб, чтобы пользоваться своими правами. Постепенно ситуация изменилась. Яхья собрал под свои знамена почти всех вождей берберов. Он стал фактическим, а не номинальным лидером всей африканской партии, и, обосновавшись в Кармоне, откуда он изгнал Мухаммеда ибн Абдуллаха, он угрожал Кордове и Севилье одновременно.

Неминуемая опасность подала кади идею, которая могла бы считаться благородной и патриотической, не будь она в основном продиктована личными амбициями. Чтобы не позволить теперь объединившимся берберам снова завоевать утраченные территории, необходима коалиция из арабов и славян под руководством одного лидера. Только так можно спасти страну от возвращения проблем. И кади запланировал создание большой лиги, объединяющей всех врагов африканцев, а себе предназначил должность главы этой лиги. Он не был слеп и отчетливо видел препятствия на своем пути. Он знал, что вызовет подозрения славянских принцев, арабской знати и сенаторов Кордовы и их гордость будет задета, если он станет их главой. Но это его не остановило. Как мы увидим, обстоятельства в немалой степени ему благоприятствовали, так что он в какой-то степени сумел воплотить в жизнь свой проект.

Уже было сказано, что несчастный халиф Хишам II бежал из дворца, где его содержали во время правления Сулеймана, и, вероятнее всего, умер в Азии, оставленный без внимания и никому не известный. Население, однако, все еще испытывало сильную привязанность к Омейядам – династии, которая дала им славу и процветание, и отказывалось признать смерть монарха, жадно впитывая все дикие слухи, циркулировавшие о нем. Обстоятельных рассказов о его жизни в Азии хватало. Сначала – как утвержджали – Хишам отправился в Мекку, прихватив с собой кошель, полный денег и драгоценностей. Его ограбили негры – стражи эмира. Он два дня ничего не ел, после чего гончар, почувствовавший к нему симпатию, спросил, умеет ли он работать с глиной. Хишам ответил наудачу, что умеет.

– Тогда, – сказал гончар, – ты можешь поступить ко мне на службу и будешь получать диргем и буханку хлеба каждый день.

– С радостью! – воскликнул Хишам. – Но сначала дай мне хлеба, потому что я два дня не ел.

Некоторое время халиф, хотя и не слишком умелый и энергичный рабочий, зарабатывал себе на жизнь гончарным делом, но потом ему надоела тяжелая работа и он присоединился к каравану, направлявшемуся в Палестину. В Иерусалим он прибыл нищим. Однажды, бродя по улицам, он остановился у лавки, торгующей циновками.

– Почему ты так внимательно на меня смотришь? – спросил хозяин. – Знаешь ремесло?

– Увы, нет, – ответил Хишам. – Но я умираю с голоду.

– Оставайся, – ответил хозяин. – Ты будешь собирать для меня тростник, а я – платить за твою работу.

Хишам с благодарностью принял предложение и через некоторое время научился весьма прилично плести циновки. Прошло несколько лет, и в 1033 году Хишам вернулся в Испанию. Сначала он объявился в Малаге, потом, в 1035 году, в Альмерии и затем, изгнанный принцем Зухайром из своих владений, осел в Калатраве.

Эта история, легко принятая на веру жителями, представляется крайне маловероятной. Известно, что, когда Яхья угрожал Севилье и Кордове, в Калатраве был торговец циновками по имени Халаф, очень похожий на Хишама. Но нет никаких свидетельств того, что это действительно был прежний халиф. Историки Ибн-Хайян и Ибн-Хазм – люди Омейядов, а значит, в их интересах признать Хишама – энергично отрицают какую-либо связь между Халафом и халифом. Халаф, однако, был честолюбив. Часто слышал о своем сходстве с Хишамом, он заявил, что действительно является монархом. Он не был уроженцем Калатравы, и поэтому сограждане ему поверили. Они пошли еще дальше – признали его своим сувереном и восстали против своего правителя, Исмаила ибн Дхун-Нуна, принца Толедо. Тогда принц осадил город. Защитники вскоре сдались, изгнали самозваного Хишама и вернулись к прежней жизни.

Но Халаф еще не сыграл свою роль до конца. На самом деле он только начал. Кади Севильи очень быстро понял, как можно использовать предполагаемое возвращение Хишама II. Ему было все равно, был этот человек Хишамом или нет. Поскольку сходство было достаточным, чтобы гарантировать признание Халафа бывшим монархом, лигу против берберов можно было организовать, пользуясь его именем. А кади, хаджиб халифа, стал бы духом этой лиги. Поэтому кади пригласил Халафа в Севилью, обещав ему всяческую поддержку, если его личность будет подтверждена. Торговцу циновками не надо было повторять приглашение дважды. По прибытии в Севилью кади предъявил Халафа женщинам из гарема Хишама. Те знали, что от них требуется, и единогласно подтвердили, что Халаф и есть Хишам II. Кади на основании их свидетельства проинформировал сенат Кордовы, так же как арабских и славянских правителей, что Хишам II живет под его крышей, и потребовал, чтобы они взяли в руки оружие в его защиту. Этот шаг оказался успешным. Верховная власть Хишама была признана Мухаммедом ибн Абдуллахом – свергнутым принцем Кармоны, тогда находившимся в Севилье, Абд аль-Азизом, принцем Валенсии, Моджехидом, принцем Дении и Балеарских островов, и правителем Тортосы. В Кордове население восторженно приветствовало появление Хишама. Президент республики – Абу-л Хазм ибн Джавар, менее доверчивый и заботящийся в первую очередь о собственной власти, не был одурачен. Но он понимал, что не может идти против воли народа, и понимал необходимость объединения арабов и славян под командованием одного лидера. Кроме того, он боялся нападения берберов на Кордову. Поэтому он не препятствовал своим согражданам присягнуть на верность Хишаму II. Это было в ноябре 1035 года.

Яхья, пока арабы и славяне вооружались против него, осадил Севилью и разграбил окрестности, решив таким образом отомстить предприимчивому кади, но его окружали предатели. Берберы Кармоны, вынужденные служить под знаменем Яхьи, в сердцах хранили верность своему прежнему господину, с которым поддерживали отношения, и в октябре 1035 года некоторые из них тайно посетили Севилью. Там они сказали кади и Мухаммеду ибн Абдуллаху, что Яхью легко застать врасплох, потому что он редко бывает трезвым. Те намек поняли. Исмаил, сын кади, выступил во главе севильской армии вместе с Мухаммедом. Ночью они разместили главные силы армии в засаде и отправили отряд к Кармоне в надежде выманить Яхью за пределы городских стен. Яхья как раз пил, когда услышал о приближении севильцев. Вскочив, он закричал: «Нам повезло! Ибн-Аббад прибыл с визитом! К оружию! Все на коней!» Его приказ был выполнен, и вскоре Яхья выехал из города в сопровождении трехсот всадников. Разгоряченный выпивкой, он бросился на врага, не построив людей в боевой порядок, в полной темноте. Не ожидавшие такого напора севильцы тем не менее оказали упорное сопротивление и, когда были вынуждены отступить, двинулись в направлении засады Исмаила. У Яхьи не было шансов. Исмаил напал на противников во главе отряда христиан и разбил его. Яхья был убит. Солдаты разделили бы его судьбу, если бы Мухаммед ибн Абдуллах не попросил Исмаила пощадить их. «Почти все они, – настаивал он, – берберы Кармоны, вынужденные против воли служить ненавистному узурпатору». Исмаил не стал спорить, и преследование разбитого врага было прекращено. Мухаммед сразу же направился в

Кармону, чтобы вернуть свои владения. Негры Яхьи, удерживавшие ворота, попытались его задержать, но Мухаммед, которому активно помогали горожане, ворвался в город через пролом в стене. Войдя во дворец Яхьи, он разделил обитательниц гарема между своими сыновьями и захватил все сокровища принца. Это случилось в ноябре 1035 года. Некоторые хронисты указывают дату 429, а не 427 год хиджры. То, что правильной является последняя, доказывает Ибн Хайян, цитирующий рассказ берберского солдата из Кармоны, принимавшего участие в бою, в котором погиб Яхья.

Новость о гибели Яхьи вызвала невыразимую радость в Севилье и Кармоне. Кади, услышав ее, пал на колени – его примеру последовали все те, кто находился рядом, – и вознес хвалу небесам. Страх перед Хаммудитами на время отступил. Идрис, брат Яхьи, был провозглашен халифом в Малаге, но ему нужно было время, чтобы привлечь на свою сторону вождей берберов – одних обещаниями, других уступками, и он даже не сумел покорить Альхесирас, где его кузена Мухаммеда провозгласили халифом негры. Посчитав, что обстоятельства благоприятствуют, кади захотел обосноваться вместе с мнимым Хишамом в халифском дворце Кордовы. Но Ибн-Джавар не был склонен отказаться от должности. Он сумел убедить горожан, что мнимый халиф – настоящий самозванец. Имя Хишама II не упоминалось в публичных молитвах, и, когда кади прибыл к городским воротам, он обнаружил их закрытыми. Не имея сил, достаточных для взятия силой так хорошо укрепленного города, он отступил и решил обратить оружие против единственного славянского принца, не признавшего Хишама II – Зухайра из Альмерии. Поскольку халиф Касим, желая успокоить Амиридов, дал им много фьефов, Зухайр обычно объединялся ради общего дела с Хаммудитами, и, когда Идрис был объявлен халифом, немедленно признал его.

Осознавая нешуточную угрозу со стороны кади, Зухайр установил союзнические отношения с Хаббусом из Гранады, и, когда севильская армия вышла в поход, от выступил навстречу с объединенными силами и отбросил противника.

Кади явно переоценил свои силы и теперь имел все основания опасаться, что армии Альмерии и Гранады могут перейти в наступление и вторгнуться в Севилью. Но фортуна снова улыбнулась ему, решив, что один из этих противников избавит его от другого.

Глава 2

Самуэль Ха-Леви и Ибн-Аббас

Два замечательных человека, смертельно ненавидевшие друг друга, в то время правили в Альмерии и Гранаде – араб Ибн-Аббас и еврей Самуэль.

Раввин Самуэль Ха-Леви (1038–1073, арабское имя – Исмаил ибн Нагдала) был уроженцем Кордовы, где изучал Талмуд под руководством раввина Ханоха, духовного лидера еврейской общины. Также он изучал арабскую литературу и почти все науки того времени. Долгое время он был торговцем специями сначала в Кордове, потом в Малаге, куда он перебрался после захвата столицы берберами Сулеймана. Счастливый случай помог ему изменить свое положение.

Магазин Сулеймана располагался возле замка, принадлежавшего Абу-л Касиму аль-Арифу, визирю Хаббуса, короля Гранады. Обитатели замка часто имели возможность послать весточку своему хозяину и, будучи неграмотными, использовали еврея в качестве секретаря. Письма неизменно приводили визиря в восхищение, поскольку были составлены в изысканном стиле и искусно украшены самыми прекрасными образцами арабской риторики. Поэтому, приехав в Малагу, визирь выразил желание познакомиться с автором и послал за евреем. «Магазин – не место для тебя, – сказал визирь. – Ты сможешь украсить двор. Если хочешь, будешь моим секретарем». Самуэль, понятное дело, согласился и отправился вместе с визирем в Гранаду. Ибн аль-Ариф стал ценить его еще больше, когда в беседе на политические темы еврей продемонстрировал редкое знание людей и событий и чудесную прозорливость. «Когда Самуэль дает совет, – писал еврейский историк, – слышится глас Бога». Все это было очень выгодно для визиря, который неизменно следовал совету секретаря. На смертном одре Ибн аль-Ариф сказал королю, который стоял рядом, размышляя, как возместить потерю преданного хаджиба: «В последнее время, ваше величество, я давал советы не по собственному разумению, а благодаря озарениям моего секретаря, еврея Самуэля. Он может стать для вашего величества отцом и советником. Если следовать его советам, вашим помощником станет сам Бог». Так еврей стал секретарем и советником короля Хаббуса. Вероятно, ни в одном мусульманском государстве еврей никогда не руководил так прямо и открыто, как визирь и хаджиб. Это правда, что евреи часто занимали важные посты при мусульманских суверенах, которые с особенной радостью передавали им бразды правления финансовыми делами. Но мусульманская терпимость все же нечасто допускала назначение еврея на пост хаджиба. Такое стало возможным только в Гранаде. Там евреев было так много, что Гранаду нередко именовали «Городом евреев». Они были богатыми и влиятельными людьми и часто принимали активное участие в политической жизни. В Гранаде они нашли если не Землю обетованную, то как минимум манну в пустыне и гору Хорив (Хорива). Была и другая причина для возвышения Самуэля. Королю Гранады было очень непросто выбрать хаджиба, потому что такой высокий пост нельзя было доверить ни арабу, ни берберу. В те дни хаджиб должен был быть человеком ученым, способным составлять письма, которые не стыдно послать иностранным принцам. Он должен был обладать изысканным и ритмичным слогом. Король Гранады особенно ценил такие таланты. Как парвеню старается казаться родовитым и воспитанным человеком, так и король, будучи наполовину варваром, изо всех сил скрывал этот факт и утверждал, что племя, к которому он принадлежал, имеет арабское, а не берберское происхождение. Поэтому ему нужен был хаджиб, ни в чем не уступающий соседям. Но где такого найти? Берберы могли сражаться, грабить и жечь города, но они не могли написать ни строчки на языке Корана. Что же касается арабов, которые, починяясь королевской власти, содрогались от стыда и гнева, им нельзя было доверять. Они сочли бы великой честью обмануть и предать своего хозяина. В подобных обстоятельствах еврей вроде Самуэля, который, по свидетельству ученых-арабов, владел всеми тонкостями их языка, и при этом, хотя и был предан своей вере, не испытывал угрызений совести, если в письме мусульманам использовал их религиозную фразеологию, был настоящим сокровищем. Выбор короля одобрили и сами арабы. Несмотря на свое предубеждение против евреев, они не могли не признать гений Самуэля. Его эрудиция была одновременно широкой и глубокой. Он был математиком, логиком и астрономом, не говоря уже о том, что знал семь языков. К поэтам и ученым он проявлял большое великодушие. Те, кого он осыпал милостями, не скупились на похвалы, а поэт Мунфатиль даже адресовал ему следующие стихи, которые мусульманские авторы цитировали с благочестивым ужасом:

«О ты, объединяющий в себе все достоинства, которые в других есть только частично; ты, кто выпустил на свободу закованное в цепи великодушие – ты настолько выше самых щедрых людей востока и запада, насколько золото выше меди. Людям, которые не могут отличить правду от лжи, достаточно коснуться губами твоих пальцев. Вместо того чтобы стремиться угодить небесам, целуя Черный камень в Мекке, они бы лучше целовали твои руки, дарящие радость. Благодаря тебе я получил то, чего желало мое сердце. Верю, что благодаря тебе я получу то, что хочу, и в другой жизни. В твоем присутствии я открыто исповедую религию, которая делает священным днем отдохновения субботу. Когда я среди моего народа, я исповедую ее тайно».

Однако арабы не могли по достоинству оценить вклад Самуэля в еврейскую литературу. А они были довольно значительными. Он опубликовал введение к Талмуду и двадцать два труда по грамматике, самым удивительным из которых была «Книга богатств». Компетентный судья – еврей, процветавший в XII веке, ставил эту книгу выше всех других грамматических трактатов. Самуэль был поэтом, писал парафразы псалмов, пословиц, Экклезиаста. Полные аллюзий, арабских пословиц, цитат из работ философов и поэтов, его поэмы очень трудны для понимания. Даже самые ученые из евреев зачастую могли угадать смысл только с помощью комментариев. Но поскольку подобные изыски были обычными для еврейской литературы, как и для арабской, такая неясность считалась скорее достоинством, чем недостатком.

Самуэль по-отечески заботился о молодых еврейских студентах и, если они были бедны, выделял для них средства. Он использовал писцов для копирования Мишны и Талмуда и дарил такие книги студентам, слишком бедным, чтобы их купить. Причем его благотворительность распространялась не только на испанцев. В Африке, на Сицилии, в Иерусалиме, в Багдаде – везде евреи могли рассчитывать на его помощь. Его соотечественники в Гранаде в качестве знака глубокого уважения и благодарности в 1027 году наделили его титулом нагид – духовный глава еврейской общины. Как государственный деятель, он использовал свой острый интеллект с твердостью и благоразумием. Он мало говорил, но много думал – ценнейшее качество для дипломата. И с удивительной ловкостью мог обращать происходящие события к выгоде, читал характеры и страсти людей, словно книгу, и умел влиять на них. Кроме того, он был изысканным светским человеком. На великолепных балах в Альгамбре он вел себя совершенно естественно, словно с младенчества рос в роскоши. Никто не умел вести беседу с такой правильностью и тактом, никто не мог польстить деликатнее. Ни один другой человек не мог в нужный момент проявить сердечность и дружелюбие, быть более красноречивым и убедительным. И при всем этом в нем не было одной черты, характерной для тех, кому неожиданный поворот колеса судьбы позволил выбраться из бедности, став богатым и знаменитым. В нем полностью отсутствовала присущая выскочкам надменность, не было и глупой гордыни богатых парвеню. Неизменно добрый и отзывчивый, он излучал внутреннее достоинство, полностью избавленное от самоутверждения. Он не стыдился своего прошлого, наоборот, хвастался им, и от подобной безупречности замолкали даже клеветники.

Визирь принца Зухайра из Альмерии Ибн-Аббас был не менее замечательным человеком. Говорили, что ему нет равных в четырех вопросах: эпистолярных навыках, богатстве, алчности и тщеславии. Его богатства действительно представлялись сказочными. Его состояние оценивалось в пятьсот тысяч дукатов, что, по мнению автора (книга увидела свет в 1861 году!), составляло около полутора миллионов долларов. Его дворец был обставлен с княжеской роскошью и полон слуг. В нем постоянно находилось пять сотен певиц необыкновенной красоты. А еще там была библиотека из четырехсот тысяч томов, не считая бесчисленных памфлетов. Казалось, у этого любимчика фортуны есть все – ему даже не о чем больше мечтать. Он был красив и молод – ему едва исполнилось тридцать лет. Он был отпрыском древнего рода, который вел свое происхождение от защитников пророка. Он купался в золоте, был хорошо образован, обладал элегантной грамотной речью и потому имел хорошую репутацию в литературных кругах. К сожалению, он был жертвой весьма распространенного порока. Его самонадеянность не знала границ и обеспечила его множеством врагов. Кордовцы ненавидели его особенно сильно. Однажды посетив город с принцем Зухайром, он обращался с надменным презрением с людьми родовитыми и талантливыми. Уезжая, он заявил: «Здесь я не видел ничего, кроме пустых кошельков и пустых голов». Его заносчивость действительно доходила до безумия. «Даже если бы все люди были моими рабами, – заявлял он в стихах, – моя душа не была бы довольна. Она бы охотно поднялась над звездами, а потом захотела бы взмыть еще выше». Играя в шахматы, он часто повторял:

«Несчастье всегда крепко спит, когда я прохожу мимо. Ему нельзя метнуть в меня стрелу, и оно не просыпается».

Такое дерзкое игнорирование судьбы в Альмерии вызывало всеобщее негодование, и смелый поэт озвучил общее мнение, заменив второе предложение другим, оказавшимся пророческим:

«Но судьба, не спящая никогда, однажды придет и его разбудит».

Чистокровный араб, Ибн-Аббас люто ненавидел берберов и презирал евреев. Возможно, он на самом деле не хотел, чтобы его хозяин вошел в арабо-славянскую лигу, поскольку в этом случае Зухайр окажется в тени кади Севильи. Но он еще сильнее не желал видеть его союзником бербера, хаджибом которого был еврей, которого он презирал, а тот отвечал ему ненавистью. Вместе с Ибн-Баканна, визирем Хаммудитов Малаги, Ибн-Аббас сначала попытался сбросить Самуэля и с этой целью долго, упорно и совершенно бесплодно распространял о нем клевету. Затем он предпринял попытку посеять раздор между Зухайром и королем Гранады, заставив первого оказать помощь Мухаммеду из Кармоны, врагу Хаббуса. Это ему удалось.

В июне 1038 года Хаббус умер, оставив двух сыновей. Старшего звали Баддис, младшего – Бологгин. Берберы и некоторые евреи хотели дать трон последнему, но другие евреи, включая Самуэля, склонялись к Бадису. Арабы тоже. Гражданская война была бы неминуемой, если бы Бологгин внезапно не снял свою кандидатуру. После того как он поклялся в верности брату, у его сторонников не осталось выбора, и они последовали его примеру.

Новый принц делал все от него зависящее, чтобы возобновить союз с правителем Альмерии, и последний заявил, что все вопросы могут быть решены при личной встрече. Зухайр в сопровождении многочисленного блестящего эскорта тронулся в путь и неожиданно прибыл к воротам Гранады, не испросив разрешения на пересечение границы. Бадис был сильно раздражен столь нетрадиционным поведением, однако принял принца Альмерии с должными почестями, развлекал его свиту и осыпал дарами.

Однако переговоры ни к чему не привели; ни принцы, ни их хаджибы не смогли прийти к соглашению. Более того, Зухайр, находившийся под влиянием Ибн-Аббаса, занял агрессивную позицию и разговаривал с Бадисом свысока. Король Гранады как раз обдумывал, как наказать принца Альмерии за дерзость, когда один из его людей – его тоже звали Бологгин – решил сделать последнюю попытку примириться. Ночью он пришел к Ибн-Аббасу и сказал:

– Бойся гнева Божьего. Именно ты стоишь на пути примирения, поскольку твой хозяин находится под твоим влиянием. Когда мы были вместе, нам сопутствовал успех в каждом предприятии, и нам все завидовали. Так давай же возобновим наш союз. Единственное препятствие – поддержка, которую ты оказываешь Мухаммеду из Кармоны. Предоставь этого принца своей судьбе, как хочет наш эмир, и все будет хорошо».

Ответ Ибн-Аббаса был одновременно покровительственным и презрительным и, когда бербер захотел тронуть его сердце, обняв и пролив слезы, добавил:

– Избавь себя от лишних эмоций и громких слов. Они все равно на меня не действуют. То, что я говорил вчера, я повторю сегодня: если все вы не согласитесь на наши условия, я позабочусь, чтобы вы об этом пожалели.

Возмущенный этими словами, Бологгин воскликнул:

– Этот ответ я должен передать совету?

– Совершенно верно, – фыркнул Ибн-Аббас, – и если ты предпочитаешь приписать мне более сильные выражения – пожалуйста. Сколько угодно.

Рыдая от ярости, Бологгин предстал перед Бадисом и советом. Доложив о своем разговоре с визирем, он воскликнул:

– Наглость этого человека невыносима! Мы должны уничтожить его, или наши дома перестанут быть нашими.

Все члены совета разделяли его негодование, но никто не был возмущен больше, чем Бологгин, брат Бадиса. Он потребовал, чтобы наглость жителей Альмерии была немедленно наказана, и Бадис пообещал ему это сделать.

Возвращаясь на свою территорию, Зухайр должен был пройти несколько узких ущелий и пересечь мост у деревни, носящей название Альпуенте. Бадис приказал разрушить мост, а ущелья занять войсками. Тем не менее, хотя он не чувствовал такого сильного гнева, как брат, и еще не потерял надежду привлечь друга своего отца на свою сторону, он решил тайно предупредить его об опасности. Для этой цели он использовал посредника – берберского офицера, служившего в армии Альмерии. Этот офицер пришел к Зухайру ночью и сказал:

– Верь моим словам, господин, завтра ты встретишь трудности на переходе. Советую выйти в путь сейчас, тогда, возможно, ты еще успеешь пройти ущелья, прежде чем войска из Гранады их займут, а если они начнут преследование, ты сможешь дать им бой на равнине или укрыться в одной из крепостей.

Этот совет показался Зухайру разумным, но присутствовавший при разговоре Ибн-Аббас воскликнул:

– Только страх заставляет его говорить эти слова!

– Что? – возмутился офицер. – Ты это говоришь обо мне? А ведь я принимал участие в двадцати сражениях, а ты не видел даже одного. Тебе еще предстоит убедиться в правоте моих слов. – И он в гневе выбежал из дворца.

Враги Ибн-Аббаса, которых, как мы уже видели, было много, утверждают, что он отверг предложение бербера не потому, что считал его неразумным, а потому, что желал смерти Зухайра. Они утверждали, что Ибн-Аббас пожелал сам править Альмерией и рассчитывал, что Зухайр будет убит людьми из Гранады, а сам он сумеет спастись бегством и, добравшись до Альмерии, объявит себя принцем. Не исключено, что доля правды в его словах есть, потому что, как мы увидим позже, Ибн-Аббас хвастался перед Бадисом, что завел Зухайра в ловушку. Как бы то ни было, на следующее утро, 3 августа 1038 года, Зухайр оказался в окружении армии Гранады.

Его солдаты были в смятении, но сам он не утратил присутствия духа. Построив в боевой порядок пехоту – пять сотен негров – и андалусцев, он приказал своему командиру Худхайлю атаковать врага во главе отряда славянской кавалерии. Тот подчинился, но, едва началось сражение, он оказался выбитым из седла – тому причиной был или удар копья, или просто его конь споткнулся. После этого кавалерия в панике отступила. В этот же самый момент Зухайра предали негры, в которых он был уверен. Они перешли на сторону врага, захватив арсенал. Остались одни только андалусцы, и поскольку они – как обычно, не желавшие воевать – думали только о бегстве, Зухайр присоединился к ним. Мост в Альпуэнте был разрушен, горные проходы заняты врагом, а значит, беглецам пришлось искать убежище в горах. Большинство из них гранадские солдаты изловили и убили, другие сорвались с высоких отвесных скал и разбились о камни. Среди последних был принц Зухайр.

Все гражданские функционеры были взяты в плен – Бадис приказал сохранить им жизнь. Среди них был Ибн-Аббас. Он не сомневался, что ему нечего бояться, и его беспокойство вызвала только судьба книг, которые он вез с собой.

– Боже мой! – восклицал он. – Что станет с моим багажом?

Пока его вели к Бадису, он старался выпытать у стражников, как поступает их хозяин с багажом пленных:

– Не будет ли мой багаж случайно поврежден? Там бесценные книги!

Придя к Бадису, он улыбнулся с видом заговорщика и сказал:

– Признайся, что я сослужил тебе отличную службу – привел этих собак прямо тебе в руки. – Он указал на остальных пленных. – Окажи мне ответную любезность, прикажи, чтобы с моими книгами обращались с максимальной аккуратностью. Они очень дороги моему сердцу.

Пока он говорил, пленники из Альмерии бросали на него гневные взгляды, и один из них, капитан по имени Ибн-Шабиб, обратился к Бадису:

– Господин, молю тебя именем Того, кто даровал тебе сегодня победу: не позволь уйти от ответственности этому негодяю, предавшему нашего хозяина. Только он ответствен за все, что сегодня случилось, и я не могу дождаться, когда он будет наказан. Я с радостью лишусь головы через минуту после этого.

Услышав эти слова, Бадис добродушно улыбнулся и велел освободить капитана. Но все остальные солдаты были убиты. Между тем Ибн-Аббас был единственным из чиновников, не получившим свободу. Надменный визирь наконец столкнулся лицом к лицу с тем самым несчастьем, которым в неразумной гордыне пренебрегал. Предсказание поэта из Альмерии сбылось. Он был брошен в подземную тюрьму в Альгамбре, и на него надели кандалы весом сорок фунтов. Он знал, что Бадис на него зол, а Самуэль желает ему смерти. Тем не менее надежда не покидала его. Бадис, которому он обещал тридцать тысяч дукатов за свое освобождение, ответил, что он подумает, – и два месяца не принимал никакого решения. На самом деле в суде Гранады вспыхнул конфликт интересов. С одной стороны, посол Кордовы просил освободить всех пленных, особенно Ибн-Аббаса. Абу-л Ахваз Ман ибн Сомадих, посол и родственник Амирида Абд аль-Азиза из Валенсии, требовал, чтобы Бадис казнил всех пленных без исключения, и первым – Ибн-Аббаса. Абд аль-Азиз на самом деле желал править Альмерией, на основании того, что она должна перейти ему по праву: Зухайр был вольноотпущенником его семьи. Он боялся, что Ибн-Аббас и остальные чиновники, выйдя на свободу, оспорят его права. Бадис колебался. Алчность и жажда мести боролись друг с другом – пока на равных. Но однажды вечером, прогуливаясь с братом, Бадис рассказал о предложении Ибн-Аббаса и попросил его совета.

– Если ты возьмешь золото этого человека, – сказал Бологгин, – он развяжет против тебя войну, которая обойдется тебе вдвое дороже. Советую казнить его, и как можно скорее.

Вернувшись с прогулки, Бадис послал за пленным и горько упрекнул за все неблаговидные поступки, которые тот совершал. Ибн-Аббас выслушал длинную речь, воскликнул:

– Господин, прошу тебя, прояви сострадание, избавь меня от моих пороков!

– Ты избавишься от них сегодня же, – ответил принц и, заметив, что в глазах пленника зажглась искра надежды, несколько секунд молчал. Потом криво усмехнулся и продолжил: – Но там, куда ты идешь, твои пороки лишь сделают твою судьбу тяжелее.

Бадис сказал брату несколько слов на языке берберов, которого Ибн-Аббас не знал, но последние слова принца и его угрожающая поза показали пленнику, что настал его последний час. Упав на колени, Ибн-Аббас воскликнул:

– Принц, молю тебя, пощади мою жизнь! Пожалей моих жен и детей. Если тридцати тысяч дукатов мало, я дам тебе шестьдесят, но не убивай меня!

Бадис молча выслушал пленного, потом достал кинжал и вонзил его в грудь Ибн-Аббаса. То же самое сделали Бологгин и дворцовый управляющий Али ибн аль-Карави. Но Ибн-Аббас, продолжая молить о пощаде, упал, только получив семнадцать ударов. Это случилось 24 сентября 1038 года.

Прошло совсем немного времени, и в Гранаде узнали, что надменного Ибн-Аббаса больше нет. Африканцы ликовали, но никто не испытал большего удовлетворения, чем Самуэль. Теперь у него остался только один враг – Ибн-Баканна, – и Самуэль предчувствовал, что этот последний оппонент вскоре погибнет. Евреи, так же как и арабы, верили, что иногда по ночам можно слышать голоса духов, пророчащие будущее. Однажды ночью Самуэль во сне услышал голос, сказавший: «Ибн-Аббас уже мертв, вместе со своим верным другом; слава Богу! Да святится имя Его. Другой хаджиб, интриговавший с ним, будет унижен и помят, словно сорняк. Что пользы от их угроз, их вражды и их могущества? Да святится имя Божье!»

Позже мы увидим, что через несколько лет это предсказание сбылось. Ненависть и любовь иногда весьма странным образом предвидят будущее.

Глава 3

Абу-л Футух

Освободившись от Зухайра, Бадис невольно сделал широко известной службу коалиции, которая признавала Хишама II халифом. Амирид Абд аль-Азиз из Валенсии, который, как мы уже видели, захватил Альмерию, не был в коалиции, это правда, чтобы помочь своему союзнику кади Севильи. Вскоре ему пришлось защищаться от Моджехида из Дении, который отнюдь не благосклонно относился к увеличению территории соседа. В 1041 году Абд аль-Азиз покинул Альмерию, доверив управление своему родственнику Абу-л Ахваз Ману. Но кади в любом случае был избавлен от страха перед войной с Альмерией и, следовательно, мог уделить все свое внимание наступательным операциям против берберов, начиная с Мухаммеда из Кармоны, с которым он не сходился во взглядах. Одновременно он вел переписку с фракцией в Гранаде, стараясь поднять там восстание. Многие жители Гранады были недовольны Бадисом. В начале своего правления он казался довольно-таки многообещающим принцем, однако постепенно проявил свои худшие качества – жестокость, коварство, кровожадность и позорную страсть к выпивке. Жалобы и шепотки стали прелюдией к заговору. Лидером заговора стал авантюрист по имени Абу-л Футух. Он родился далеко от Испании, в арабской семье, обосновавшейся в Джурджане, древней Гиркании, и изучал литературу, философию и астрономию под руководством самых именитых профессоров Багдада. Он был не только ученым, но и опытным наездником и храбрым солдатом и ценил ретивого скакуна и острый клинок ничуть не меньше, чем прекрасную поэму или глубокий философский трактат. Абу-л Футух высадился в Испании в 1015 году, вероятно в поисках лучшей доли, и провел некоторое время при дворе Моджехида в Дении. Там он периодически вел беседы о литературе с этим ученым принцем или трудился над своим комментарием к грамматическому трактату, который назывался Jomal. Также он сражался вместе с принцем в Сардинии. Нередко он посвящал все свое время размышлениям над трудными для понимания философскими проблемами или пытался узнать будущее по звездам. Впоследствии он перебрался в Сарагосу, в резиденцию Мундира, где сначала был встречен со всей сердечностью этим принцем, который даже доверил ему обучение своего сына. Однако, как справедливо, хотя и банально заметил арабский автор, времена меняются, а с ними и люди, и однажды принц сообщил наставнику сына, что в его услугах больше нет нужды и он должен покинуть Сарагосу. Тогда Абу-л Футух обосновался в Гранаде, где прочитал цикл лекций о древней поэзии, в первую очередь об антологии, известной под названием Hamasa. Но у него было время и для деятельности иного рода. Зная, что у Бадиса много врагов, он пробудил честолюбие Язира, кузена короля. Он заверил его в удачном расположении звезд, которые якобы предвещают скорое свержение Бадиса, а его кузен будет править тридцать лет. Таким образом, он попытался устроить заговор, но Бадис узнал о нем раньше, чем заговорщики перешли к действиям. Язир и его друзья едва успели спастись бегством. Они нашли убежище у кади Севильи – безусловно, бывшего их сообщником, хотя невозможно сказать точно, насколько глубоко он увяз.

Тем временем кади напал на Мухаммеда из Кармоны, и его армия, которой, как обычно, командовал его сын Исмаил, одержала ряд блестящих побед. Оссуна и Эсиха сдались, Кармона была в осаде. Дойдя до крайности, Мухаммед попросил помощи у Ибриса из Малаги и Бадиса. Оба откликнулись на его просьбу. Идрис был болен и отправил войска под командованием своего хаджиба Ибн-Баканна. Бадис возглавил свою армию лично. Две армии объединились. Исмаил, уверенный в качестве и численности своего войска, сразу предложил соперникам бой, но Бадис и Ибн-Баканна, видя или предполагая, что враг превосходит их численностью, больше не думали о правителе Кармоны, предоставили его своей судьбе и разошлись, соответственно, в Гранаду и Малагу. Исмаил организовал преследование армии Гранады. К счастью для Бадиса, Ибн-Баканна покинул его каким-то часом раньше и успел вернуться. Две армии соединились возле Эсихи и стали ожидать врага.

Севильцы, считая, что им придется иметь дело с отступающим противником, были неприятно удивлены, увидев перед собой две армии в боевом порядке. Деморализованные этим неожиданным затруднением солдаты в первой же стычке обратились в бегство. Исмаил тщетно пытался остановить своих людей и стал жертвой собственной храбрости – пал на поле боя. После этого севильцы думали только о спасении своих жизней.

Бадис, одержав неожиданно легкую победу, разбил лагерь у ворот Эсихи и был немало удивлен, увидев Абу-л Футуха, который подошел и бросился к его ногам. Его вела привязанность к семье. Он был вынужден покинуть Гранаду в такой спешке, что жена и дети остались в городе. Он знал, что по приказу Бадиса его негр Кодам, его «Тристан Лермит» – придворный Людовика XI, известный своей жестокостью, – арестовал его семью и содержал в Альмуньекаре. Абу-л Футух страстно любил свою супругу, молодую и очень красивую жительницу Андалусии. Его любовь к детям, сыну и дочери, тоже не знала границ. Жизнь без них потеряла для него смысл, и, опасаясь, что Бадис решит отомстить любимым людям за его преступление, он пришел молить о прощении. Абу-л Футух знал, что тиран неумолим и кровожаден, однако надеялся, что в этот момент он не будет беспощадным, поскольку проявил милосердие к Абу Ришу, тоже заговорщику. Рухнув на колени перед принцем, проситель вскричал:

– Прояви милосердие, господин. Клянусь, что я невиновен!

– Как ты посмел явиться ко мне! – Принц пылал яростью. – Ты посеял семена раздора в моей семье, а теперь объявляешь себя невиновным? Думаешь, меня так легко обмануть?

– Ради всего святого, сжалься, мой добрый господин! Вспомни, как взял под свою защиту меня, изгнанника со своей родной земли. Не приписывай мне преступление своего соотечественника. Я не принимал в нем участия. Я бежал с ним, это правда, но лишь потому, что о нашей дружбе было всем известно, и я боялся, что меня посчитают его сообщником, страшился наказания. И вот я стою на коленях перед тобой. Если хочешь, я могу признаться в преступлении, которого не совершал, – только прости меня. Поступи со мной так, как подобает великому королю – монарху, слишком величественному, чтобы мстить такому несчастному человеку, как я, – и позволь мне воссоединиться с семьей.

– Что ж, я поступлю с тобой так, как ты желаешь. Возвращайся в Гранаду. Твоя семья там. А когда я приеду, решу, что с тобой делать.

В тот момент Абу-л Футух обрадовался, не обратив внимания на двусмысленность слов монарха. Он отправился в Гранаду в сопровождении двух всадников. Но когда они подъехали к городу, Кодам выполнил приказ хозяина. Его люди схватили пленника, обрили ему голову и посадили на верблюда. За ним уселся негр гигантского телосложения и всю дорогу бил его. Так Абу-л Футуха провезли по улицам и, в конце концов, бросили в тюрьму вместе с одним из его сообщников, бербером, взятым в плен в Эсихе.

Прошло несколько дней. Бадис вернулся, но не принял никакого решения относительно пленника. На этот раз Бологгин, инициатор убийства Ибн-Аббаса, выступил в роли миротворца. По какой-то причине он проявил интерес к ученому и так горячо отстаивал его невиновность, что Бадис, не желавший обижать брата, заколебался. Но однажды, когда Бологгин участвовал в пьяной оргии – что было отнюдь не редко для обоих братьев – Бадис велел привести к нему Абу-л Футуха и второго пленника. Обрушив поток оскорблений на Абу-л Футуха, Бадис в конце концов выдохся и сказал:

– Твои звезды не помогли. Ты лжец. Разве ты не обещал своему эмиру – этому жалкому глупцу, – что он займет мой трон и будет править тридцать лет? Почему же ты не составил собственный гороскоп, чтобы избавить себя от неприятностей? А теперь твоя жизнь, презренный негодяй, в моих руках.

Абу-л Футух не ответил. Пока оставалась хотя бы искра надежды увидеть свою обожаемую семью и детей, он был готов стерпеть любые унижения. Но теперь, осознав, что не сможет переубедить или хотя бы смягчить этого безжалостного и коварного тирана, он вернул свою гордость, смелость и энергию. Опустив глаза, с презрительной улыбкой на устах, он хранил горделивое молчание. Это достойное спокойствие переполнило чашу терпения Бадиса. Кипя от ярости, он вскочил, выхватил меч и вонзил его в сердце пленника. Абу-л Футух получил роковой удар, не дрогнув. Его отвага восхитила даже самого тирана. Обернувшись к одному из своих слуг, Бадис приказал обезглавить тело и насадить голову на копье, а тело похоронить рядом с телом Ибн-Аббаса. Король пожелал, чтобы два его врага лежали рядом до самого Судного дня. После этого Бадис обратил свой взор на бербера и велел ему подойти поближе.

Тот был охвачен невыразимым страхом. От ужаса он дрожал всем телом. Упав на колени, он попытался оправдаться и умолить принца пощадить его жизнь.

– Презренный негодяй! – воскликнул Бадис. – Неужели ты совсем лишен стыда? Ученый человек, который лежит здесь – в нем страх был бы простителен, – принял смерть, как герой. Ты сам это видел. А ты, солдат-ветеран, считающий себя храбрым человеком, проявляешь такую трусость? Этого нельзя простить!

В следующее мгновение голова бербера упала с плеч. Это было 20 октября 1039 года. Абу-л Футух был похоронен рядом с Ибн-Аббасом. Интеллектуальная и литературная элита гранадского общества не могла не испытывать чувства потери. Проходя мимо того места, где покоятся его останки, араб, обреченный молча терпеть чужеземное варварское иго, нередко шептал: «О, какими несравненными учеными были те, чьи кости лежат здесь. Бог бессмертен! Да славится во веки веков его имя!»

Глава 4

Малага

Кровожадный тиран Малаги приобретал все большее внимание в своей партии. Это правда, что он до сих пор формально признавал главенство Хаммудитов Малаги – слабых принцев, зависимых от своих хаджибов, но склонным к устранению соперников с помощью яда или кинжала. Даже не думая контролировать своих могущественных вассалов, они довольствовались тем, что выставляли напоказ свое мирное правление над Малагой, Танжером и Сеутой.

Существовала большая разница между дворами Гранады и Малаги. В первом не было никого, кроме берберов или людей, которые, как еврей Самуэль, действовали в интересах берберов. Результатом была достойная подражания сплоченность. При дворе Малаги, с другой стороны, были только славяне, и, рано или поздно, зависть, соперничество и ненависть, которые в немалой степени способствовали падению Омейядов, не могли не проявиться и здесь.

Халиф Идрис I, который был тяжело болен, когда посылал войска против севильцев, умер через два дня после получения головы Исмаила, убитого при Эсихе. Началась борьба между бербером Ибн-Баканна и славянским хаджибом по имени Наха. Первый хотел возложить корону на голову Яхьи, старшего сына Идриса, считая, что при этом вся власть перейдет в его руки. Славянин был против. Как хаджиб африканских провинций, он объявил халифом Хасана ибн Яхья и начал готовиться к переправе через пролив. Бербер, не слишком храбрый и решительный, был устрашен угрожающим поведением Наха. Не в силах решить, что делать – сопротивляться или сдаться, он не принял необходимых мер предосторожности и однажды увидел африканский флот, стоящий на якорях на рейде Малаги. Он поспешно бежал в Комарес вместе со своим кандидатом. Хасан, хозяин столицы, заверил, что он будет прощен, если вернется. Бербер поверил ему и поплатился за свою неуместную доверчивость жизнью. Пророческий сон еврея Самуэля стал явью. Немного позже противник Хасана тоже был умерщвлен. Наха был, вероятно, как утверждают многие историки, единственным подстрекателем этого преступления. Но Хасан заплатил за него. Он был отравлен своей женой, сестрой несчастного Яхьи.

Нахе пришло в голову, что он уже достаточно давно играет роль хаджиба. Поэтому, умертвив сына Хасана – маленького мальчика – и бросив в тюрьму его брата Идриса, он дерзко предложил себя берберам в качестве суверена и постарался умаслить их блестящими обещаниями. Придя в глубочайшее негодование от столь невероятной наглости и кощунственного честолюбия – они всегда испытывали почти суеверное почтение к потомкам пророка, – берберы решили ждать более благоприятной возможности покарать его и потому поклялись ему в верности.

После этого Наха объявил о своем намерении отобрать Альхесирас у правящего там хаммудита Мухаммеда. Он начал кампанию, но в первых же встречах с противником понял, что берберы сражаются как-то смирно и он не может на них положиться. Проявив благоразумие, он приказал отступать. Он намеревался по возвращении в столицу выслать заподозренных им берберов, подкупить остальных и окружить себя как можно большим числом славян. Но его враги или получили информацию о его планах, или догадались о них, и, когда армия проходила через узкий горный проход, они напали на узурпатора и убили его. И было это 5 февраля 1043 года.

В войсках воцарилась неразбериха. Берберы ликовали, а славяне разбегались, чтобы не разделить судьбу своего главы, а двое убийц во весь опор поскакали в город и, въехав в Малагу, стали кричать: «Хорошие новости! Узурпатора больше нет!» Потом они убили помощника Нахи. Идриса, брата Хасана, освободили из заключения и объявили халифом.

Славяне сыграли свою роль в Малаге, однако мир, на некоторое время восстановленный, оказался непродолжительным. Идрис II никоим образом не был великим человеком, но он был добр и снисходителен. Ему нравилось раздавать подарки. Если бы это зависело только от него, все были бы счастливы. Он отзывал отовсюду изгнанников и возвращал им собственность, он никогда не слушал доносчиков и каждый день раздавал бедным пятьсот дукатов. Его симпатия к низшим классам, с представителями которых он любил беседовать, резко контрастировала с роскошью, великолепием и строгим этикетом двора. Хаммудиты, как потомки зятя пророка, считались их подданными полубогами. Чтобы поддерживать иллюзию, чрезвычайно полезную для укрепления их власти, они редко показывались на публике и всячески окружали себя таинственностью. Сам Идрис, несмотря на свои простые вкусы, не отказывался от церемониалов, установленных его предшественниками, и плотный занавес всегда отделял его от того, с кем он разговаривал, однако, поскольку он был в высшей степени добродушным человеком, то иногда забывал свою роль. Однажды, к примеру, поэт из Лиссабона прочитал оду, восхваляющую его великодушие и благородных предков. «Если другие люди, – сказал он, используя фантазийную арабскую фразеологию, – созданы из воды и пыли, потомки пророка сотворены только из чистой воды справедливости и благочестия. Дар пророчества дарован их предку, и ангел Гавриил, невидимый нами, парит над нашими головами. Лик Идриса, предводителя правоверных, подобно восходящему солнцу, которое ослепляет своими лучами всех, кто на него смотрит. Ах, мой принц, как бы мы хотели взглянуть на вас, окунуться в ваше сияние – частицу того, что окружает Властелина Вселенной!» И халиф сразу велел раздвинуть занавес. Более удачливый, чем несчастная возлюбленная Юпитера, ставшая жертвой своего любопытства, поэт смог насладиться созерцанием своего божества, которое если и не ослепляло губительным сиянием, но, во всяком случае, было добрым и благожелательным. Вероятно, зрелище оказалось приятнее глазу поэта, чем если бы оно излучало слепящие лучи, о которых он говорил в своих стихах. Известно, что поэт получил щедрые дары и удалился вполне удовлетворенный.

К несчастью для достоинства и стабильности государства, Идрис обладал не только добротой и хорошим характером, но и слабостью. Он не мог или не смел сказать «нет». Бадис и другие лидеры всегда могли получить замок или то, что они просили. Однажды Бадис потребовал, чтобы ему был отдан визирь Идриса, который имел несчастье не угодить ему.

– Увы, мой друг, – ответил Идрис, – вот письмо короля Гранады, в котором он требует, чтобы я передал тебя ему. Мне очень жаль, но я не могу отказать.

– Делай что должен, – сказал достойный визирь, извечный приверженец клана. – Бог даст мне силы встретить мою судьбу смело и решительно.

В Гранаде он был казнен.

Подобная слабость раздражала берберов, которые и так стыдились симпатии, проявляемой Идрисом к низшим классам, – теперь это назвали бы социалистическими тенденциями. Негры были особенно озлоблены. Привыкшие, что ими правят кнутом и мечом, они презирали хозяина, который ни разу не вынес смертного приговора. Поэтому недовольство было на достаточно высоком уровне, когда смотритель замка Айрос (его местонахождение неизвестно) дал сигнал к восстанию. Попечитель двух кузенов Идриса, он освободил их и объявил старшего, Мухаммеда, халифом. После этого негры из гарнизона крепости Малаги взбунтовались и предложили Мухаммеду присоединиться к ним. Но горожане не пожелали покинуть своего доброго и милосердного принца в час опасности. Проявив завидную смелость, они собрались у дворца и потребовали оружие. Они заверили Идриса, что, если получат оружие, негры и часа не продержатся в крепости. Тот горячо поблагодарил их за преданность, но ответил отказом.

– Возвращайтесь в свои дома, – ответил он. – Не хочу, чтобы из-за меня погиб хотя бы один человек.

Поэтому Мухаммед без труда вошел в столицу, и Идриса препроводили в тюрьму Айроса. Кузены просто поменялись местами. Эти события происходили в 1046–1047 годах.

Новый халиф был похож не на своего предшественника, а на мать – амазонку, которая обожала лагерную жизнь. Ей нравилось наблюдать за подготовкой к сражению или за ходом осады и поддерживать щедростью или красноречием храбрость солдат. Мухаммед был храбр до безрассудства, но одновременно он был строгим приверженцем дисциплины, и, если Идрису не хватало энергии, у его преемника – подстрекатели революции обнаружили это очень быстро – ее было даже слишком много. Есть старая басня о лягушках, которые просили у Юпитера короля. Как и «болотный народ» Лафонтена, берберы и негры вскоре получили основания проклинать грозного аиста и сожалеть о мирном бревне. Был устроен заговор. Заговорщики начали переговоры со смотрителем Айроса и легко убедили его освободить Идриса II. На этот раз Идриса не испугала идея гражданской войны. Тюрьма подавила все угрызения совести. Но Мухаммед, подстрекаемый матерью, сопротивлялся так энергично, что заговорщики сложили оружие. Но прежде чем подчиниться Мухаммеду, они отправили Идриса в безопасное место в Африку, где властвовали два берберских вольноотпущенника – Сакот и Риск-аллах, правители Сеуты и Танжера. Идриса приняли с большим почетом, его имя стало упоминаться в публичных молитвах, но ему не дали никакой реальной власти. Ревниво оберегая собственную власть, они строго охраняли его, не позволяли показываться на публике и никого к нему не допускали. Некоторые берберские правители, однако, сумели пробиться к нему и сказали:

– Эти два раба обращаются с тобой как с пленником. Поручи нам, и мы освободим тебя.

Но Идрис, мягкий и покорный, как всегда, снова отказался. По простоте душевной он пошел еще дальше и рассказал своим тюремщикам, что произошло. Упомянутые выше правители были изгнаны, но, опасаясь, что Идрис может впоследствии все же прислушаться к недовольным, Сакот и Риск-аллах отправили его обратно в Испанию, хотя его имя продолжало упоминаться в публичных молитвах, как имя халифа. Идрис нашел убежище у вождя берберов в Ронде, или Комаресе, согласно Ибн-Хальдуну.

Тем временем недовольные в Малаге привлекли на свою сторону Бадиса, который дошел до того, что объявил войну Мухаммеду, правда, очень быстро помирился с ним. Принц Альхесираса, которого тоже звали Мухаммед, был объявлен халифом. Таким образом, в это время одновременно существовало четыре предводителя правоверных: фальшивый Хишам II в Севилье, Мухаммед в Малаге, еще один Мухаммед в Альхесирасе и, наконец, Идрис II. Двое из них не имели ни следа реальной власти, другие были незначительными мелкими принцами. Применение к ним титула халифа было явной нелепостью, поскольку в своем истинном значении он означал верховную власть над всем исламом.

Принца Альхесираса постигла неудача. Покинутый теми, кто звал его на трон, он бежал в свою страну и вскоре умер от горя и стыда. Это было в 1048–1049 годах.

Спустя четыре или пять лет Мухаммед из Малаги тоже умер. Один из его племянников совершил неудачную попытку завладеть троном, как Идрис III. Но был восстановлен на троне достойный Идрис II. На этот раз судьба решила больше не испытывать его на прочность. Он мирно правил до 1055 года, когда тоже испустил свой последний вздох.

На трон нацелился другой хаммудит, но Бадис расстроил его планы. Король Гранады, теперь ставший фактическим главой берберов, больше не хотел других халифов. Он решил положить конец линии Хаммудитов и включить Малагу в свои владения. Это ему удалось без особого труда. Арабы, это правда, подчинились неохотно, но Бадис сумел привлечь на свою сторону самых влиятельных из них, а на недовольство остальных не обращал особого внимания. Что касается берберов, они понимали слабость своих принцев и необходимость тесного союза с их братьями в Гранаде, если, конечно, они желали выстоять против арабов, которые каждый день укрепляли свои позиции на юго-западе. Поэтому они относились к планам Бадиса скорее благосклонно, чем нет. Таким образом, король Гранады стал хозяином Малаги, благополучно изгнав всех Хаммудитов. Им еще предстояло сыграть роль в Африке, но в Испании они покинули сцену.

Глава 5

Аль-Мутадид

Чтобы не прерывать краткий обзор истории Малаги, мы несколько предвосхитили ход событий, и, поскольку далее мы намерены рассмотреть прогресс арабской партии в этот период, нам следует вернуться на несколько лет назад.

После смерти кади Севильи в конце января 1043 года его сын, двадцатишестилетний Аббад, сменил его на посту хаджиба мнимого Хишама II. Аббад вошел в историю под именем аль-Мутадид, и, хотя он принял это имя позже, будет удобнее называть его так с самого начала.

Новый глава арабов юго-запада был одной из самых удивительных фигур, которые явила миру арабская цивилизация. Он был во всех отношениях достойным соперником Бадиса, лидера противоборствующей группировки.

Подозрительный, мстительный, коварный и жестокий тиран, как и его соперник, склонный к пьянству, аль-Мутадид превосходил его в распущенности. Капризный и чувственный, он был воистину ненасытным. Ни один принц не обладал таким многочисленным гаремом, как он. Говорят, в нем было не менее восьмисот женщин.

Несмотря на многие схожие черты, характеры двух принцев были разными. Бадис был почти варваром. Он презирал утонченность и интеллектуальные изыски. Поэты не посещали залы Альгамбры. Хозяин дворца, обычно говоривший по-берберски, едва ли понял бы их оды. Аль-Мутадид, с другой стороны, получил хорошее образование. Правда, он не мог бы претендовать на роль ученого, и его нельзя было назвать начитанным человеком, но он был разборчив, имел хорошую память и по уровню культуры превосходил среднего человека своего времени. Поэмы Мутадида, которые обладают определенными литературными достоинствами, но также интересны, как ключ к пониманию его характера, завоевали ему репутацию способного поэта. Он покровительствовал литературе и искусству и щедро вознаграждал поэтов за любые хвалебные оды. У него была страсть к строительству великолепных дворцов. Эрудиция послужила даже его тирании – для него образцом был багдадский халиф, титул которого он принял, в то время как Бадис, вероятнее всего, даже не знал, в какой эпохе жил тот первый аль-Мутадид. А ведь тот жил не так давно и правил в 892–902 годах. В то время как оба принца были пьяницами, Бадис мог напиться до потери человеческого облика, в то время как аль-Мутадид, джентльмен и светский человек, ничего не делал без изящества. Хороший вкус и разборчивость присутствовали даже в его оргиях. Устраивая попойки, принц и его собутыльники пели застольные песни, отличавшиеся несообразной утонченностью и деликатной цветистостью. Его мощное телосложение подходило и для удовольствий, и для тяжелого труда. Неукротимый сластолюбец и неустанный труженик, он легко переходил от лихорадочных страстей к напряженной работе. Ему нравилось доводить себя до изнеможения, занимаясь государственным делами, но после титанических усилий, необходимых, чтобы возместить время, потерянное в удовольствиях, ему снова нужен был дебош, чтобы вернуть силы. И – странная аномалия – тиран, перед взглядом которого трепетали красавицы гарема, обращал к некоторым из них стихи, полные утонченной галантности и привлекательной сладости.

Таким образом, Бадис и Мутадид различались, как злодей-варвар отличается от злодея цивилизованного. Учитывая все известные детали, варвар, пожалуй, был менее испорченным из двоих. Бадис проявлял некую брутальную искренность даже в преступлении. Аль-Мутадид был малопонятен даже для самых близких друзей. В то время как его проницательный взгляд легко проникал в души других людей и читал даже самые тайные мысли, ни выражение лица, ни тембр голоса не давали понять, о чем он думает. Принц Гранады рисковал жизнью на многих полях сражений. Принц Севильи, хотя постоянно вел военные действия, и нельзя сказать, что ему не хватало храбрости, лично возглавлял войска лишь однажды или дважды. Арабский историк утверждает, что он, как правило, оставаясь в своем логове, разрабатывал планы кампаний для своих генералов. Стратагемы Бадиса были неумелыми, и их было легко расстроить, зато стратагемы аль-Мутадида – тонкими и изящными и редко заканчивались неудачами. Перескажем одну из историй о его хитрости.

Ведя войну с Кармоной, аль-Мутадил поддерживал тайную переписку с неким арабом в этом городе, который сообщал ему о планах и передвижениях берберов. Чтобы их письма не были перехвачены и никто даже не заподозрил интригу, требовалась, конечно, большая осторожность. Аль-Мутадид, в соответствии с планом, согласованным с его шпионом, однажды вызвал в свой дворец крестьянина, простого бесхитростного человека, и сказал ему:

– Брось свой старый плащ и надень эту джуббу (длинная верхняя одежда вроде кафтана, но открытая спереди и с более короткими рукавами). Это хорошая одежда, и я подарю ее тебе, если ты сделаешь то, что я скажу.

Крестьянин обрадовался и надел джуббу, не подозревая, что за подкладкой спрятано письмо от аль-Мутадида его шпиону. Он обещал в точности выполнить все, что принц ему скажет.

– Вот что ты должен сделать, – сказал принц. – Отправляйся в Кармону. Подойдя к городу, сруби несколько веток и свяжи их в вязанку, потом войди в ворота, расположись там, где обычно собираются дровосеки, но не продавай свою вязанку, пока тебе не предложат за нее пять диргемов.

Крестьянин, не ведая о причинах этих странных инструкций, сделал все, как ему велели. Он отправился в Кармону, по пути собрал вязанку хвороста, но, поскольку был непривычен к такой работе, вязанка у него получилась маленькой и ветки торчали во все стороны. С ней он и занял место на рынке.

– Сколько стоит твоя вязанка? – спросил прохожий.

– Пять диргемов, – ответил крестьянин.

– Она у тебя, наверное, из эбенового дерева? – рассмеялся прохожий.

– Нет, – сказал другой покупатель. – Она из бамбука.

И он тоже расхохотался. Так дровосек-любитель стал объектом общих насмешек. Ближе к концу дня к крестьянину подошел шпион аль-Мутадида, поинтересовался стоимостью вязанки, сразу купил ее и сказал:

– Бери вязанку. Отнесешь ее ко мне домой. Я покажу дорогу.

Подойдя к дому, крестьянин положил вязанку, куда ему сказали, и собрался уходить.

– Куда ты собираешься так поздно? – спросил хозяин дома.

– Я ухожу из города. Я живу не здесь.

– Даже не думай. Неужели ты не знаешь, как много грабителей на дорогах? Оставайся здесь. Я дам тебе еду и крышу над головой, а рано утром тронешься в путь.

Крестьянин с благодарностью принял предложение, и обильный ужин вскоре заставил его забыть о насмешках, которым он подвергался весь день. После еды крестьянин сообщил хозяину, что живет в окрестностях Севильи.

– Ты, наверное, смелый человек, если забрался так далеко. Все знают о жестокости берберов, которые не церемонятся со своими жертвами. Судя по всему, тебя привело сюда какое-то важное дело.

– Вовсе нет. Но должен ведь человек как-то зарабатывать себе на жизнь. А кому может понадобиться такой жалкий человек, как я, безобидный крестьянин?

Беседа продолжилась далеко за полночь, и крестьянин стал засыпать. Хозяин указал ему удобное спальное место, и крестьянин лег, даже не сняв верхней одежды.

– Сними джуббу, – сказал хозяин. – Сейчас ночи теплые, и тебе будет жарко.

Крестьянин так и сделал и вскоре уже крепко спал.

Шпион оторвал подкладку, нашел письмо аль-Мутадида, прочитал его, заменил быстро написанным ответом, снова зашил подкладку и бросил джуббу туда, где ее оставил крестьянин. Тот встал очень рано, тепло поблагодарил гостеприимного хозяина и отправился обратно в Севилью.

По возвращении он пришел к аль-Мутадиду и сказал, что в точности выполнил его поручение.

– Я тобой доволен, – сказал принц. – Ты заслужил награду. Верни мне джуббу и прими в дар этот полный комплект одежды.

Крестьянин, вне себя от восторга, взял одежду и стал рассказывать всем друзьям и знакомым, что принц пожаловал ему почетные одежды, словно он очень важная персона. О том, что он выполнил функцию курьера и доставил по назначению такие важные депеши, что, обнаружь их берберы, это стоило бы ему жизни, он так никогда и не узнал.

Изобретательный принц Севильи был действительно горазд на всевозможные выдумки и уловки, и в его арсенале имелся большой арсенал средств. Горе тому, кто вызвал его гнев. Такой человек мог даже не пытаться спрятаться в другом городе. Месть принца настигала его даже на краю земли. Рассказывают, что как-то раз слепой человек был лишен аль-Мутадидом большей части собственности, после чего он сам потратил остаток и, став нищим, отправился в Мекку. Там он не переставал прилюдно ругать тирана, который сделал из него, вполне состоятельного человека, нищего попрошайку. Об этом узнал аль-Мутадид. Он послал за одним из своих подданных, который как раз готовился совершить паломничество в Мекку, дал ему кошель с золотыми монетами, смазанными смертельным ядом, и сказал:

– Добравшись до Мекки, дай этот кошель твоему слепому соотечественнику. Передай ему привет и скажи, что это подарок от меня. Но ни в коем случае не открывай этот кошель сам.

Прибыв в Мекку, паломник передал слепому подарок аль-Мутадида.

– Клянусь Аллахом, – воскликнул несчастный, – он звенит, если его потрясти. Там внутри золото. Но почему аль-Мутадид разорил меня в Севилье, а теперь хочет обогатить в Аравии?

– У принцев бывают странные капризы, – ответил паломник. – Или, может быть, аль-Мутадид сожалеет о несправедливости, допущенной по отношению к тебе. Но меня это не касается. Я выполнил свою миссию. Бери этот кошель, и расстанемся с миром.

– Ты прав, – ответил слепой. – Прими сотню благодарностей за труды и заверь принца в моей бесконечной благодарности.

Зажав сокровище в руке, нищий поспешил в свою лачугу и там, тщательно заперев дверь, раскрыл наконец кошель. Говорят, нет ничего более приятного для человека, долгое время сражавшегося с нищетой, чем видеть золото, усладить свой взгляд завораживающим мерцанием золотых монет. Слепой севилец был лишен возможности видеть, но для него зрение заменили слух и осязание. Он сжимал драгоценные монеты в руках, подбрасывал их и с упоением слушал их звон, бесконечно пересчитывал их и даже целовал. Яд подействовал, и к ночи несчастный слепой умер.

Хотя Бадис и Мутадид оба были жестокими негодяями, даже в этом между ними можно найти разницу. Если первый в пароксизме слепой ярости часто убивал жертв собственными руками, аль-Мутадид очень редко брал на себя функции палача. Но хотя он не желал пачкать руки в крови, его ярость зачастую бывала более сильной и непримиримой, чем у его соперника. Бадис, если враг умирал, успокаивался. Голову его врага насаживали на копье – такова была традиция, но вопрос считался решенным.

А ненависть принца Севильи была ненасытной страстью: он преследовал своих жертв даже после смерти: изуродованные останки врага услаждали его взор. Следуя примеру халифа Махди, он приказывал сажать цветы в черепа своих врагов и устанавливал эти «цветочные горшки» во дворе своего дворца. К каждому из них крепился ярлык с именем владельца черепа. Аль-Мутади с большим удовольствием посещал свой «сад». Но в нем не было самых ценных голов – принцев, которых он покорил. Они с большой тщательностью сохранялись в сундуке под полом дворца.

Это жестокое чудовище в его собственных глазах было лучшим из принцев, Титом, созданным для блага человеческой расы.

«Если такова твоя воля, о Боже, – восклицал он в поэтическом экстазе, – чтобы счастье было уделом смертных, позволь мне править арабами и варварами. Ведь я никогда не отступал от прямого пути, никогда не поступал с моими подданными иначе, кроме как следует благородному и великодушному принцу. Я всегда защищал их от врага, отводил угрожавшие им бедствия!»

Глава 6

Аль-Мутадид

(Продолжение)

Первым шагом аль-Мутадида стало избавление от Хабиба, визиря и доверенного лица его отца, – он умертвил его. Потом он обратил оружие против берберов, особенно его соседей из Кармоны. У него были личные причины ненавидеть этих африканцев. Он был уверен: если им не мешать, они свергнут с трона его – или потомков, – поскольку астрологи предсказали, что его династию уничтожат люди, не являющиеся уроженцами Испании. Соответственно, аль-Мутадид всеми силами старался истребить берберов. Начавшаяся в результате война оказалась затяжной. Хотя Мухаммед, принц Кармоны, попал в засаду и был убит во время противостояния 1042–1043 годов, война продолжилась при его сыне и преемнике Исхаке.

Тем временем аль-Мутадид энергично расширял границы в западном направлении. В 1044 году он отобрал Мертолу у Ибн-Тайфура. Потом он напал на Ибн-Яхью, правителя Ньеблы. Последний был не бербером, а арабом, но когда стоял вопрос о расширении территории, Мутадид не был разборчивым. Подвергшись сильному давлению, Ибн-Яхья обратился за помощью к берберам. Музаффар из Бадахоса пришел ему на помощь, отбросил аль-Мутадида и начал формировать лигу против Севильи. В нее вошли Бадис, Мухаммед из Малаги и Мухаммед из Альхесираса. Абу-л Валид ибн Джавар, который в 1043 году сменил отца на посту президента республики Кордова, всячески старался примирить противоборствующие стороны, но не преуспел: его послов игнорировали.

Берберы запланировали марш на Севилью, как только армии соединятся. Но аль-Мутадид расстроил их планы. Воспользовавшись отсутствием Музаффара, который не принял необходимых мер по защите своих границ, он разорил территории Бадахоса. Затем, вопреки обыкновению, он лично возглавил армию и выступил против Ньеблы, напал на противника недалеко от городских ворот и сбросил многих в Тинто. Правда, Музаффару удалось собрать войска для атаки, и аль-Мутадид был вынужден отойти.

Затем Музаффар соединился со своими союзниками. Но пока они разоряли окрестности Севильи, Ибн-Яхья покинул армию, вынужденный вступить в союз с аль-Мутадидом. Музаффар наказал перебежчика, конфисковав деньги, которые тот ему доверил, и разорил окрестности Ньеблы. Соответственно, Ибн-Яхья обратился к своему новому союзнику за помощью. Аль-Мутадид напал на войска из Бадахоса, заманил их в засаду и разгромил. Не удовлетворенный этим успехом, он отправил своего сына Исмаила, чтобы тот разорил окрестности Эворы.

С целью отбросить нападавших, король Бадахоса собрал всех мужчин, способных держать в руках оружие, и, получив подкрепление от союзника – Исхака из Кармоны, выступил против врага. Берберы Кармона тщетно пытались отговорить его от этого шага. Они не уставали повторять, что он не знает, как велика армия Севильи, в то время как они регулярно получают информацию из Севильи и лично видели войска аль-Мутадида. Их предостережения не были услышаны. За упрямство Музаффару пришлось заплатить высокую цену. Он потерпел ужасное поражение, лишившись по меньшей мере трех тысяч человек. Среди погибших оказался принц Кармоны, командовавший войсками отца. Его голову подарили аль-Мутадиду, который поместил ее в свой собственный сундук, хранившийся рядом с сундуком его деда.

В течение долгого времени Бадахос являл собой грустное зрелище. Лавки были закрыты, рыночные площади опустели, многие жители погибли. В довершение всех несчастий севильцы уничтожили урожай, и вскоре район оказался во власти голода. Музаффар был бессилен. Брошенный на произвол судьбы союзниками, к которым он тщетно взывал, он был вынужден молча страдать. Однако его гордость осталась несломленной, и он даже слышать не хотел о примирении, хотя победивший противник не отказывался от посредничества Ибн-Джавара. Музаффар делал вид, что ему безразличны потери, и даже послал эмиссара в Кордову для покупки новых девушек-певиц. Такие «товары» в ту пору были редкостью, и, преодолев немалые трудности, удалось купить только двух девушек, обладавших довольно-таки средними способностями. Этот каприз короля Бадахоса вызвал удивление. Он был известен как степенный, увлекающийся наукой человек, не слишком жаловавший подобные развлечения. К тому же представлялось странным, что выбрал время для покупки девушек столь тяжелое для своего королевства время. Но когда стали ясны его мотивы, больше никто не удивлялся. Музаффар узнал, что при продаже собственности недавно умершего визиря Кордовы аль-Мутадид купил известную певицу. Желая показать, что он тоже может увлекаться певицами, как и его противник, король тоже сделал покупку.

Ибн-Джавар, однако, не прекращал попыток примирить враждующие стороны. В июле 1051 года они наконец увенчались успехом. Музаффар и аль-Мутадид, после затяжных переговоров, подписали мирный договор.

После этого аль-Мутадид повернул оружие против Ибн-Яхьи из Ньеблы, который теперь мог рассчитывать только на себя. Экспедиция оказалась обычной военной прогулкой. Осознавая свою слабость, Ибн-Яхья не делал попыток обороняться и отбыл в Кордову с намерением дожить свой век в этом городе. Аль-Мутадид галантно выделил ему отряд в качестве эскорта.

Бакрит Абд аль-Азиз, принц Уэльвы и маленького острова Сальтес, вскоре понял, что пришла его очередь. В надежде спасти хотя бы что-нибудь он написал аль-Мутадиду письмо. В нем он поздравил соперника с недавними завоеваниями, напомнил о дружеских отношениях, всегда существовавших между их семьями, признал себя вассалом и предложил аль-Мутадиду Уэльву при условии, что он сохранит Сальтес. Аль-Мутадид принял предложения и под предлогом личной встречи с принцем отправился в Уэльву. Но только Абд аль-Азиз счел благоразумным не ждать гостя и сразу перебраться вместе с казной на Сальтес. Аль-Мутадид вернулся в Севилью после того, как овладел Уэльвой и оставил там своих людей с приказом следить, чтобы Абд аль-Азиз не покидал остров и к нему никто не ездил. Узнав об этих мерах, Абд аль-Азиз выбрал благоразумный путь. Он вступил в переговоры с людьми аль-Мутадида и, в конце концов, продал свои корабли и военное снаряжение принцу Севильи за шесть тысяч дукатов, одновременно получив разрешение перебраться в Кордову. Коварный аль-Мутадид намеревался захватить его по пути и отобрать деньги, но Абд аль-Азиз ожидал чего-то подобного и попросил эскорт у принца Кармоны, благодаря которому смог добраться до Кордовы невредимым.

Следующей целью аль-Мутадида стало маленькое государство Сильвес (Сильвиш), в котором правило арабское семейство Бени Музайна, предки которого с древности владели обширными землями в этой части полуострова и со времен Омейядов занимали важные посты.

Решив, что он скорее умрет, чем сдастся, принц Сильвеса защищался с отчаянием обреченного. Но севильская армия, номинальным командиром которой был Мухаммед, сын Мутадида, которому тогда едва исполнилось тринадцать лет, вела осаду уверенно и энергично, и в конце концов Сильвес взяли штурмом. Это было в 1051 или 1052 году. Штурм состоялся после завоевания Ньеблы и Уэльвы (443 год хиджры) и до взятия Санта-Марии (444 год хиджры). Ибн-Музайна тщетно искал смерть в гуще сражения. Аль-Мутадид пощадил его жизнь и лишь выслал его. Потом, поручив своему сыну Мухаммеду управление Сильвесом, принц повернул оружие против Санта-Марии, маленького государства, расположенного на мысу, который до сих пор носит это название. Султан Сулейман даровал его, как фьеф, некому Саиду ибн Гаруну из Мериды, родословная которого неизвестна. Возможно, он не был ни бербером, ни арабом. Люди, происхождение которых неизвестно арабским хронистам, – это, как правило, испанцы. После смерти Сулеймана Ибн-Гарун объявил о своей независимости, а после его смерти его преемником стал сын – Мухаммед. Последний, подвергшись атаке севильцев, сопротивлялся недолго.

Аль-Мутадид объединил район Санта-Марии и Сильвеса и поручил его управлению своего сына Мухаммеда. Это было в 1052 году.

Благодаря этим быстрым завоеваниям государство Севилья существенно расширилось в западном направлении. Но его экспансия сдерживалась на юге, где властвовали берберы. Большинство из них в то время находились в мире с аль-Мутадидом, и даже признавали его верховную власть – или, точнее, власть мнимого Хишама II. Аль-Мутадид, однако, не был удовлетворен такой ситуацией. В его намерения входило уничтожение берберских принцев и захват их территорий. Но он действовал осторожно, не желая ввязываться в такое сложное мероприятие, пока его успех не будет гарантирован интригами.

После завоевания Сильвеса он нанес неожиданный визит – в сопровождении только двух помощников – двум вассалам Ибн-Нуху, правителю Морона, и Ибн-Аби Корра, правителю Ронды. Учитывая ненависть, которую к нему испытывали берберы, было удивительно, что он сам пошел к ним в руки. Но у аль-Мутадида никогда не было недостатка в смелости, и, несмотря на собственное вероломство, он полагался на порядочность других. В Мороне его приняли уважительно. Ибн-Нух заверил его, что счастлив видеть нежданного гостя, постарался проявить максимальное гостеприимство и заверил его в верности. Но аль-Мутадид приехал вовсе не для того, чтобы слушать комплименты или заверения в дружеских чувствах. Он желал увидеть своими глазами, как расположена территория, и, если получиться, привлечь на свою сторону некоторых влиятельных персон. Он довольно скоро заметил, что арабское население желает сбросить берберское иго, и, когда придет время, он сможет рассчитывать на его поддержку. С помощью золота и драгоценных камней, которых было в избытке у его помощников, аль-Мутадид сумел подкупить нескольких берберских офицеров, и Ибн-Нух ничего не заподозрил.

Полностью удовлетворенный результатами визита, аль-Мутадид направился в Ронду. Там его тоже приняли с почестями, и его махинации оказались такими же – или даже более успешными. Арабы Ронды желали избавиться от берберов даже больше, чем арабы Морона. Бени Аби Корра были более суровыми хозяевами, чем Ибн-Нух. Поэтому аль-Мутадид сумел заложить фундамент масштабного заговора, готового по сигналу перерасти в большое восстание.

Тем не менее он едва не заплатил за свою дерзкую смелость жизнью. Однажды после пиршества, на котором вино лилось рекой, он ощутил сонливость.

– Я устал, – сказал аль-Мутадид хозяину. – Хотелось бы немного отдохнуть. Но вы не должны прерывать веселье. Короткий сон освежит меня, и я очень скоро присоединюсь к вам.

– Как пожелаешь, господин, – сказал Ибн Аби Корра и проводил гостя к месту, где он мог прилечь.

Через полчаса, когда аль-Мутадид, казалось, глубоко заснул, берберский офицер потребовал внимания. Он хотел сказать нечто важное. Когда наступила тишина, он сказал:

– Мне кажется, что у нас здесь появился жирный телец, который подставляет горло под наши ножи. Это удача, о которой мы даже не мечтали. Мы могли отдать за него все золото Андалусии и не получить ничего, а тут он сам к нам пришел. Он – дьявол в человеческом обличье, и мы все это знаем. Когда он умрет, никто не станет оспаривать у нас право владения этой страной.

Собравшиеся замолчали и уставились на говорившего. Поскольку убийство того, кого они одновременно боялись и ненавидели и чья злокозненность была общеизвестна, показалось слишком привлекательным для людей, привычных к преступлениям с незапамятных времен, поэтому на их лицах не было ни удивления, ни отвращения. Только один человек, более благонадежный, чем все остальные, почувствовал, что при мысли о таком коварном предательстве у него вскипела кровь. Это был Муаз ибн Аби Корра, родственник правителя Ронды. Его глаза сверкали от благородного негодования, когда он встал и заявил:

– Ради всего святого, давайте не будем этого делать. Этот человек пришел сюда, рассчитывая на нашу лояльность. Судя по его поведению, он не считает нас способными на коварное предательство. Честь требует, чтобы мы оказались достойными его доверия. Что скажут наши братья из других племен, узнав, что мы нарушили священные правила гостеприимства и убили гостя? Тот, кто это сделает, будет проклят.

Берберы были тронуты этими искренними пылкими словами. Напомнив об обязанностях гостеприимства, Муаз затронул те струны в их сердцах, которые, как правило, бесконечно много значат для восточных народов.

Тем временем аль-Мутадид только делал вид, что спит, и в ужасе прислушивался к разговорам. А после речи Муаза он якобы проснулся и встал, чтобы занять свое место за столом. Гости тоже встали. Они смущенно отводили глаза и целовали его в лоб, причем их объятия были порывистыми – тревожила совесть. Ведь они едва не отправили гостя в мир иной.

– Друзья мои, – сказал принц. – Мне необходимо срочно вернуться в Севилью. Сейчас, накануне отъезда, я даже не могу выразить, как тронут вашим гостеприимством. Мне бы хотелось оставить каждому из вас какой-то подарок – знак моей благодарности, но, к сожалению, запас подарков, которые я всегда вожу с собой, иссяк. Прикажите принести чернила и бумагу, и пусть каждый из вас назовет мне свое имя и то, чего он больше всего желает – платья, деньги, кони, женщины, рабы – все, что угодно. Когда я вернусь в Севилью, можете присылать туда своих слуг за подарком.

Вся компания с радостью сделала то, что сказал принц, и, когда аль-Мутадид вернулся в Севилью, туда стали прибывать посланцы берберов, которые разъехались по домам с великолепными дарами для своих хозяев.

Теперь между берберами и аль-Мутадидом установились прекрасные отношения; старая вражда была забыта, на смену ей пришел крепкий союз и сердечная дружба. Спустя полгода аль-Мутадид пригласил правителей Ронды и Морона на пир, в знак, как он сказал, ответной любезности за их недавнее гостеприимство. Он также послал приглашение Ибн-Хазруну, правителю Аркоса и Хереса, и в назначенное время три бербера прибыли в Севилью. Это было в 1053 году.

Мутадид устроил для них роскошный прием и, согласно обычаю, предложил им вместе с главными членами свиты посетить баню. Но под каким-то предлогом попросил Муаза остаться с ним.

Шестьдесят берберов направились в здание, указанное принцем. Освободившись от одежды в вестибюле, они вошли в главный зал. Он, как водится в мусульманских странах, был построен из камня, увенчанного куполом с узкими окошками матового стекла. Ванны были из мрамора, а трубы, соединенные с печью и пронзавшие стены, поддерживали высокую температуру во всем помещении.

Наслаждаясь купанием, берберы слышали странные звуки – похоже, где-то работали каменщики, но они не обратили на это внимания. Прошло некоторое время, жар показался им слишком сильным, и они попытались открыть дверь. Но ее не оказалось. Дверной проем, как и все прочие отверстия, были заложены камнями. И все находившиеся в бане погибли от удушья. Кстати, подобным способом избавился от неугодных ему евнухов и стражников один из Аглабидов.

Муаз долго ждал возвращения своих соотечественников и, в конце концов, почувствовал неладное и рискнул спросить аль-Мутадида, что их так задержало. Тот сказал ему правду. Заметив ужас, исказивший лицо молодого человека, он добавил:

– Ничего не бойся. Твои соотечественники заслужили смерти, поскольку замыслили убить меня. Я не спал, все слышал и никогда не забуду твоих благородных слов. Тебе я обязан жизнью. Выбирай: ты можешь остаться здесь и разделить со мной мое богатство, или вернуться в Ронду, куда тебя проводят с богатыми дарами.

– Увы, господин, – ответил Муаз тоном глубочайшего уныния. – Как же я могу вернуться в Ронду, где все будет напоминать мне о потере?

– Значит, ты останешься в Севилье, – сказал принц, – и, будь уверен, у тебя не будет поводов жаловаться. – Обратившись к одному из своих людей, он отдал приказ: – Проследи, чтобы для Муаза немедленно подготовили дворец. Пусть туда отправят тысячу золотых монет, десять коней, тридцать женщин и десять рабов. – Он снова обернулся к Муазу: – А еще ты будешь получать содержание в размере двенадцати тысяч дукатов в год.

С тех пор Муаз поселился в Севилье, где жил, окруженный королевской роскошью. Аль-Мутадид каждый день посылал ему дорогие подарки, назначил на командную должность в армии Севильи, и в дальнейшем, когда он советовался с визирями по тем или иным вопросам, почетное место среди них всегда занимал его спаситель.

Сложив головы берберских правителей в мрачный сундук, служивший усладой его взгляду, аль-Мутадид послал войска захватить Морон, Аркос, Херес, Ронду и другие города. С помощью арабского населения и предателей, продавшихся аль-Мутадиду, армия легко выполнила свою задачу. Захват Ронды, где преемником отца стал Абу Наср, представлялся самым трудным делом, потому что город располагался на крутой горе, и местность вокруг считалась непроходимой. Но городские арабы массово восстали против берберов и убили их всех без разбора. Сам Абу Наср погиб, когда пытался бежать: забираясь на стену, он поскользнулся и упал в глубокое ущелье. Основные факты изложены Ибн-Бассамом, который, однако, делает две или три ошибки. Нувайри указывает Кармону вместо Ронды.

Захват Ронды чрезвычайно обрадовал принца Севильи, и он сразу же велел приступить к работе по укреплению города. После завершения строительства новых фортификационных сооружений он лично проинспектировал их, остался очень доволен и в порыве гордости написал такие строчки:

«О, Ронда, прекраснейшая из драгоценностей моего королевства, еще никогда ты не была такой сильной! Мечи и копья моих храбрых воинов завоевали тебя для меня. Теперь на меня смотрят твои жители, как на господина и защитника. Да продлит Бог мои дни, ведь тогда дни моих противников станут короче. Я никогда не перестану вести борьбу с ними – это мне необходимо как воздух. Я предал мечу целые армии. Головы моих врагов, надетые на канат, словно жемчужины, висят, как ожерелье, на воротах моего дворца».

Глава 7

Аль-Мутадид

(Продолжение)

Пока Мутадид, окрыленный успехом, ликовал, Бадис все больше тревожился. Услышав об ужасной судьбе берберской верхушки, он от горя и ярости стал рвать на себе одежды. Потом, когда стало известно, что взрыв патриотического негодования заставил все арабское население Ронды восстать против своих угнетателей и стали их убивать, его охватили самые дурные предчувствия. Разве мог он быть уверен, что его собственные арабские подданные уже не сговорились с Аббадидами и не плетут интриги против его трона и жизни? Страх преследовал его день и ночь, доводя до безумия. Иногда, охваченный яростью, он начинал выкрикивать проклятия в адрес всего мира. В другое время он оказывался во власти страха и дурных предчувствий. Тогда он, мрачный и угрюмый, бродил по дворцу, шарахаясь от каждой тени. А тут еще – вот уж точно дурной знак – у Бадиса пропала тяга к вину.

Он втайне вынашивал ужасный план. Пока в его владениях живут арабы, он не мог чувствовать себя в безопасности ни одной минуты. Поэтому он считал, что благоразумие требует их истребить. Задуманное деяние он наметил на пятницу, когда все соберутся в мечети. Но поскольку Бадис не делал ничего, не посоветовавшись с хаджибом, он рассказал о своем плане Самуэлю, добавив, что он все равно его выполнит, одобрит его визирь или нет. Еврею план, разумеется, пришелся не по душе, и он честно попытался отговорить принца, моля его подумать о возможных последствиях.

– Предположим, – говорил он, – все прошло как тебе хотелось бы и ты уничтожил всех арабов, невзирая на опасность такой попытки. Неужели ты думаешь, что арабы, живущие в других уголках Испании, проигнорируют несчастье, случившееся с их соотечественниками? По-твоему, они спокойно останутся в своих домах? Определенно нет. Они разъярятся и возьмутся за оружие. А ведь им нет числа. Я вижу врагов, бесчисленных, как морские волны, набегающими на тебя, их мечи сверкают над твоей головой.

Но только Бадис оставался глух к осторожности и здравому смыслу. Он велел Самуэлю хранить тайну и начал приготовления, приказав, чтобы в пятницу войска вооружились, поскольку будет проведен смотр.

Самуэль тем временем не сидел сложа руки. Через некоторых знакомых ему женщин он предупредил самых важных арабов, чтобы те в пятницу не ходили в мечеть, а спрятались. Теперь арабы были настороже, и в пятницу в мечети собралось лишь несколько плебеев. Придя в ярость, Бадис призвал к себе Самуэля и обрушил на него град упреков: из-за него провалился его чудесный план. Визирь отверг свою причастность к провалу, сказав:

– Очень просто объяснить, почему арабы не собрались на молитву. В мирное время без всякой видимой причины ты вооружил войска. Это не могло не вызвать подозрения. Вместо того чтобы злиться, ты бы лучше поблагодарил Бога: арабы догадались о твоих намерениях и могли выступить против тебя, но они не сделали этого. Подумай спокойно, господин. Придет время, и ты согласишься со мной. Иначе и быть не может.

Какое-то время Бадис продолжал упрямиться, но в конце концов согласился с доводами Самуэля и признал, что был не прав. Он отказался от идеи уничтожения всех арабов. Но по настойчивым просьбам беженцев из Морона, Аркоса, Хереса и Ронды, нашедших убежище в Гранаде, он решил покарать коварных врагов своей расы и вторгся на севильскую территорию во главе своего войска, к которому присоединились также и беженцы. Подробности военных действий до нас не дошли. Есть основания полагать, что это была кровопролитная борьба. Африканцы горели желанием отомстить за смерть своих соотечественников, а жители Гранады были для арабов объектом более острой ненависти, чем другие берберы. Их считали нечестивыми, врагами ислама, потому что у них был визирь – еврей. «Своим мечом ты бьешь людей, которые ничем не лучше евреев, хотя и называют себя берберами», – утверждали севильские поэты, прославляя победы аль-Мутадида. В глазах севильцев война против Гранады была джихадом, и они сопротивлялись так упорно, что нападавшие были отбиты. Беженцам оставалось только посочувствовать: домой им запретил возвращаться аль-Мутадид, а оставаться в Гранаде – Бадис. Поэтому они были вынуждены переправляться через пролив, чтобы как-то выжить. Они высадились в районе Сеуты, но Сакот, правивший в этом городе, не пожелал иметь с ними ничего общего. Отвергаемые всеми, в то время как в Африке свирепствовал голод, они почти все погибли.

Тогда аль-Мутадид повернул оружие против хаммудита Касима, правителя Альхесираса. Он был самым слабым из всех берберских принцев и потому очень скоро запросил мира. Аль-Мутадид позволил ему жить в Кордове. Все это происходило в 1058 году.

Завершив это новое завоевание, аль-Мутадид решил, что пора опустить занавес и прекратить комедию, которую, следуя примеру отца, он играл до сих пор, и признать, что Хишам II мертв. Причины, заставившие Абу-л Касима прикрываться именем этого монарха, больше не имели значения. Теперь уже все понимали, что возвращение старого режима невозможно, халифат пал и больше не восстанет. Опыт развеял все иллюзии, которые могли существовать по этому поводу. Изготовитель циновок из Калатравы стал, таким образом, бесполезным. Не исключено, что этот человек, никогда не показывавшийся не только народу, но и придворным, был давно мертв. Некоторые хронисты утверждают, что аль-Мутадид, устав от этого человека, умертвил его. По этому поводу можно строить только предположения, потому что принц Севильи, когда хотел, мог окружить свои действия непроницаемым покровом тайны. Точно известно, что в 1059 году он собрал жителей Севильи и сообщил, что халиф Хишам скончался в результате удара. Он велел похоронить останки изготовителя циновок из Калатравы с королевскими почестями. Будучи хаджибом, он посещал все погребальные церемонии пешком и без tailesan – своеобразной вуали, покрывающей голову и плечи. Он также сообщил союзникам на востоке о смерти халифа и предложил им выбрать другого монарха. Понятно, что никто и не помышлял о таком шаге. Впоследствии аль-Мутадид объявил, что халиф изъявил волю назначить его эмиром Испании. С тех пор все усилия аль-Мутадида были направлены на достижение этого положения. Он даже исполнился решимости захватить бывшую столицу монархии. Однако ему предстояло столкнуться с серьезным разочарованием.

Его войска уже совершили несколько набегов на территорию Кордовы, когда в 1063 году (455 по хиджре) он приказал своему старшему сыну Исмаилу, командовавшему армией, занять полуразрушенный город Аль-Захра. Исмаил заколебался. Он уже некоторое время был недоволен аль-Мутадидом – жаловался на резкость и тиранию отца, утверждал, что не раз подвергался большой опасности из-за отсутствия полного состава войск перед крупным сражением или осадой. Некий авантюрист поддерживал его недовольство. Это был Абу Абдуллах Бизильяни, мигрировавший из Малаги, когда город был захвачен Бадисом. Желая стать хаджибом любой ценой – где и при ком, ему было все равно, – этот интриган попытался вселить в душу Исмаила идею о восстании против отца и основании в другом месте – к примеру, в Альхесирасе – отдельного независимого государства. Бизильяни преуспел даже слишком хорошо. Раздражение Исмаила в момент, когда он получил приказ выступить против Аль-Захры, достигло максимума и нуждалось лишь в небольшом импульсе, чтобы выплеснуться через край. К сожалению, аль-Мутадид снова отказался дать сыну дополнительные войска. Исмаил тщетно подчеркивал, что с такими маленькими силами, которые имеются в его распоряжении, он не сможет справиться с таким государством, как Кордова, и, если Бадис придет на помощь кордовцам, севильская армия окажется между двух огней. Мутадил оставался глух к его словам. В гневе он назвал сына трусом и заявил, что, отказавшись ему подчиняться, он лишится головы.

Возмущенный и оскорбленный Исмаил выступил в поход, и Бизильяни, с которым он привык советоваться, легко убедил его, что настал момент выполнить план, который они часто обсуждали между собой. В двух днях пути от Севильи Исмаил сообщил своим офицерам, что получил письмо от отца, призывающее его вернуться по очень важному делу. Затем в сопровождении Бизильяни и тридцати конных стражников он галопом поскакал в Севилью. Аль-Мутадид находился не в городе, а в замке Захир, что на противоположном берегу реки. Поэтому его цитадель в цитадель в Севилье охранялась слабо. Ночью Исмаил захватил ее, погрузил на мулов сокровища отца и, чтобы не позволить никому переправиться через реку и сообщить новость в Захир, он затопил все плавсредства, пришвартованные возле цитадели. После этого он, захватив с собой мать и других женщин сераля, направился в Альхесирас.

Несмотря на все принятые меры предосторожности, аль-Мутадид узнал о случившемся от солдата из свиты своего собственного сына, который не одобрил то, что сделал Исмаил, и переплыл на лошади Гвадалквивир. Аль-Мутадид немедленно велел отрядам кавалерии прочесать местность и разослал гонцов во все крепости. Приказы были доставлены очень быстро, и Исмаил обнаружил, что ворота всех крепостей перед ним закрыты. Опасаясь, что управляющие замками объединятся и нападут на него, он попросил защиты Хассади, управлявшего замком, который был расположен на вершине холма на границе с районом Сидона. Хассади согласился при условии, что Исмаил останется у подножия холма. Затем он спустился вместе с солдатами, посоветовал молодому принцу помириться с отцом и предложил свое посредничество. Видя, что его план не удался, Исмаил согласился. Тогда Хассади позволил принцу войти в замок, где принял его с почестями, соответствующими его высокому рангу, и сразу же написал аль-Мутадиду. В письме было сказано, что Исмаил раскаивается в своей ошибке и просит прощения. Ответ был получен сразу и оказался утешительным. Аль-Мутадид выразил желание простить сына.

Исмаил немедленно вернулся в Севилью. Отец оставил ему всю собственность, но держал сына под стражей и обезглавил Бизильяни и его сообщников. Исмаил, отлично знавший коварство и двуличность своего отца, считал, что его прощение – очередная уловка. И потому он решился. Подкупив стражников и нескольких рабов, он собрал их ночью, дал выпить вина для смелости и вместе с ними забрался в ту часть дворца, которая, казалось, была слабо защищена и открыта для внезапного нападения. Он рассчитывал застать отца спящим и убить его. Неожиданно перед заговорщиками появился сам аль-Мутадид во главе дворцовой стражи. Заговорщики разбежались. Исмаил попытался забраться на городскую стену, но солдаты захватили его. Вне себя от ярости, аль-Мутадид затащил сына во дворец, выгнал всех помощников и убил его своими руками. После этого он отмстил всем сообщникам сына, его друзьям, слугам и даже женщинам гарема. Последовали публичные наказания, на которых виновным рубили руки, ноги, головы.

И лишь когда гнев немного остыл, мрачный тиран стал жертвой сожалений и отчаяния. Сын, который взбунтовался против него, совершил покушение на его жизнь, выкрал его сокровища и даже жен, безусловно, был виновен. Но почему-то эта мысль не приносила успокоения. Аль-Мутадид никак не мог забыть, как нежно любил его. Несмотря на жестокость, тиран был сильно привязан к семье. В своем сыне, рассудительном, умном, отважном на поле боя, он всегда видел опору в старости и продолжателя своего дела. А теперь он собственными руками лишил себя самых сокровенных надежд.

«На третий день после этой ужасной катастрофы я вошел в приемную вместе с коллегами, – писал севильский визирь. – Лицо аль-Мутадида было ужасным. Мы все дрожали от страха, и в ответ на наше почтительное приветствие он лишь что-то пробурчал. Затем принц окинул нас пронзительным взглядом с головы до ног и неожиданно взревел, словно лев:

– Жалкие людишки! Почему вы молчите? Небось радуетесь моим несчастьям? Убирайтесь с глаз долой!»

Возможно, впервые неистовый дух и железная воля этого человека оказались сломленными. Казавшееся неуязвимым сердце получило рану, которую время могло постепенно вылечить, но шрам от нее сохранится навсегда. На какое-то время он оставил республику Кордова в покое, которой оставалось только удивляться и радоваться неожиданной передышке, и отказался от своих масштабных проектов. Однако они медленно, но верно возрождались, и, в конце концов, Малага оказалась в центре его честолюбивых планов.

Пробыв много лет рабами тирании Бадиса, арабы Малаги ежедневно и ежечасно проклинали своего угнетателя, и принц Севильи в их глазах мог стать освободителем. Он знали, что он тоже тиран, но из двух зол они предпочли то, что относится к их собственной расе. Они договорились с аль-Мутадидом и организовали заговор. Бадис способствовал выполнению их планов своей беспечностью. Он непрерывно пил и лишь очень редко вспоминал о государственных делах. В назначенный день началось всеобщее восстание в столице и двадцати пяти крепостях, и одновременно севильские войска под командованием аль-Мутамида, сына аль-Мутадида, пересекли границу, чтобы помочь повстанцам. Застигнутые врасплох берберы были убиты. Те, которым удалось спастись, были обязаны своим спасением исключительно собственному проворству. Меньше чем за неделю все государство было в руках принца Севильи. Замок Малага с негритянским гарнизоном был единственным укрепленным пунктом, который еще не сдался. Отлично укрепленный и расположенный на вершине горы, он мог держаться неопределенно долгое время. Существовало опасение, что Бадис может выиграть из-за задержки и придет на помощь осажденным. Таким, по крайней мере, было мнение лидеров восстания. Они посоветовали аль-Мутамиду активизировать осаду, проявить настойчивость и не доверять безоговорочно берберам, составлявшим большую часть его армии. Совет был благоразумный, однако аль-Мутамид им пренебрег. Праздный и не подозревающий ничего дурного, он позволил себе наслаждаться популярностью у населения, очарованного его дружелюбием, и предпочитал слушать берберов, которые, тайно симпатизируя Бадису и даже не думая хранить верность к своему командиру, заверяли его, что замок вот-вот капитулирует. Другие солдаты, не подозревая об опасности, утратили бдительность и занимались своими делами.

Эта беспечность оказалась роковой. Негры замка нашли способ связаться с Бадисом и сообщить ему, что севильскую армию легко застать врасплох. И войска Гранады вышли на марш. Они перешли горы тайно и быстро и вошли в Малагу раньше, чем аль-Мутамид что-то заподозрил. Солдатам Гранады даже не пришлось воевать. Им оставалось только перерезать глотки невооруженным и наполовину пьяным противникам. Аль-Мутамид бежал в Ронду, но вся территория снова была в подчинении у Бадиса.

Трудно представить себе ярость аль-Мутадида, когда он узнал, что из-за неразумного поведения сына потерял армию и огромную территорию. Приказав держать Мутамида в заключении в Ронде, тиран, позабыв о раскаянии, которое испытал, убив Исмаила, теперь жаждал лишь жизни его брата.

Не подозревая о силе отцовского гнева, Мутамид слал ему поэмы, полные льстивых нежностей. Он превозносил благородство и великодушие отца, старался успокоить его воспоминаниями о прежних успехах. «Какие блестящие победы ты одержал – их будут вспоминать еще много веков, – писал принц. – Путешественники разнесли твою славу даже в самые далекие земли, и, когда арабы пустыни лунной ночью собираются у костра, чтобы послушать рассказы о рыцарских подвигах, их героем являешься только ты». Мутамид старался оправдаться, переложив вину на коварных берберов, и красочно живописал горе, охватившее его при известии о своем поражении. «Моя душа дрожит, голос и зрение покинули меня. Мои щеки лишились красок жизни, хотя я ничем не болен. Мои волосы побелели, хотя я еще молод. С тех самых пор ничто не доставляет мне удовольствие. Вина мне не хочется, женщины, пусть даже самые привлекательные, больше не владеют моим сердцем. Это не фанатизм. Нет, я не аскет. Я чувствую жар крови, струящейся по моим жилам. Но теперь мне может доставить удовольствие только одно – получить твое прощение и возможность пронзить копьем сердца твоих врагов».

Аль-Мутадид постепенно смягчился, в том числе из-за стихов сына. Он был очень чувствителен к поэзии, отчасти под влиянием молитв благочестивого отшельника из Ронды. Он разрешил Мутамиду вернуться в Севилью и помирился с ним. Однако Малага теперь была безвозвратно потеряна. Бадис все время оставался настороже. Также можно предположить, что неумолимый король Гранады, всегда путешествовавший с палачом в обозе, безжалостно карал несчастных, осмелившихся восстать против него, и пыл недовольных охладел.

Однако среди всех неприятностей было одно большое утешение – ведь к ненависти к угнетателям прибавился религиозный фанатизм – и это утешение заключалось в понимании того, что еврейскому влиянию на двор Гранады приходит конец.

После смерти Самуэля его сменил Иосиф, его сын. Это был способный и хорошо образованный молодой человек. Однако он не обладал умением компенсировать свое высокое положение скромностью поведения, которое было присуще только его отцу. Ему нравилась роскошь, и, когда он ехал верхом рядом с Бадисом, монарх и хаджиб были одеты одинаково великолепно. На самом деле Иосиф выглядел даже более по-королевски, чем сам король. Он полностью контролировал Бадиса, который, по правде говоря, редко бывал трезв. Чтобы не допустить никаких попыток Бадиса лишить его влияния, Иосиф окружил монарха шпионами, докладывавшими ему о каждом слове, сказанном им в хмельном угаре. По сути, Иосиф был евреем только номинально. Говорили, что он не придерживался веры отца – впрочем, никакой другой тоже. Он презирал их все. Судя по всему, он не нападал на иудаизм открыто, но неоднократно публично заявлял, что религия пророка абсурдна, и высмеивал многие стихи Корана.

Своей гордыней, надменностью, презрением к религии и правосудию Иосиф оскорблял и арабов, и берберов, и евреев. Ему приписывали много проступков, и среди его врагов самым известным был араб факих Абу Исхак из Эльвиры. Отдав дань юношеским увлечениям, этот человек захотел получить место при дворе, подходящее ему по праву рождения, но получил отказ от Иосифа. Тогда Абу Исхак стал факихом и, полный ненависти к Иосифу, написал такую поэму:

«Иди, мой посланник, иди и скажи сингаджитам, гигантам нашего времени, львам пустыни, эти слова человека, который их любит, жалеет и который верит, что не выполнит свой священный долг, если не даст им полезный совет.

Ваш властитель совершил преступление: он сделал хаджибом еврея, хотя мог найти его среди правоверных. Через этого хаджиба евреи, презренные парии, стали большими господами; их гордыня и надменность не знают границ. Когда они меньше всего этого ожидают, получают то, что желает их сердце. Они достигли высочайших почестей, так что даже самая гнусная обезьяна из этих нечестивцев сегодня занимает место среди его челяди, где много благочестивых мусульман. И все это не благодаря своим достоинствам. Нет. Тот, кто поднял их так высоко, – человек их религии. Ах, почему ваш властитель не последовал примеру благочестивых принцев прошлого? Почему он не унизил евреев и не обращается с ними, как с изгоями? Тогда их стада и ныне скитались бы между нами, вызывая только отвращение и ненависть. Тогда они не относились бы к нашим аристократам с надменностью, а к нашим святым – с презрением. Тогда эти мерзкие создания не сидели бы рядом с нами и не катались бы верхом вместе со знатными людьми нашего двора.

О, Бадис, ты умный человек, и твои домыслы правдивы. Как ты мог быть так слеп к злу, которое замыслили эти демоны, которые поднимают рога в твоих владениях? Как ты мог проявить привязанность к ублюдкам, которые делают тебя ненавистным в глазах других людей? Как ты мог надеяться укрепить свою власть, когда эти негодяи разрушают все, что ты построил? Как ты можешь так доверять нечестивцу и делать его своим близким другом? Неужели ты забыл: в Книге сказано, что рядом с нами не должно быть нечестивцев. Не делай таких людей своими чиновниками, оставь их для проклятий, ведь вся земля против них! Иначе она скоро содрогнется, и мы все погибнем. Обрати свой взгляд на другие земли, и ты увидишь, что повсюду к евреям относятся как к собакам и держат их отдельно. Ты должен выбрать другой путь, о принц, любимый своим народом, потомок королевского рода, превзошедший своих современников так же, как твои предки превзошли своих.

Когда я прибыл в Гранаду, то заметил, что все в руках евреев, они поделили между собой столицу и провинции. Всюду властвует кто-либо из этих проклятых. Он собирают налоги, веселятся, роскошно одеваются, в то время как вы, мусульмане, угрюмы и одеты в тряпье. Им известны все секреты государства, но ведь это большая ошибка – доверять предателям. Пока правоверные едят хлеб нищеты, они изысканно питаются во дворцах. Они вытеснили вас с вашего места, о, мусульмане, рядом с хозяином, но почему вы не противитесь им? Почему их терпите? Они убивают овец и быков на наших рынках, и вы едите без угрызений совести плоть животных, нечистых в наших глазах. Предводитель этих обезьян украсил свой дом инкрустациями из мрамора и построил там фонтаны, из которых течет самая чистая вода. И пока мы стоим у ворот, он глумится над нами и нашей религией. Великий Бог! Какой позор! Если бы я сказал, что он так же богат, как и ты, мой король, я бы сказал правду. Скорее убейте его и принесите его в жертву, жирного тельца. Не щадите его родственников и друзей, которые накопили огромные богатства. Возьмите их богатства. Вы имеете на них больше прав, чем они. Не думайте, что убить их – предательство. Нет! Настоящее предательство – позволять им занимать высокие должности. Они нарушили свои обязательства перед нами, так кто посмеет винить нас в том, что мы покарали клятвопреступников? Как можем мы процветать, если живем в тени, а евреи ослепляют нас блеском своей гордыни? В сравнении с ними мы презренны, и даже можно предположить, что это мы нечестивцы, а они – правоверные. Не позволяй им больше так с нами обращаться. Ты должен ответить перед нами за их поведение. Помни, что однажды тебе придется рассказать Богу, как ты с нами обращался».

Поэма не произвела впечатления на Бадиса, который безгранично доверял Иосифу, зато она повлияла на берберов. Они поклялись уничтожить евреев и устроили заговор, зачинщики которого распространили слух, что Иосиф продался Мутасиму, королю Альмерии, с которым Гранада в то время находилась в состоянии войны. Когда другие, более трезвые, менее доверчивые и не столь ослепленные страстями спрашивали, зачем Иосифу предавать принца, которого он полностью контролирует, заговорщики отвечали, что Иосиф задумал убить Бадиса и отдать его владения Мутасиму, от которого он впоследствии тоже избавится и займет трон. Едва ли стоит говорить, что это была всего лишь выдумка. Факт заключается в том, что берберы хотели свалить Иосифа и ограбить евреев, на богатства которых они уже давно взирали жадными глазами. Решив, что наконец им представилась удачная возможность, они взбунтовались и напали на королевский дворец, где прятался Иосиф. Чтобы избежать их слепой мести, Иосиф спрятался в угольном подвале, но его нашли, убили и привязали к кресту. Потом жители Гранады стали массово убивать других евреев, и жертвой их фанатичной ненависти стало более четырех тысяч человек. Это было в декабре 1066 года.

Глава 8

Смерть аль-Мутадида

Остальная мусульманская Испания была не спокойнее, чем юг. Везде шла напряженная борьба за фрагменты халифата, а теперь к тому же на севере начала подниматься волна, которая угрожала затопить все мусульманские государства полуострова.

Полвека христианские короли были слишком заняты своими проблемами, чтобы переходить в наступление. Но около 1055 года произошли перемены. Король Кастилии и Леона Фернандо I наконец почувствовал себя достаточно сильным, чтобы сразиться с сарацинами, которые – это представлялось очевидным – были не в том состоянии, чтобы активно сопротивляться. Удача наконец улыбнулась христианам. Теперь у них было то, чего не хватало их соперникам: воинственный дух и религиозный энтузиазм. Поэтому завоевания Фернандо были быстрыми и блестящими. В 1057 году он отобрал у Музаффара Бадахос, Визеу и Ламего, у короля Сарагосы – крепости, расположенные к югу от Дуэро, совершил серьезный набег на территорию Мамуна в Толедо и дошел до Алькала-де-Энареса. Жители этого города сообщили своему суверену, что, если он не поспешит им на помощь, им придется сдаться. Слишком слабый, чтобы отбить атаку врага, Мамун выбрал самый благоразумный курс: он предстал перед

Фернандо, предложил ему огромное количество золота, серебра и драгоценных камней и, следуя примеру правителей Бадахоса и Сарагосы, признал его сувереном.

Настала очередь аль-Мутадида. В 1063 году Фернандо сжег деревни на территории Севильи, и бессилие мусульманских государств было так велико, что аль-Мутадид, являвшийся, безусловно, самым могущественным сувереном в Андалусии, счел разумным последовать примеру Мамуна. Поэтому он посетил лагерь христиан, принес Фернандо богатые дары и попросил короля пощадить его владения. Фернандо, судя по всему, не знал ничего о коварстве и жестокости человека, с которым имел дело. Белые волосы и морщинистый лоб придавали аль-Мутадиду почтенный вид, хотя ему в ту пору было не больше сорока семи лет. Заботы и труды, излишества и, возможно, сожаления преждевременно состарили его. Поэтому едва ли стоит удивляться тому, что король Кастилии был тронут просьбами старца. Правда, он счел необходимым посоветоваться со знатью и епископами королевства. Он призвал их, чтобы обсудить условия, которые следует навязать аль-Мутадиду. Собрание решило, что король Севильи должен платить ежегодную дань и, кроме того, передать послам, которых Фернандо пошлет специально для этой цели, мощи святой Юсты, девственницы, ставшей мученицей еще при римских гонениях. Святые Юста и Руфина, покровительницы Севильи, отказались продавать глиняные сосуды для использования в жертвоприношениях идолам и разбили статую Венеры. Согласно традиции, они выпрямили башню Хиральда, наклонившуюся из-за землетрясения. Аль-Мутадид принял условия. Фернандо отвел свою армию и, вернувшись в Леон, отправил столичного епископа Альвитуса и епископа Асторги Ордоньо в Севилью.

Перед этими прелатами стояло две задачи, а именно привезти останки святой в Леон и урегулировать детали с выплатой дани. К сожалению, их попытки обнаружить место захоронения святой Юсты ни к чему не привели. «Это очевидно, братья мои, – сказал Альвитус коллегам, – что, если Господь не придет к нам на помощь, нам предстоит вернуться, не выполнив свою священную миссию. Так давайте попросим Господа о величайшей милости, подкрепив эту просьбу трехдневным постом и молитвой. Возможно, тогда он откроет нам, где спрятано сокровище, которое мы ищем». Христиане, как и было решено, провели три дня в посте и молитвах, что существенно ухудшило здоровье Альвитуса, который хворал, прибыв в Севилью. Утром четвертого дня Альвитус собрал своих спутников и обратился к ним: «Возлюбленные братья мои, давайте возблагодарим Господа, который в своей бесконечной милости сделал так, что наше путешествие не будет бесплодным. Небеса запрещают нам увозить отсюда мощи святой Юсты, но у нас будет дар ничуть не менее ценный – мощи святого Исидора, который был епископом этого города, словами и делами прославляя Испанию. Прошедшей ночью, братья мои, я хотел всю ночь наблюдать и молиться, но в какой-то момент сон сморил меня. И я увидел перед собой почтенную фигуру в одеждах епископа.

– Мне известно, – сказал он, – зачем ты и твои братья прибыли в этот город. Но вам нельзя увозить отсюда мощи святой Юсты, иначе этому городу будет грозить беда. Тем не менее Господь в своей бесконечной милости не хочет, чтобы вы уезжали отсюда с пустыми руками. От дает вам мое тело.

– Но кто ты? – удивленно спросил я.

– Я Исидор, и раньше был главой духовенства этого города.

С этими словами он исчез. А я проснулся и стал молить Господа, чтобы, если этот посланец был действительно от него, он подтвердил это, послав его ко мне трижды. И еще дважды видение возвращалось. Еще два раза старый человек повторял те же слова и на третий раз указал, где лежит его тело, трижды ударив по земле посохом.

– Здесь, здесь, здесь вы найдете мое тело. И в знак того, что с тобой сейчас разговаривает не обычное привидение, тебе будет дан знак. Как только мои кости извлекут из земли, тебя поразит неизлечимая болезнь, и ты присоединишься к нам, увенчанный короной праведника».

Альвитус и его спутники пришли во дворец аль-Мутадида, рассказали ему о видении и попросили разрешения забрать вместо мощей святой Юсты мощи святого Исидора. Рассказ епископов, должно быть, произвел странное впечатление на принца. Скептик и зубоскал, Мутадид с одинаковым пренебрежением относился ко всем религиям и верил только в две вещи – астрологию и вино. Так, в поэме, которую он написал в час утренней молитвы, было сказано: «Пей на рассвете дня. Это религиозная догма. Тот, кто в нее не верит, – язычник». Тем не менее он выслушал речь епископа со всей серьезностью и с глубокой грустью промолвил:

– Увы, если я отдам тебе Исидора, что останется мне? Тем не менее воля Бога должна быть исполнена. Я не могу отказать столь почтенному старцу. Ищите и забирайте мощи святого Исидора, невзирая на мои сожаления.

Предприимчивый араб сразу увидел, как обратить себе на пользу благочестие христиан, которое, по его мнению, было их слабостью, над которой он мысленно смеялся. Теперь, когда ему предстояло платить дань, он понял, что, придав повышенную цену мощам – не позволив, так сказать, в порядке самозащиты забрать их у него сразу, они могут стать для него очень полезными. Он решил действовать как должник, который, когда срочно должен ликвидировать долг, предлагает в качестве части платежа какое-нибудь не имеющее цены curio, которое заставляет кредитора принять как редкую и чрезвычайно ценную вещь. Он отлично разыграл свою партию. И когда епископ Асторги – его коллега Альвитус был уже мертв – собрался покинуть Севилью с останками святого Исидора, аль-Мутадид встретил кортеж, накрыл саркофаг парчовым покрывалом, украшенным причудливыми арабесками очень тонкой работы, и со слезами в голосе воскликнул:

– Неужели ты уже покидаешь нас, почтенный Исидор? Ты же помнишь, какая близкая дружба нас объединяла.

Монах из Силоса приводит рассказ об этом посольстве на основании личных впечатлений компаньонов Альвитуса.

Следующий, 1064 год оказался катастрофическим для мусульман. Коимбра сдалась Фернандо после шестимесячной осады. По условиям капитуляции более пяти тысяч защитников города были переданы победителю. Остальные были выгнаны из своих домов с пустыми руками. Но это еще не все. Мусульмане, жившие между Дуэро и Мондего, были изгнаны из страны. После этого Фернандо повернул оружие против Валенсии, которой правил слабый и бездеятельный Абд аль-Малик, сменивший в 1061 году своего отца Абд аль-Азиза. Столицу осадили, но кастильцы, видя, что взять ее штурмом будет трудно, прибегли к военной хитрости, чтобы лишить ее защитников. Они сделали вид, что отступают, и валенсийцы бросились в погоню, одетые в праздничные одежды, – они были совершенно уверены в победе. Поспешность дорого им обошлась. Недалеко от Патерны, слева от дороги, ведущей из Валенсии в Мурсию, они были внезапно атакованы кастильской армией. Большинство валенсийцев были убиты, а их король сумел спастись исключительно благодаря своей быстроногой лошади. Захват крепости Барбастро, что между Леридой и Сарагосой, одной из самых важных крепостей на северо-востоке Испании, был также тяжелым ударом. Она оказалась в руках армии норманнов, которой командовал, согласно Ибн-Хайяну, «командир кавалерии Рима». Судя по всему, это был Гийом де Монтрей, служивший папе Александру II (1061–1073). Судьба побежденных была ужасна. Гарнизон сдался при условии, что солдатам сохранят жизнь. Однако, выйдя из города, почти все они были убиты. С жителями обошлись не лучше. Они тоже получили амнистию и готовились покинуть город, когда командир христиан, обеспокоенный, что их слишком много, велел своим людям «проредить» колонны беженцев. В результате бойни шесть тысяч человек были убиты. После этого он велел всем домовладельцам вернуться в город с женами и детьми. Люди подчинились, и тогда норманны стали делить добычу. «Каждый рыцарь, получавший дом, – писал арабский автор, – в дополнение получал женщин и детей, а хозяин дома становился его рабом. Хозяин подвергался всевозможным пыткам, чтобы указал сокровища, которые якобы спрятал. Иногда мусульманин умирал под пытками – тогда можно было считать, что ему повезло, потому что, если он оставался в живых, то был вынужден испытывать еще большие душевные муки, глядя, как насилуют его жен и дочерей. Закованные в цепи, эти несчастные люди становились невольными зрителями этих жестоких представлений». Мусульманам повезло – довольно скоро норманны покинули Испанию, чтобы в собственной стране насладиться награбленными богатствами. В Боарбастро остался только небольшой гарнизон, и Муктадир из Сарагосы, получив от аль-Мутадида подкрепление численностью пять сотен всадников, воспользовался этим, чтобы весной следующего, 1065 года вернуть город.

Фернандо, однако, не оставил попыток овладеть Валенсией. И хотя к королю этого города подошло подкрепление от его брата – Мамуна из Толедо, он оказался в весьма опасной ситуации. Правда, Фернандо заболел и был вынужден вернуться в Леон. Однако Абд аль-Малику не с чем было себя поздравлять. Уже в ноябре он был свергнут и посажен в крепость своим отчимом, который включил Валенсию в свои владения.

Вскоре после этого смерть избавила мусульман от их самого грозного врага. Храбрый, благочестивый и добродетельный Фернандо был образцовым королем, и смерть святого увенчала его благородную жизнь. Вернувшись в Леон 24 декабря, он немедленно направился помолиться в церковь, которую он посвятил святому Исидору. Король чувствовал, что скоро его тело будет лежать в стенах этой церкви. Немного отдохнув во дворце, он ночью вернулся в церковь, где священнослужители торжественными песнопениями праздновали рождение Христа. И когда запели Advenit nobis, король присоединил свой слабый голос к звучным голосам священников. На рассвете он попросил их служить мессу и, получив евхаристию, вернулся на свое ложе с большим трудом, поддерживаемый слугами.

Утром следующего дня Фернандо обрядили в королевские одежды и отнесли в церковь, где он опустился на колени перед алтарем, отложил королевскую мантию и корону и чистым голосом воскликнул: «Отче наш! Твое есть царствие и сила и слава во веки веков!» Прочитав «Отче наш», он распростерся на полу и попросил прощения за все свои грехи, получил соборование и, одетый в рубище, посыпав пеплом голову, стал ждать смерти. На следующее утро в час Sexte он отдал Богу душу с улыбкой на устах.

Вскоре после этого умер еще один человек, отнюдь не святой праведник. В субботу 28 февраля 1069 года испустил последний вздох аль-Мутадид из Севильи. Двумя годами ранее он включил в свои владения Капмону и чуть позже взял на душу грех еще одного убийства, заколов собственными руками севильского патриция Абу Хафса Хаузани. В последние годы жизни Мутадид был одержим дурными предчувствиями. Он не боялся, что его трон, созданный искусством и предательством, падет под натиском кастильцев. Астрологи уже давно ему говорили, что его династия будет свергнута людьми, родившимися не на полуострове. Он очень долго верил, что этими людьми станут его соседи берберы. Но лишь только он уничтожил их и стал льстить себе, что победил предсказание звезд, как тут же заподозрил, что ошибся. На другой стороне пролива орда варваров, собранная из своих родных пустынь неким пророком, завоевывала Африку со скоростью и энергией ранних мусульман. Этих фанатиков испанцы называли Альморавидами. Более правильное название – Моравиды, по-арабски – al-Murubitun, «посвященные служению Богу», отсюда современные марабуты. Теперь именно в них аль-Мутадид видел будущих завоевателей Испании, и никакие доводы рассудка не могли развеять его страхи. Однажды, когда он снова и снова перечитывал письмо от Сакота, принца Сеуты, в котором было сказано, что авангард Альморавидов разбил лагерь в долине Марокко, один из визирей воскликнул:

– Почему эти новости так сильно тебя тревожат, господин? Эта равнина – хорошее место для жизни, как и наша славная Севилья. Да, варвары разбили там лагерь. Ну и что? Их и нас разделяют пустыни, великие армии и морские глубины.

– Я убежден, – сказал аль-Мутадид, – что однажды они явятся сюда и, возможно, ты проживешь достаточно долго, чтобы увидеть это. Немедленно напиши правителю Альхесираса, прикажи ему усилить укрепления Гибралтара. Пусть постоянно и со всем вниманием следит за событиями на другой стороне пролива. – Потом он устремил взгляд на сыновей и задумчиво пробормотал: – Кто может сказать, кому предстоит испытать этот удар, вам или мне?

– Отец! – вскричал Мутамид. – Да избавит тебя Бог от этого несчастья! Пусть он пошлет мне все несчастья, уготованные им для тебя.

За пять дней до смерти аль-Мутадид, пребывая во власти депрессии, послал за одним из певцов, сицилийцем, и попросил его спеть – все равно что. Принц решил считать предсказанием слова песни. Певец выбрал одну из приятных, хотя и меланхоличных песенок, которой так богата арабская литература. Песня начиналась так:

«Наслаждайся жизнью, пока можешь, потому что она скоро окончится! Смешай вино с чистой водой и принеси сюда!»

Из этой песни он спел ровно пять куплетов – столько дней осталось жить аль-Мутадиду. Этот факт удостоверен.

Через два дня, во вторник 26 февраля, смерть дочери, которую он обожал, – как уже говорилось, несмотря на жестокость, его привязанность к детям была сильной и крепкой – нанесла ему глубокую рану. Вечером в пятницу он посетил похороны – с разбитым сердцем. Когда церемония завершилась, он пожаловался на сильнейшую головную боль. Последовал удар, оставивший его едва живым. Лекарь хотел пустить ему кровь, но аль-Мутадид – непослушный пациент – попросил подождать следующего дня. Это ускорило его смерть. В субботу удар повторился, аль-Мутадид лишился речи, а потом и умер.

Его сменил на троне Мутамид, о романтической карьере которого пойдет речь дальше.

Глава 9

Мутамид и Ибн-Аммар

Родившийся в 1040 году Мутамид уже в возрасте одиннадцати или двенадцати лет был назначен отцом правителем Уэльвы. Вскоре после этого он номинально командовал севильской армией, осадившей Сильвес, и там познакомился с авантюристом, который был на девять лет старше его. Этому человеку было суждено оказать большое влияние на юного принца.

Авантюриста звали Ибн-Аммар. Он родился в деревне неподалеку от Сильвеса в бедной арабской семье и начал образование с изучения литературы в Сильвесе и Кордове. Затем он скитался по Испании, зарабатывая себе на хлеб сочинением панегириков для всех, кто мог за них заплатить. Именитые поэты считали ниже своего достоинства сочинять стихи для тех, кто занимал положение ниже, чем принц или визирь. А этот бедный юноша, никому не известный и плохо одетый, вызывавший жалость и насмешки своей поношенной одеждой и тюбетейкой, считал себя счастливым, если богатый парвеню давал ему какие-то крохи в обмен на стихи, впрочем не лишенные достоинств. Однажды он прибыл в Сильвес, ломая голову, как добыть корм для мула, своего верного спутника в скитаниях. К счастью, он вспомнил о горожанине, который мог ему помочь – если захочет, конечно. Речь шла о богатом купце, который, хотя и был необразованным, имел достаточно тщеславия, чтобы оценить льстивую оду. Бедный поэт написал такую оду и отослал потенциальному покровителю, сообщив ему о своем бедственном положении. Довольный купец прислал ему мешок ячменя. Ибн-Аммар, получив столь жалкий дар, подумал, что купец мог бы наполнить мешок хотя бы пшеницей. Но ячмень – это уже было благо, и поэт не преминул выразить признательность своему благодетелю.

Довольно скоро поэтический дар Ибн-Аммара стал известен многим, и его даже представили Мутамиду. Молодые люди понравились друг другу, и, поскольку оба любили удовольствия, приключения и, главное, хорошую поэзию, между ними завязалась дружба. Соответственно, когда Сильвес был взят и Мутамид стал его правителем, он сделал друга визирем и доверил ему управление провинцией.

Память о счастливых днях, проведенных в Сильвесе, этом зачарованном уголке, где каждый житель был поэт и который до сих пор называется португальским раем, навсегда осталась в сердце Мутамида. Любовь еще не нашла путь к его сердцу. Его воображением иногда завладевали яркие фантазии, но они исчезали, не оставив отчетливого следа. Для него это было время пылкой дружбы, и этому чувству он отдавал всего себя. Ибн-Аммар, не воспитанный, как принц, в богатстве и роскоши, а, наоборот, с ранних лет знакомый с лишениями, борьбой за существование и жестокими разочарованиями, имел не такое восторженное и радостное воображение. Он уже не мог воздержаться от иронии, а по многим вопросам был откровенным скептиком. Как-то раз в пятницу два друга направлялись в мечеть, и Мутамид, услышав, как муэдзин с минарета призывает мусульман к молитве, придумал первую строчку стиха и предложил Ибн-Аммару продолжить.

– Внимай, муэдзин объявляет час молитвы! – с энтузиазмом воскликнул принц.

– И верит, что поэтому Бог простит ему его многочисленные грехи, – добавил Ибн-Аммар.

– Пусть его ждет счастье, потому что его устами говорит истина! – сказал принц.

– Если он в душе верит в то, что говорят его уста, – усмехнулся визирь.

Представляется странным, хотя и объяснимым, учитывая, как рано Ибн-Аммар научился не верить людям, тот факт, что Ибн-Аммар сомневался во всем, даже в нежной дружбе принца. Он никак не мог избавиться от преследовавших его всегда и везде дурных предчувствий, особенно во время пиршеств – выпивка погружала его в меланхолию. Рассказывают один случай, который, хотя и является единичным, все же кажется действительно имевшим место, поскольку основывается на достоверном свидетельстве – самих Мутамида и Ибн-Аммара. Однажды Мутамид пригласил Ибн-Аммара на ужин. Проведя вечер в шумном веселье, гости начали расходиться. Принц стал просить Ибн-Аммара не бросать его в одиночестве. Тот подчинился, и вскоре друзья уснули. Ибн-Аммар спал недолго. Неожиданно он услышал голос, проговоривший: «Несчастный, когда-нибудь этот человек убьет тебя». Визирь в испуге вскочил, но, подумав, приписал разыгравшееся воображение слишком большому количеству спиртного и опять уснул. То же самое повторилось еще дважды. Убежденный, что это было предупреждение свыше, Ибн-Аммар тихо выскользнул из покоев и, завернувшись в циновку, устроился на крыльце, с намерением уйти, как только откроются ворота, и сразу отправиться в Африку.

Мутамид, проснувшись и не обнаружив друга, издал горестный крик, разбудивший челядь. Все стали искать во дворце исчезнувшего визиря. Мутамид руководил поисками лично и в конце концов обнаружил визиря на крыльце. Тот выдал себя непроизвольным движением, в результате которого зашевелилась циновка, под которой он прятался.

– Что там под циновкой? – закричал Мутамид, и перед ним предстал Ибн-Аммар, являвший собой жалкое зрелище: едва одетый, дрожащий всем телом, с опущенными глазами, пунцовый от стыда.

Увидев его, Мутамид разрыдался.

– О, Абу Бакр! – вскричал он. – Почему ты так делаешь?

Видя, что его друг продолжает дрожать, он повел его в свои покои и постарался выведать у него причину столь непонятного поведения. Долгое время все его попытки оставались тщетными. Ставший жертвой нервного срыва Ибн-Аммар, продолжавший испытывать страх и одновременно понимавший абсурдность ситуации, то плакал, то смеялся, но ничего не говорил. В конце концов, он успокоился и рассказал все. Мутамид высмеял его страхи.

– Дорогой друг, – сказал он и похлопал его по руке. – Твой разум затуманен вином. И тебе приснился кошмар. Неужели ты думаешь, что мне может прийти в голову мысль убить тебя – мою жизнь, мою душу? Нет, это было бы самоубийственно. А теперь выбрось все страшные сны из головы и больше не говори о них.

Арабский историк утверждает, что Ибн-Аммар сумел забыть об этом приключении, но все же, по прошествии многих дней и ночей, то, что ему привиделось во сне, сбылось.

Два друга, когда уезжали из Сильвеса, проводили время в Севилье, где предавались всем наслаждениям, которые могла предоставить столица. Они часто отправлялись переодетыми на Серебряное поле на берегах Гвадалквивира, где население, мужчины и женщины, весело проводили время. Именно там Мутамид встретил ту, кто впоследствии стала спутницей его жизни. Как-то вечером, гуляя со своим визирем по берегу реки, Мутамид заметил, как под легким ветерком вода покрылась рябью, и проговорил:

– Смотри, под слабым бризом вода изменилась, превратившись в нагрудную пластину. – И он предложил другу продолжить стихотворение.

Ибн-Аммар задумался, а в это время женский голос сказал:

– Славная броня для войны, пусть только замерзнет.

Удивленный, что женщина умеет импровизировать быстрее, чем Ибн-Аммар, прославившийся своим искусством импровизации, Мутамид внимательно посмотрел на незнакомку. Пораженный ее красотой, он сделал знак евнуху, шедшему за хозяйкой в некотором отдалении, и велел ему отвести девушку во дворец, куда сам поспешил вернуться. Когда ее ввели в покои принца, он спросил, как ее зовут и кто она такая.

– Меня зовут Итимад, – ответила она, – но обычно называют Румайкийя, потому что я рабыня Румайка. И я погонщица мулов.

– Ты замужем?

– Нет, мой принц.

– Это хорошо, потому что я куплю тебя и сам женюсь на тебе.

Отметим, что только после женитьбы принц принял имя Мутамид, образованное от того же корня, что Итимад. Всю свою жизнь Мутамид любил эту женщину. В его глазах она была совершенством. Ее иногда сравнивают с принцессой Валладой из Кордовы, дочерью Омейяда Аль-Мустакфи, Сафо своего времени. Сравнение, однако, не вполне оправдано. Румайкийя не могла соперничать с Валладой в учености, но ничуть не хуже ее умела вести блестящие беседы, давать быстрые и остроумные ответы, делать причудливые и едкие замечания. Вероятно, она даже превосходила ее в естественной грации и игривости. Ее причуды и капризы являлись восторгом и отчаянием ее супруга, который был вынужден исполнять их любой ценой. Ведь ничто не могло заставить ее отказаться от того, на чем она сосредоточилась. Как-то раз в феврале она наблюдала через окно во дворце Кордовы падающие снежинки – редкое зрелище в стране, которую редко посещает зима. Неожиданно она разрыдалась. Муж немедленно встревожился и спросил, что ее беспокоит.

– Что меня беспокоит? – сквозь слезы проговорила она. – Меня беспокоишь ты – варвар, тиран, чудовище! Посмотри, как прекрасен снег, как нежно льнут снежинки к веткам деревьев. И ты даже не подумал о том, чтобы показывать мне это чудесное зрелище каждую зиму или отвозить меня туда, где снег идет всегда.

– Не печалься, мое сокровище, – сказал принц, вытирая слезы с ее прекрасного лица. – У тебя будет достаточно снега даже здесь, я тебе обещаю.

После этого он приказал засадить близлежащий горный склон миндальными деревьями, которые начинают цвести сразу после того, как уходят морозы, чтобы их белые цветы могли заменить снег, так восхитивший его супругу.

В другой раз она увидела бедных женщин, перемешивавших босыми ногами глину для изготовления кирпичей. Румайкийя снова разрыдалась и сказала:

– Как я несчастна! Ты лишил меня жизни, наполненной радостной свободы, которую я вела в своем маленьком домике, и поселил в мрачном дворце, сковав цепями условностей. Посмотри на этих женщины на берегу. Ведь я тоже могла, как они, месить босыми ногами глину, а ты сделал меня богатой султаншей. Я не хочу!

– Не хочешь, но будешь, – сказал принц с улыбкой.

После этого он велел принести во двор замка большое количество сахара, специй и всевозможных ароматизированных эссенций. Когда весь двор заполнился этими драгоценными ингредиентами, он приказал добавить туда розовой воды и перемешать. Когда получилась тестообразная масса, принц позвал супругу:

– Спустись во двор вместе со своей свитой. Глина готова для смешивания.

Султанша и ее дамы спустились во двор и долгое время предавались безудержному веселью в ароматном болоте.

Это было чрезвычайно дорогостоящее развлечение, и Мутамид временами напоминал о нем своей взбалмошной жене. Однажды, когда он посчитал невозможным выполнить ее очень уж экстравагантное желание, она закричала:

– Ах, разве у меня нет повода для жалоб? Определенно, я самая несчастная из женщин. Видит Бог, ты никогда не делал ничего, чтобы доставить мне удовольствие.

– Даже в тот день, когда ты месила глину? – вкрадчиво спросил Мутамид.

Румайкийя вспыхнула и сменила тему.

Следует отметить, что представители духовенства никогда не произносили имя этой бойкой султанши без суеверного ужаса. Они считали эту женщину главным препятствием на пути привлечения к религии ее супруга, который, по их утверждению, был затянут ею в омут роскоши и наслаждений. Если мечети по пятницам оставались пустыми, они и в этом винили ее. Румайкийя только смеялась, даже не думая о том, что однажды они могут стать грозными врагами.

Несмотря на любовь к жене, Мутамид уделял достаточно времени Ибн-Аммару. Однажды, когда он и его друг были вдали от Румайкийи, он послал ей такое письмо:

«Тебя в разлуке я вижу ясно глазами сердца. Будь вечным счастье твое, как слезы моей тоски! Я не стерпел бы сетей любовных от прочих женщин, но мне отрадны, мне драгоценны твои силки. Подруга сердца, я рад, я счастлив, когда мы вместе, а здесь горюю, где друг от друга мы далеки. Тебе пишу я глубокой ночью – пусть не узнает никто на свете, что муки сердца столь глубоки. Скорблю о милой, как о далеком волшебном рае. Любовью дышит любое слово любой строки. К тебе умчался б, но ведь не может военачальник покинуть тайно, любимой ради, свои полки. К тебе пришел бы, к тебе прильнул бы, как на рассвете роса приходит к прекрасной розе на лепестки»[4].

Письмо он закончил словами: «Скоро увидимся, если позволит Аллах и Ибн-Аммар!»

Узнав об этой последней фразе письма, Ибн-Аммар написал:

«О, мой принц, у меня нет других желаний – только исполнять твою волю. Ты ведешь меня, как яркая молния в ночи указывает дорогу путешественнику. Ты хочешь вернуться к той, кто так тебе дорога? Садись в самую быстроходную лодку – и я последую за тобой, или в седло – я все равно буду рядом. Когда, да хранят тебя небеса, ты вернешься в свой дворец, позволь мне вернуться в мое жилище. Не теряя времени, чтобы снять меч, припади к ногам той, которая привязала тебя золотым поясом. Чтобы вернуть потерянные в разлуке дни, обними ее, прижми к груди, и пусть ваши уста шепчут ласковые слова – как птицы встречают рассвет мелодичными песнями».

Принц вел веселую жизнь, а в его сердце жили дружба и любовь. Но внезапно произошла катастрофа. Отец изгнал Ибн-Аммара. Это было как удар молнии для двух друзей, но что они могли сделать? Аль-Мутадид не менял своих решений. Ибн-Аммар провел ужасные годы в изгнании на севере, в основном в Сарагосе, и оставался там до тех пор, пока Мутамид в возрасте двадцати девяти лет не стал преемником своего отца. Некоторые авторы утверждают, что Ибн-Аммар вернулся ко двору еще при жизни аль-Мутадида, но это представляется маловероятным. Принц поспешил вернуть из ссылки друга детства и предложил ему выбрать любую должность. Ибн-Аммар пожелал править своей родной провинцией. Сожалея о том, что друг будет от него так далеко, Мутамид тем не менее исполнил его желание. Но когда друзья прощались, он вспомнил об их жизни в Сильвесе, и о том, как хорошо им было вместе в юности, и написал такие стихи:

«О, Абу Бакр, передай Сильвесу мой привет. Спроси – вспоминает ли аль-Мутамида он? От юноши привет передай дворцу, который вижу во сне, подавляя стон. Гостили прелестные лани и воины-львы в дворце, что стеной неприступною окружен. Средь тонкостенных красавиц в покоях моих много провел я ночей, забывая сон. Сравнивал с блеском меча, с темным копьем светлых и смуглых, их красотой пленен. Та, чей браслет с речною излучиной схож, ночью ходила со мной на зеленый склон. Пил я вино из чаши и с милых уст, был я влюбленными взорами опьянен. Лютню любимой услышав, я трепетал, чудился мне мечей таинственный звон. Сбросив одежды, подруга подобна была ветке миндальной, раскрывшей первый бутон»[5].

Ибн-Аммар прибыл в Сильвес с блестящим эскортом и помпой, которую не демонстрировал даже сам Мутамид, когда был здесь правителем. Но он компенсировал этот всплеск гордыни благородным актом благодарности: узнав, что купец, проявивший к нему участие, когда он бедным странствующим поэтом, еще жив, он послал ему мешок серебряных монет. Этот был тот самый мешок, который купец когда-то прислал ему полным ячменя. Ибн-Аммар сохранил его. Правда, он не скрыл от своего благодетеля того факта, что в свое время посчитал его подарок жалким, сопроводив свой дар запиской: «Если бы ты наполнил этот мешок пшеницей, я бы вернул его полным золота».

Ибн-Аммар недолго оставался в Сильвесе. Мутамид не мог жить без него, назначил хаджибом и отозвал ко двору.

Глава 10

Аль-Мутамид

Поскольку и Мутамид, и его хаджиб больше всего на свете любили поэзию, двор Севильи стал пристанищем лучших поэтов своего времени. Простым рифмоплетам при дворе делать было нечего. Принц был очень строгим критиком и тщательно изучал каждую поэму, каждую строку, даже каждое слово. Но для по-настоящему талантливых людей его щедрость не знала границ. Однажды он услышал такие строки:

«Воистину исполнение обещаний – редкое достоинство! Где можно найти человека, который держит слово и не болтает зря? Такой человек – сказочный персонаж, как грифон. Да и только в сказке можно услышать, что поэту однажды дали тысячу дукатов».

– Кто это написал? – спросил принц.

– Абд аль-Джалиль, – таков был ответ.

– Что? – вскричал Мутамид. – Мой слуга и вдобавок неплохой поэт считает тысячу дукатов сказкой?

И вскоре об Абд аль-Джалиле узнали все.

В другой раз, когда принц беседовал с сицилийским поэтом, который прибыл в Севилью после завоевания его страны Роджером Нормандским, ему принесли какое-то количество только что отчеканенных золотых монет. Он дал два кошеля монет сицилийцу, однако поэт, которому это показалось мало, украдкой покосился на янтарную статуэтку верблюда, украшенную жемчужинами.

– Господин, – сказал он, – твой дар прекрасен, но он довольно тяжел. Думаю, мне очень нужен верблюд, чтобы унести его в мой дом.

– Верблюд твой, – усмехнулся Мутамид.

Принц ценил гений любого рода, даже гениального разбойника, что доказывает история о Сером Соколе – другое имя нам неизвестно. Это был самый знаменитый разбойник своего времени, ужас всей страны. Наконец его арестовали и приговорили к распятию прямо на большой дороге, чтобы крестьяне могли видеть собственными глазами: правосудие свершилось. Было очень жарко, и в день казни на дороге было совсем мало прохожих. Его жена и дети рыдали рядом с крестом и кричали, что пропадут от голода. Серый Сокол действительно очень тревожился о судьбе семьи, но был бессилен что-то изменить. В это время на дороге показался чужеземный странствующий торговец. Он вел мула, нагруженного всевозможными товарами для продажи в соседних деревнях.

– Господин! – крикнул Серый Сокол. – Я, как ты видишь, в ужасном положении, но ты можешь оказать мне большую услугу, и не без пользы для себя.

– Говори, – заинтересовался торговец.

– Ты видишь тот колодец?

– Конечно.

– Так знай, что, когда я попал в руки проклятых альгвазилов, я бросил туда сотню дукатов. Тогда колодец был сухим. Если ты достанешь оттуда деньги, половину сможешь оставить себе. А моя жена пока придержит твоего мула.

Соблазненный перспективой наживы, торговец взял веревку, привязал ее к краю колодца и спустился на дно.

– Быстрее! – крикнул Серый Сокол жене. – Перережь веревку, бери мула и бегите отсюда со всех ног.

Его приказание было сразу же выполнено. Купец орал как безумный, но на дороге никого не было, и прошло довольно много времени, прежде чем какой-то сердобольный прохожий пришел ему на помощь. Но и тогда спасатель быстро понял, что не сможет извлечь бедолагу из колодца в одиночку, и опять пришлось ждать. Выбравшись в конце концов из подземной тюрьмы, торговец долго жаловался на обман, но больше наказать Серого Сокола уже все равно было невозможно. История быстро облетела весь город и дошла до Мутамида. Принц велел снять сообразительного разбойника с креста и привести к нему. Когда тот вошел в приемный зал, Мутамид воскликнул:

– Ты определенно самый закоренелый негодяй из всех живущих! Даже перспектива смерти не смогла удержать тебя от преступления.

– Ах, мой принц, – вздохнул бандит. – Если бы вы только знали все прелести жизни разбойника, то, безусловно, выбросили бы королевскую мантию и вышли на большую дорогу.

– Наглый мошенник! – Мутамид не выдержал и засмеялся. – А теперь давай поговорим серьезно. Если я подарю тебе жизнь, свободу и дам возможность вести честную достойную жизнь – я даже стану платить тебе жалованье, достаточное, чтобы ты и твоя семья ни в чем не нуждались, – обещаешь ли ты, что откажешься от своего ремесла?

– Чтобы спасти свою жизнь, человек способен на многое, может даже измениться. У тебя не будет повода на меня жаловаться.

Серый Сокол сдержал слово. Назначенный на высокий пост в полиции, он с тех пор вселял ничуть не меньший ужас в своих бывших коллег, чем раньше – в население сельской местности и путешественников.

Мутамид вел жизнь, полную удовольствий, не слишком заботясь о государственных делах. В одной из своих поэм он утверждал: «Жить трезво – значит не жить вовсе». Много времени он посвящал пиршествам, а поскольку он хотел прославиться своей галантностью, все остальное время он уделял молодым красоткам своего гарема. Не то чтобы его любовь к Румайкийе ослабела, нет, она была страстной, как и раньше. Но – поскольку, по странному кодексу любви, который соблюдается в мусульманских странах, мимолетные увлечения не считаются неверностью – если он время от времени оказывал внимание другим женщинам, Румайкийя, бесспорная королева сердца своего мужа, не находила в этом ничего особенного.

Белокурая Аманда оказалась обворожительной, и, получив ее, принц добавил изысканный оттенок своему вину. Луна была его спутницей, когда он изучал древних поэтов или слагал стихи, и, если в кабинет принца нескромно заглядывало солнце, она находилась там, чтобы перехватить его лучи, ведь принц утверждал, что «только луна может затмить солнце». Более стыдливая и своенравная Маргарита временами начинала капризничать, и, когда она становилась раздражительной, принц делал все, чтобы успокоить. Однажды, вызвав ее неудовольствие, принц написал ей, чтобы извиниться. «Жемчужина» ответила, но не поместила свое имя в начале письма, как требовал обычай. «Увы, я не прощен! – вскричал принц. – Где ее подпись? Она знает, что я обожаю ее имя, но ее гнев так силен, что она не желает его писать. Она знает, что, увидев его, я стану его целовать, поэтому не желает, чтобы я его видел».

А как нежно о нем заботилась «Фея»! Принц просил Аллаха сделать его инвалидом на всю жизнь, чтобы только видеть эту «газель с рубиновыми губками» у своей постели.

Было бы несправедливо утверждать, что Мутамид полностью забросил работу, начатую его дедом и отцом. Хотя он был лишен их честолюбия, но все же сумел преуспеть там, где их усилия оказались тщетными. На втором году правления он присоединил Кордову к своему королевству.

Его отец, это правда, подготовил для этого основу. И обстоятельства оказались исключительно благоприятными. Шестью годами раньше, в 1064 году, престарелый президент республики Абу-л Валид Ибн-Джавар отказался от должности в пользу двух своих сыновей Абд-ер-Рахмана и Абд аль-Малика. Старшему он доверил финансы и общее управление, а младшему, своему любимцу, военное командование. Младший сын затмил своего старшего брата, но какое-то время дела шли хорошо. Благотворное влияние оказывал очень способный визирь Ибн-ас-Сакка. Этот государственный деятель внушал почтение всем тайным и явным врагам, даже Мутадиду, который понимал, что для достижения своих целей от визиря следует избавиться. Поэтому он постарался опорочить его перед Абд аль-Маликом и преуспел. Визиря казнили. Это имело для государства катастрофические последствия. Большинство офицеров и солдат, безраздельно преданных визирю, ушли, а Абд аль-Малик стал объектом ненависти горожан из-за своей грубости, чередующейся с полным безразличием. Более того, он, похоже, постепенно ликвидировал все, что осталось от республиканских институтов.

Таким образом, власть Абд аль-Малика уже была непрочной, когда осенью 1070 года Мамун из Толедо осадил Кордову. Почти не имея войск – его кавалерия насчитывала едва ли две сотни человек, да и те были ненадежны, – Абд аль-Малик позвал на помощь Мутамида. Тот послал ему сильное подкрепление, и армия Толедо была вынуждена уйти. Но это не помогло Абд аль-Малику, поскольку командиры севильской армии, действуя согласно тайным инструкциям, договорились с кордовцами отобрать власть у Абд аль-Малика и передать ее королю Севильи. Абд аль-Малик ничего не заподозрил. Утром седьмого дня после ухода Мамуна он как раз собирался покинуть дворец, чтобы попрощаться с севильцами, объявившими о своем намерении его покинуть, когда услышал громкие крики и обнаружил, что дворец окружен так называемыми союзниками и горожанами. Абд аль-Малик был арестован вместе с отцом и всей семьей.

Мутамид был объявлен правителем Кордовы, а Бени Джавар оказались в тюрьме на острове Сальтес. Однако престарелый Абу-л Валид пережил несчастье только на сорок дней.

Придворный поэт пишет об этом завоевании, словно речь шла о покорении высокомерной красотки:

«Я завоевал при первом натиске руку прекрасной Кордовы, храброй амазонки, которая копьем и мечом отвергала всех тех, кто хотел с ней брака. А теперь мы празднуем свадьбу в ее дворце, а другие монархи, мои разочарованные соперники, утирают слезы гнева и дрожат от страха. У вас есть причины дрожать, презренные враги, ведь лев скоро прыгнет на вас».

Мамун, однако, не считал, что потерпел поражение. Наоборот, он решил любой ценой стать хозяином Кордовы. Вместе со своим союзником Альфонсо IV он стал совершать набеги на окрестные территории, но был отбит юным правителем Аббадом, сыном Мутамида и Румайкийи. Тогда Ибн-Окаша решил овладеть желанным городом. Это был жестокий и кровожадный человек, бывший разбойник с гор, но не лишенный талантов и отлично знающий Кордову, поскольку уже сыграл некоторую роль в ее политике. Назначенный управляющим крепостью, он немедленно начал организацию заговора в городе и обнаружил, что это совсем не сложная задача, поскольку недовольство среди горожан уже давно грозило перелиться через край. На Аббада, это правда, возлагались большие надежды, но он был слишком юн, чтобы править самостоятельно, и потому реальная власть находилась в руках коменданта гарнизона Мухаммеда, сына Мартина, – судя по всему, христианского происхождения. Этот человек был хорошим солдатом, но жестоким и порочным. Жители Кордовы его ненавидели и не испытывали никаких угрызений совести, войдя в сговор с Ибн-Окашей. Последний, однако, не сумел скрыть свои приготовления. Некий офицер заметил, что бывший бандит по ночам часто приходит к городским воротам и ведет подозрительные беседы с солдатами гарнизона. Об этом сообщили Аббаду, но принц не придал значения делу и отправил офицера к Мухаммеду, сыну Мартина. Тот направил его к подчиненным. В общем, все перекладывали ответственность друг на друга, и ничего не было сделано.

Ибн-Окаша был настороже и в январе 1075 года очень темной и ненастной ночью вошел в город со своими людьми, никем не замеченный. Они дошли до дворца Аббада и обнаружили, что он не охраняется. Заговорщики уже готовились ворваться внутрь, когда Аббад, разбуженный привратником, с горсткой слуг и солдат, преградил им дорогу. Несмотря на свою юность, молодой принц дрался как лев, и ему удалось очистить вестибюль от противника. Неожиданно он поскользнулся и упал. Этим воспользовался один из нападавших и убил юношу. Его полуобнаженное тело было брошено на улице – внезапно разбуженный, Аббад не успел одеться.

Затем Ибн-Окаша повел своих людей к дому коменданта гарнизона. Тот не ожидал нападения и как раз наслаждался танцами альмэ. Он не обладал храбростью Аббада и потому спрятался, лишь только услышал бряцание оружия во дворе. Но его нашли и убили.

На рассвете, когда Ибн-Окаша ходил из дома в дом, пытаясь уговорить местных аристократов присоединиться к нему, имам шел в мечеть и наткнулся на тело Аббаса. Не без труда узнав принца, он почтительно прикрыл тело своим плащом. Едва он ушел, как вернулся Ибн-Окаша в окружении толпы, которая в больших городах всегда поддерживает любую революцию. По его приказу у тела Аббада отрубили голову, насадили на копье и пронесли по улицам. При виде этой жуткой картины солдаты гарнизона бросили оружие и разбежались. Ибн-Окаша собрал кордовцев в большой мечети и предложил присягнуть на верность Мамуну. Хотя многие из них были искренне привязаны к Мутамиду, страх был настолько велик, что люди не посмели ослушаться. Через несколько дней прибыл Мамун лично. Он выказал большую благодарность Ибн-Окаше, осыпал его дарами и почестями, хотя в душе боялся бывшего бандита и знал, что при необходимости он, не задумываясь, убьет его, как убил юного Аббада. Поэтому он лихорадочно выискивал повод, который позволил бы ему избавиться от такого опасного подданного. Мамун не скрывал своего отношения от придворных. Однажды, когда Ибн-Окаша вышел, принц с облегчением вздохнул и, вспыхнув от гнева, пробормотал нечто угрожающее, а когда немного позже друг Ибн-Окаши что-то сказал в его защиту, Мамун воскликнул: «Попридержи язык! Тот, кто не уважает жизнь принцев, не может им служить!»

На шестом месяце своей жизни в Кордове, в июне 1075 года, Мамун умер от отравления. В преступлении обвинили одного из придворных, однако трудно поверить, что к этому делу не приложил руку Ибн-Окаша.

Тем временем Мутамид был вне себя от горя, когда узнал о двойной катастрофе – утрате Кордовы и гибели сына – первенца, на которого он разве что не молился. Тем не менее в его благородном сердце жило не только горе или жажда мести, но также глубокая благодарность к безвестному имаму, накрывшему тело своим плащом. Принц переживал, что не может вознаградить его и даже не знает его имени. «Увы! – восклицал он, позаимствовав строку у древнего поэта. – Тот, кто укрыл моего сына плащом, неведом мне, но я знаю, что он благородный и великодушный человек».

Три года все усилия Мутамида вернуть Кордову и отомстить за смерть сына оставались тщетными. Наконец во вторник 4 сентября 1078 года город был взят штурмом. Мутамид въехал через одни ворота, Ибн-Окаша бежал через другие, но ему вдогонку устремилась кавалерия. Зная, что он не может рассчитывать на милосердие отца, сына которого убил, бывший бандит решил, по крайней мере, дорого продать свою жизнь и бросился на врага, как разъяренный бык. Однако противников было больше. По приказу Мутамида его тело распяли рядом с собакой, и за возвращением Кордовы последовало покорение всех толедских территорий между Гвадалквивиром и Гвадианой.

Все это были блестящие успехи, однако существовала и другая сторона медали. В сравнении с другими андалусскими тиранами Мутамид был могущественным принцем, но все же, как и они, он был данником. Его сюзереном был Гарсия, король Галисии, третий сын Фернандо, но это место занял Альфонсо VI, овладев королевствами своих братьев, Санчо и Гарсии. Альфонсо оказался исключительно неприятным сюзереном. Не удовлетворенный ежегодной данью, он время от времени угрожал захватить государства своих арабских вассалов. Однажды он вторгся на севильскую территорию во главе большой армии. Невыразимый ужас воцарился среди мусульман, которые были слишком слабы, чтобы защититься. Только хаджиб Ибн-Аммар не впал в отчаяние. Он не полагался на севильские войска – выставлять их против христианской армии было бесполезно. Однако он был знаком с Альфонсо, двор которого посещал прежде и знал, что это человек амбициозный, но легко управляемый теми, кто умеет потакать его слабостям и причудам. Ибн-Аммар решил воспользоваться слабостями Альфонсо и вместо организации вооруженного сопротивления приказал изготовить шахматную доску и фигуры, настолько изысканные, чтобы ни у одного короля не было равных. Фигурки были сделаны из черного дерева и сандала и инкрустированы золотом. С этим произведением искусства он под каким-то предлогом посетил лагерь Альфонсо и был принят с почестями, поскольку Ибн-Аммар был одним из немногочисленных мусульман, которых король уважал. Однажды Ибн-Аммар показал свою шахматную доску кастильскому аристократу, который был в милости у Альфонсо. Тот описал ее королю, и теперь тот спросил у Ибн-Аммара, хорошо ли он играет в шахматы.

– Мои друзья считают, что я неплохой игрок, – ответил хаджиб.

– Мне рассказывали, что у тебя есть красивая шахматная доска, – сказал король.

– Это правда.

– Могу ли я ее увидеть?

– Конечно, но при одном условии. Если ты выиграешь, доска твоя, но если выиграю я, то получу право требовать от тебя исполнения того, что пожелаю.

– Да будет так, – сказал король.

Принесли доску, и Альфонсо был потрясен тонкостью работы мастера. Он перекрестился и воскликнул:

– Это чудесно! Я и не думал, что шахматная доска может быть изготовлена так искусно.

После пиршества король спросил:

– Какие условия ты предложил?

Ибн-Аммар повторил их.

– Нет, – сказал король. – Я не стану играть, если не знаю на что.

– Как пожелаешь, мой король, – сказал Ибн-Аммар и велел унести доску.

Разговор был окончен, но только он был не тот человек, который легко отказывается от своих планов. Он под большим секретом сообщил нескольким кастильским патрициям, что намерен потребовать от Альфонсо, если выиграет, и пообещал им крупные суммы за помощь. Те согласились, и, когда Альфонсо, охваченный желанием получить чудесную доску, поинтересовался мнением советников, те ответили:

– Если вы выиграете, сир, то станете владельцем сокровища, которому позавидует любой король, а если проиграете, чего особенного может захотеть этот араб? Если он забудет свое место, мы всегда рядом, чтобы ему об этом напомнить.

Альфонсо сдался и попросил Ибн-Аммара вернуться.

– Я принимаю твое условие, – сказал он. – Давай начнем игру.

– С превеликим удовольствием, – ответил Ибн-Аммар, – но давайте строго соблюдать правила, и пусть рядом со мной будут свидетели.

Король согласился, и, когда названные Ибн-Аммаром кастильцы прибыли, игра началась. Альфонсо проиграл.

– Я выиграл право просить то, что хочу? – спросил Ибн-Аммар.

Король ответил утвердительно.

– Я хочу, чтобы ты увел армию обратно в свою страну.

Альфонсо побледнел. Он вскочил и стал мерить шагами помещение, где происходила игра, потом сел, но спустя мгновение снова вскочил.

– Я в ловушке! – воскликнул он, обращаясь к своим придворным. – И вы всему виной. Я опасался подобного подвоха от этого человека, но вы меня успокоили, а теперь должен пожинать плоды ваших дурных советов. – Немного помолчав, король заметил: – В конце концов, почему я должен выполнять это обещание? Я вполне могу отказаться от своего слова и продолжить наступление.

– Сир, – сказали кастильцы. – Это же нарушение слова чести. Величайший король христианского мира не может нарушить свое слово.

Альфонсо наконец успокоился.

– Хорошо, – сказал он. – Я исполню что обещал. Но чтобы компенсировать крушение своих планов, я должен получить в этом году двойную дань.

– Да будет так, – ответил Ибн-Аммар.

Хаджиб немедленно принял меры к доставке королю денег, которые он требовал, и Севилья, которой угрожало вторжение, оказалась избавленной от страхов благодаря ловкости и умениям своего хаджиба. Заметим, что около 1466 года Боадбиль аль-Сагаль играл в шахматы с Петро Фахардо, правителем Лорки. Ставками были, соответственно, Альмерия и Лорка. Боадбиль выиграл, но противник не отдал ему приз.

Глава 11

Падение Ибн-Аммара

Ибн-Аммару было мало того, что он спас Севилью. Он решил расширить ее границы. Особенно его привлекала Мурсия. Одно время она являлась частью владений Зухайра, а впоследствии была присоединена к Валенсии, но в период, который мы рассматриваем, Мурсия оставалась независимой. В ней правил Абу Абд-ер-Рахман ибн Тахир, араб из племени каис. Он был невероятно богат – ему принадлежало полстраны – и обладал просвещенным интеллектом, но армия у него была небольшой и не могла оказать упорное сопротивление. Ибн-Аммар убедился в этом, когда в 1078 году ехал через Мурсию с визитом – с неизвестной целью – к графу Барселоны Рамону Беренгеру II, прозванному Голова из пакли за буйную шевелюру. Тогда Ибн-Аммар воспользовался возможностью и подружился с некоторым аристократами Мурсии, которые были недовольны Ибн-Тахиром или были готовы его предать по каким-то своим соображениям. Прибыв ко двору Рамона, визирь предложил графу десять тысяч дукатов за помощь в завоевании Мурсии. Граф согласился и в качестве гарантии выполнения договоренности доверил хаджибу своего племянника. Со своей стороны, Ибн-Аммар обещал, что, если деньги не поступят к обусловленной дате, сын Мутамида Рашид, который командовал армией Севильи, послужит заложником. Мутамид об этой части соглашения не знал. Ибн-Аммар, уверенный, что деньги поступят вовремя, посчитал это условие несущественным.

Севильские войска начали действовать совместно с войсками Рамона и напали на Мурсию. Но поскольку Мутамид, как обычно беспечный, пропустил установленную дату, граф заподозрил, что Ибн-Аммар обманул его и, соответственно, задержал визиря и Рашида. Севильские солдаты сделали попытку освободить их, но не преуспели.

Мутамид в это время направлялся в Мурсию вместе с племянником графа. Но он двигался медленно и лишь достиг берегов Гвадианы-Менор, через которую не мог переправиться из-за высокого уровня воды, когда на другом берегу появились первые беженцы из его армии. Среди них были два всадника, получившие особые инструкции Ибн-Аммара. Они направили своих коней в воду, переплыли реку и сообщили Мутамиду о прискорбном развитии событий. Они добавили, что Ибн-Аммар рассчитывает на скорое освобождение и просит Мутамида оставаться на месте. Принц не внял этому совету. Расстроенный новостями и встревоженный судьбой сына, он отступил в Хаэн, предварительно заковав в цепи племянника графа Рамона.

Через десять дней освободившийся Ибн-Аммар прибыл к Хаэну, но, опасаясь гнева Мутамида, послал ему следующее письмо:

«Должен ли я поверить собственным предчувствиям или последовать совету друзей? Должен ли я исполнить свой план или остаться здесь со своим эскортом? Когда я подчиняюсь тому, что подсказывает мне сердце, я иду вперед, уверенный, что меня приветствуют распростертые объятия моих друзей, однако холодный глас рассудка заставляет меня остановиться. Дружба ведет меня вперед, но сознание вины сдерживает. Странными бывают прихоти судьбы. Кто мог предположить, что настанет день, когда я буду счастливее вдали от тебя, чем рядом с тобой? Я боюсь тебя, потому что у тебя есть право лишить меня жизни, я верю тебе, потому что люблю всем сердцем. Сжалься надо мной – ты же знаешь, моя привязанность неизменна, и мое единственное достоинство – искренняя любовь к тебе. Я никогда не давал повода тем, кто завидует мне, меня нельзя обвинить в небрежности или поспешности. Но ты заставил меня испытать ужасное горе, ты затупил мой меч – нет, ты сломал его. По правде говоря, если бы я не помнил бесчисленные щедроты, которые ты излил на меня, как дождь на ветки деревьев, я бы не мучился так сильно, и я бы не стал говорить, что виноват. На коленях я молю тебя о милосердии, прошу твоего прощения, но, даже если на меня подует холодный ветер твоего недовольства, я все равно воскликну: «О, Зефир, освеживший мое сердце!»

Мутамид, который не мог не знать, что сам во всем виноват, ответил так:

«Приди и снова займи место рядом с мной! Приди без страха, тебя ждут почести, а не упреки. Знай, я слишком сильно тебя люблю, чтобы огорчать. Ничто не может быть приятнее для меня, чем видеть тебя счастливым. Приди, и увидишь меня как всегда готовым простить обидчика и проявить милосердие к друзьям. Я буду добр с тобой, как раньше, и прощу твою вину, если ты виноват. Небеса не дали мне сурового сердца, и я не хочу забывать старой священной дружбы».

Успокоенный этими словами, Ибн-Аммар бросился к ногам суверена. Два друга решили предложить графу свободу племянника и обещанные десять тысяч дукатов за свободу Рашида. Но Рамон не был удовлетворен этой суммой и потребовал тридцать тысяч дукатов. Поскольку в распоряжении Мутамида не имелось такой суммы, он велел их срочно отчеканить с большими примесями – из сплава. К счастью, граф не раскрыл обман раньше, чем Рашид получил свободу.

Несмотря на неудачу первой попытки, Ибн-Аммар не отказался от Мурсии. Он объявил, что получил весьма обнадеживающие письма от представителей местной знати, и убедил Мутамида согласиться на осаду города силами севильской армии.

Добравшись до Кордовы, он остановился на двадцать четыре часа, чтобы добавить к своим войскам кавалерию. Он провел ночь в беседах с Фатхом, сыном Мутамида, и был очарован его блестящими, остроумными репликами. Когда пришел евнух и объявил, что уже рассвело, он написал такие строки:

«Уйди, глупец, для меня вся ночь – рассвет!

Не может быть иначе, когда рядом Фатх».

Выступив в поход, он приблизился к замку – вероятно, Велес-Рубио, – который до сих пор носил имя Балджа, вождя сирийских арабов VIII века. Им управлял араб из племени балджа по имени Ибн-Рашик. Он вышел навстречу визирю и предложил отдохнуть в замке. Ибн-Аммар принял приглашение. Ибн-Рашик развлекал его, как мог, и всячески старался расположить его к себе. Ему это удалось. Ибн-Аммар сразу доверился ему. Еще никогда он не совершал такой грубой ошибки.

В сопровождении нового друга визирь вышел на осаду Мурсии. Мула сдалась сразу, что стало суровым ударом для жителей Мурсии, поскольку через этот район к ним поступали запасы. Ибн-Аммар не сомневался, что город очень скоро капитулирует, и, поручив Мулу Ибн-Рашику, с которым оставил отряд кавалеристов, вернулся в Севилью с главными силами армии. По прибытии он получил письмо от своего человека, где было сказано, что в Мурсии свирепствует голод, и высокопоставленные горожане, которым он предложил выгодные посты, согласились помочь осаждавшим. «Завтра или послезавтра, – объявил Ибн-Аммар, – мы услышим, что Мурсия пала». Он был прав. Перед Ибн-Рашиком были открыты ворота. Ибн-Тахир был брошен в тюрьму, и все жители Мурсии присягнули на верность Мутамиду.

Как только Ибн-Аммар, к своей большой радости, услышал эту новость, он попросил разрешения Мутамида посетить завоеванный город. Тот дал его без колебаний. После этого визирь, желая вознаградить жителей Мурсии, раздобыл большое количество лошадей и мулов в королевских конюшнях, позаимствовал остальных у друзей – всего получилось двести голов, нагрузил их дорогостоящими продуктами и вышел на марш с развевающимися знаменами, под бой барабанов. В каждом городе, который он проходил, Ибн-Аммар пополнял казну. Его въезд в Мурсию оказался триумфальной процессией. На следующий день он принимал народ и с истинно королевским видом, иными словами, в высоком головном уборе, который носил только его хозяин по особым случаям, писал на петициях: «Да будет так, если будет угодно Богу». При этом имя Мутамида не упоминалось.

Такое дерзкое поведение смахивало на измену. По крайней мере, Мутамид решил именно так. Но испытал он при этом скорее грусть и разочарование, чем злость. Чары, окружавшие его в течение двадцати пяти лет, развеялись. Зов сердца оказался обманчивым. Дружба Ибн-Аммара, его заверения в полной незаинтересованности, в непоколебимой преданности – все было ложью и лицемерием. Визирь, однако, вероятнее всего, был менее виновным, чем казалось его хозяину. Его тщеславие – это правда – было чрезмерным и нелепым, но нет никаких доказательств того, что он замыслил мятеж против своего благодетеля. Обладая не такой пылкой и впечатлительной натурой, как Мутамид, визирь не отвечал взаимностью на восторженную и страстную дружбу своего суверена. И все же он был искренне привязан к нему, на что указывают строки, написанные им в ответ на упреки Мутамида:

«Нет, ты обманываешь себя, когда заявляешь, что превратности судьбы изменили меня. Любовь, которую я испытываю к своей старой матери, Шамс, менее горяча, чем любовь к тебе. Дорогой друг, как получилось, что твоя любящая доброта больше не светит на меня, словно молния, разгоняющая ночную тьму? Почему ни одного доброго слова не веет на меня, как освежающий бриз? Подозреваю, бесчестные люди, которых я хорошо знаю, сговорились, чтобы отравить наше согласие. Неужели ты можешь отступить, убрать руку, которая была протянута мне в течение двадцати пяти лет нашей дружбы? Это были годы безоблачного счастья, когда у тебя не было ни единого повода жаловаться на меня и я не совершил ни одного проступка. Неужели ты не подашь мне руку, безжалостно бросив на произвол судьбы? Кто я, если не твой покорный и преданный слуга? Подумай! Не спеши! Нередко тот, кто спешит, спотыкается, а тот, кто идет осторожно, достигает своей цели. Ты думаешь обо мне плохо, когда узы, объединявшие нас, порваны, и рядом с тобой нет никого, кроме лживых и эгоистичных друзей? Ты вспомнишь обо мне, когда рядом не будет никого, кто смог бы дать тебе добрый совет, и меня не будет, чтобы отделять зерна от плевел».

Один час спокойного разговора, вероятнее всего, развеял бы опасения Мутамида и примирил двух друзей, всю жизнь испытывавших друг к другу искреннюю симпатию. Но, увы, принца и визиря разделяло много миль, и у последнего в столице было множество врагов, искавших любую возможность, чтобы оклеветать его, очернить в глазах монарха, придать злобное извращенное толкование его словам и поступкам. «Бесчестные люди», которых упоминал Ибн-Аммар и которых подозревал в злонамеренности, – это Абу Бакр ибн Зайдун, сын поэта Абу-л Валид ибн Зайдуна, и Ибн-Абд аль-Азиз, принц Валенсии и друг Ибн-Тахира. Ибн-Зайдун был очень влиятельным придворным, который так активно нашептывал Мутамиду гадости об Ибн-Аммаре, что заронил в его голову сомнения еще до отбытия визиря в Мурсию. Ибн-Абд аль-Азиз был не менее опасным врагом.

Прибыв в Мурсию, Ибн-Аммар намеревался обращаться с Ибн-Тахиром со всей любезностью. Соответственно, он послал ему целый набор разных почетных одежд, чтобы тот мог удовлетворить любую свою фантазию. Но Ибн-Тахир, который никогда не отличался добротой, а теперь озлобился еще сильнее из-за утраты власти, ответил посланцу Ибн-Аммара: «Передай своему хозяину, что мне от него нужно только простое платье и тюбетейка». Ибн-Аммар услышал эти слова, находясь в окружении придворных, и очень обиделся. После долгой паузы он сказал: «Я понимаю смысл этих слов. Именно такой костюм был на мне, когда я, бедный и никому не известный поэт, читал ему свои стихи». Визирь не простил Ибн-Тахиру этих злых слов, больно ранивших его гордость. Он изменил свои намерения и посадил Ибн-Тахира в тюрьму крепости Монтеагудо. Но, поддавшись уговорам Ибн-Абд аль-Азиза, Мутамид послал визирю приказ освободить Ибн-Тахира. Приказ не был выполнен. Но пленнику тем не менее удалось бежать, и он поселился в Валенсии. Ибн-Аммар был в ярости и написал стихи, подстрекающие жителей Валенсии к восстанию против принца. В них был такой отрывок:

«О, жители Валенсии, восстаньте все, как один, против Бени-Абд аль-Азиза! Изложите свои справедливые жалобы и выберите другого короля, который сможет защитить вас от врагов. Будь он Мухаммед или Ахмед, все равно он будет лучше, чем визирь, опозоривший ваш город, словно бесстыдный муж, сделавший собственную жену падшей женщиной. Он дал пристанище человеку, отвергнутому собственными подданными. Он привел в ваши ряды вестника несчастья, человека порочного и бесчестного. Думаешь, ты сможешь избежать мести того, кто не останавливается в погоне за врагом, даже когда ночь лишена звезд? Какими хитроумными уловками ты можешь спастись из мстительных рук воина Бени Аммар, за которым следует лес копий? Скоро ты увидишь его приближение с бесчисленной ордой. Жители Валенсии, я даю вам мудрый совет. Идите к дворцу, который прячет за высокими стенами так много бесчестья, берите сокровища из его подвалов и сровняйте дворец с землей. Пусть только его руины напоминают о том, что он когда-то существовал».

Мутамид, уже возмущенный Ибн-Аммаром, написал нечто вроде пародии на это словоизвержение:

«Какими хитроумными уловками ты можешь спастись из мстительных рук храброго воина Бени Аммар, чьи люди еще вчера униженно ползали у ног каждого правителя, каждого принца, каждого монарха, которые почитали за счастье получить от хозяина кусочек немного больший, чем другие лакеи, которые, как грязные палачи, обезглавливали преступников и которые теперь поднялись из грязи наверх».

Эта пародия очень понравилась Ибн-Абд аль-Азизу. Сам Ибн-Аммар попытался умерить ярость, однако, задыхаясь от гнева, написал другой пасквиль на Мутамида, Румайкийю и Аббадидов в целом. Авантюрист, родившийся в лачуге, которого великодушие Мутамида возвеличило до больших высот, осмелился упрекнуть Аббадидов, назвав их никому не известными земледельцами из деревушки Хаумин – «столицы вселенной», как он ее назвал с горькой иронией.

«Ты выбрал из дочерей своего народа рабыню Румайка, которую ее хозяин с радостью отдал за годовалого верблюда. Она родила трех шлюх – дочерей и мерзких карликов – сыновей. Мутамид, я всем расскажу о твоем бесчестье! Я подниму покров, скрывающий твои грехи. Подражая рыцарям прошлого, ты защищаешь свои деревни, и все же, тупой рогоносец, ты уступчив, когда твои жены тебе неверны».

Ибн-Аммар все же постыдился показывать эти стихи, написанные явно в порыве сильного гнева, кому-либо, за исключением самых близких друзей. Однако среди них был богатый восточный еврей, которому визирь полностью доверял, не подозревая, что он шпион Ибн-Абд аль-Азиза. Еврею легко удалось раздобыть копию, написанную собственноручно Ибн-Аммаром, и послать их принцу в Валенсию. Последний немедленно переправил ее Мутамиду.

С тех пор примирение было уже невозможно. Ни Мутамид, ни Румайкийя и ее сыновья не могли простить Ибн-Аммару такого непристойного оскорбления. Но у короля Севильи не было необходимости наказывать своего визиря. Другие с радостью взяли на себя эту задачу. В своем беспечном самолюбовании Ибн-Аммар не осознавал, что Ибн-Рашик, которому помогал принц Валенсии, предатель. Когда же наконец у него открылись глаза, было уже слишком поздно. Подстрекаемые Ибн-Рашиком, солдаты потребовали выплатить им все задолженности по жалованью. Ибн-Аммар не мог удовлетворить это требование, и они пригрозили, что передадут его Мутамиду. Опасаясь такого развития событий, он поспешно бежал.

Он надеялся, что Альфонсо предоставит ему убежище и поможет вернуть Мурсию, но ошибся. Альфонсо уже давно находился под влиянием Ибн-Рашика, точнее, его богатых даров, и потому он ответил Ибн-Аммару: «Ты рассказываешь мне обычную байку о грабеже: как один грабитель был ограблен другим, а тот, в свою очередь, третьим». (Мутамид, Ибн-Аммар и Ибн-Рашик соответственно.) Обнаружив, что ему не на что рассчитывать в Леоне, Ибн-Аммар перебрался в Сарагосу, где поступил на службу к Муктадиру. Он очень быстро понял, что этот двор, совсем не такой блестящий, как в Севилье, абсолютно чужд ему по духу. И он перебрался в Лериду, где правил Музаффар, брат Муктадира. Его тепло приняли, но Лерида оказалась еще более унылой, чем Сарагоса, и он снова вернулся ко двору Муктадира, которого в октябре 1081 года сменил его сын Мутамин. Казалось, Ибн-Аммару было суждено погибнуть от мрачной тоски, темным облаком окутавшей его настоящее и будущее, и потому он с радостью приветствовал возможность спастись от безделья. Знакомый ему управляющий замком поднял мятеж. Ибн-Аммар обещал Мутамину урегулировать вопрос и отправился к месту событий с небольшим эскортом. Добравшись до подножия горы, на которой стоял замок, он попросил мятежника принять его с двумя помощниками. Тот, ничего не заподозрив, согласился. А Ибн-Аммар сказал своим слугам, Джабиру и Хади:

– Когда вы увидите, что я пожал руку мятежнику, убейте его.

Управляющий замком был убит, его солдаты попросили пощады и получили ее, а Мутамин был очень доволен услугой, оказанной ему Ибн-Аммаром. Бывший севильский визирь вскоре нашел еще одну возможность удовлетворить владевшую им лихорадочную жажду деятельности. Он решил получить Сегуру для Мутамина. Эта крепость, расположенная на вершине почти недоступной скалы, считалась независимой с тех пор, как Муктадир захватил территории Али, принца Дении. Сын последнего, по имени Сирадж ад-Даула, некоторое время удерживал крепость, но он умер, и бени сохайль – опекуны его детей – решили продать Сегуру соседнему принцу. Ибн-Аммар обещал получить крепость для Мутамина. Он отправился выполнять задание с небольшим отрядом и попросил бени сохайль о встрече. Те согласились. Но вместо того чтобы заманить их в ловушку, Ибн-Аммар, оскорбивший их, когда правил в Мурсии, попал в капкан сам. На подходе к Сегуре склон горы становился таким крутым, что подниматься приходилось медленно и с большой осторожностью. Добравшись до этого опасного участка вместе с Джабиром и Хади, своими неизменными спутниками в каждом опасном предприятии, Ибн-Аммар поднялся по нему первым. Но как только его ноги ступили на ровную поверхность, солдаты схватили его и криками прогнали спутников, угрожая застрелить их. Вернувшись к отряду, Джабир и Хади сообщили, что Ибн-Аммар взят в плен. Понимая, что любая попытка спасти его обречена на неудачу, отряд отправился домой.

Бросив Ибн-Аммара в тюрьму, бени сохайль решили продать его тому, кто дороже всех заплатит. Таковым оказался Мутамид, который купил его вместе с замком Сегура, и сын принца Рази получил задание доставить пленника в Кордову. Несчастный визирь въехал в Кордову в цепях на вьючном муле, сидя между двумя мешками с соломой. Мутамид набросился на него с гневными упреками, показал злосчастный сатирический пасквиль и спросил, узнает ли бывший визирь свой почерк. Пленник, который едва мог стоять прямо, сгибаясь под тяжестью цепей, хранил молчание и не поднимал глаз. Но когда принц закончил свою гневную обвинительную речь, он ответил:

– Я ничего не буду отрицать, господин. Да и что толку отрицать, если даже бездушные вещи подтверждают истинность твоих слов. Да, я совершил грубую ошибку. Я грубо оскорбил тебя. И мне остается только просить о прощении.

– То, что ты сделал, непростительно, – ответил Мутамид.

Женщины, которых он оскорбил в своем пасквиле, не остались в стороне и, в свою очередь, осыпали его насмешками. В Севилье ему пришлось подвергнуться оскорблениям толпы. Однако его заключение было длительным, и это обстоятельство давало ему надежду. Бывший визирь знал, что нескольких важных особ, в том числе принц Рашид, выступили в его защиту. Он постоянно поддерживал пыл своих сторонников все новыми письмами, и в конце концов Мутамид, которому надоели бесконечные петиции, запретил давать пленнику письменные принадлежности. Бывший визирь умолил дать ему в последний раз бумагу, чернила и перо. Его просьба была выполнена, и он написал длинную поэму, которая была отдана Мутамиду вечером за ужином. Когда гости разошлись, Мутамид прочитал стихи, был тронут ими, велел привести пленника к себе и снова упрекнул в черной неблагодарности. Сначала Ибн-Аммар, рыдая, не мог вымолвить ни слова. Но постепенно он успокоился и стал настолько красноречиво вспоминать их былое счастье, что Мутамид поневоле смягчился и даже сказал пленнику несколько утешительных слов, хотя и не простил. К сожалению – а ни одно несчастье не бывает таким жестоким, как то, что убивает надежду, – Ибн-Аммар неправильно понял чувства Мутамида по отношению к нему. Чередование гнева и сочувствия, которые он имел возможность наблюдать, были им истолкованы ошибочно. Мутамид, безусловно, испытывал к нему остатки былой привязанности, но между сожалением и прощением лежит бездонная пропасть. Этого Ибн-Аммар не понял. Вернувшись в свою тюрьму, он мог думать только о переменах к лучшему, и, не в силах сдержать радость, переполнявшую его сердце, он написал письмо Рашиду, сообщив о счастливом исходе беседы с монархом. Рашид был не один, получив это письмо, и, когда он читал его, в документ успел заглянуть его визирь Иса и узнать о его содержании. Или из-за своей болтливости, или ввиду личной неприязни к Ибн-Аммару Иса рассказал об этом письме всем, кому мог, и вскоре информация дошла до Абу Бакра ибн Зайдуна, несомненно украшенная всевозможными преувеличениями, которые до нас не дошли, но, безусловно, являлись скандальными, – арабский историк замечает, что предпочитает обойти их молчанием, чем загрязнять ими страницы своей книги. Ту ночь Ибн-Зайдун спал плохо. Для него реабилитация Ибн-Аммара означала позор, а возможно, и смерть. Наутро, не зная, что делать, он не пошел, как обычно, во дворец, а остался дома. Мутамид послал за ним и встретил с обычным дружелюбием, и Ибн-Зайдун уверился, что ситуация не так серьезна, как он опасался. И когда Мутамид поинтересовался причиной его позднего прихода, Ибн-Зайдун честно ответил: он боялся, что попал в немилость. Затем он рассказал, как о беседе короля с Ибн-Аммаром стало известно всему двору, и теперь все ждали возвращения бывшего визиря к власти, а его друг и соратник Ибн-Салам, городской префект, уже подготовил великолепные покои в своем дворце, где он сможет пожить, пока ему не вернут его дворцы, – в общем, Ибн-Зайдун не упустил ничего.

Мутамид был вне себя от ярости. Даже если бы то, что произошло между ним и пленником, не было искажено ненавистью, он все равно негодовал бы из-за глупой самонадеянности Ибн-Аммара, принявшего несколько добрых слов за обещание свободы и полной реабилитации.

– Иди и спроси Ибн-Аммара, – сказал он евнуху, – как он разгласил содержание нашей беседы прошлым вечером.

Евнух быстро вернулся.

– Ибн-Аммар, – сказал он, – отрицает, что разговаривал с кем-то еще.

– Но он мог написать! – воскликнул Мутамид. – Я дал ему два листа бумаги: на одном он написал поэму, которую прислал мне. Что он сделал с вторым? Иди и спроси его.

Евнух опять вернулся очень быстро.

– Ибн-Аммар утверждает, что использовал второй лист для черновика поэмы.

– Если так, – сказал Мутамид, – пусть отдаст тебе черновик.

После этого Ибн-Аммар уже не мог скрывать правду и признался, что написал письмо принцу Рашиду и сообщил об обещании короля.

Когда Мутамид услышал эти слова, в его жилах вскипела кровь отца, стервятника, всегда готового наброситься на жертву и утолить свою слепую ярость, убив ее. Схватив первое оружие, которое попалось ему под руку, – боевой топор, подаренный ему Альфонсо, он в несколько шагов преодолел лестницу, отделявшую его от помещения, где содержался Ибн-Аммар.

Заглянув в потемневшие от ярости глаза монарха, Ибн-Аммар задрожал. Он понял, что настал его последний час. Волоча за собой цепи, он рухнул к ногам Мутамида, покрывая их поцелуями и поливая слезами. Но король, в тот момент недоступный для жалости, бил его топором снова и снова, пока не осознал, что бьет хладный труп.

Таким был трагический конец Ибн-Аммара. Он произвел глубокое впечатление на всю арабскую Испанию, которое, однако, быстро забылось, поскольку события в Толедо и наступление кастильской армии вскоре направили мысли людей в другое русло.

Глава 12

Альфонсо VI – битва при Заллаке

Император Альфонсо VI, король Кастилии, Леона, Галисии и Наварры, твердо решил покорить весь полуостров. Для этого ему вполне хватало сил. Впрочем, он не желал спешить и мог себе это позволить. Тем более что он постоянно, медленно, но верно накапливал силы и средства, чтобы наверняка достичь своей цели. Он выжимал сокровищницы мусульманских принцев и королей, как под винным прессом, и из них лилось золото.

Самым слабым из его данников был, вероятно, Кадир, король Толедо. Воспитанный женщинами, этот король был марионеткой в руках евнухов и объектом насмешек соседей. Альфонсо был его единственным защитником. К нему Кадир и обратился за помощью, когда больше не мог контролировать своих подданных, уставших от такого правления. Альфонсо выразил готовность прислать войска, но запросил за это огромную сумму. Кадир собрал горожан и потребовал у них деньги. Те отказались.

– Клянусь, – кричал король, – если вы немедленно не выделите мне требуемую сумму, я отдам ваших детей в руки Альфонсо!

– Нет, скорее мы тебя изгоним из королевства, – ответствовали жители Толедо.

Толедцы выбрали правителем Мутаваккиля из Бадахоса, и Кадир ночью бежал из города. Он снова попросил о помощи Альфонсо.

– Я организую осаду Толедо и восстановлю тебя на троне, – сказал Альфонсо. – Но ты должен отдать мне все золото, которое увез, и как залог будущих платежей передать мне ряд крепостей.

Кадир согласился, и в 1080 году начались военные действия против Толедо.

Эта война длилась уже два года, когда император направил обычное посольство, состоящее из нескольких рыцарей, к Мутамиду, чтобы потребовать ежегодную дань. Послов сопровождал еврей Вен-Шалиб, который имел полномочия получить деньги. В тот период евреи нередко выступали посредниками между мусульманами и христианами.

Когда послы установили шатры у городских стен, дань была передана им депутацией чиновников Мутамида, возглавляемой хаджибом Абу Бакром ибн Зайдуном. Часть денег, однако, составляли монеты с уменьшенным содержанием благородного металла, потому что Мутамид не сумел собрать требуемую сумму, хотя и ввел для этой цели специальный налог. Заметив монеты пониженного качества, еврей воскликнул:

– Вы думаете, что я простак, которого легко можно обмануть, подсунув фальшивые монеты? Я беру только чистое золото – и города.

Когда эти слова дошли до Мутамида, он был донельзя возмущен.

– Приведите мне этого еврея и его коллег, – приказал он солдатам.

Приказ был выполнен. Когда послов доставили во дворец, Мутамид велел христиан бросить в тюрьму, а еврея распять.

– Пощади! – воскликнул еврей. Еще недавно такой надменный, теперь он дрожал всем телом. – Пощади, и я дам тебе столько золота, сколько вешу сам.

– Видит Аллах, – ответствовал Мутамид. – Даже если бы ты предложил мне в качестве выкупа всю Испанию и Мавританию, я бы их не взял.

И еврея распяли. Такой вариант истории излагает Ибн аль-Лаббана, придворный поэт Мутамида.

Узнав о случившемся, Альфонсо поклялся именем Отца, Сына и Святого Духа, а также всех известных ему святых, что отомстит Мутамиду. Он заявил, что воинов у него так же много, как волос на голове, и они не остановятся, пока не дойдут по владениям нечестивца до самого Гибралтарского пролива. Император не мог бросить на произвол судьбы рыцарей, томившихся в севильских застенках, и потому был вынужден просить Мутамида назвать условия их освобождения. Тот потребовал возврата Альмодовара. Пелагий из Овьедо включает его в перечень городов, захваченных Альфонсо. Получив город, он освободил пленных. Едва они успели добраться домой, как Альфонсо приступил к выполнению своей угрозы. Он разграбил и сжег деревню Аксараф, убил или увел в рабство всех мусульман, не успевших спрятаться, три дня осаждал Севилью и разграбил провинцию Сидона. Выйдя к побережью в районе Тарифы, император подъехал к кромке воды и вскричал:

– Я достиг самого края Испании!

Исполнив, таким образом, свою клятву и потешив тщеславие, он вернул армию на территорию Толедо. Это было в 1082 году.

Там ему тоже сопутствовал успех. Мутаваккиль был вынужден покинуть страну, и в 1084 году жители столицы неохотно открыли ворота Кадиру. Тот обложил горожан непомерной данью и предложил ее императору. Альфонсо объявил сумму недостаточной. Кадир попросил отсрочку и получил ее при условии, что передаст в залог несколько крепостей. Кадир был вынужден согласиться. Его наследство растаскивалось по частям, ресурсы подходили к концу. Но он знал, что меч ужасного Альфонсо висит у него над головой и при первых признаках неповиновения он упадет. И Кадир дал ему золото, потом еще золота и крепости, потом еще крепости. Чтобы удовлетворить ненасытного императора, он угнетал своих подданных, и, в конце концов, в его владениях почти не осталось населения. Толедцы массово эмигрировали на территории, принадлежавшие королю Сарагосы.

Все усилия Кадира были бесполезны. Его вымогательства лишь разжигали аппетит Альфонсо, и император, когда его несчастная жертва поклялась, что у нее нет больше ничего, продолжил разорять окрестности Толедо. Какое-то время Кадир еще держался за свой шатающийся трон, но потом оставил эти попытки. Как и предвидел Альфонсо, Кадир предложил сдать Толедо, но выдвинул некоторые условия. Главными из них были следующие: Альфонсо обеспечит защиту жизни и собственности толедцев, которым не должны запрещать уехать; они должны выплачивать только фиксированный подушный налог; для них сохранится большая мечеть, а сам Кадир получит Валенсию.

Император принял эти условия и 25 мая 1085 года въехал в древнюю столицу вестготского королевства. С тех пор с надменностью Альфонсо могла сравниться только подобострастность мусульманских принцев. Почти все они поспешили прислать к императору посольства с поздравлениями, дарами и заверениями, что они считают себя всего лишь сборщиками налогов. Альфонсо, отныне именовавший себя «Властелином двух вер», даже не пытался скрывать презрение к мусульманам. Хосам ад-Даула, правитель Альбарассина, прибыл лично, чтобы вручить очень хороший подарок. В тот момент императора развлекала своими ужимками обезьяна.

– Возьми это животное взамен твоих даров, – с презрением заявил Альфонсо, а мусульманин, нисколько не обидевшись, посчитал ответный подарок знаком дружбы и залогом того, что его территории в безопасности.

После аннексии Толедо настал черед Валенсии. В этом городе за власть боролись два сына Ибн-Абд аль-Азиза, третья фракция желал отдать Валенсию королю Сарагосы, а четвертая – Кадиру. Партия Кадира одержала верх. Его претензии действительно оказались самыми весомыми, поскольку их поддерживала кастильская армия под командованием известного военачальника Альвара Фаньеса. Но валенсийцам приходилось содержать эти войска, что стоило им шестьсот золотых монет в день. Его новым подданным было бесполезно заверять Кадира, что эта новая армия ему не нужна, потому что они вполне лояльны. Он им не доверял. Зная, что горожане его ненавидят и его соперники не отказались от своих надежд, он держал кастильцев при себе. Чтобы платить им, он ввел специальный налог в городе и окрестностях и вымогал большую дань у аристократов, включая сыновей Ибн-Абд аль-Азиза. Тем не менее, несмотря на деспотические взимания, Кадир, которому Альвар Фаньез не позволял задерживать выплаты войску, вскоре обнаружил, что его ресурсы подошли к концу. Соответственно, он предложил кастильцам, чтобы они осели в его королевстве, получив обширные владения. Те согласились, однако, доверив обработку земли рабам, продолжали совершать набеги на окружающие территории. Их ряды пополнялись отбросами арабского населения. Множество рабов, осужденных и бандитов, многие из которых отказались от ислама, вступали в ряды воинов. Очень скоро они стали печально известны своей жестокостью. Они убивали мужчин, насиловали женщин и могли продать мусульманского пленника за кувшин вина, буханку хлеба или несколько рыбин. Когда пленник не хотел – или не мог – уплатить выкуп, они вырывали ему язык, выкалывали глаза и бросали на растерзание собакам.

Валенсия практически принадлежала Альфонсо. Кодил являлся лишь номинальным королем, но большая часть территории принадлежала кастильцам, и императору оставалось лишь молвить слово, чтобы включить ее в состав империи. Сарагоса тоже казалась потерянной. Альфонсо осадил ее и поклялся захватить. На дальней оконечности полуострова один из людей Альфонсо – Гарсия Хименес – закрепился с отрядом кавалеристов, и оттуда его люди совершали постоянные набеги на Альмерию. Не была от них избавлена и Гранада, поскольку весной 1085 года кастильцы подошли к деревне Нибар, что на расстоянии лиги к востоку от Гранады, и дали бой мусульманам. Опасность была везде, и повсеместно воцарилось мрачное уныние. Мусульмане не осмеливались нападать на христиан, даже имея численное преимущество пять к одному. Отряд из четырех сотен солдат из Альмерии – избранные воины – был обращен в бегство восьмьюдесятью кастильцами. Было ясно, что, если арабы Испании будут предоставлены своей судьбе, для них возможны только две альтернативы – подчиниться императору или уехать. Многие из них выбрали второй путь. «Готовьтесь к путешествию, андалусцы, – восклицал поэт, – ибо оставаться здесь – безумие!» Тем не менее все же эмиграция была крайней мерой, и арабы не стремились к ней прибегнуть. Они считали, что еще не все потеряно и помощь может подоспеть из Африки. Там была надежда на спасение. Люди полагали, что следует обратиться к бедуинам Ифрикии, однако существовало опасение, что, высадившись в Испании, они станут грабить мусульман, а не воевать с христианами. Подумывали и об Альморавидах. Это были берберы Сахары, которые впервые играли роль на мировой исторической сцене. Они были не так давно обращены в ислам миссионером из Сиджильмасы и быстро завоевывали территории. В то время, о котором идет речь, их империя раскинулась от Сенегала до Алжира. Идея позвать на помощь Альморавидов пришлась по вкусу в основном религиозным людям. Принцы, с другой стороны, долго колебались. Некоторые из них, такие как Мутамид и Мутаваккиль, вели переписку с Юсуфом ибн Ташфином, королем Альморавидов, и неоднократно прибегали к его помощи. Но андалусские принцы в целом не испытывали симпатии к фанатичным воинам-варварам из Сахары и считали их скорее опасными противниками, чем союзниками. Однако ежедневно угрожающая смертельная опасность не оставляла выбора. Таким, по крайней мере, было мнение Мутамида, когда его старший сын, принц Рашид, указал ему на опасность допуска Альморавидов в Испанию. Тогда Мутамид ответил: «Это правда, но я не хочу остаться в истории человеком, который отдал Испанию в руки неверных; не желаю, чтобы мое имя проклинали с каждой мусульманской кафедры. По мне, так лучше быть погонщиком верблюдов в Африке, чем пастухом свиней в Кастилии».

Мутамид, таким образом, решился и предложил своим соседям, Мутаваккилю из Бадахоса и Абдуллаху из Гранады, действовать совместно и назначить послами своих кади. Абу Исхак ибн Мокана и Абу Джафар Колайи, кади Бадахоса и Гранады соответственно, прибыли в Севилью. Кади Кордовы Ибн-Адхам и визирь Абу Бакр ибн Зайдун присоединились к ним, и все четверо поднялись в Альхесирасе на борт корабля и направились к Юсуфу. Они имели полномочия пригласить его – каждый от имени своего суверена – высадиться в Испании с армией, но при этом выдвигались определенные условия, о которых записи не сохранились. Мы только знаем, что Юсуф поклялся не захватывать государства андалусских принцев. Что касается места высадки, Ибн-Зайдун предложил Гибралтар, но Юсуф предпочел Альхесирас и потребовал, чтобы этот город был отдан ему. Визирь Мутамида ответил, что не уполномочен решать такие вопросы. После этого Юсуф стал обращаться с послами холодно и давал им только уклончивые и двусмысленные ответы. Покинув его, они не могли с уверенностью сказать, что он станет делать. Он ничего не обещал, но и не отказался прибыть в Испанию.

Возникшее среди принцев замешательство очень скоро сменилось страхом. Их худшие подозрения подтвердились. Юсуф, предпринявший несколько кампаний без согласия факихов, на этот раз попросил их совета, и они назвали борьбу с кастильцами его долгом. А если ему не отдали Альхесирас, он должен взять его сам. Вооруженный этой фетвой Юсуф приказал армии грузиться на борт кораблей в Сеуте. Его флот состоял их ста кораблей. Вскоре Альхесирас оказался в окружении армии, настойчиво требовавшей продовольствия и сдачи города. Рази, комендант Альхесираса, был в полной растерянности. Он не отказывал Альморавидам в продовольствии, но одновременно готовился встретить силу силой. Тем временем он отправил отцу письмо с почтовым голубем, в котором просил совета. Мутамид ответил быстро: он понимал, что зашел слишком далеко, чтобы отступать, несмотря на бесчестное поведение Юсуфа, и что ему придется делать хорошую мину при плохой игре. Он приказал сыну покинуть Альхесирас и уйти в Ронду. Тем временем из Сеуты продолжали прибывать войска, и наконец в Альхесирасе высадился сам Юсуф. Он сразу же укрепил оборонительные сооружения города, собрал в нем большие запасы продовольствия и военного снаряжения и обеспечил его адекватным гарнизоном. Потом он с главными силами армии направился в Севилью. Мутамид выехал ему навстречу в окружении высших чиновников государства. При встрече Мутамид сделал попытку поцеловать руку Юсуфа, но тот не позволил и по-братски обнял короля. Не были забыты и общепринятые дары, причем те, что приготовил Мутамид, были так обильны, что Юсуф смог выделить малую толику каждому солдату и составил представление о богатствах Испании. Армия остановилась возле Севильи, и два внука Бадиса, Абдуллах из Гранады и Темим из Малаги, присоединились к Альморавидам. У первого было три сотни солдат, у второго – двести лошадей. Мутазим из Альмерии прислал кавалерийский полк под командованием своего сына, выразив сожаление, что угроза со стороны христиан Аледа мешает ему появиться лично.

Через восемь дней армия выступила в направлении Бадахоса, где к ней присоединились войска Мутаваккиля. Потом объединенные силы направились к Толедо, но довольно скоро встретились с противником.

Альфонсо продолжал осаду Сарагосы, когда услышал, что Альморавиды высадились в Испании. Рассчитывая, что король Сарагосы не знает о прибытии африканцев, он предложил снять осаду при условии выплаты крупной суммы. Мустаин, до которого новости уже дошли, заявил, что не уплатит ни одной монеты. Тогда Альфонсо отошел к Толедо, приказав Альвару Фаньесу и другим своим людям присоединиться к нему со своими войсками. Как только вся его армия, в которой было немало французских рыцарей, собралась, Альфонсо начал наступление. Он встретил Альморавидов и их союзников недалеко от Бадахоса, в месте, которое мусульмане называли Заллака, а христиане – Сакралиас. Он еще не успел разбить лагерь, как доставили письмо от Юсуфа, предлагающее ему или принять ислам, или платить дань, или воевать – в случае отказа. Альфонсо пришел в крайнее негодование. Он приказал одному из арабских писцов ответить, что мусульмане уже много лет платят дань ему и он не привык обращать внимание на подобные оскорбительные предложения. В завершение он добавил, что собрал достаточно большую армию, чтобы покарать дерзость врагов. По получении этого письма в мусульманской канцелярии служивший там андалусец немедленно написал ответ, но Юсуф нашел его сочинение слишком многословным, и в лагерь Альфонсо отправился ответ, содержавший всего несколько слов: «Что случится – посмотрим». Заметим, что халиф Гарун аль-Рашид послал примерно такое же письмо императору Никифору.

Теперь следовало назначить день сражения – так было принято в тот период, и во вторник 22 октября 1086 года Альфонсо направил следующее послание мусульманам: «Завтра ваш святой день, а воскресенье – наш. Предлагаю встретиться в бою послезавтра». Юсуф согласился, но Мутамид заподозрил обман. Поскольку именно ему предстояло принять на себя удар внезапной атаки – из андалусцев был сформирован авангард, а Альморавиды располагались в тылу за горой, он принял меры предосторожности, чтобы его не застали врасплох, и послал отряд легкой кавалерии для ведения наблюдения за перемещениями противника. Он тревожился и постоянно консультировался со своим придворным астрологом. Наступил критический момент. Судьба Испании зависела от исхода битвы, а кастильцы имели численное преимущество. По мнению мусульман, христианские войска начитывали пятьдесят или даже шестьдесят тысяч человек, а их самих было не больше двадцати тысяч.

На рассвете назначенного дня Мутамид увидел, как его опасения сбылись. Разведчики предупредили его о подходе христиан. Положение людей Мутамида было чрезвычайно опасным. Они могли быть уничтожены раньше, чем подоспеют Альморавиды. Поэтому он призвал Юсуфа прийти на помощь всеми силами или, по крайней мере, прислать хорошее подкрепление. Но Юсуф не спешил. Он составил план сражения, которого намеревался придерживаться, и его так мало интересовала судьба андалусцев, что он раздраженно заявил: «Ну и что, если этих людей убьют? Они все наши враги». Брошенные на произвол судьбы андалусцы в основном разбежались. Только севильцы, следуя примеру короля, который, хотя и раненный, демонстрировал чудеса храбрости, упрямо держались и все же дождались, когда им на помощь пришел отряд Альморавидов. После этого сражение стало не таким уж неравным. Тем не менее севильцы были удивлены, неожиданно заметив, что их противники отступают. Ведь подкрепление Альморавидов было недостаточно сильным, чтобы они могли мечтать о победе. А произошло следующее: Юсуф, увидев, что кастильская армия схватилась с андалусцами, решил ударить в тыл. Соответственно, он послал в поддержку Мутамида достаточные силы, чтобы спасти его от полного уничтожения, а потом напал основными силами на лагерь Альфонсо. Там он устроил настоящую бойню, уничтожив войска, оставленные для охраны, поджег лагерь и атаковал кастильский арьергард, гоня перед собой толпу беженцев. Альфонсо, таким образом, оказался в окружении, и, поскольку атаковавшая его с тыла армия была более многочисленной, чем та, что была перед ним, он был вынужден перебазировать основные силы в тыл. Бой шел не на жизнь, а на смерть. Лагерь то захватывали, то освобождали. Юсуф скакал среди своих людей и кричал: «Смелее, мусульмане! Перед вами враги Бога. Рай ожидает тех, кто падет в бою!»

Андалусцы, которые вначале разбежались, теперь собрались и пришли на помощь Мутамиду. С другой стороны, Юсуф бросил против кастильцев своих негров, которых до сих пор держал в резерве, и они устроили бойню. Один из них даже пробился к Альфонсо и ранил его кинжалом в бедро. К ночи наконец определился победитель. Кровопролитное сражение выиграли мусульмане. Большинство христиан были убиты или ранены – они остались на поле боя. Те, кто смогли, бежали. Сам Альфонсо с пятью сотнями кавалеристов с большим трудом сумел уйти от погони. Это случилось 23 октября 1086 года.

Однако эта блестящая победа не дала всех плодов, которые можно было ожидать. Юсуф намеревался проникнуть вглубь территории противника, но отказался от этого плана, услышав о смерти своего старшего сына, которого оставил больным в Сеуте. Поэтому он довольствовался тем, что отдал под командование Мутамида три тысячи человек, и с остальными силами вернулся в Африку.

Следует отметить, что рассказы о битве при Заллаке, данные латинскими хронистами, скудны и бедны деталями. С другой стороны, арабские историки в этом вопросе многословны и непоследовательны.

Глава 13

Юсуф Ибн Ташфин

Приход Альморавидов в Испанию заставил кастильцев покинуть Валенсию и снять осаду Сарагосы. Поражение Альфонсо при Заллаке стоило ему многих отличных солдат. Согласно данным разных хронистов, в тот день он потерял от десяти до двадцати четырех тысяч человек. Андалусские принцы освободились от позорной обязанности платить Альфонсо дань, и западу – где крепости защищались солдатами, которыми Юсуф снабдил Мутамида, – больше не надо было бояться нападений императора. Все это были ощутимые выгоды, и у жителей Андалусии были все основания радоваться. Вся земля наполнилась счастьем. Имя Юсуфа было у всех на устах. Люди прославляли его благочестие, восхищались его храбростью и военными талантами. Его называли спасителем Андалусии и ислама, величайшим воином своего времени. Факихи не уставали петь ему дифирамбы. В их глазах Юсуф был больше чем герой – он был человек, ведомый Богом.

Хотя победа, безусловно, была блестящей и очень важной, она никоим образом не являлась решающей. По крайней мере, кастильцы наотрез отказывались считать ее таковой. Несмотря на поражения, которые они потерпели, эти люди не утратили надежды все вернуть. Они признавали, что атака на Бадахос и Севилью была бы слишком опасной, но восток Андалусии оставался уязвимым, и его можно было разорить, если не получится завоевать. Мелкие государства востока – Валенсия, Мурсия, Лорка, Альмерия – были самыми слабыми на полуострове, и кастильцы среди них занимали самые сильные позиции – по сути, господствовали. Дело в том, что они владели крепостью Аледо – ее руины существуют до сих пор, – расположенной между Мурсией и Лоркой. Стоящая на очень крутой горе и способная вместить гарнизон из двенадцати или тринадцати тысяч человек, крепость считалась неприступной. Оттуда кастильцы совершали нападения на окружающие территории. Они даже осадили Альмерию, Лорку и Мурсию, и представлялось вероятным, что, если не будут приняты срочные меры, эти города окажутся в руках врага.

Мутамид понимал масштаб опасности, угрожавшей Андалусии на востоке. Под ударом были и его личные интересы. Мурсия и Лорка, два города, находившиеся в самом уязвимом положении, принадлежали ему: первый – по праву, а второй – фактически, поскольку его король, Ибн аль-Яса, понимая, что не сможет выстоять перед кастильцами в одиночку, признал Мутамида своим сувереном в надежде на помощь. В Мурсии правил Ибн-Рашик, и Мутамид жаждал покарать мятежника. Таким образом, решив организовать экспедицию на восток с двойной целью – сдержать кастильцев и заставить подчиниться Ибн-Рашика, – севильский монарх объединил свои войска с отрядами, оставленными ему Юсуфом, и выступил в сторону Лорки.

Добравшись до города, он узнал, что в окрестностях находится отряд из трехсот кастильцев, и приказал своему сыну Рази напасть на него, выделив ему три тысячи севильских кавалеристов. Рази, однако, любил литературу больше, чем войну, и отказался, сказавшись больным. Возмущенный отказом, Мутамид поручил эту задачу другом сыну, Мутадду. И снова было доказано преимущество кастильцев над андалусцами. Несмотря на численное преимущество один к десяти, севильцы потерпели позорное поражение.

Попытки Мутамида покорить Мурсию были не более успешными. Ибн-Рашик сумел расположить к себе Альморавидов севильской армии, и Мутамид был вынужден вернуться в столицу, ничего не добившись.

Таким образом, стало очевидно, что битва при Заллаке оставила андалусцев такими же неспособными к самообороне, какими они были до этой победы, и, если Юсуф снова не придет им на помощь, они не устоят. Дворец Юсуфа осадили факихи и знать Валенсии, Мурсии, Лорки и Басы. Жители Валенсии жаловались на Родриго эль Кампеадора (Сида), который называл себя защитником Кадира, вынудив его платить ежемесячно шесть тысяч дукатов, и который разорил местность вокруг под предлогом подавления мятежников. Обитатели других городов страдали от насилия кастильцев Аледо. И все соглашались, что, если Юсуф не придет на помощь, Андалусия окажется в руках христиан – это всего лишь вопрос времени. Но их просьбы, казалось, не производили особого впечатления на марокканского монарха. Юсуф обещал, это правда, переправиться через пролив в благоприятное время года, но он не делал серьезных приготовлений и намекал, хотя и не заявлял открыто, что ожидает прямого обращения от принцев. И Мутамид решился на это обращение. Подозрения, которые он испытывал относительно тайных намерений Юсуфа, постепенно развеялись или, по крайней мере, ослабли. Если не считать оккупации Альхесираса, африканский монарх не сделал ничего, что могло бы ранить чувствительность андалусских принцев или оправдать их опасения. Наоборот, он нередко говорил, что, хотя до того, как увидел Андалусию, составил по рассказам представление о красоте и богатстве этой земли, действительность его разочаровала. Мутамид успокоился, и, хотя опасность, угрожавшая его стране, безусловно, была очень велика, он решил нанести Юсуфу визит.

Альморавиды приняли его с большим уважением и сердечностью. Одновременно они заверили его, что у монарха не было необходимости приезжать лично. Достаточно было бы письма, на которое сразу был бы дан ответ.

– Я прибыл, – сказал Мутамид, – чтобы сказать вам: над нашей страной нависла страшная опасность. Аледо располагается в самом сердце страны, и мы не в силах отобрать крепость у христиан. Если вы сумеете это сделать, то тем самым сослужите огромную службу религии. Вы уже были нашими освободителями; так спасите же нас еще раз!

– Я попытаюсь, – ответил Юсуф и, когда Мутамид вернулся в Севилью, ускорил военные приготовления.

Когда все было готово, Альморавид переправился через пролив с войсками, весной 1090 года высадился в Альхесирасе и, соединившись с армией Мутамида, предложил андалусским принцам идти вместе с ними на осаду Аледо. На призыв откликнулись Темим из Малаги, Абуллах из Гранады, Мутазим из Альмерии, Ибн-Рашик из Мурсии и некоторые другие мелкие правители, и осада началась. Плотники и каменщики Мурсии построили осадные машины, и было согласовано, что эмиры будут каждый день поочередно атаковать крепость. Однако прогресса не было. Защитники Аледо, которых было тринадцать тысяч, включая тысячу всадников, без труда отбивали все нападения. Крепость оказалась настолько сильной, что мусульмане после многих тщетных попыток взять ее штурмом решили заморить гарнизон голодом.

Тем временем осаждающие больше интересовались личной выгодой, чем осадой. Лагерь стал настоящим рассадником интриг. Честолюбивые планы Юсуфа теперь были направлены в новое русло. Этот монарх покривил душой, когда сказал, что Испания не оправдала его ожиданий. По правде говоря, он считал ее самой желанной из всех земель, и, какие бы мотивы им ни руководили – любовь к завоеваниям или религиозные интересы, – он хотел стать ее хозяином. Это желание было не так уж трудно реализовать. Многие андалусцы верили, что союз с Альморавидами – единственная надежда их страны на спасение. Правда, у представителей высших классов общества было другое мнение. В глазах культурных людей Юсуф был невежей и варваром. Нельзя не отметить, что он предоставлял множество доказательств отсутствия у себя какого-либо образования. Когда Мутамид, к примеру, поинтересовался, понял ли он поэмы, которые ему читали севильские поэты, тот ответил:

– Я понял, что эти писаки хотят хлеба.

А по возвращении в Африку Юсуф получил от Мутамида письмо, в котором тот процитировал несколько строчек из поэмы знаменитого Ибн-Зайдуна, Тибулла Андалусии, которые тот адресовал своей возлюбленной Валладе: «Пока ты вдали, желание увидеть тебя сжигает мое сердце, и я утопаю в слезах. Теперь мои дни черны, хотя недавно ты делала мои ночи белыми». («После бури ведь покой бывает, почему ж тоска не убывает? Даже днем не вижу я светила, а с тобой светло и ночью было»[6].)

Прочитав их, Юсуф спросил:

– Король хочет, чтобы я прислал ему женщин, черных и белых?

Тогда ему объяснили, что «черный» означает мрачный, а «белый» – ясный и чистый. Такова поэтическая фразеология.

– Прекрасно! – воскликнул Юсуф. – Скажите королю, что, когда его нет рядом, у меня болит голова.

В земле ученых, какой по праву считалась Андалусия, такие огрехи были непростительными. Что касается литераторов, они были вполне довольны своим положением и не желали никаких перемен. Дворы мелких тиранов были академиями, а литераторы – избалованными детьми принцев, которые осыпали их подарками. Представители вольномыслия тоже не имели повода для жалоб. Благодаря защите, предоставленной им большинством принцев, они впервые могли писать или говорить то, что считали нужным, не опасаясь, что их забьют камнями или сожгут. У них было меньше, чем у кого-либо другого, оснований желать правления Альморавидов, которое подразумевало господство духовенства.

Но если Юсуф мог рассчитывать на поддержку лишь некоторых представителей высших классов, народные массы были на его стороне. Недовольство давно назрело, и не без оснований. Почти в каждом более или менее крупном городе был двор – весьма дорогостоящая роскошь, поскольку большинство эмиров были в высшей степени экстравагантными. Нельзя сказать, что население платило высокую цену за мир и безопасность. Скорее, наоборот: принцы были слишком слабы, чтобы защитить своих подданных даже от мусульманских соседей, не говоря уже о христианах. Поэтому в мелких мусульманских государствах не было ни спокойствия, ни защиты для жизни и собственности. Такое положение дел было недопустимым, и, естественно, рабочие классы желали положить ему конец. Но до этого у них не было ни одного шанса что-нибудь изменить. Медленно, но верно назревал бунт, и стихи, как те, что написал гранадский поэт Сомайсир, принимались с большой благосклонностью.

«О вы, короли, что вы осмелитесь сделать? Вы отдали ислам его врагам и даже не попытались его спасти. Восстать против вас – долг, потому что вы на стороне христиан. Освободиться от вашего правления – не преступление, потому что вы освободились от авторитета пророка».

Но поскольку бунт мог лишь ухудшить положение, оставалось только проявлять терпение, на что указывал тот же поэт:

«Мы верили вам, о короли, но вы не оправдали наших надежд, на вас мы уповали, надеясь на освобождение, но тщетно. Терпение! Время принесет большие перемены. Мудрым достаточно и слова».

Теперь восстание представлялось реальным – ведь в Испанию прибыл справедливый, сильный и прославленный монарх, который уже одержал блестящую победу над христианами и который, безусловно, одержит еще много других. Определенно, он послан небесами, чтобы вернуть Андалусии величие и процветание. Покорность такому монарху – лучший выход, потому что население сразу избавится от многочисленных обременительных налогов. Разве Юсуф не ликвидировал на своих территориях все налоги, не предписанные Кораном? Все считали, что он сделает то же самое в Испании.

Так думали люди, и, в некоторых отношениях, не без оснований: но они позабыли о некоторых очень важных вещах. Правительство не может долго функционировать без налогов, ликвидации которых они так страстно желали. Андалусия, как союзник Марокко, подвергалась риску революций, которые могли начаться в этой империи. Господство Альморавидов – это правление чужеземцев. И наконец, солдаты Юсуфа принадлежали к расе, к которой в Испании всегда относились с презрением. Они не знали дисциплины и могли оказаться в высшей степени неудобными гостями. Между прочим, жажда перемен была неодинаковой в разных испанских государствах. В Гранаде это было единодушное желание всего населения, арабского и андалусского, которое не переставало проклинать тиранию берберов. Но на территориях Мутамида было не так много недовольных, а в Альмерии их не было вовсе, потому что правящий принц пользовался большой популярностью: он был благочестив, справедлив и милосерден, относился к людям с отеческой добротой и обладал множеством других добродетелей.

Практически повсеместно Юсуфа поддерживали служители религии и права. Они были его активными и преданными сторонниками, поскольку именно они больше других теряли в случае победы христиан. С другой стороны, у них не было причин любить принцев, которые посвящали свое время учениям или удовольствиям, не воспринимали всерьез служителей культа, не слушали благочестивые проповеди и оказывали открытое покровительство философам. А Юсуф был образцом благочестия, всегда советовался с духовенством о государственных делах и, следуя их рекомендациям, завоевал их симпатии. Они знали или, по крайней мере, догадывались, что Юсуф испытывает большое искушение избавиться от андалусских принцев ради собственного возвеличивания. И тем не менее они всячески поддерживали его честолюбие, убеждая его, что все его планы санкционированы свыше.

Одним из самых активных подстрекателей был кади Гранады Абу Джафар Колайи. Выходец из арабской семьи, он всем сердцем ненавидел берберов – угнетателей своей страны. Все его попытки скрыть свои чувства оказывались безуспешными. Бадис считал его вероятным инструментом падения своей династии и неоднократно порывался его казнить. Однако, как сказал арабский историк, «Бог сковал руки тирана, чтобы веления судьбы исполнились». Теперь кади был в армии, осадившей Аледо, и имел много личных встреч с Юсуфом. Они были знакомы раньше – кади был одним из послов, которые четырьмя годами ранее пригласили Альморавидов в Испанию на помощь Андалусии. О цели личных встреч этих людей можно легко догадаться. Юсуф испытывал угрызения совести, а кади старался его переубедить. Он указал, что факихи Андалусии могут освободить его от клятвы, от них легко можно будет получить фетву, перечисляющую недостатки и проступки принцев, на основании которых станет очевидным вывод, что они лишились права на троны, которые занимали.

Доводы этого кади, широко известного мудростью и благочестием, произвели большое впечатление на Юсуфа. А с другой стороны, его беседы с Мутазимом, королем Альмерии, внушили Юсуфу глубочайшее отвращение к самому могущественному из андалусских принцев.

Мутазим был замечательным принцем. Но несмотря на все его добросердечие и мягкость, был один человек, которого он ненавидел, – Мутамид. Представляется, что в основе ненависти лежала мелкая зависть, а не реальные серьезные претензии, но это не делало ненависть менее сильной. И хотя Мутазим пребывал в мире с королем Севильи, он всеми силами старался унизить его в глазах африканского монарха, благосклонности которого добился недостойными средствами. Мутамид, ничего не подозревавший об этой интриге, свободно разговаривал с ним на любые темы, и однажды, когда принц Альмерии высказал тревогу в отношении долгого пребывания Юсуфа в Андалусии, Мутамид ответил – в духе южного бахвальства:

– Несомненно, этот человек слишком долго задерживается в нашей стране. Но когда он утомит меня, мне надо будет лишь шевельнуть пальцем, и уже на следующий день ни его самого, ни его людей здесь не будет. Ты, похоже, опасаешься, что он может нам навредить. Но какое значение имеет этот презренный принц или его солдаты? В своей стране они были обычными попрошайками. Мы оказали им дружескую услугу, пригласив в Испанию, чтобы они могли наесться досыта. А когда они насытятся, мы отошлем их туда, откуда они явились. Такие слова в руках Мутазима превратились в смертельное оружие. Он передал их Юсуфу, который пришел в дикую ярость, и то, что было неопределенным проектом, в одночасье стало вожделенной целью. Мутазим торжествовал, но зря. Он не предвидел последствий. Он не предусмотрел, как пишет арабский историк, что в яму, вырытую им для того, кого он всей душой ненавидел, упадет сам. А меч, который он помог заточить другому, убьет и его.

Отсутствие предусмотрительности на самом деле было свойственно всем андалусским принцам. Они наговаривали Юсуфу друг на друга, втягивали Альморавидов в качестве посредников в свои ссоры. Пока принц Альмерии всячески старался очернить правителя Севильи в глазах африканцев, Мутамид пытался свалить принца Мурсии Ибн-Рашика. С этой целью он не уставал напоминать Юсуфу, что Ибн-Рашик был союзником Альфонсо, что он оказывал услуги христианам Аледо раньше и, вероятно, продолжает делать это до сих пор. Отстаивая свои права на Мурсию, он требовал, чтобы предателя передали ему. Юсуф велел факихам расследовать дело, и, когда они вынесли решение в пользу Мутамида, он приказал арестовать Ибн-Рашика и передать правителю Севильи, правда запретив его казнить. Этот арест имел неблагоприятные последствия, поскольку обозленные жители Мурсии покинули лагерь и с тех пор отказывались снабжать армию рабочими и продовольствием, в которых она остро нуждалась.

Осаждающие оказались в неприятной ситуации, которая с приближением зимы грозила обернуться катастрофой. Когда стало известно, что Альфонсо с армией из восемнадцати тысяч человек идет на помощь крепости, Юсуф сначала хотел встретить и дать ему бой в районе Тириесы (к западу от Тотаны), но передумал и отошел к Лорке. По его словам, он боялся, что андалусцы снова побегут, как при Залаке, и, кроме того, Але-до больше не может сопротивляться, и кастильцы в самом ближайшем будущем уйдут из крепости. Его мнение было обоснованным. Альфонсо, обнаружив, что фортификационные сооружения в руинах, а от гарнизона осталась тысяча человек, сжег Аледо и увел защитников крепости в Кастилию.

Таким образом, цель кампании была достигнута, но без громкой славной победы. Юсуф вел бесплодную осаду Аледо в течение четырех месяцев, и его отступление при подходе Альфонсо очень напоминало бегство. Однако факихи позаботились, чтобы на популярности монарха это не отразилось. Они заявили, что если Альморавиды на этот раз не добились громкого успеха, сравнимого с блестящей победой четырехлетней давности, то исключительно по вине андалусских принцев, которые своими интригами, завистью и ссорами помешали великому воину добиться успеха, который, безусловно, принадлежал бы ему, будь он единоличным командиром. Факихи стали активнее, чем когда-либо, и у них были для этого основания: их махинации стали известны принцам, и теперь они серьезно рисковали. Кади Гранады Абу Джафар Колайи раскрыл это на свою беду. Находясь в лагере, его суверен, шатер которого стоял рядом с его собственным, узнал о тайных встречах с Юсуфом и догадался об их значении. Присутствие Юсуфа, однако, устрашило эмира, и он не осмелился принять активные меры против заговорщиков, но по возвращении в Гранаду он немедленно послал за кади, упрекнул его в измене и велел казнить. Абу Джафару повезло. Мать Абдуллаха бросилась к ногам сына и умолила пощадить такого благочестивого человека. Абдуллахом с юности правила мать, поэтому он отсрочил исполнение приговора, но приказал заключить кади в одно из помещений замка. Кади, знавший, что он окружен суеверными людьми, стал громко читать молитвы и стихи из Корана. Его мощный голос гремел по всему дворцу. Все слушали, опасаясь случайным звуком потревожить молящегося. У кади нашлось много заступников. Принцу постепенно вдалбливали в голову, что Бог его обязательно покарает, если он немедленно не отпустит на свободу этот образец религиозности и благочестия. Больше всех старалась мать Абдуллаха, и в конце концов ее мольбы и увещевания увенчались успехом. Кади получил суровый урок, показавший, что ему нельзя оставаться в Гранаде. Ночью он бежал в Алькалу, а оттуда в Кордову. Там ему нечего было бояться, и он стал вынашивать планы мести. Первым делом он написал письмо Юсуфу, живописав в красках дурное обращение, которому подвергся, и потребовав не откладывать исполнение плана, который они так часто обсуждали. Одновременно он связался с другими андалусскими кади и факихами, призывая их создать фетву, осуждающую принцев вообще и двух внуков Бадиса в частности. Кади и факихи не сомневались, объявив, что принцы Гранады и Малаги утратили свои права из-за многочисленных злодеяний, и в первую очередь из-за грубейшего обращения старшего из них с почтенным кади. Правда, они все же не осмелились вынести такое же суровое суждение относительно других принцев и довольствовались составлением петиции Юсуфу, в которой утверждали, что его долг – заставить всех андалусских принцев исполнять закон и не требовать других налогов, кроме тех, что предписывает Коран.

Имея две фетвы, Юсуф отдал распоряжение принцам, чтобы те ликвидировали трудовую повинность и налоги, с помощью которых они угнетают своих подданных, и выступили к Гранаде с частью армии, приказав, чтобы остальные подразделения тоже следовали за ним. Он не объявил войну Абдуллаху, так что принц мог только догадываться о его намерениях. Абдуллах был в панике. Он ни в чем не напоминал своего деда, невежественного, но энергичного Бадиса. Он имел знания в некоторых областях, неплохо говорил по-арабски, сочинял стихи, и у него был такой красивый почерк, что в Гранаде очень долгое время хранилась копия Корана, переписанная его рукой. Но он был малодушен, женоподобен, ленив и неумел. Его не привлекали женщины, он трепетал при виде меча, и настолько неуверен в себе, что пытался советоваться со всеми, кто соглашался его слушать. Во время, о котором идет речь, Абдуллах собрал совет и первым делом спросил мнение престарелого Муаммиля, который служил еще его деду. Тот постарался успокоить принца, сказав, что у Юсуфа нет враждебных намерений, и посоветовал ему показать свою уверенность, выйдя навстречу монарху. Видя, что этот совет не подходит для Абдуллаха и что принц склонен перейти к обороне, Муаммиль указал на невозможность сопротивления Альморавидам. В этом он был совершенно прав. У Абдуллаха было совсем немного войск, и, не доверяя своему лучшему генералу, берберу Мокатилю эль Ройо – Краснолицему, он изгнал его. Все другие советники двора выразили согласие с Муаммилем. Но у Абдуллаха были сомнения в лояльности старца, и он даже считал его сообщником коварного Абу Джафара, которому тот якобы помог бежать. Его подозрения были не безосновательны. Точно не известно, действительно ли он действовал в интересах Юсуфа, однако то, что этот монарх высоко ценил таланты Муаммиля и рассчитывал на его поддержку, – установленный факт. В общем, Абдуллах счел совет Муаммиля ловушкой, и поскольку его молодые советники наперебой уверяли его, что Юсуф пришел с дурными намерениями, принц объявил, что намерен силу встретить силой, и попутно осыпал Муаммиля и его друзей упреками. Это был неосмотрительный поступок, поскольку он настроил их против себя и практически сам подтолкнул к Юсуфу. Ночью они покинули Гранаду, подошли к городу Лоха, захватили его и заявили, что отныне он принадлежит монарху Альморавидов. Войска, отправленные за ними Абдуллахом, заставили мятежников сдаться и вернуться в Гранаду, где их провезли по улицам, как самых опасных преступников. Тем не менее благодаря вмешательству Юсуфа они обрели свободу. Африканский монарх отдал категорический приказ освободить их, и, поскольку Абдуллах еще не знал истинных намерений Юсуфа, он не осмелился ослушаться. Правитель Гранады все еще пытался предотвратить открытый разрыв, но одновременно активно готовился к войне. Он слал курьеров – одного за другим – к Альфонсо, моля его о помощи, и, швыряясь деньгами, заманил в армию какое-то число горожан. Однако все его усилия оказались бесплодными. Альфонсо не ответил, а жители Гранады оставались недовольны и с нетерпением ждали прихода Альморавидов. Каждый день все больше горожан покидали город, чтобы к ним присоединиться. В таких обстоятельствах сопротивление было бессмысленным. Абдуллах это понял, и в воскресенье 10 ноября 1090 года, когда Юсуф находился уже в восьми милях от Гранады, он опять собрал совет. Собрание решило, что он не должен думать об обороне, а мать Абдуллаха, тоже присутствовавшая на совете и втайне лелеявшая экстравагантную идею, что Юсуф возьмет ее в жены, обратилась к сыну со следующими словами: «Сын мой, для тебя открыт только один путь: иди и встреть Альморавида – он такой же бербер, как и ты, и он будет обращаться с тобой хорошо». И Абдуллах тронулся в путь. Его сопровождала мать и роскошная свита. Первыми маршировала славянская стража, а за ними эскорт христианских всадников окружал лично принца. Все солдаты были в тюрбанах из тончайшего хлопка и восседали на великолепных жеребцах, украшенных парчой. Приблизившись к Юсуфу, Абдуллах спешился и попросил прощения у монарха, если он имел несчастье вызвать его недовольство. Юсуф любезно заверил его, что если он и был чем-то недоволен, то уже забыл, и пригласил принца занять шатер, где с ним будут обращаться, согласно его высокому рангу. Но не успел Абдуллах войти внутрь, как оказался в цепях.

Вскоре после этого к лагерю прибыла депутация жителей города. Юсуф сердечно приветствовал их, заверил, что им нечего бояться и что они только выиграют, если сменится династия. И на самом деле, когда они присягнули ему на верность, он тут же подписал эдикт, ликвидировавший все налоги, кроме тех, что указаны в Коране. Альморавиды вошли в город под восторженные крики толпы и сразу направились во дворец, чтобы увидеть сокровища, собранные Бадисом. Их было не счесть: залы были украшены бесценными коврами и гобеленами и драпировками; везде были изумруды, рубины, жемчуг, хрустальные вазы, золото и серебро. В одном только ожерелье было четыре сотни жемчужин, каждая из которых стоила сотню дукатов. Альморавид был потрясен. Перед входом в Гранаду он объявил, что все сокровища принадлежат ему. Однако его честолюбие оказалось сильнее жадности, и он совершил акт невиданной щедрости: распределил сокровища между офицерами, не оставив ничего для себя. Однако было известно, что во дворце гораздо больше сокровищ, чем те, что лежат на виду, да и мать Абдуллаха припрятала немало ценностей. Ее заставили показать свои тайники, и поскольку Юсуф заподозрил, что она показала не все, он приказал Муаммилю, которого назначил управляющим дворца и земель короны, раскопать фундамент и даже сточные канавы.

Эти события давали повод андалусским принцам окончательно порвать с Юсуфом. Но они не сделали ничего подобного. Наоборот, Мутамид и Мутаваккиль прибыли в Гранаду, чтобы поздравить Альморавида, а Мутазим послал в качестве своего представителя сына – Обайдаллаха. С необъяснимой слепотой Мутамид льстил себе надеждой, что Юсуф уступит Гранаду его сыну Рази, в качестве компенсации за захват Альхесираса. Никто из тех, кто считал африканца способным добровольно уступить территорию, не знал этого человека. Вскоре Юсуф показал, как сильно эмиры в нем ошибались. Он принял их с ледяной холодностью, и в ответ на намек Мутамида относительно Гранады бросил сына Мутазима в тюрьму. Такое поведение не могло не раскрыть глаза эмирам, и Мутамид серьезно забеспокоился. «Мы совершили грубую ошибку, – сказал он, – пригласив этого человека в нашу страну. Он всех нас заставит выпить чашу, которую Абдуллах уже испил до дна». Затем под предлогом получения сведений о том, что кастильцы снова угрожают их границам, два принца попросили разрешения отбыть, получили его и немедленно разъехались по своим государствам. По прибытии они посоветовали другим эмирам принять совместные меры для защиты от Альморавидов, планы которых теперь были ясны всем. Этот шаг увенчался успехом. Эмиры решили не снабжать Альморавидов войсками и продовольствием и объединиться с Альфонсо. Юсуф вернулся в Альхесирас, намереваясь отплыть в Африку, поручив своим военачальникам скучную задачу свержения андалусских принцев. По пути он отобрал маленькое государство Малага у Темима, брата Абдуллаха, совершенно незначительного принца, и предупредил факихов, что настало время для самой решительной фетвы. Она была создана со всей поспешностью. В ней было сказано, что андалусские принцы – нечестивые распутники, которые своим дурным примером развращают народ, и он начинает проявлять безразличие к святым вещам, чему свидетельство их вялость в посещении богослужений. Принцы ввели незаконные налоги и не отменили их, несмотря на приказ Юсуфа. Высшее проявление их нечестивости – объединение с королем Кастилии, непримиримым врагом истинной веры. Следовательно, они не могут больше править мусульманами, а Юсуф освобождается от всех клятв, данных им. Его право и святой долг – немедленно их свергнуть. В заключение там было сказано: «Мы берем на себя ответ перед Богом за это решение. Если мы ошибаемся, то согласны понести наказание в другом мире – это будем мы, а не ты, эмир мусульман. Мы твердо верим, что андалусские принцы, если ты оставишь их в покое, отдадут нашу землю нечестивцам, и тогда тебе придется ответить перед Богом за бездействие».

Таков был общий смысл этой фетвы, в которой также содержались обвинения против конкретных личностей. В ней упоминалась даже Румайкийя. Ее обвинили в том, что она втянула супруга в разгул и легкомысленные развлечения, что стало главной причиной упадка религии.

Фетва имела очень большую ценность для Юсуфа, но, чтобы придать ей еще больше значения, он обеспечил ее одобрение африканскими факихами. Потом он направил ее виднейшим теологам Египта и Азии, чтобы они подтвердили мнение западных богословов. Восточное духовенство могло отказаться вмешиваться в дела, о которых этим людям ничего не было известно. Но они поступили иначе. Им польстила идея, что есть страна, где люди их профессии свергают монархов с тронов, и самый известный из них великий имам, не колеблясь, высказал полное одобрение решения андалусских факихов. Он даже написал напутственные письма Юсуфу, наказывая ему править справедливо и не отклоняться от правильного пути – иными словами, всегда следовать советам теологов.

Глава 14

Правление Альморавидов

Характер борьбы, начавшейся теперь, можно было предвидеть. Это была война осад, а не битв. Соответственно противоборствующие силы готовились штурмовать крепости и защищать их. Армия Альморавидов, командующим которой был Сир ибн Аби Бакр, родственник Юсуфа, разделилась на несколько подразделений, одно из которых осадило Альмерию, а другие действовали против крепостей Мутамида. В декабре 1090 года пала Тарифа. Вскоре после этого – армия продвигалась очень быстро – в осаде оказалась Кордова, где командовал Фатх, принявший имя Мамун, сын Мутамида. Прежняя столица халифата сопротивлялась недолго: ее же собственные горожане сдали город Альморавидам. Фатх пытался пробиться сквозь толпу врагов, но ему это не удалось. Их оказалось слишком много. Его отрубленную голову насадили на копье и пронесли по улицам 26 марта 1091 года. Кармона была взята 10 мая, и началась осада Севильи. Две армии выступили против этого города. Одна разбила лагерь к востоку от него, другая – к западу. Между армией, расположившейся с запада, и городом тек Гвадалквивир, где находился флот. Положение Мутамида было критическим. Ему оставалось надеяться только на помощь Альфонсо, которому он пообещал золотые горы, если только он придет на помощь. Альфонсо согласился и сдержал слово – послал в Андалусию Альвара Фаньеса с крупными силами. К несчастью для Мутамида, военачальник Альфонсо был разбит в районе Альмодовара отрядом, высланным против него Сиром. Новость об этом поражении была громом среди ясного неба для короля Севильи. И все же он не впал в отчаяние. Его мужество поддерживалось удачными предсказаниями астролога. Пока прогнозы оставались благоприятными, Мутамид верил, что какое-нибудь чудо его спасет. Но когда они стали зловещими и стали намекать на приближающийся конец – к примеру, о льве, прыгнувшем на свою добычу, – он впал в депрессию и поручил ведение обороны своему сыну Рашиду.

Тем временем недовольные, желавшие сдать город врагу, не прекращали попыток устроить мятеж. Они были хорошо известны Мутамиду, который мог казнить их – что ему и советовали сделать, – но он не пожелал завершать свое правление такой жестокостью и ограничился установлением наблюдения за ними. Такой надзор, однако, был неэффективен, поскольку предатели нашли способ установить связь с врагом и помогли проделать брешь в стене. Через эту брешь во вторник 2 сентября некоторое количество Альморавидов проникло в город. Услышав об этом, Мутамид схватил меч и, не дожидаясь, когда ему принесут нагрудную пластину и щит, вскочил в седло и бросился на врага в сопровождении лишь нескольких самых преданных воинов. Альморавид метнул в него копье. Оружие прошло под рукой Мутамида и порвало его тунику. После этого, взяв меч обеими руками, Мутамид разрубил нападавшего надвое и с такой яростью набросился на других врагов, что те обратились в бегство. Брешь довольно быстро заделали, но опасность не исчезла. Вечером Альморавидам удалось сжечь флот, что вселило ужас в осажденных, которые понимали, что уничтожение кораблей делает город непригодным для обороны. Как только прибудет Сир с главными силами, последует штурм. Теперь осажденным пришлось думать в первую очередь о самосохранении. Одни хотели переплыть реку, прыгая в нее прямо с крепостных стен, другие прятались везде, где только можно, даже в сточных канавах. Тем временем подошел Сир с главными силами, и в воскресенье 7 сентября последовал штурм. Солдаты на стенах защищались мужественно, но осаждавших было намного больше. Альморавиды ворвались в город, который в одночасье превратился в сцену грабежей и бесчинств. Охваченные жадностью Альморавиды даже раздевали догола жителей, чтобы отобрать у них одежду.

Мутамид оставался во дворце. Его жены рыдали, друзья советовали ему сдаться. Он отказался, опасаясь не смерти – с ней он сталкивался лицом к лицу слишком часто, чтобы ее бояться, – а какого-нибудь унизительного наказания. Свои мысли он изложил в следующих стихах:

«Когда слезы мне вытерло время злое и застыло сердце в мнимом покое, мне сказали: «Тебя спасет лишь покорность, берегись врагов задеть за живое!» Но для уст моих сладостнее отрава, чем в невзгодах уничиженье такое. Пусть, навеки лишившись моих владений, испытал я бессилие роковое. У меня в груди бьется прежнее сердце, и в скорбях не сломлено ретивое; благородный останется благородным, не минует мое величье былое. Пусть мне скажут, что в битве не помогало мое снаряжение боевое. Но пришлось мне сражаться в одной рубахе, так что был мой противник сильнее вдвое. Не жалел я души в сраженье последнем. Где мое обиталище гробовое? Медлит смерть моя, мне грозит униженье, задыхаюсь я в этом гиблом застое» (из книги «Средневековая андалусская проза»).

Снова решив найти смерть, которая, казалось, ускользала от него, Мутамид собрал стражу и вместе с ней набросился на отряд Альморавидов, ворвавшийся во дворец, вытеснил его и сбросил в реку. В этом бою погиб сын Мутамида Малик, но сам король не получил ни одной царапины. Вернувшись во дворец, он стал подумывать о самоубийстве, но вскоре отбросил эту мысль – не мог он совершить такой богопротивный поступок. В конце концов он решил сдаться. Вечером он посла сына – Рашида – к Сиру, рассчитывая узнать условия капитуляции. Его надежды не оправдались. Рашид тщетно добивался аудиенции у Сира. Ему лишь было сказано, что его отец должен сдаться без каких-либо условий. И Мутамид склонился перед неизбежностью. Он попрощался с семьей и рыдающими братьями по оружию и вместе с Рашидом сдался Альморавидам. Дворец был разграблен, и Мутамиду сообщили, что жизни его и членов семьи будут сохранены, только если он прикажет сыновьям – Рази и Мутадду, командовавшим в Ронде и Мертоле, – немедленно сдаться осадившим их Альморавидам. Мутамид согласился. Зная, что оба его сына так же сильны духом, как и он сам, он предложил выполнить требования врагов, поскольку нет иного способа спасти жизни их матери, братьев и сестер. Румайкийя тоже присоединилась к просьбе Мутамида, опасаясь, что сыновья откажутся сдаться. Ее страхи были небезосновательными. Особенно Рази, хотя его и страшила судьба его семьи, если он будет продолжать сопротивление, с большим трудом заставил себя сдаться. Он чувствовал, что может обороняться еще бесконечно долго. Герур, ответственный за осаду, держался в отдалении, не рискуя приближаться к этому орлиному гнезду на отвесной скале, понимая, что сила оружия тут не поможет. Наконец сыновний долг взял верх. Рази согласился на переговоры и, получив приемлемые условия капитуляции, открыл ворота крепости. Только Герур нарушил данное им слово и организовал убийство Рази, покарав его за столь упорное сопротивление. Судьба Мутадда, капитулировавшего быстрее, оказалась менее суровой, однако и в этом случае договоренность была нарушена, поскольку его имущество, которое, по условиям договора, должно было остаться у него, было конфисковано.

Захват Севильи ускорил взятие Альмерии. Мутазим на смертном одре посоветовал старшему сыну Исс ал-Даула, как только падет Севилья, искать спасения при дворе Буджайи. Исс ал-Даула с уважением отнесся к последним желаниям отца, и в конце 1091 года торжествующие Альморавиды вошли в Альмерию. После этого в их руках оказались Мурсия, Дения и Хатива. Затем они обратили свое внимание на Бадахос. Во время осады Севильи Мутаваккиль попытался отсрочить крах, вступив в союз с Альморавидами, и даже дошел до того, что помог им – по крайней мере, так говорят – захватить столицу Мутамида. Но позднее, когда его номинальные союзники начали разорять его территории, он бросился к Альфонсо и купил помощь этого монарха за Лиссабон, Синтру и Сантарем. Этот шаг не был принят населением, и некоторые его подданные стали зондировать возможность улучшения отношений с Альморавидами. Сир, назначенный правителем Севильи, в начале 1094 года отправил армию против Мутаваккиля. Захват этого королевства был осуществлен с такой легкостью и быстротой, что Альфонсо не успел прийти на помощь союзнику. Сам Мутаваккиль попал в плен после взятия крепости Бадахос, где он прятался вместе с семьей. Сир пытками заставил его показать все тайники, где были спрятаны сокровища, после чего заявил, что Мутаваккиль будет отправлен в Севилью вместе с сыновьями Фадлем и Аббасом. Однако настоящие намерения Сира были совсем другими. Он желал покончить с этими принцами, но поскольку опасался, что их казнь, если она будет иметь место в Бадахосе, произведет нежелательный эффект, он приказал командиру эскорта убить их, вдали от города. Поэтому, когда кавалькада отъехала от города, командир приказал Мутаваккилю и его сыновьям готовиться к смерти. Мутаваккиль не просил пощады – он знал, что это бесполезно. Он лишь высказал желание, чтобы его сыновья умерли первыми. Согласно мусульманским представлениям, грех можно искупить страданием. Его желание было выполнено. Увидев, как головы его детей упали на землю, он опустился на колени в последней молитве, но, прежде чем он успел ее закончить, солдаты пронзили его копьями.

В 1102 году Альморавиды овладели Валенсией, городом, который восемью годами раньше был взят Сидом. При его жизни они неоднократно и безуспешно пытались отобрать его, и после его смерти его вдова Химена удерживала город еще два года. Альфонсо, к которому она обратилась за помощью, посчитал, что Валенсия находится слишком далеко, чтобы ее стоило защищать от «сарацин», и решил оказаться от города. Кастильцы, прежде чем покинуть город, подожгли его, оставив Альморавидам лишь груду руин.

Только два государства мусульманской Испании еще не были подчинены Альморавидами – Сарагоса, где правил Мустаин из бени худ, и Ла-Сахла, принадлежавшая бени разин. Правитель последней признал верховную власть Юсуфа, но тем не менее был свергнут. Мустаину, который расположил к себе Альморавидов великолепными дарами, повезло больше. Он сохранил трон до конца жизни, но после его смерти 24 января 1110 года произошли перемены. Обитатели Сарагосы отказались присягать его сыну и преемнику Имаду аль-Даула, если он не изгонит из своей армии христианских солдат. Условие было суровым, поскольку христиане составляли цвет армии Сарагосы на протяжении всего последнего столетия. Изгнав их, Имад ал-Даула делал свое падение неминуемым, поскольку его подданные были расположены к Альморавидам. Тем не менее принц дал обещание, которого от него требовали, и, когда исполнил его, горожане немедленно связались с Али, сыном Юсуфа, который после смерти отца тремя годами ранее стал монархом. Они с радостью сообщили, что, поскольку христиане из армии изгнаны, двери королевства для него открыты. Услышав об этом, Имад ал-Даула немедленно вернул христиан. Этот шаг вызвал большое недовольство его подданных. Они сообщили о происшедшем Али и попросили вмешаться. Али запросил марокканских факихов, может ли он вмешаться, и, получив утвердительный ответ, приказал правителю Валенсии взять Сарагосу. Приказ был выполнен без труда, потому что Имад ал-Даула, не чувствовавший себя в безопасности в столице, покинул ее и укрылся в крепости Руэда, которую удерживал до своей смерти в 1130 году. Десятью годами позже его сын и преемник Саиф ал-Даула сдал крепость Альфонсо VII. Перед отъездом он послал Али трогательное письмо, в котором просил именем дружбы, существовавшей между их отцами, пощадить его государство, поскольку он не сделал абсолютно ничего, чтобы заслужить враждебность Али. Письмо произвело сильное впечатление на Али, тем более что его отец на смертном одре призвал его жить в мире с бени худ. И Али отозвал приказ, который отдал правителю Валенсии. Но было уже слишком поздно – Альморавиды вошли в Сарагосу.

Теперь все мусульмане Испании были подчинены одному человеку – королю Марокко. Народ и факихи могли радоваться – их желание исполнилось. Факихи, по крайней мере, не имели никаких оснований сожалеть о революции. Нам придется вернуться к временам вестготов, чтобы найти пример такого могущественного духовенства, как мусульманские богословы при Альморавидах. Три принца этого дома, поочередно правившие Андалусией, – Юсуф, Али (1106–1143) и Ташфин (1143–1145) – были в высшей степени набожны. Они почитали факихов и ничего не делали без их одобрения. Но пальму первенства по благочестию, безусловно, следует отдать Али. Судьба предназначила его не для трона, а для жизни, полной спокойных медитаций где-нибудь в монастыре, или для отшельничества. Он проводил все свое время в молитвах и посте. Факихи не могли нарадоваться на такого монарха – они вертели им как хотели. Именно они захватили все бразды правления, раздавали чины и должности, накопили огромные богатства. Иными словами, они получили те плоды, на которые рассчитывали, и урожай превысил их самые смелые ожидания. Но если все происшедшее с лихвой оправдало их ожидания, оно также оправдало страхи тех, кто не желал, чтобы ими правили ни духовенство, ни варвары из Марокко и Сахары. Ученые, поэты, философы – все имели поводы для недовольства. Это правда, что многие литераторы, служившие в канцеляриях андалусских принцев, получили посты при новых хозяевах; но они были явно не на месте среди чуждой толпы фанатичных богословов и диких солдат. Совсем другими были дворы, к которым они привыкли. Даже среди тех, кто, желая заработать себе на хлеб, льстили правителям Альморавидов и посвящали им книги, была заметна явная меланхолия и глубокие сожаления о принцах, ушедших навсегда. Некоторые из этих людей временами испытывали непреодолимое желание «выпустить пар», как, например, секретарь, которому монарх приказал написать порицание армии Валенсии за поражение от короля Арагона и который выразил свою антипатию, украсил письмо такими фразами, как «Трусы, малодушные негодяи, бегущие при виде единственного всадника», «Вам бы следовало доить овец, а не скакать на конях», «Вы понесете заслуженное наказание; Сахара ждет выходцев из Испании». Едва ли стоит говорить, что такой язык не был одобрен монархом и секретаря уволили. Поэты лишились покровителей. Они видели общий упадок культуры и проклинали варваров. Некоторые из них кое-как перебивались, сочиняя панегирики для факихов, которые, несмотря на все свое благочестие, не были лишены тщеславия. И первым из них был Ибн Хамдин, кади Кордовы. Он утверждал, что происходит из благородной арабской семьи, важничал и требовал для себя таких стихов: «Не говорите о славе Багдада, красотах Китая или Персии. Во всем мире нет города, который мог бы сравниться с Кордовой, и человека, который мог бы соперничать с Ибн-Хамдином». Факихи, не исключая Ибн-Хамдина, который был самым богатым жителем Кордовы, являлись в высшей степени бережливыми, если не сказать скупыми, и уважавшие себя поэты не имели стимула петь им хвалы. Их судьбой стала бедность. Ибн-Баки, один из лучших андалусских поэтов, голодным скитался из города в город. «Я живу среди вас, соотечественники, – писал он, – в горе и нищете. Если бы я сохранил самоуважение, то давным-давно уехал. Ваши сады не плодоносят, с ваших небес не падает дождь. И все же у меня есть достоинство. И если Андалусия меня отвергает, то Ирак примет. Пытаться зарабатывать здесь поэтическим талантом – безумие. На этой земле остались только тупые жалкие выскочки». Поэтам осталось только одно утешение – сочинять сатирические памфлеты, направленные против факихов – «лицемеров, волков, рыщущих в темноте и благочестиво пожирающих все, что есть у простых людей». Но это было опасно. У факихов имелись средства, чтобы покарать очернителей. Философия стала запрещенной наукой. Малик ибн Вохайб из Севильи имел дерзость продолжить ее изучение, но обнаружил, что его жизнь в опасности, и отказался от этой науки, посвятив себя теологии и каноническому праву. И не пожалел об этом шаге, поскольку стал другом и доверенным лицом монарха. Тем не менее его юношеская «ошибка» не была забыта, и один из его врагов написал: «Двор Али, внука Ташфина, был бы чистым и безупречным, если бы дьявол не внедрил туда Малика ибн Вохайба». Нетерпимость факихов превосходила все границы и могла сравниться только с узостью их взглядов. Не слишком продвинутые в изучении Корана и традиций пророка, они опирались исключительно на труды маликитов – последователей имама Малика ибн Анаса, – которые они считали обязательными и непогрешимыми. Их теология на самом деле состояла из детального знания канонического права. Тщетно более просвещенные теологи протестовали против столь эксклюзивного предпочтения, отдаваемого второстепенным книгам и догмам. Факихи отвечали на это преследованием своих критиков, объявлением их нечестивыми еретиками. Труд, который знаменитый аль-Газали опубликовал на востоке под названием «Возрождение религиозной науки», вызвал в Андалусии ужасный скандал. Это была нетрадиционная книга. Газали, не удовлетворенный всеми философскими системами, сначала склонился к скептицизму. Но одни только отрицания его тоже не удовлетворили, и тогда он бросился в мистицизм, став заклятым врагом философии. В упомянутой книге он заявляет, что философия полезна лишь при защите ниспосланной религии от новаторов и еретиков. Во времена глубокой веры она чрезмерна. От естественных наук стоит отказаться, если их изучение ведет к разрушению основ веры. Религия, которую он проповедовал, была личной и страстной – религией сердца, – и он энергично нападал на современных теологов, довольствовавшихся только внешними факторами, занимавшихся исключительно вопросами законности, которые полезны лишь для урегулирования мелких споров в низших классах. Это ударило андалузских факихов по самому больному месту, и они закричали очень громко. Кади Кордовы Ибн-Хамдин объявил, что любой человек, прочитавший книгу Газали, – нечестивец, достойный проклятия, и составил фетву, обрекающую все копии книги на сожжение. Эта фетва, подписанная факихами Кордовы, была формально одобрена Али. Соответственно, книга Газали была сожжена в Кордове и всех прочих городах империи, владение ею было запрещено под страхом смерти и конфискации имущества.

При таком режиме судьба тех, кто не были мусульманами, оказалась невыносимой. Некий кордовский факих, к примеру, решил, что нашел отличный способ заставить евреев принять ислам. Он утверждал, что обнаружил в бумагах Ибн Массара важную традицию. Якобы евреи торжественно обещали Мухаммеду стать мусульманами в конце V века после хиджры, если ожидаемый Мессия не появится раньше. Этот факих явно не был силен в литературной истории, иначе он постарался обнаружить эту традицию в каком-нибудь другом месте, а не в бумагах далекого от ортодоксии философа. Но его коллеги не были столь критичны, и сам Юсуф, бывший в то время в Испании, проследовал в Лусену, исключительно еврейский город, – мусульмане жили только в окрестностях и в город, окруженный стеной и рвом, не допускались – и призвал евреев выполнить обязательство своих предков. Велик был испуг жителей Лусены, но, к счастью для них, нашелся выход. В конечном счете целью была не их вера и даже не совесть. Они считались самыми богатыми евреями мусульманского мира, и правительство рассматривало их как источник пополнения дефицита бюджета, возникший сразу после ликвидации незаконных налогов. Они это знали и попросили кади Кордовы обратиться к Юсуфу от их имени. Ибн-Хамдин не остался глух к их просьбам и изложил дело монарху. Маловероятно, что сделал он это безвозмездно, но все-таки сумел добиться успеха. Сумма, затребованная монархом, была огромной, но в сложившихся обстоятельствах евреи, вероятнее всего, были благодарны за то, что их потери оказались только материальными.

Христиане – или мосарабы, как их в те времена звали, – пострадали больше. Факихи и население лелеяли против них еще более злобную ненависть. В большинстве городов были только небольшие общины христиан, но в провинции Гранада их было намного больше, и недалеко от столицы у них была очень красивая церковь, построенная около 600 года готом Гудилой. Эта церковь оскорбляла факихов самим фактом своего существования. Основывая свои действия, вероятно, на авторитете халифа Умара II, который пожелал, чтобы не осталось ни одной церкви, ни одной часовни, древней или современной, они издали фетву, требующую ее разрушения. Юсуф дал свое одобрение, и в 1099 году священное здание было разрушено до основания. Другие церкви, судя по всему, постигла та же участь. Факихи так сильно угнетали мосарабов, что те в конце концов обратились к королю Арагона Альфонсо за помощью. Тот согласился и в сентябре 1125 года выступил в поход с четырьмя тысячами рыцарей и их оруженосцами. Все они поклялись на Евангелии не покидать друг друга. Альфонсо не удалось достичь поставленной цели. Это правда, что он больше года разорял Андалусию, дошел до ворот Кордовы и одержал большую победу при Арнисоле, что к юго-западу от Лусены. Но главной целью его экспедиции был захват Гранады, а это не было сделано. После ухода арагонской армии мусульмане жестоко отомстили мосарабам. Десять тысяч христиан оказались за пределами их досягаемости, поскольку, зная, какая судьба их ожидает, они получили разрешение Альфонсо перебраться на его территории. Но те, кто остался, были лишены имущества и подверглись всяческим издевательствам. Многие попали в тюрьму или были казнены. Большинство, однако, было переправлено в Африку, где им пришлось выдержать ужасные страдания. В конце концов, в 1126 году они осели вблизи Сале и Мекинеса. Эта депортация была произведена согласно декрету, который кади Ибн-Рушд, дед знаменитого Аверроэса, получил от Али. Спустя одиннадцать лет имело место второе изгнание мосарабов, и в Андалусии остались только единицы.

Таким образом, многие классы нашли новое правительство жестоким и тираничным. Однако христиане, евреи, более либеральные мусульманские богословы, философы, поэты и ученые даже вместе составляли меньшинство нации. Это меньшинство, бесспорно, являлось важным, его нельзя было игнорировать, поскольку в него входили практически все люди, обладавшие какими-либо талантами, но оно никоим образом не являлось большинством населения. Чего ждало население? Спокойствия внутри страны, защищенности от внешних врагов, уменьшения налогов и роста благосостояния. Можно признать, что эти чаяния были реализованы во время правления Юсуфа и в первые годы правления его преемника. Поддерживался общественный порядок, торговые пути считались безопасными, страх удерживал кастильцев от набегов в Андалусию. Да и правительство сначала не вводило незаконный налог – как мы уже видели, евреи возместили дефицит мусульманского бюджета. Однако утверждение одного хрониста, что к дополнительным налогам не прибегали, нельзя принять, поскольку известно, что по крайней мере один раз Юсуф попытался ввести военный налог – его назвали ma’una, или помощь. Жители Альмерии, никогда не выказывавшие склонности к Альморавидам, отказались его платить, и городской кади Абу Абдуллах ибн аль-Фарра так ответил на упрек Юсуфа: «Ты винишь меня, господин, за то, что я не заставил моих сограждан платить ma’una, и утверждаешь, что его законность, по мнению кади и факихов Марокко и Андалусии, опирается на авторитет Умара, сподвижника пророка, похороненного рядом с ним, справедливость которого никогда не подвергалась сомнению. Я отвечаю тебе, эмир мусульман, что ты не сподвижник пророка, ты не будешь похоронен рядом с ним, и я не уверен, что твоя справедливость никогда не подвергалась сомнению. Если кади и факихи ставят тебя на один уровень с Умаром, им придется ответить перед Богом за свою дерзость. Более того, Умар не требовал этого взноса, пока не поклялся в мечети, что в казне не осталось ни одного диргема. Если ты можешь сделать то же самое, то имеешь право требовать помощи, если нет, то и права такого у тебя нет». Нам неизвестно, насколько повлияла эта высказанная критика на Юсуфа. Известно только, что при Али незаконные налоги были частично восстановлены: хронист упоминает, что некоторые христиане использовались этим принцем для сбора maghram. Это слово обычно используется для обозначения налогов, не предписанных Кораном. Согласно достойным доверия трудам географа Идриси, Альморавиды обложили налогами, по крайней мере в столице, почти все товары. В любом случае налогообложение было ниже, чем при андалусских принцах, и этот факт, а также всеобщее спокойствие, внесли существенный вклад в рост народного благосостояния. Был достигнут довольно высокий уровень жизни. Хлеб был дешев, да и овощи стоили всего ничего.

Поэтому в целом народ не был разочарован, если, конечно, он не рассчитывал, что Альморавиды одержат решающую победу над христианами и восстановят могущество и блеск мусульманской Испании, которыми она наслаждалась при Абд-ер-Рахмане III, Хакаме II и Альманзоре. Обстоятельства благоприятствовали завоеваниям. После смерти Альфонсо IV в 1109 году христианская Испания надолго погрузилась в пучину гражданских войн, однако Альморавиды не воспользовались шансом. Все их попытки захватить Толедо оказались тщетными. Они захватили несколько второстепенных городов, но все их успехи уравновесились утратой в 1118 году Сарагосы.

Благоприятные результаты революции оказались в конце концов временными. Управленцы, военачальники и солдаты вырождались с удивительной быстротой. Генералы Юсуфа, высадившись в Испании, были хотя и неграмотными, но благочестивыми, храбрыми и честными людьми, привыкшими к простой жизни пустыни. Но, обогатившись дарами Юсуфа, они быстро утратили все свои достоинства и с тех пор посвящали все свое время удовольствиям и наслаждениям богатством. Андалусская цивилизация была для них совершенно новым зрелищем. Устыдившись своего варварства, они стали подражать принцам, которых свергали с тронов. Однако их неуклюжие попытки усвоить вкус и утонченность андалусцев оказались, как и следовало ожидать, неудачными.

Они называли себя покровителями литературы, и им нравились похвалы в стихах и посвящениях; но их старания угнаться за культурой оставались нелепыми и безвкусными. Иными словами, они остались наполовину варварами и научились успешно подражать только самым плохим чертам андалусской цивилизации. Родственник Али – Абу Бакр ибн Ибрагим, бывший правителем сначала Гранады, а потом Сарагосы, был одним из военачальников, которые пытались, хотя и без особого успеха, «обандалузиться» – если, конечно, такое выражение допустимо. Он родился в Сахаре и был воспитан в строгости, однако в Сарагосе он забыл, чему его учили в юности, и стал подражать компанейским монархам бени Худ. Выпивая со своими собутыльниками, он всегда надевал королевские одежды и корону. Бени худ считались покровителями философии. Двое из них – Муктадир и Мутамин – даже имели письменные труды по этой науке. Абу Бакр не мог не последовать их примеру. Не думая о том, что скажут его родственник Али и факихи, он выбрал в друзья человека, чье имя благочестивые люди старались не упоминать – или произносили его с ужасом. Этот человек не верил Корану и всем откровениям. Речь идет об известном философе Ибн-Бадже. Войско Абу Бакра было настолько возмущено, что многие солдаты дезертировали. Впрочем, и сами солдаты деградировали так же быстро, как и офицеры. Пренебрежительное высокомерие по отношению к андалусцам и малодушие на поле боя стали их главными чертами. Их трусость стала так велика, что Али пришлось преодолеть свое отвращение к христианам и взять в армию тех, кого его адмирал Ибн-Маймун – подлинный охотник за головами – привез из Галисии, Каталонии, Италии и Византийской империи. Они были практически те же самые, что прежние славяне. Но все же Альморавиды относились к андалусцам как к покоренной стране и брали все, что хотели – имущество людей или их жен. Правительство было бессильно. Его слабость была достойной сожаления. Факихи передали власть женщинам или, по крайней мере, разделили ее с ними. Али управляла его супруга Камар; другие дамы вили веревки из высокопоставленных чиновников, и, удовлетворив их жадность, можно было купить себе полную свободу действий. Даже бандиты могли рассчитывать на безнаказанность, если могли купить протекцию этих дам. Официальные должности раздавали тоже женщины, и потому их, как правило, занимали самые некомпетентные люди. Вся администрация стала малопочтенной и нелепой. Армия и народ высмеивали ее, когда сегодня отменялись приказы, данные только вчера. Знать начала грезить о троне, заявляя, что может править лучше, чем Али, который мог только молиться и поститься.

Венчающим бедствием стало ужасное восстание, начавшееся в Африке в 1121 году. Ставшие фанатичными благодаря честолюбивому реформатору Ибн Тумарту, который называл себя Махди, приход которого был предсказан Мухаммедом, варварские племена с Атласских гор, именовавшие себя Альмохадами, обратили оружие против Альморавидов. Для непрочной династии этот удар был роковым. За исключением христиан, войска Альморавидов были настолько деморализованы, что обращались в бегство, как только противник появлялся в поле их зрения. Правительство попыталось продлить свое жалкое существование, выведя все войска вместе со снаряжением из Андалусии. Христиане не упустили представившейся возможности. В 1125 году Альфонсо Арагонский, как мы видели, больше года разорял Андалусию. В 1133 году Альфонсо VII Кастильский, который, как и его дед, называл себя императором, прошелся с огнем и мечом по регионам Кордовы, Севильи и Кармоны, разграбил и сжег Херес и, следуя примеру своего великого предка, добрался до того, что тогда называлось Башней Кадис, а именно до Геркулесовых столбов. Через пять лет он разорил окрестности Хаэна, Баэсы, Убеды и Андухара. В 1143 году снова пришла очередь Кордовы, Севильи и Кармоны. В следующем году уже вся Андалусия была под ударом, от Кала-травы до Альмерии.

После короткого периода процветания жители Андалусии получили, благодаря революции, которую приветствовали с большим энтузиазмом, следующие результаты: бессильное коррумпированное правительство, трусливую недисциплинированную и грубую солдатню, жалкую исполнительную власть – города кишели ворами, а сельская местность – бандитами. Кроме того, имели место застой в ремеслах и торговле, дороговизна и нехватка продовольствия и, в довершение всего, более частые, чем когда-либо, вторжения извне. Все надежды разбились вдребезги. Теперь люди проклинали Альморавидов, которых раньше назвали спасителями своей страны и веры. В 1121 году кордовцы восстали против своего гарнизона, солдаты которого безнаказанно творили что хотели, изгнали варваров и разграбили их дома. Тогда Али направился в Андалусию с целой тучей африканцев. Еще никогда в Испании не высаживалась такая огромная армия. И тогда кордовцы, действуя с отчаянием обреченных, решили защищаться. Они закрыли все городские ворота и построили на улицах баррикады. Но конфликт был бы слишком неравным, и вмешались факихи, чтобы предотвратить кровопролитие. По такому случаю, забыв на время о привычном раболепии, они стали на сторону горожан против правительства. Они издали фетву, где говорилось, что восстание горожан оправдано, поскольку они взяли в руки оружие в порядке самообороны. Али, как обычно, подчинился факихам, и после переговоров горожане согласились выплатить компенсацию за причиненный ими ущерб. В других городах недовольство возрастало с каждым днем, и, хотя прошлое было не таким уж безоблачным, о нем вспоминали с тоской, в сравнении с нестерпимым мраком настоящего. Эти чувства выразились в послании, отправленном севильцами в 1133 году Саифу ал-Даула, сыну последнего короля Сарагосы, который служил в армии Альфонсо VII, тогда находившейся у ворот: «Обратись к королю христиан и с его помощью освободи нас от гнета Альморавидов. Когда мы станем свободны, мы заплатим королю большую дань, чем наши отцы платили его отцу, а ты и твои сыновья будете править нами». Спустя одиннадцать лет, когда империя разваливалась везде, на улицах и в мечетях можно было слышать такие слова: «Альморавиды лишили нас всего! Где наше имущество? Где наши жены и дети? Давайте возьмем в руки оружие и убьем угнетателей!» Но другие в то же самое время говорили: «Давайте сначала привлечем в союзники императора Леона и заплатим ему дань, как во время оно. Все средства освобождения от Альморавидов хороши». Люди призывали благословение небес, чтобы выполнить этот проект. Андалусцы восстали – все как один – против угнетателей. Их вели кади и факихи. Благодарность редко включалась в перечень достоинств богословов.

В нашу задачу не входит рассказ об этой революции, равно как и о завоевании Испании Альмохадами, свергнувшими Альморавидов в Марокко. С самого начала мы хотели лишь описать подъем и развитие независимой Андалусии. И если, давая этот беглый очерк о ее судьбе, как провинции чужой империи, мы вышли за границы рассматриваемой темы, то лишь потому, что хотели показать: Андалусия, отдавшись Альморавидам, не обрела счастья, и настал день, когда она горько пожалела о своих принцах, которых опорочила, предала и покинула в час опасности.

Нам остается только рассказать о жизни Мутамида в плену.

Глава 15

Мутамид в изгнании

Какими бы достоинствами ни обладал Юсуф – а факихи утверждали, что таковых было великое множество, – великодушие к побежденным не входило в их число. Его обращение с пленными андалусскими принцами было низким и жестоким. Это правда, что два внука Бадиса не имели особых оснований жаловаться. Их отпустили на свободу при условии, что они не покинут Марокко, и они получили такое внушительное содержание, что Абдуллах смог оставить значительное состояние своим детям. Но только Юсуф был пристрастен к этим двум принцам. Они принадлежали к его расе, и ему нечего было бояться от некомпетентных людей, которые только и делали, что старались ему угодить. Другой была судьба остальных принцев. Мы уже упоминали о печальной участи Рази, Мутаваккиля, Фадля и Аббаса. Судьба Мутамида, хотя ему и сохранили жизнь, была не менее прискорбной.

После захвата в Севилье было предписано депортировать Мутамида в Танжер. Когда он погрузился на корабль вместе с женами и детьми, на пристани Гвадалквивира собралась большая толпа. Люди хотели попрощаться с ним. В одной из своих элегий поэт Ибн аль-Лаббана так описал сцену:

«Сломленных после храброго сопротивления принцев бросили на корабли. На берегу реки стояли толпы, женщины не прятали лиц, на которых застыла печать горя. В момент расставания было много криков и слез. Что нам остается? Уезжай отсюда, о незнакомец, собирай свои пожитки и позаботься о своем путешествии, ибо обитель благородства опустела. Ты, кто вынужден посетить эту долину, помни, что семья, к которой ты прибыл, уехала, и засуха погубила наш урожай. А ты, рыцарь в сверкающих доспехах, сложи бесполезное оружие. Лев уже разинул пасть, чтобы сожрать тебя».

Когда Мутамид добрался до Танжера, где он оставался несколько дней, живший там поэт Хусри, ранее обитавший при севильском дворе, прислал ему несколько поэм, сложенных в его честь. Среди них одна была новой, и в ней Хусри требовал подарка, хотя должен был знать, что Мутамиду нечего ему дать. Бывшему королю Севильи из всех богатств удалось спасти только тридцать шесть дукатов, которые он спрятал в туфле. Они были покрыты пятнами крови – у принца сильно кровоточили ноги. Но его щедрость была так велика, что он, не сомневаясь, пожертвовал своим последним сокровищем. Он завернул монеты в обрывок бумаги, приложил несколько стихов и, извинившись за столь скудный дар, послал их Хусри. Бессовестный попрошайка даже не счел необходимым поблагодарить изгнанника, и, когда другие рифмоплеты Танжера узнали, что у Мутамида есть деньги, они ринулись к нему со всех сторон. Увы, им пришлось уйти с пустыми руками. А принц написал:

«Поэты Танжера и всей Мавритании стали энергично слагать рифмы, но не получили награды из рук пленника. Скорее он у них должен просить подаяние. Разве такое может быть? Если внутреннее чувство стыда и наследственной гордости не остановит его, тот, кто раньше щедро раздавал золото тем, кто к нему обращался, станет их соперником в навязчивости».

Из Танжера Мутамида отвезли в Мекинес. По пути он встретил процессию, которая шла в мечеть, чтобы помолиться о дожде, и сочинил такие стихи:

«Когда люди, собиравшиеся молить небеса о дожде, увидели меня, я воскликнул: «Мои слезы дадут вам нужную влагу». Они ответили: «Ты говоришь правду, вот только твои слезы смешаны с кровью».

Мутамид оставался в Мекинесе несколько месяцев, а потом, по приказу Юсуфа, его перевели в Агмат, город, расположенный неподалеку от Марокко. По дороге туда его сын Рашид, который по неизвестной причине впал в немилость, отправил отцу такие стихи:

«Соперник доброго дождя, воплощение щедрости, защитник людей! Как бы мне хотелось получить от тебя величайшую милость – хотя бы на мгновение увидеть свет от твоего лица, которое сияет, словно факелы, ночью и как солнце – днем».

Мутамид ответил следующее:

«Я был соперником доброго дождя, воплощением щедрости и защитником людей, когда моя правая рука разбрасывала дары в день благодеяний и разила врага мечом в день сражения, когда моя левая рука удерживала боевого коня, испуганного свистом копий. Но теперь я в рабстве и нищете. Я как покинутая святыня или птица со сломанными крыльями. Я больше не могу откликнуться на зов бедных и угнетенных. Сияние моего лица потускнело от скорби; заботы убивают все радостные мысли. Сегодня люди, которые желали моего присутствия, отворачиваются от меня».

В Агмате пленник влачил жалкое существование. Правительство время от времени приказывало снять с него цепи, но все остальное время пренебрегало им. Он жил с семьей в ужасной нужде. Жена и дочери зарабатывали на жизнь прядением. И лишь в поэзии Мутамид находил утешение. Однажды, когда он увидел через узкое окошко стаю птиц, которых арабы называют kata – это вид куропатки, он выразил свои чувства следующим образом:

«Надо мною пролетает стая горных куропаток, пролетает и не знает о темницах и цепях. И заплакал я невольно – я хотел умчаться с ними, не от зависти заплакал, мне свидетелем Аллах. Стать хотел я вольной птицей, чтоб лететь к родным и близким, чтоб с душою беспечальной не встречать рассвет в слезах. Пусть они утрат не знают, пусть не ведают разлуки, не проводят дни и ночи в нескончаемых скорбях. Пусть не слышат скрип засова и тюремной двери скрежет, пусть не знают, как жестоко отравляет сердце страх. У меня одно желанье – встреча скорая со смертью, я не в силах жаждать жизни, цепи на моих ногах»[7].

В своих поэмах он вспоминал свое былое величие, великолепные дворцы, в которых он был счастлив, и своих убитых сыновей. На празднике разговенья он написал такие стихи:

«Пленник, праздником в Агмате ты унижен, огорчен, а ведь как любил ты прежде эти шумные пиры! Дочерей своих голодных, изможденных видишь ты, им в обед не бросят люди финиковой кожуры. Дочки, что тебя поздравить шли по грязи босиком, – прежде ноги их ступали на пушистые ковры! Входят бледные, худые, – целый день они прядут, а росли в благоуханье мускуса и камфары. И умыться, и напиться – лишь горячих слез родник. Летом жнут чужую ниву, изнывая от жары. Вот и свиделись. Уж лучше этой радости не знать. Как судьба щедра порою на недобрые дары! Раньше ты над ней владычил, стал теперь ее рабом. Лучше позабыть былое, царский блеск иной поры. Если кто-то славой счастлив, пусть поймет ее тщету и стыдится обольщения, как ребяческой игры».

Для несчастной Румайкийи такая тяжелая жизнь оказалась невыносимой: она тяжело заболела. Горе Мутамида было безмерно, тем более что в Агмате не было никого, кто мог бы ей помочь. К счастью, знаменитый Авензоар – Абу-л Ала ибн Зухр, который в последние годы правления Мутамида был придворным врачом и которому король вернул собственность, конфискованную Мутамидом у его деда, в то время был в Марокко. Мутамид написал ему и попросил навестить Румайкийю. Авензоар обещал приехать, и, поскольку он в письме пожелал Мутамиду долгой жизни, последний к благодарственному ответу приложил такие стихи:

«Ты желаешь мне долгой жизни, но разве пленник может ее желать? Разве смерть не предпочтительнее жизни, которая постоянно приносит новые мучения? Другие могут желать долгих дней, потому что надеются на счастье; а моя единственная надежда – смерть. Разве мог я желать, чтобы дочери мои ходили босиком и в лохмотьях? Теперь они слуги того, кто имел обыкновение возвещать о моем приближении, когда я ехал по городу, разгонять толпу, если она мне мешала, сдерживать ее, когда она собиралась во дворе моего дворца. Он скакал по правую или левую руку от меня, когда я инспектировал войска, следя, чтобы ни один солдат не вышел из строя. (Среди женщин, приносивших пряжу дочерям Мутамида, была дочь бывшего церемониймейстера Мутамида.) Тем не менее твои добрые пожелания тронули мое сердце. Да вознаградит тебя Бог, Абу-л Ала! Не знаю, когда мое желание исполнится, но меня утешает мысль, что все на земле имеет свой конец».

Время от времени Мутамид получал письма от поэтов, которых в дни своего величия осыпал щедротами. Многие из них приезжали в Агмат – и среди них Абу Мухаммед Хиджари, который за одну только поэму получил сумму, позволившую ему стать купцом и обрести достаток, благодаря которому он безбедно существовал до конца своих дней. В беседе с ним Мутамид признал, что ошибся, пригласив Юсуфа в Андалусию. «Сделав это, – сказал он, – я сам вырыл себе могилу». Прощаясь с пленником, который возвращался в Альмерию, где тогда жил, Мутамид хотел подарить ему какой-то подарок, но Хиджари деликатно отказался в коротких стихах:

«Клянусь, я ничего не могу принять от тебя, которого постигла такая жестокая и незаслуженная судьба. Твоих прошлых даров вполне достаточно, хотя ты о них и не помнишь».

Ближайшим и самым преданным другом Мутамида был Ибн аль-Лаббана. Однажды, посетив Агмат, он привез хорошие новости из Андалусии: умы мыслящих людей неспокойны, а патриции, никогда не желавшие правления Юсуфа, организуют заговор с целью восстановить Мутамида на троне. Рассказ Ибн аль-Лаббана был правдивым; среди высших классов царило великое недовольство, и правительство довольно скоро осознало этот факт. Были приняты меры: многих подозреваемых арестовали, особенно в Малаге, но заговорщики в этом городе – их предводителем был Ибн-Халаф, весьма уважаемый аристократ, – ночью бежали из тюрьмы и захватили замок Мантемайор. Вскоре Абд аль-Джаббар, сын Мутамида, оставшийся в Андалусии, которого люди ошибочно приняли за Рази (Ради), убитого в Ронде, присоединился к ним. Его объявили лидером, и все, казалось, шло хорошо. Марокканский военный корабль, севший на мель возле замка, снабжал заговорщиков продовольствием и боеприпасами. Альхесирас и Аркос объявили о своем союзе с заговорщиками, и в 1095 году Абд аль-Джаббар сделал Аркос базой для набегов, которые доходили уже до бывшей столицы.

Новость о восстании сына сначала чрезвычайно взволновала Мутамида. Стремительность предприятия не могла не тревожить. Мутамид опасался, что Абд аль-Джаффара постигнет та же судьба, что многих его братьев. Но довольно скоро страх уступил место надежде. Несчастный пленник увидел возможность вернуться на трон и не скрывал этой надежды от своих друзей. В письме поэту Ибн-Хамдису, который вернулся в Малагу после визита в Агмат, он написал:

«Кафедра в мечети и трон во дворце скорбят о пленнике, которого судьба забросила на берега Африки. …О, только бы знать, что я еще раз увижу мой парк и мое озеро в той чудесной стране, где растут оливы, где слышно воркованье голубей и пенье певчих птиц».

Ибн аль-Лаббана поддерживал эти надежды. Накануне возвращения в Андалусию он получил от Мутамида двадцать дукатов и два куска ткани. Он вернул подарок и написал:

«Потерпи немного! Очень скоро ты увенчаешь мое счастье своим восхождением на престол. В день, когда ты вернешься во дворец, ты воздашь мне величайшие почести. Ты превзойдешь сына Мервана в щедрости, а я превзойду Джарира (придворный поэт Хаджаджа) в таланте. Готовься снова испускать свои лучи: затмение луны – явление временное».

Несмотря на то что, по приказу Юсуфа, Мутамида снова заковали в цепи, он жил надеждой. А Юсуф все больше тревожился, помня о предупреждении, приписываемом оратору тех времен: «Когда детеныш ворчит, значит, лев близко». Его надежды, в общем, были обоснованными. Партия Абд аль-Джаббара являлась многочисленной, что не могло не беспокоить правительство. Она оставалась силой, с которой надо было считаться, в течение двух лет – до смерти Мутамида в 1095 года. Восстание началось в 1093 году; двумя годами позже Абд аль-Джаббар вошел в Аркос. Там его осадил правитель Севильи. Абд аль-Джаббар был убит стрелой, но его партия его некоторое время продолжала существовать.

Бывший король Севильи был похоронен на кладбище в Агмате. Через некоторое время во время праздника разговенья андалусский поэт Ибн Абд ас-Самад семь раз обошел его могилу – как паломники обходят Каабу, потом опустился на колени, поцеловал землю, покрывавшую останки своего благодетеля, и прочитал элегию. Тронутые этим примером, другие люди тоже стали ходить вокруг могилы, причитая и стеная.

«Все любили Мутамида, – писал историк XIII века, – все жалеют его и до сих пор оплакивают». Он действительно являлся одним из самых популярных андалусских принцев. Его великодушие, отвага, рыцарские качества очаровали культурных людей последующих поколений. Сострадательных людей тронули его несчастья. А его поэтическим даром восхищались даже бедуины, которые, как судьи поэтического языка, являлись более суровыми и компетентными критиками, чем простые горожане.

В начале XII века житель Севильи, путешествовавший по пустыне, достиг поселения бедуинов-лахмитов. Подойдя к палатке, он попросил у ее владельца приюта. Тот, обрадованный возможностью проявить добродетель, так высоко ценимую у представителей этой нации, принял его со всей сердечностью. Путешественник прожил у этого хозяина два или три дня и однажды ночью, когда ему не спалось, вышел из палатки, чтобы насладиться прохладным ветерком. Ночь была тихой и ясной. В лазурном небе, усыпанном звездами, медленно и величественно поднималась луна, заливая серебристым светом тихую уснувшую пустыню. Зрелище напомнило севильцу поэму, написанную его бывшим сувереном, и он стал читать ее:

«Я пью вино, от которого исходит солнца сияние, из чаши светлое солнце я пью в разгаре пиров, покамест ночь не блеснула величие полнолуния, покамест луна не вышла из княжьих своих шатров. Но вот звезда за звездой во тьме ночной загораются от блеска луны высокой, от щедрых ее даров. Луна поплыла со свитой, направляясь в сторону запада, над ней балдахин Ориона, краса небесных миров. Луну окружают звезды – полки с развернутым знаменем, – так я иду средь красавиц и славных своих полков. И если исходит мраком броня, в боях почерневшая, то чаши в руках прелестных сияньем полны до краев. Рабыни играют на лютнях, а наши храбрые воины мечами такт отбивают на звонких шлемах врагов»[8].

Не успел севилец закончить, как из соседней палатки вышел человек, почтенная внешность которого выдавала в нем шейха. Тот обратился к гостю, и его речь отличалась элегантностью и чистотой, которой всегда славились бедуины, и чем они безмерно гордились.

– Скажи мне, о горожанин, да поможет тебе Бог, чьи это стихи? Они чистые, как ручей, свежие, как луг, политый дождем, нежные и сладкие, как голос юной девы, и звонкие, словно крик молодого верблюда.

– Их сочинил монарх, который правил в Андалусии, по имени Ибн-Аббад, – ответил путешественник.

– Несомненно, этот король правил небольшими владениями и поэтому мог посвящать все свое время поэзии. Человек, у которого много дела, не имеет достаточно свободного времени, чтобы создавать такие стихи.

– Вы ошибаетесь. Этот король правил великим народом.

– Ты можешь сказать, к какому племени он принадлежал?

– Безусловно. Он был из бени лахм.

– Бени лахм? Это же мое племя! – Вне себя от счастья – ведь он только что обнаружил новый источник славы для своего племени, охваченный энтузиазмом шейх закричал:

– Вставайте! Вставайте, мои соплеменники! Вставайте немедленно!

Уже через минуту лагерь пришел в движение. Бедуины собирались вокруг своего вождя. Дождавшись, когда пришли все, шейх объявил:

– Послушайте то, что я слышал, и пусть в вашей памяти это отпечатается так же прочно, как отпечаталось в моей. Это слава для всех нас, и мы имеем право гордиться. Горожанин, молю тебя, прочитай еще раз стихи нашего кузена.

Севилец сделал то, что его просили, и все бедуины приняли стихи с восторгом. Шейх рассказал им то, что собирался поведать чужеземцу о происхождении Бени Аббада, их соплеменника и родственника. Все они принадлежали к большой семье лахмитов, прежде кочевали по пустыне со своими верблюдами и ставили палатки там, где пески отделяют Египет от Сирии. Затем он заговорил о Мутамиде, поэте чувствительном и возвышенном, храбром солдате и могущественном монархе Севильи. Когда он закончил свою речь, бедуины, исполненные гордости и радости, вскочили на коней, и началась блестящая fantasia, которая продолжалась до рассвета. После этого шейх отобрал двадцать лучших верблюдов и подарил их путешественнику. Остальные последовали его примеру – согласно своим возможностям, – и еще до восхода солнца путешественник оказался счастливым обладателем сотни верблюдов. Когда же пришла пора собираться в путь, бедуины долго не желали отпускать дорогого гостя, который познакомил их с творчеством их соплеменника, монарха и поэта.

Миновало два с половиной века, прежде чем мусульманская Испания, прежде безразличная и скептичная, стала набожной. Однажды паломник с посохом и четками путешествовал по Марокко, чтобы пообщаться с благочестивыми отшельниками и побывать в святых местах. Этим паломником был знаменитый аль-Хатиб, хаджиб короля Гранады. Добравшись до маленького городка Агмат, он захотел поклониться могиле Мутамида на местном кладбище. Увидев две заброшенные могилы – Мутамида и его жены, которые не пощадило время, визирь не смог сдержать слез и сложил следующие стихи:

«К могиле я твоей пришел, как пилигрим, пришел почтить того, кто всеми так любим. И как же не любить тебя, владыка щедрый? Твой свет любую тьму развеет, словно дым. Когда б судьба твою отсрочила погибель, как славил бы тебя я пением своим! В Агмате на холме теперь твоя могила – как память о тебе, ее мы свято чтим. И мертвый ты свое величье сохраняешь; как прежде, дорог ты и мертвым и живым. И до конца веков тебе не будет равных, средь множества людей лишь ты неповторим»[9].

Однако Мутамида нельзя отнести к рангу великих правителей. Он правил людьми, развращенными роскошью и жившими только ради удовольствия, и был одним из них – таким, каким его сделала природная леность и любовь к красоте, являвшаяся одновременно радостью и проклятием артистического темперамента. Но определенно ни один другой монарх не обладал такой чувствительной и поэтической душой. Для Мутамида даже самые простые и временные события немедленно обретали поэтическую форму. Его биография – точнее, его интеллектуальная история – может быть составлена из стихов и поэм, интимных откровений его сердца, в которых отразились горести и радости, приносимые с собой каждым днем. Более того, он был последним родившимся в Испании королем, представившим достойно – нет, блестяще! – национальную культуру, которой едва удалось выжить при господстве варваров. Память этого самого молодого из многочисленной плеяды поэтов-принцев, живших в Андалусии, почитали все. Его и оплакивали больше – возможно, в ущерб другим – с нежной грустью, которую вызывает последний распустившийся бутон розы, последние спокойные дни уходящей осени, последние лучи заходящего солнца.

Примечания

1

Ввиду сложности и отсутствия единообразия в русской транслитерации арабских имен в книге сохранено их авторское написание. (Примеч. пер.)

2

Перевод А.М. Ревича.

3

Перевод С.И. Липкина.

4

Перевод М.С. Петровых.

5

Перевод М.С. Петровых.

6

Перевод Ю.С. Хазанова.

7

Перевод М.С. Петровых.

8

Перевод М.С. Петровых.

9

Перевод Н.В. Стефановича.

Content

Рейнхарт Дози
Мавританская Испания
Эпоха правления халифов
VI–XI века

Предисловие

Книга первая Гражданские войны

Глава 1 Бедуины

Глава 2 Пророк

Глава 3 Подъем Омейядов

Глава 4 Язид I

Глава 5 Разграбление Медины

Глава 6 Йемениты и маадиты

Глава 7 Хариджиты и шииты

Глава 8 Кельбиты и кайситы

Глава 9 Кельбиты и кайситы (Продолжение)

Глава 10 Берберы

Глава 11 Сирийцы и мединцы в Испании

Глава 12 Сумайл Ибн Хатим

Глава 13 Скитания Абд-ер-Рахмана

Глава 14 Абд-ер-Рахман в Испании

Глава 15 Абд-ер-Рахман I

Глава 16 Абд-ер-Рахман I (Продолжение)

Книга вторая Христиане и ренегаты

Глава 1 Испания при вестготах

Глава 2 Завоевание

Глава 3 День рва

Глава 4 Хакам I

Глава 5 Абд-ер-Рахман II

Глава 6 Евлогий и Флора

Глава 7 Кордовские мученики

Глава 8 Восхождение на престол Мухаммеда

Глава 9 Эмират Мухаммеда

Глава 10 Горцы Реджио

Глава 11 Омар Ибн Хафсун

Глава 12 Саувар

Глава 13 Ренегаты Севильи

Глава 14 Абдуллах

Глава 15 Битва при Полеи

Глава 16 Абдуллах (Продолжение)

Глава 17 Абд-ер-Рахман III

Глава 18 Абд-ер-Рахман Победоносный

Книга третья Халифат

Глава 1 Фатимиды

Глава 2 Превосходство Абд-ер-Рахмана III

Глава 3 Фернан Гонсалес

Глава 4 Санчо Толстый

Глава 5 Хакам II

Глава 6 Ибн-Аби Амир

Глава 7 Восхождение на трон Хишама II

Глава 8 Падение Мус-хафи

Глава 9 Альманзор

Глава 10 Альманзор (Продолжение)

Глава 11 Сантьяго-де-Компостела

Глава 12 Смерть Альманзора

Глава 13 Санчол

Глава 14 Махди

Глава 15 Разграбление Кордовы

Глава 16 Хаммудиты

Глава 17 Абд-ер-Рахман V и Ибн-Хазм

Глава 18 Падение халифата

Книга четвертая Мелкие тираны

Глава 1 Кади Севильи

Глава 2 Самуэль Ха-Леви и Ибн-Аббас

Глава 3 Абу-л Футух

Глава 4 Малага

Глава 5 Аль-Мутадид

Глава 6 Аль-Мутадид (Продолжение)

Глава 7 Аль-Мутадид (Продолжение)

Глава 8 Смерть аль-Мутадида

Глава 9 Мутамид и Ибн-Аммар

Глава 10 Аль-Мутамид

Глава 11 Падение Ибн-Аммара

Глава 12 Альфонсо VI – битва при Заллаке

Глава 13 Юсуф Ибн Ташфин

Глава 14 Правление Альморавидов

Глава 15 Мутамид в изгнании

Примечания