Г. Ф. Гнесин

Воспоминания бродячего певца Литературное наследие

От составителя

Настоящее издание обращено к литературному наследию Григория Фабиановича Гнесина (1884–1938) – самого младшего, незаслуженно забытого представителя знаменитой семьи Гнесиных.

Разносторонне одарённый от природы как музыкант, певец, литератор (поэт, драматург, переводчик), актёр, он прожил яркую и вместе с тем трагическую жизнь, насыщенную всевозможными событиями и неожиданными поворотами. Родился в 1884 году в Ростове-на-Дону, как и все дети Гнесиных (Григорий был девятым по счёту ребёнком в семье). Учился в Ростове, затем в Петербурге (Технологический институт). Обладал прекрасным голосом (баритоном), постоянно пел в различных концертах. После участия в революционных событиях 1905 года был сослан в Финляндию, где, в Куоккале Гнесин общался с Маяковским, Мейерхольдом, Чуковским и многими другими представителями Серебряного века. Вернувшись в Россию, жил в Крыму, в Ростове-на-Дону, в Мурманске (где работал на строительстве железной дороги), в Петрозаводске (играл в театре и даже организовал театральную студию). После 1920 года обосновался в Петрограде–Ленинграде, где и прожил до конца своих дней. В 1930-е годы он вёл популярную в Ленинграде передачу для детей на радио «Дядя Гриша рассказывает», для которой сам писал стихи, сказки, музыку; работал также в библиотеках Государственной певческой капеллы и Радиокомитета, регулярно играл на сцене, вёл просветительскую деятельность, занимался переводами. В ноябре 1937 года он был арестован по ложному обвинению в шпионаже, а в феврале 1938 года – расстрелян.

В своё время, в возрасте 19 лет, Григорий Фабианович отправился в авантюрную поездку по Италии: Венеция, Болонья, Рим, Флоренция, Неаполь, Сицилия и другие прекрасные места этой страны, в которую Гнесин сразу влюбился. Полтора года он со своей гитарой разъезжал по городам, пел… О странствиях и порой опасных приключениях десятилетие спустя им была написана увлекательная книга «Воспоминания бродячего певца. Очерки Италии», изданная в Петрограде. Как указано в первом издании, очерки «Встреча в Венеции», «С гитарой до Болоньи», «С гитарой до Рима» и «Чудо св. Яннуария» публиковались прежде в «Летописи», IV, 1916; «В комической труппе» – в Ежегоднике «Театра и Искусства», II–III, 1916; «С гитарой по Сицилии и Тунису» – в «Вестнике Европы», II, 1917. В полном виде текст «Воспоминаний бродячего певца» был напечатан в 1917 году (Издание М. Семенова, Петроград).

Столетие со дня первого издания побудило нас вновь обратиться к этому замечательному литературному произведению. Эта книга почти сразу после выхода стала библиографической редкостью, хотя ещё сам автор мечтал в своё время о её переиздании и даже обращался с таким предложением к А. М. Горькому. В 1997 году книга была вновь опубликована в журнале «Россияне», но и этот тираж уже давно разошёлся.

В процессе работы над книгой возникла идея дополнить её другими архивными материалами; кроме того, постоянно открывались новые, неизвестные факты, проливающие свет на некоторые обстоятельства биографии Григория Гнесина. Это определило в конечном счёте структуру настоящего издания, куда, помимо «Воспоминаний…», вошли драматические, поэтические и прозаические произведения, составляющие лишь малую часть литературного наследия Гнесина.

За основу «Воспоминаний бродячего певца» был взят текст переиздания 1997 года, сверенный с первым оригинальным изданием. Все остальные тексты Г. Ф. Гнесина публикуются впервые.

Во второй раздел книги помещены материалы из Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (далее – ОР РНБ). Это тексты двух радиопьес Г. Ф. Гнесина – «Джузеппе Верди. Последний из могикан» и «Жизнь и смерть Никколо Паганини, чародея музыки», а также сатирическая трагедия «Хлюнь-Плюнь-Тьфу!» В третий раздел вошли тексты Григория Гнесина из фондов Мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной (далее – ММКЕлФГ) – сказочная тетралогия «Терезита, царевна северной страны», а также более 30 стихотворений, написанных в 1900-е – 1930-е годы.

Все тексты Г. Ф. Гнесина воспроизводятся в современной орфографии, но с сохранением в большинстве случаев авторской оригинальной пунктуации. За исключением «Воспоминаний бродячего певца», содержащих авторские примечания, во всех остальных произведениях Г. Ф. Гнесина комментарии принадлежат составителям, если не указано иное.

В работе над изданием принимали участие:

В. В. Тропп – вступительная статья «Григорий Гнесин: мечты об Италии и судьба в России»;

М. Г. Талалай и С. Сини – обзор и публикация текстов Г. Ф. Гнесина из ОР РНБ;

Л. В. Голубева – обзор архива Г. Ф. Гнесина в фондах ММКЕлФГ;

А. С. Авдеева, Е. П. Костина и Н. А. Потемкина – публикация и редактура поэтических текстов из фондов ММКЕлФГ.

В. В. Тропп

Григорий Гнесин: мечты об Италии и судьба в России

…Хотя на пароходе было немного иностранцев, но они ещё теснее сплотились вокруг нас, когда мы запели вольные канцоны Италии, весёлые французские куплеты и тягучие русские песни. Голоса отдохнули, на душе была какая-то лёгкость, словно мы и в самом деле погрузились в сказку… Мы много пели, нас угощали вином и фруктами, а одна старая француженка воскликнула: «Счастливые! Вы так молоды и так свежи! Такие «корольки» рождаются только под солнцем Италии!» Я не разочаровывал её, потому что мне самому подчас казалось, да и теперь нередко кажется, что я действительно родился в Италии.

Так пишет в своей книге «Воспоминания бродячего певца» Григорий Фабианович Гнесин – самый младший брат в большой, знаменитой музыкальной семье. Однако, если имена основателей крупнейшего комплекса учебных заведений достаточно широко известны (да и увековечены в названии этих учреждений), то Григорий Гнесин относится к тем фигурам нашей культуры, которые проходят под рубрикой «забытые имена». И хотя популярнейший испанский романс «Чёрный веер» всегда звучит по-русски именно в переводе Г. Гнесина, как и некоторые неаполитанские песни, имя автора перевода никогда не объявляется. Увы, целая плеяда выдающихся художников оказалась исчезнувшей, и многие из них время от времени воскресают из небытия. Причины этого – трагическое несовпадение с жестокой эпохой, выразившееся в гонениях, «закрытии», письме «в стол», в эмиграции, наконец, и в физическом уничтожении, как произошло с Григорием Гнесиным, расстрелянным в Ленинграде в феврале 1938 года.

В нашем случае уместны аналогии, прежде всего, с петербургским миром первой половины ХХ века. Это – составляющие круг Гнесина такие писатели, как К. Вагинов, Н. Евреинов, Д. Хармс, А. Введенский, художник Н. Кульбин, актёр Б. Пронин и другие постоянные посетители знаменитого кабаре «Бродячая собака» – необычные, неоднозначные художественные личности, отразившие разнообразные метания сложного, иногда причудливого мира Серебряного века. Григорий Гнесин был очень ярким представителем мира Серебряного века – человек авантюрный, часто менявший место жительства и род деятельности, резкий и увлекающийся, а главное – необыкновенно разносторонний. Его талант был совершенно удивительным: замечательный певец-баритон, драматический актёр, писатель – поэт, драматург и переводчик! Что было главным его призванием – трудно сказать: он с увлечением отдавался то одной, то другой из своих ипостасей. При этом – человек с неодолимой жаждой просветительства, невероятный эрудит и страстный библиофил, к тому же, всегда горячо откликавшийся на общественные события – и охотно участвовавший в них, смело оказываясь в гуще опасных происшествий… Казалось бы, такая редкая одарённость личности воплотится в творческом успехе и богатом наследии. К сожалению, судьба младшего Гнесина была чрезвычайно трагичной, что сказалось на его наследии и способствовало почти полному забвению.

Отчасти необычную и бурную биографию нашего героя определил его собственный характер. Известно высказывание Зинаиды Райх, хорошо знавшей и Михаила Гнесина, тесно связанного с Мейерхольдом, и его младшего брата, у которого Мейерхольды бывали: «Как – в таком благовоспитанном семействе – и такой авантюрист!» «…Характер был трудным, очень неровным. Там, где он себя чувствовал, что называется, в своей тарелке, он становился очень весёлым, жизнерадостным, общительным и умел быть в центре внимания, чувствовал себя великолепно… Те же, кто попадал в его другое настроение, имели о нём другое мнение, считали его крайне раздражительным», – вспоминала дочь Г. Ф. Гнесина, Евгения Григорьевна[1].

Еще в детстве младший – Гриша – был самым непослушным и упрямым из девяти детей Гнесиных. Родившись 17 июня 1884 года в Ростове-на-Дону, в семье раввина, он рос вместе с братом Михаилом[2] (они были погодками) и впоследствии оставался с ним очень близок, что явствует из переписки между ними. Их путь поначалу был схожим: оба учились в Ростове в Петровском реальном училище, а затем отправились в Петербург. Однако, если для Михаила Фабиановича этот город, хотя и сыграл ключевую роль в его становлении, всё же не стал самым главным домом в жизни, то для Григория он остался «своим» городом навсегда, и здесь происходили основные события его жизни. В отличие от брата он – единственный среди всех детей, кто унаследовал от матери и её сестёр талант певца[3] – не решается избрать музыку своей основной профессией. Приехав вслед за Михаилом, уже учившимся в Петербургской консерватории, в столицу, он поступает на химический факультет Технологического института.

Все последующие периоды биографии Гнесина содержат много лакун, что, во многом, связано и с постоянной жаждой путешествий и приключений, толкавшей на многие смены «места действия». Так, видимо, стремление увидеть мир побудило студента-химика поменять место учёбы – вначале поступить в Дармштадтский, а затем в Женевский университет. Для семьи это было неожиданным, и, скорее всего, он не считал нужным обо всем ставить её в известность. Авантюрность сказалась здесь в рискованных перемещениях без средств к существованию (сохранилось сердитое письмо Елены Фабиановны Гнесиной, где она сетует на то, что Гриша пишет только тогда, когда ему понадобится выслать денег). В Женеве, тем не менее, он оканчивает курс и даже получает диплом доктора естественных наук по специальности химия[4].

Именно оттуда он отправляется в длительное (около полутора лет) путешествие по Италии, осуществив сокровенную мечту. Если поначалу план не столь уж долгого пребывания там заключался в занятиях пением, то в итоге поездка стала настоящими странствиями – «Воспоминаниями бродячего певца» впоследствии назвал Григорий Гнесин свою книгу, рассказывающую об этих приключениях, в полной мере воплотивших в жизнь все авантюрные склонности молодого путешественника. Нет никаких документальных свидетельств об этом странствии с гитарой в руках и шляпой, в которую кидали монеты (пение было единственным источником существования, за исключением короткого пребывания в труппе del arte). О путешествии мы можем судить только по упомянутой книге, написанной спустя десять лет и вышедшей с подзаголовком «Очерки Италии».

Что в ней является вымыслом, а что правдой? Неизвестно, но вероятно, что в этом путешествии отчаянного, талантливого юноши 19–20 лет, наделённого богатым воображением и восторженным, любовным отношением к этой стране, сказка переплеталась с реальностью. «Прощай, Италия! Прощай, единственная в мире – родина для всех! Прощай, лучшая сказка, которая сохранилась на земле, на радость человечеству!» – так заканчивает он своё главное литературное произведение. Трудно поверить в жуткую и захватывающую историю «Bilancia» (когда разбойники должны были разорвать его на части страшным способом – привязав к двум деревьям), но верится, что автор действительно бывал среди «Каморры»[5]. «Воспоминания» местами имеют схожую канву с «Мемуарами Казановы»; впрочем, вряд ли все прекрасные дамы, встречавшиеся на пути путешественника, среди которых были и венецианские герцогини, существовали в действительности. Но очень увлекающимся человеком, имевшим много романов, Гнесин оставался и в более поздние годы, а наиболее значительная и подробно описанная героиня книги – рыбачка Мелитта, конечно, не выдумана: по свидетельству дочери Г. Ф. Гнесина, у него хранилась её фотография. Безусловно, не выдуман и рассказ об участии в труппе del arte, где, вероятно, по-настоящему раскрылись его актёрские способности и преданная любовь к театру, оставшаяся навсегда. Вся книга об Италии написана легко, увлекательно и содержит множество легенд об этой прекрасной стране. Столь ли важно, при каких обстоятельствах и кем именно они были рассказаны автору, и не являются ли некоторые описания «участника событий» лишь пересказом услышанных историй? Символично, что «Воспоминания бродячего певца» оказались единственным изданным литературным произведением Гнесина. А Италия постоянно влекла его к себе[6].

Как и Михаил Фабианович, его младший брат с ранних лет глубоко сочувствовал социал-демократическим идеям и принимал участие в революционных выступлениях 1905 года. Он оказался наиболее пострадавшим в результате студенческих волнений, проходивших в Петербургской консерватории. Одним из главных зачинщиков этих бурных событий был как раз М. Гнесин[7]. Как и в Московской консерватории, студенты решили добиваться своих требований с помощью своего рода «химической атаки» – обливали каким-то составом здание консерватории. Изготовить этот состав они попросили наиболее близкого им химика – Григория Гнесина. В данном случае скорее выполняя просьбу основных участников выступления (хотя, безусловно, им сочувствуя), он оказался не только арестован вместе с ними, но и подвергнут самому тяжёлому преследованию: его не выпустили из-под ареста, а заключили в тюрьму, а затем приговорили к ссылке. Мало того, что эти события лишили Гнесина надежды учиться в консерватории как вокалисту (о чём была договорённость с А. К. Глазуновым, впоследствии ректором консерватории), но и привели к тяжелейшим испытаниям, душевным травмам и нервному заболеванию, дававшему о себе знать и в последущие годы.

Хроника дальнейших событий его жизни известна достаточно фрагментарно: это пребывание в Алуште и в Ростове, потом отъезд за границу, работа грузчиком в английском порту, вследствие чего он повредил себе позвоночник[8] (впрочем, когда именно это происходило – неизвестно), вновь пребывание в любимой Италии – на этот раз большей частью в Риме. Этому предшествовали новый арест (возможно, связанный с агитацией среди матросов), угроза призыва в армию и ссылка в Финляндию, заменившая, по-видимому, после хлопот А. И. Зилоти, первоначально назначенную в Вологодскую губернию. В это время Григорий Фабианович постоянно занят литературным творчеством. Он пишет массу стихов (особенно плодотворным для него было время, проведенное в Куоккале), пьесы, делает переводы с итальянского и немецкого, сочиняет песни. Появляются очерки об Англии и, наконец, посвящённая «итальянским друзьям, друзьям Италии» вышеупомянутая книга «Очерки Италии».

В этот период он стал активным и ярким участником литературно-театральных обществ. Одним из его близких друзей становится основатель театра «Кривое зеркало», близкий ему по духу драматург и режиссёр Н. Н. Евреинов. Гнесин стал завсегдатаем кабаре «Бродячая собака» почти с самого начала его существования; связывали их и другие «проекты». Находясь в Куоккале, он бывает у Чуковского, общается с Мейерхольдом и многими другими артистами и художниками и даже сочиняет «Гимн Куоккале». Известно и о его поездке в Норвегию. Однако возможные перспективы литературных публикаций, постановок пьес, участие в концертах и спектаклях – всё это сосуществует с тяжелой материальной нуждой. К тому же, как выяснилось из петрозаводских архивов, с 1909 года у него имеются гражданская жена и ребенок[9].

Покинув Куоккалу и Петербург, в 1916 году он поступает на строительство железной дороги через Карелию в Мурманск. Всё время, проведённое там – вначале в Мурманске, а затем в Петрозаводске – тяжелейшие испытания в жизни Григория Фабиановича. Красноречивым документом, свидетельствующим о пережитых им событиях, является письмо 1919 года, написанное в Петрозаводске:

«Заведующему Административной Частью бывш[его] Завед[ующего] Театральным Отделом, ныне ст[аршего] конторщика Админ[истративной] части Григория Гнесина

Докладная записка

Настоящим разрешаю себе к Вам обратиться с нижеследующим: служа на Мурманстройке с 1916 года в должности заведующего культурно-просветительным отделом, я в марте 1918 г. получил приглашение от начальника просветительного отдела эксплуатации дороги – занять должность зав. театральным отделом с окладом 12000 в год. Несмотря на то, что переезд на линию лишал меня всех добавочных заработков по моей специальности театральной и литературной – я немедленно отправился в Петрозаводск, где при самых невыносимых жизненных условиях вёл свою просветительскую работу организации и пропаганды художественно-воспитательного театра – среди линейных служащих дороги.

По мере занятия англофранцузами огромной части дороги – работа моя суживалась в территориальном отношении, но зато сгущалась, и, при попущении «власти на местах» была бесконечно трудной и утомительной. В январе 1919 г. при вступлении в должность комиссара культурно-просветительного отдела Брянского – для меня выяснилась невозможность плодотворной творческой работы порученной мне области просвещения, – и при эвакуации управления в Петроград – моя роль театрального руководителя закончилась.

Но так как на мою просьбу об увольнении в январе месяце – мне было отказано, то по приезде в Петроград – я уже не смог найти подходящей работы, ибо в марте – все театральные труппы были заполнены. Таким образом я оставался – после года утомительного труда – усталый и разбитый – без всяких средств к существованию. На мою просьбу о предоставлении мне какой-либо иной, более спокойной должности, где бы я мог быть полезным, – мне предложено было временно занять место ст. конторщика в организуемом отделе Быта и Труда, с тем, что я буду использован либо в отделе печати, как человек с высшим образованием, владеющий несколькими языками и многолетним литературно-журнальным опытом, либо у меня будут сосредоточены устроительные функции по всем культурно-просветительским начинаниям.

Тем не менее с 15 марта с. г. состоя ст. конторщиком и изучив все те вопросы, с которыми приходится сталкиваться в отделе быта и труда, я никакого дальнейшего движения по службе не получал, тогда как лица поступившие позже – продвигались дальше.

С 12 июня с. г. к моим обязанностям прибавилась огромная, утомительная и весьма ответственная работа «агента особого учёта», причём я принял её в весьма хаотичном виде и должен был немало внеурочного и неоплаченного времени употребить на приведение дел в порядок.

При наличии массы вопросов по отделу Быта и Труда при немногих работницах я фактически исполнял обязанности помощника делопроизводителя, а в дни отпуска делопроизводителя замещал его, наряду со своей собственной обязательной работой.

И всё-таки никакого движения по службе я не получал, несмотря на неоднократные указания моих ближайших начальников на то, что я этого стою и по работе и по способностям.

В настоящее время – при полной невозможности – существовать с семьёй на заработок в 2900 р. в месяц, при отсутствии побочных заработков, и при сознании, что по своим организаторским способностям, я, как бывший заведующий отделом, мог и должен был быть водворён в должности, где бы я мог проявить и знания, и инициативу, – я обращаюсь к Вам с просьбой о предоставлении мне должности более соответствующей моему служебному стажу, знаниям, – а также рассмотреть – по скольку справедливо оплачивается моя работа с 12 июня с. г. по X разряду.

Григорий Гнесин.

26 ноября 1919 г.

При сём прилагаю две копии с документов, подтверждающих мои прежние должности» [10].

В течение этого периода он активно ставит пьесы в самодеятельном театре, в том числе переведённые им «масленичные шутки» Ганса Сакса, где выступает и как актёр. Сохранились фотографии двух таких спектаклей, в действительности же, очевидно, их было значительно больше. Подобная деятельность продолжалась и позже в Ленинграде – вплоть до 1930-х годов, когда он постоянно готовил спектакли в детском доме, где руководил драмкружком.

Наконец, в 1920 году ему удаётся вырваться в Петроград. К этому времени у него появилась постоянная семья – в 1919 году он женился на Марии Рудневой[11] (сестре одного из крупнейших советских архитекторов Льва Руднева, автора проекта высотного здания МГУ). Интересна история этой женитьбы, весьма отвечающая характеру и стилю жизни Григория Фабиановича. Лев Руднев приютил бездомного Гнесина в своей квартире, а сам надолго уехал. Когда он вернулся, в квартире жили не только его сестра, ставшая женой «бездомного гостя», но и их дочка Женечка, а самому хозяину пришлось искать новое жильё.

Все последующие годы жизни Гнесина связаны только с Ленинградом, хотя летом он неизменно отправлялся путешествовать в любимые им горы. Его работа здесь весьма насыщенна и разнообразна. Это и просветительская деятельность, и работа для детей, и многочисленные переводы, и радио. Именно на радио Григорий Фабианович стал широко известным юным слушателям и их родителям благодаря передаче «Дядя Гриша рассказывает». В ходе подбора материалов для радиопередач он много контактировал с замечательными детскими писателями – Шварцем, Маршаком, Чуковским, Олейниковым, Хармсом, сочинял песни на их стихи. Будучи одним из самых крупных библиофилов, Гнесин собрал ценнейшую нотную библиотеку, в которой было много старинных опер и хоровых произведений (в особенности итальянских). Из собственной коллекции им была создана нотная библиотека Радиокомитета, заведующим которой он стал (в конце жизни работал также библиотекарем в Государственной певческой капелле). Это позволило вести на радио и передачу «Старинная музыка», также пользовавшуюся популярностью. Он создавал сценарии и готовил радиопостановки о великих композиторах, выступал с лекциями и концертами. Грандиозный замысел просветительского характера, который остался неосуществлённым – создание «Истории стилей мирового искусства». Гнесин собрал огромное количество иллюстративных материалов для этой работы. В 1930-е годы были сделаны переводы ряда крупных произведений – оперы Паизиелло «Севильский цирюльник», «Страстей по Матфею» Баха (заказанный в связи с исполнением в Ленинградской филармонии под управлением Ф. Штидри[12]), а также песен Беранже. Наконец, продолжались театральные выступления в качестве актёра (в том числе в театральных труппах, возглавляемых П. Гайдебуровым и С. Радловым), сочинение стихов и, конечно, пение.

Все это мгновенно и страшно оборвалось – Григорий Фабианович был арестован в ноябре 1937 года по абсурдному обвинению и приговорён к расстрелу, 4 февраля 1938 года приговор был приведён в исполнение. В 1956 году Гнесин был полностью реабилитирован. Еще в 1940 году Елена Фабиановна Гнесина предприняла попытку узнать о его судьбе и добилась телефонного разговора с самим Берией (она как раз стала депутатом Моссовета, и этот статус позволял ей добиваться приема на высоком уровне). Однако, ей в итоге были сообщены ложные сведения о смерти в лагере на Дальнем Востоке; также вымышленные даты стояли в справке о реабилитации – такова была установка, действовавшая в отношении всех запросов родственников. Сразу после приговора всё его имущество было конфисковано, а жена и дочь высланы из Ленинграда в Башкирию. Через год с небольшим удалось вернуться дочери, а через два с половиной – жене. Однако Марии Владимировне довелось прожить очень недолго: в марте 1942 года она умерла от голода в блокадном Ленинграде. Евгения Григорьевна вскоре была эвакуирована и после тяжелейших военных испытаний и скитаний в 1943 году оказалась в Москве, где прожила очень долгую жизнь: её не стало в 2014 году в возрасте 93 лет[13].

После ареста Г. Ф. Гнесина пропали и его богатейшая библиотека, и почти весь архив. Впоследствии какие-то фрагменты библиотеки обнаружились в Государственной публичной библиотеке (ныне РНБ). В день ареста Михаил Фабианович Гнесин увёз к себе что-то из архива, однако, во время войны его квартира была частично разрушена бомбардировкой. Остались лишь некоторые письма, фотографии, несколько рукописных фрагментов (в том числе музыкальных и детских), а также некоторые подборки иллюстраций для «Истории стилей мирового искусства». Большую часть этого архива Е. Г. Гнесина передала в 1995 году в Мемориальный музей-квартиру Ел. Ф. Гнесиной[14]. Все его записи на радио были уничтожены. А из творческого наследия были изданы, помимо книги «Воспоминания бродячего певца», лишь «Детские песенки» (ещё в 1917 году) и изъятые из продажи, но уцелевшие в отдельных провинциальных магазинах два выпуска «Неаполитанских песен» с его переводами.

После реабилитации имя Григория Гнесина «всплывало» крайне редко. Наиболее значимым стал выход знаменитого альманаха «Чукоккала» К. Чуковского (первый раз – в 1979 году), где имелись сразу два – и каких! – свидетельства о нём. Это написанная Гнесиным стихотворная «Ода Н. Н. Евреинову» (остроумно составленная из названий его произведений) и карандашный рисунок, сделанный В. В. Маяковским, изображавший «композитора Г. Гнесина» (очевидно, таковым его считал Маяковский). Небольшой рассказ о встрече с Гнесиным имелся в опубликованных мемуарах известного певца А. П. Иванова – в связи с предложением Гнесина исполнить оперу Понкьелли, хранившуюся в его библиотеке[15]. В 1986 году в Музее-квартире Ел. Ф. Гнесиной впервые состоялся вечер памяти Г. Гнесина, где выступала с воспоминаниями его дочь и звучали фрагменты из книги. Показательно, что несколько человек обращались в музей в связи с допущенной «ошибкой в афише»: они сочли, что имя «Григорий» было написано случайно вместо «Михаил» – настолько безвестным оставалось оно. Более активно попытки «воскрешения из небытия» предпринимались со второй половины 1990-х годов. Состоялся ещё один вечер памяти в музее, прошла радиопередача на радио «Орфей», наконец, вышло переиздание (через 80 лет) книги «Воспоминания бродячего певца», давно ставшей библиографической редкостью. Первая большая статья, посвящённая Г. Ф. Гнесину, принадлежала О. Ахматовой, которая, будучи студенткой, сделала начальное описание небольшого архива в музее.

Недавно сотрудники Национального архива Республики Карелия обнаружили личное дело Гнесина, включающее много свидетельств о его работе и жизни в Петрозаводске[16]. Однако, самое важное открытие произошло в Санкт-Петербурге. Дочь Гнесина, Евгения Григорьевна, была убеждена, что, кроме книги об Италии и небольших фрагментов (включающих и полный текст пьесы «Терезита, царевна северной страны»), навсегда исчезло все наследие её отца. Долгое время никто не знал, что в отделе рукописей РНБ существует фонд Г. Гнесина (если сотрудники библиотеки и знали, то не придавали этому значения), в котором имеется 30 рукописных текстов его произведений[17]; один из них – альбом «Мои песни» из 450 стихотворений. Воистину, «рукописи не горят»! По всей вероятности, во время блокады эти, чудом уцелевшие рукописи были тайно переданы в библиотеку из органов НКВД.

Что же на самом деле представляет собой уцелевшее наследие?

Больше всего осталось стихотворений, и это неудивительно. Григорий Гнесин был таким поэтом, для которого стихи были абсолютно необходимой частью существования: так, в письмах к брату часто бывает приложено по четыре-пять стихотворений. Видимо, все главные жизненные впечатления и настроения передавались и осмысливались им через стихи. Он пишет их в самых разных «точках» своих жизненных странствий.

Поэт (сонет)

Пусть песнь моя полна безумья и тревоги,

В моем безумии есть сила и краса!

Я мрачен, но могуч, как солнечные боги

Великой Греции! Пусть времени коса

Сразила их, сожгла холодные чертоги,

Разбила статуи… Но… Свежая роса

Грядущих дней – приподняла их тоги,

Вдохнула жизнь… И вот, цветущая краса

Богов – явилась вновь, спокойная, живая…

Поэт грядущего стал богом новых дней!

И мглу туманных грёз могуче разрывая,

Доносится мне клич: «В борьбу, смелей!

Пускай твой смертен прах, и всё ж, гряди, поэт,

Ты – возрождённый бог! Богам же смерти – нет!»

Встречаются стихотворения различной тематики: традиционная лирика, связанная с любовным томлением, с природой; детские стихи, много колыбельных (одно из увлечений Гнесина – «коллекция» колыбельных); героические и патриотические темы; символистско-сказочные образы… Много стихов посвящено дамам (их имена иногда обозначены, иногда скрыты).

Поэзии Гнесина свойственно то, что отличает его литературное творчество в целом. Прежде всего, это полное «растворение» в стилистике и образах созвучной ему литературы эпохи. Не будучи ни создателем оригинального литературного языка, ни масштабным писателем-мыслителем, он, однако, как талантливый художник тонко чувствовал и вживался в близкий ему стиль. Особенно удивительно это проявляется в его романтическо-символистских пьесах (в стихах). Это «Принц одиночества» (1910), «Терезита, царевна северной страны» (1912), «Беглец смерти» (1914). Насколько надо было проникнуться романтическим пафосом, чтоб столь сильно переживать таинственные символы желаний, тоски и рока, столь естественно выражать «накал страстей» возвышенно-романтическими восклицаниями! Приведем пример из «Терезиты»:

Откуда мы пришли? Из жизни, из тревог,

Из мира, где любовь всегда закрыта маской…

И вот коснулся нас какой-то новый бог

И душу осветил пленительною сказкой…

Он звал нас за собой, и мы пошли за ним,

И открывались нам неведомые страны…

Всё прежнее ушло, рассеялось, как дым,

Как в солнечной заре расходятся туманы…

Чужие до сих пор, мы шли одним путём,

В стране загадочной, друг друга нагоняли,

И, наконец, сошлись… И разожглись огнём.

Мы в сказке встретились, и сказкою мы стали…

Неудивительно, что символистские пьесы Гнесина оказались созвучными современникам, и в 1913 году шла речь о постановке «Терезиты» С. Халютиной – известной актрисой МХТ (первым Тильтилем в «Синей птице») в её студии в Москве, но она, по-видимому, не была осуществлена.

Другая часть драматического наследия – это прозаическая драма «Крылья» (1909). И здесь – очевидная близость к современному литературному творчеству, только совсем другого плана. Это люди и события современной жизни, и коллизии пьесы напоминают те, что описаны Мережковским, Горьким и даже Чеховым. Кроме литературной прозы на современные сюжеты, Гнесин писал и эпиграммы «Забавные стишки» (где имеются «портреты» М. Кузмина и Н. Кульбина), и пародии: такова «Хлюнь-Плюнь-Тьфу», где выведены многие известнейшие персонажи – писатели, поэты, философы…

Чрезвычайно продуктивной была деятельность Гнесина как переводчика (с трёх языков – итальянского, немецкого и французского). Помимо текстов песен и либретто, он перевёл целый ряд драматических произведений. Среди них – драма «Левиафан» итальянского писателя и известного политического деятеля Дж. Бовио, но главное место занимают классические произведения прошлых эпох. Многие переводы вызваны к жизни, вероятно, предполагаемыми постановками в театре. Самый главный из авторов здесь – легендарный мейстерзингер XVI века Ганс Сакс. Один из жанров его творчества – «Fastnachtsspiel», «масленичная шутка» (Гнесиным было переведено шесть таких «шуток»). Очевидно, они неплохо подходили к условиям маленьких самодеятельных театров. Так, известно, что Гнесин ставил две пьесы (и сам играл в них!) в Петрозаводске: это «Доктор с длинным носом» и, вероятно, «Апостол Пётр развлекается с друзьями на земле и теряет ключи от рая» (ввиду неприемлемого названия переименованная в «Странствующий школьник в раю»). Работа над такими переводами требовала огромных усилий и, конечно, знаний: ведь язык Сакса – совсем не современный немецкий язык, к тому же с баварским диалектом и многочисленными остротами, перевести которые также нелегко. Сохранились также переводы пьес выдающегося немецкого поэта XVII века А. Грифиуса «Absurda comica, или Петер Сквенц» (на русском языке издавались лишь его поэтические произведения) и знаменитого французского драматурга П. Мариво «Арлекин, преображенный любовью».

Особую роль как в жизни, так и в творчестве Григория Гнесина играла просветительская деятельность. С этим связаны его литературные произведения 1930-х годов, посвящённые великим музыкантам. Так, им написаны повесть «Жизнь и смерть Никколо Паганини, чародея звуков» и роман-биография «Джузеппе Верди (Последний из могикан)». «Роман» предназначался, очевидно, для большой инсценированной радиопостановки (видимо, серии радиопередач) и включал подборку многих музыкальных фрагментов. Помимо изложенных известных фактов биографии, здесь любопытно постоянное сопоставление Верди и Вагнера, для чего придумана вымышленная встреча и беседа двух гигантов оперного искусства. Ещё один своего рода литературно-музыкальный «монтаж» – это представление в двух актах «Фигаро», где соединены фрагменты двух «Севильских цирюльников» – Паизиелло и Россини – и «Свадьбы Фигаро» Моцарта. Сценарий, созданный Гнесиным, включает тексты «от автора» и собственные переводы либретто из всех трёх опер (включены также фрагменты из Бомарше в ранее изданном переводе). Подобный жанр претворён Г. Ф. Гнесиным очень ярко и талантливо.

Что касается детской темы, то Гнесин занимался ею постоянно – и в дореволюционные годы в Куоккале (один из ранних примеров – стихи, посвящённые детям Чуковского Лиде и Коле), и в период работы на радио. Было написано немало и стихов, и музыки. К сожалению, помимо изданного сборника детских песен, записей музыки сохранилось мало – он не умел по-настоящему записывать нотный текст и этого навыка так и не приобрёл. Сохранился текст «музыкальной картинки» «Бал игрушек» (1921), впоследствии переработанный для новогодней радиопостановки. По свидетельству Е. Г. Гнесиной, прототипами персонажей являлись её собственные реальные игрушки (дочь была одной из главных вдохновительниц его творчества для детей – для неё написаны «Женичкины песни» и многие стихи), но на радиопостановку под названием «Сон под Новый год» запретили по идеологическим причинам: как это – вместо красноармейцев какие-то снегурочки и деды морозы!

Как хотелось бы, чтобы хоть часть литературного наследия такого удивительного таланта стала известна читателям! Думаю, что воскрешение этого забытого имени сулит ещё много открытий.

Закончим этот беглый очерк о Григории Гнесине снова словами его дочери: «Обычно в его комнате гасился свет, он садился за рояль: любимая его поза – руки на рояль, голова откинута, глаза закрыты. Рояль стоял около самой двери в столовую, где все сидели за столом. Пел он не для нас. Он пел для кого-то из той давней жизни, которая у него самого осталась как самое светлое воспоминание, он пел кому-то там в далёкой Италии. И ему не хотелось даже нас видеть, чтобы не переключаться к действительности».

Воспоминания бродячего певца

Очерки Италии

Итальянским друзьям, друзьям Италии

Встреча в Венеции

Итак, моя мечта исполнилась. Представилась возможность освободиться на несколько недель от работы и, несмотря на скудность средств, я выехал в начале марта в Италию.

Покидая светлую Женеву, я встретил в поезде старую знакомую, как и я стремившуюся к желанному заманчивому югу, и почти что тем же путём.

В Венецию мы приехали днём, остановились в недорогом отеле, и сразу принялись за осмотр церквей и музеев.

Не всё нас одинаково интересовало, и иногда мы расходились по разным местам, встречаясь где-нибудь в условленном пункте.

Было часов 7 вечера – время чудесного заката, когда, подойдя к молу, я увидел мою спутницу, живо беседующую по-французски с красивым старым гондольером.

– Ну, наконец-то вы появились! – воскликнула она. – А я с ним здесь торгуюсь. Ужасно запрашивает. Вы как? Хотите проехаться в море? Как видите, я даже гитару достала.

Действительно, в её руках находился большой бумажный свёрток, очевидно, только что взятый из магазина.

Попробовал и я поторговаться с гондольером, и через несколько минут мы тихо и стройно покатили в неведомую ласковую даль.

Угасающее солнце бросало нежные золотые блики на удаляющийся город, и тишина, прерываемая редкими всплесками весла, углубляла настроение и грёзы.

Мы долго молчали, провожая тёплый чудесный день. Понемногу опустилась дымка прохладных сумерек, и над нами – в небе, и позади нас, – в чёрных полосах далёкого города зажглись огненные звёзды.

Моя спутница взяла на гитаре несколько звучных мягких аккордов и сразу всей душой меня потянуло к пению. Я запел. Сначала тихо, несмело; потом, когда одобрение гондольера и спутницы затронуло пробуждённую струну, – я дал волю голосу и чувству – и мощно разлились над итальянским заливом русские сильные песни.

Широта, грусть и безумная тоска сменялись раздольем и силой… Иногда моя спутница подпевала мне звучным широким сопрано, и было в этом что-то большое, светлое, словно канун великого праздника.

Да и вправду, это было началом лучшего праздника жизни – торжества весеннего Солнца.

Уже давно я заметил, что близко к нам, не отставая, почти параллельно, плывёт красивая крытая гондола. Я не знал, кто в ней, но что-то внутри подсказывало особенно яркие песни, особенно нежные тембры, – словно мне пелось не для себя, а для кого-то нового и близкого, уже заворожённого, уже связанного со мной волшебными нитями.

Кончилась песня, и долгая пауза превратилась в чёткое молчание.

– Ещё, ещё! – вдруг воскликнула спутница, – я так давно не слышала вас, а вы сегодня в голосе!

– Нет, – ответил я тихо, – меня интересует та гондола. Вы заметили? Она всё время шла рядом, а теперь без стеснения идёт на нас.

Гондола приближалась. В широком оконце показалась женская головка. Присутствие в нашей лодке женщины придавало ей, очевидно, смелости, и она тихим, но звучным голосом спросила:

– Простите, господа, ведь вы наши гости?

Высоко приподняв шляпу, я ответил ей по-французски:

– Да, синьорина, и не настолько невежливые, чтобы говорить на вашем прелестном языке, которому ещё недостаточно научились!

В это время гондола почти поравнялась с нами, и я заметил на её носу золочёную корону. В оконце появилось ещё одно женское лицо, и мы разговорились.

Полилась перекрёстная беседа. Обе женщины были изящны и красивы. Но в то время, как первая была молода и свободна, – вторая, очевидно, старшая и много пережившая, была гораздо сдержаннее и даже строже…

– Как странно! – воскликнула младшая из них. – За исключением князя В., вы первые русские, которых я встречаю. Как жаль, что мы совсем не знаем вашей страны. Мне почему-то кажется, что мы гораздо ближе друг к другу, чем ко всей Европе!

– О, без сомнения, – подтвердила старшая, – и это большая ошибка, что мы соединяемся с умирающими нациями, вместо того, чтобы идти к славянству, которому предстоит будущее.

Я был далеко не в курсе политической жизни Италии, я ещё не знал ни её отношения к соседям, ни отношений тех к ней, но понимал, что в великом прошлом Италии скрывались не только сила её, но и её бессилие… Всё – в прошлом! – а теперь молодая неокрепшая страна нуждалась в помощи и, конечно, в помощи тех, кто сильнее.

Оживлённо беседуя, перескакивая с одной темы на другую, мы выехали в открытое море. Вдали заблистали яркие огни парохода, откуда доносилась музыка струнной серенады.

– Вы не слыхали ещё серенады? Вы только сегодня приехали? О, так вы должны обязательно послушать!

Молодая женщина махнула рукой гондольеру; плывя прямо на звуки, мы остановились невдалеке, с наслаждением слушая чарующие нежные песни Венеции.

Какие переливы, какая простота и наивность в музыке! Какая страстность и любовь!

Песня за песней разносились кругом, а мы молчали, словно какая-то колдовская сила спустилась к нам из неведомых стран, и мы застыли, очарованные, объединённые одной мечтой.

Но вот музыка смолкла, гондола музыкантов отъехала, и яркие пароходные огни погасли.

Мы повернули в сторону, и снова полилась беседа. Мы всё ещё не представились друг другу, и я не знал, с кем меня столкнула судьба; но в тоне молодой женщины, в её манере говорить чувствовался прирождённый аристократизм, а обстановка её гондолы и преувеличенное уважение гондольеров указывали на богатство и на высокое положение.

Заговорили, наконец, о пении. В те дни это ещё не было моей специальностью, а только радостной мечтой. Голос был молодой и свежий, но без всякой школы, без шлифовки. Но, конечно, если моё пение производило впечатление, то доброй половиной успеха я был обязан глубокому содержанию и лирической красоте русской песни.

Вдруг во время беседы, совершенно неожиданно, наша новая знакомая предложила нам обоим перейти в её гондолу.

– Мы, по крайней мере, познакомимся друг с другом, – улыбаясь, сказала красивая девушка, у которой я заметил тонкие руки и пышные золотистые волосы… – Пожалуйста, прошу вас!

Мы с удовольствием перелезли через борт; и, прикрепив нос нашей лодки к корме крытой гондолы, оба старика, мерно разводя шестами, повезли нас вперёд.

Чем больше я всматривался в обеих подруг, тем яснее становилось, что судьба столкнула меня с чем-то далёким, старинным, от чего веет ароматом венецианской эпохи Возрождения.

Пока мы с золотистой девушкой заполняли беседу вопросами искусства, жизни и любви, её подруга о чём-то допрашивала мою спутницу.

Иногда доносился сквозь их шёпот полусдержанный смех. Вдруг все почему-то замолчали.

Сильнее заколыхался голубой фонарик на носу гондолы; звёзды городских огней увеличились и превратились в красно-жёлтые пятна. Мы подъезжали к городу…

Приблизившись к молу, мы вернулись на свои места, и, поблагодарив друг друга за прекрасный вечер, дружески простились.

– Надеюсь, что ещё встретимся! – донеслось до меня, когда наша гондола, уже отделившись, подплывала к берегу. Я не успел ответить и только приветственно взмахнул шляпой…

Оставшись одни, мы сначала поделились впечатлениями, а потом с любопытством спросили у гондольера, кто была эта прелестная синьора.

– Как кто? Да разве вы не знаете? Ведь это маркиза Веронская, Аделаида Дель Кампофиоре и её подруга Винченца Боргезе!

И немедленно переходя от восторженного тона к просительному, прибавил, причаливая к молу:

– За счастливое знакомство с вашей милости на чаёк!

Я с удовольствием доплатил ему ещё несколько монет, и мы отправились в отель.

Перебирая в памяти все наши разговоры и вопросы, я вдруг внезапно вспомнил, что маркиза усиленно расспрашивала, – где я буду завтра днём; и когда я ответил, что из отдельных мест я знаю только то, что между часом и двумя буду во Дворце Дожей, – она сказала:

– Ну, вот отлично! Дожи – это самая красивая, самая блестящая страница Венеции!

И вот теперь у меня появилось настойчивое предчувствие, что я встречу её там. С этой мыслью я уснул, и с этой же мыслью проснулся.

Постучавшись к соседке, я узнал, что она отправляется в Верону, откуда вернётся только завтра, а может быть и позже. Я простился с ней и спешно отправился в Академию.

Но, как ни интересна эта редкая по величине и ценности галерея, я ни на чём не мог сосредоточиться; внутренний огонь разжигал и любопытство, и сладкое чувство влюблённости… Я торопился, волновался, и, к часу дня, едва перекусив в кафе на площади Св. Марка, пришёл во Дворец Дожей.

Должен сознаться, что к истинному пониманию искусства у меня не было солидной подготовки и всё, что ни видел я, проходило через призму чувства и, только преломляясь в нём, доходило до моего сознания. Но к красоте я был подготовлен всей мечтой об Италии, и её я воспринимал во всём, где бы она ни проявлялась…

Долго я любовался чудесным видом на залив с высокого балкона; потом, рассматривая живопись и фрески, остановился взором на странной пустоте в левом углу залы Верховного Совета, где в длинной цепи портретов дожей недоставало одного звена; там вместо портрета дожа Марина Фальери стояла краткая надпись:

«Здесь место Марина Фальери, обезглавленного за преступность».

И вспомнились мне «Серапионовы братья» Гофмана, где лучше всякой летописи рассказана история Фальери и венецианской красавицы, его жены…

Где же моя венецианка? Где та, которую моя мечта уже готова возвести на престол дожей и созерцать её красу и величие в пышных царственных одеждах?..

Мне недолго пришлось ждать; среди многочисленной публики показалась стройная фигура в чёрном платье и белой, словно лебяжьей, накидке. Я быстро встал и пошёл ей навстречу.

– Видите, как я догадлива? – протягивая мне руку с чарующей улыбкой, воскликнула маркиза. – Я чувствовала, что вы должны быть в этой зале, и пробежала другие, даже не оглядываясь. А вы, конечно, задумались о Фальери? Как все иностранцы!

Она засмеялась; и справедливо. Конечно, нет сомнения, что большинство иностранцев знают итальянскую историю из беллетристики; я сам встречал немало людей, которые подробно могли рассказать историю Ченчи, Фальери, Фоскари, но затруднялись ответить, в каком веке это происходило.

– Да, как все иностранцы! – улыбнулся и я, – но знаете ли вы, синьорина, что легенда, хотя не так верна, как история, но зато гораздо ярче, порой даже справедливее, и во всяком случае, в ней рельефнее и отдельные образы и общая картина. Вот почему нам дороги отдельные странички истории всех народов, которые, быть может, были бы оставлены без внимания в другой оболочке. Мы все любим сказки, и хорошо воспринимаем их с детства. Так что иностранцы, синьорина, мало зная истинную историю вашей страны, полюбили её, как сказку, – и представьте, что до сих пор не разочаровались в ней; и сквозь всю подчас жестокую действительность умудряются дышать ароматом этой сказки, не только прощая, но и не замечая действительности!

Вдруг глаза собеседницы ярко зажглись, лёгкий румянец выступил на её щеках; она хотела видимо задать щекотливый, острый вопрос:.. не принимаю ли я и её за сказку? Глаза её улыбались. И я уже прочёл этот вопрос во всём её существе, но она сдержалась и не спросила.

Через Лоджжиа мы проникли маленькой дверцей к прославленному легендой Мосту Вздохов. Но ни печальные воспоминания этого моста, ни ещё более тяжёлые мысли при виде старинной тюрьмы, куда нас проводили, всё это не нарушало иллюзии сказки.

– Ну, куда теперь? – спросила стройная маркиза, когда мы вышли из дворца. Было три часа дня, и мне прежестоко хотелось есть. Но я никак не мог сообразить, вежливо или невежливо пригласить её к обеду, тем более зная, хотя не от неё самой, её положение в обществе.

Наконец я решился и, оправдываясь незнанием здешних обычаев, спросил её, – имеет ли она что-либо против совместного обеда. Она мило, по-детски, улыбнулась и ответила до чрезвычайности просто, что к обеду её будут ждать дома, и что ей неудобно показаться где-нибудь в ресторане, но если мы увидимся вечером, то где-нибудь поужинаем вместе.

Медленно шагая по узким улицам с мостика на мостик, – мы пошли, совершенно не заботясь о направлении. Теперь я разглядел её, и чувствовал её очарование ещё сильнее. И не в красоте её оно таилось, а в какой-то надземной тишине, казалось, исходившей от каждого её движения. Золотые волосы, глубокие синие глаза, – в которых отражалось море, тонкие черты лица – всё это было совершенно новым, впервые встреченным – и давним, сказочно-знакомым…

– Мне не хотелось называть себя раньше, чем я достаточно узнаю, с кем меня столкнула судьба. Но теперь я уже чувствую, что никогда не пожалею о своем порыве. Мне хотелось бы ещё раз послушать ваше пение! Как странно, что в русском человеке так много итальянской экспрессии и даже манеры… Скажите, разве вы ничего не поёте по-итальянски?

– Пою, хотя немного, – ответил я. – Скажите, синьорина, могу ли я знать, где вы живёте?

– А знаете ли вы, где мы находимся сейчас? – спросила маркиза.

Я оглянулся и убедился, что никакого представления не имею о данной местности.

– Мы в двух шагах от меня. Сейчас мы выйдем на мост, и вам всё станет ясно!

Мы вышли по узкой улочке к каналу, где я успел прочесть название «Рио ди Сан-Тровазо», а через минуту мы уже стояли на мостике.

– Теперь смотрите – направо, в конце канала, перед вами Палаццо Скринья; его легко запомнить, напротив него двухэтажный коричневый дом. Среднее окно – моё… И всё!.. Итак, когда же я услышу вас?

– Сегодня вечером.

– Но где же?

Я поцеловал маленькую тонкую руку, и тихо ответил:

– У вашего окна!

Мы простились. Белая накидка ещё раза два мелькнула вдалеке и скрылась. Я стоял на мостике и рассматривал каменные берега канала. Красиво розовело справа старинное здание с готическими окнами, полуразрушенной круглой башенкой и массой зелени, обвивающей наружную сломанную стену. А влево, утопая в солнце, чистенький коричневый домик улыбался мне приветливыми окнами и ласковой листвою маленького сада.

Вечером, когда солнце опустилось и тьма легла на мутные каналы, я отыскал знакомого гондольера и, захватив с собой гитару, отправился на прогулку. Оставив берег, мы тихо продвигались среди снующих пароходиков и гондол. И старый лодочник обучал меня местным обычаям:

– У нас, – говорил он, – всё просто! Если не понравится ваше пение, то вы хоть до утра стойте в лодке, никого не увидите и ничего не услышите. А если понравится, если вас, что называется, принимают к сердцу, то подойдут к окну и бросят вам цветы. И это значит, что вы, во всяком случае, доставили удовольствие той, кому пели. Ну и конечно, остальное уже не касается ни обычаев, ни традиций, а только личного взгляда на дело!

Что же будет со мной? Как примут моё пение? Молчание или цветы украсят мой последний вечер в Венеции?.. Мы приближались. Повернули вправо, проехали под одним мостом, под другим и, наконец, под третьим; передо мной открылись знакомые места, и сразу тысячи волнений затрепетали внутри меня, и жуткая боязнь ущемила сердце. Передо мной открывался тёмный канал с освещёнными окнами и широкими дверями над самой водой… Где же её окно? Куда направить свой голос и свою влюблённую надежду? Кажется, сюда…

Я остановил гондолу. Мой лодочник зажёг три красных фонарика, один на носу, другой на корме, а третий поставил в моих ногах у скамейки.

И я запел. Робость, застенчивость и жуткая боязнь исчезли, сменяясь настоящим вдохновением, безыскусственным порывом; – на этот раз прозвучало широкое итальянское пение. Нежная серенада Альмавивы понесла мои влюблённые призывы к освещённым амбразурам. Я пел с закрытыми глазами, боясь увидеть пустоту в сияющих огнями окнах. Но вот последние аккорды гитары слились с высокими нотами песни, и, прежде чем я открыл глаза, к ногам моим упали цветы.

Не в одном, а в нескольких окнах показались тонкие, словно воздушные фигуры, но одну из них я сразу узнал, и приказал гондольеру подплыть ещё ближе. Ещё и ещё прозвучали песни, и с особенной радостью я спел ей – этой тени средневековой Италии – мадригал «Амарилли», в котором сочетаются простота старины с изумительной нежностью и искренностью…

Снова упали цветы, и с нескольких сторон раздалось одобрительное «браво». Аплодировали в окнах и с проезжающих мимо гондол. Подхватив букет, и прикоснувшись к нему губами, я сейчас же увидел прикреплённую карточку, на которой стояло только пять слов: «В 9 на мосту Риальто».

Я приподнял шляпу, приветствовал всех, кто был так мил ко мне, и проплыв вперёд к Большому каналу, через двадцать минут уже был у моста Риальто, где простился с моим стариком.

Я несколько раз прошёлся взад и вперёд по мосту, не вызывая особенного внимания, так как одет был, как южные итальянцы – в широкополой шляпе, в тёмной пелерине, с гитарой и букетом цветов в руках. Потом я спустился к пристани, и облокотился на деревянные перила. Когда справа показалась приближающаяся голубая точка, я инстинктивно узнал её и, как только лодка подъехала к берегу, я быстро пошёл навстречу. Через мгновение мы тронулись в путь.

Старинный, незабываемый вечер. На бархатной скамье, под уютным балдахином гондолы мы, две чёрные тени, скользили сначала среди шумного суетливого канала, потом среди спокойного тихого залива.

Кто мы? Случайные встречные, сумевшие из красивой мечты создать красивую реальность.

Плавно скользила лодка, и мягко скользили наши руки, едва касаясь друг друга, но, прикосновением кончиков горящих пальцев, угадывая, ощущая тысячи новых миров, новых чувств – и сладостных, и вечных.

На острове Лидо, куда причалил седой гондольер в бархатной ливрее, мы долго гуляли среди густой зелени пальм, кипарисов и лимонов. Мы уже мало говорили. Мы отдавались совершенно новой для нас жизни воплощённой мечты, и нам обоим казалось, что мы переживаем лучшие часы земного счастья…

Поздно вечером на фантастически освещённой террасе Гранд-Отеля, я положил ей на колени сорванную ветку кипариса, и она воткнула мне в петлицу веточку ландыша. Перед нами раскрывалось слегка волнующееся море, голубая Венеция и огни бесчисленных гондол.

Мы спустились в парк. Медленно, под руку, чувствуя теплоту и близость друг друга, мы бродили из стороны в сторону…

– Вы не забудете меня? – прошептала стройная девушка с золотыми волосами и глазами морской синевы.

– Разве можно забыть счастье? – тихо ответил я, нежно, нежно целуя её руки. В то же мгновение она потянулась ко мне вся и, запечатлев долгий сладкий поцелуй на моих глазах, крепко пожала мне руку.

– Пойдёмте! – сказала маркиза как-то грустно и печально. – Уже пора!

Мы сели в гондолу. Сначала долго молчали, переживая в себе печаль предстоящей разлуки. Но когда город уже показался перед нами, когда момент разлуки приближался с каждым мгновением, – я снова запел свои лучшие песни; снова заиграла на устах улыбка, глаза наполнились светом; и затрепетали души радостью и жизнью.

Мы не забудем друг друга, значит, мы не разлучаемся, значит, незачем печалиться… Через несколько минут у моста Риальто мы простились навсегда.

С гитарой до Болоньи

Когда я вспоминаю о моём первом путешествии в Италию, самым странным мне кажется та простая случайность, которая толкнула меня вперёд, и затем – непрестанно ряд за рядом, – открывала передо мной всё новые и новые картины, всё ярче, всё пышнее и красочней.

Гитара, купленная моей случайной спутницей, осталась мне в наследство и лежала на столе в то время, как я делал последние вычисления о возможности или невозможности дальнейшего путешествия.

Эта плохонькая дешёвая гитара, вместе с пустым кошельком и круговым билетом до Неаполя и обратно в Милан, подсказала мне дальнейшую работу.

Следующим утром я сел на самый ранний поезд на Верону, с тем, чтобы, переходя из купе в купе, петь всё, что только придёт в голову: русские, французские, итальянские песни, свои собственные мелодии, словом – всё, что только знаю, – зарабатывая, таким образом, в поезде и по пути осматривая города. Самое дорогое – билет у меня уже имелся, а на обед и ночёвку не так уж много требовалось. Я и раньше присматривался к этим вагонным певцам и заметил, что им не только давали деньги, но почти всегда угощали вином и яйцами, чем придётся…

Так я и поступил – это оказалось совсем не страшно и даже вполне удобно. На вокзале в Венеции я спокойно вошёл в вагон третьего класса – общий, похожий на наши дачные вагоны. Едва поезд отошёл и серые домики Венеции скрылись за водяными далями, я стал настраивать гитару. Со мной заговорили. Слегка конфузясь и своего положения и скверного языка, я разговорился. Меня окружили, забросали вопросами. Узнав, что я иностранец, да ещё русский, – они стали особенно милы и любезны, а когда я запел, то весь вагон перекочевал в наше отделение, слушая внимательно и чутко, не стесняясь выражать своё одобрение среди пения.

Мой репертуар был небогат. Я едва успел пропеть только что вошедшее у нас в моду – «Солнце всходит и заходит», «На старом кургане», «Выхожу один я на дорогу», – как, несмотря на непонятность языка, окружающие восторженно зааплодировали; и когда я решился снять шляпу и протянуть её, то не нашлось ни одного, кто бы не положил в неё монету. Теперь мы уже разговорились, как старые знакомые; кто-то угостил меня терпким, но холодным красным вином; бутылка пошла в круговую; так незаметно пролетели полчаса, и поезд остановился в Падуе.

Я вышел на платформу, сопровождаемый напутствиями и пожеланиями:

– Так ты иди прямо к Гаспаротто! – кричал мне толстый, давно не бритый крестьянин, дымя своей трубкой. – И скажи, что это я – соломенщик Антонио из Флоренции тебя послал. А когда к нам попадёшь – обязательно приходи!

Я долго ещё раскланивался с ними, благодарил, – и только когда поезд уже скрылся за жёлтыми зданиями, – пошёл в город.

Через полчаса я уже сидел на улице Канционе у любезного трактирщика Гаспаротто, и мы вместе обдумывали, куда бы мне отправиться, чтобы заработать и больше и скорее.

– Хе! Да как же это я сразу не подумал! – воскликнул вдруг маленький вертлявый хозяин с седыми бровями и длинным шрамом через всю правую щёку – печальный след весёлой юности в Калабрии.

– Садись в трамвай и езжай на Прато делле Валле. Там поднимись в овальный садик, – и пой! там всегда, даже утром, бывает народ, а особенно сегодня, когда так много солнца! Иди, иди, брат! А на обратном пути забеги ко мне!

Подсчитав свой вагонный заработок, я с удовольствием отметил, что полчаса мне дали около двух франков.

Это бодряще подействовало на моё настроение и, обменяв у любезного хозяина медь на серебро, я отправился на площадь… Погода была чудесная. Узенькие улочки старинного города уютно разбегались, грея на солнце свои маленькие светлые домики.

Не оглядываясь, не ища публики, я сел в центре прелестного садика, окружённого каналом, – и запел по-французски сначала «Вертера», потом популярные и лёгкие мелодии Массне и Гуно.

Опустив голову, с закрытыми глазами, невольно вслушиваясь в собственный голос, так непривычно звучащий на открытом воздухе, – я чувствовал на руках ласкающее солнце, и мне пелось как-то особенно легко и приятно. Когда я поднял глаза, вокруг меня уже столпились дети и взрослые, бедные и богатые; – тогда, мгновенно просветлев, – я спел им по-французски любимейшую итальянскую песню «О sole mio», – тогда ещё не запетую так, как теперь… Это растрогало их. В чёрную шляпу, скатившуюся на песок к моим ногам, полетели монеты – и не только медь, но и серебро.

Одна дама, проходившая с девочкой через сад, заслушалась, замечталась, и вдруг подойдя ко мне, не бросила, а положила возле меня на скамье – целый франк; это, конечно, не побудило других сделать то же самое, но вызвало и по моему адресу, и по адресу этой дамы возгласы одобрения.

Спев ещё какой-то маленький романс, уже не помню что, я раскланялся, поблагодарил и, положив возле себя шляпу и гитару, – закурил папироску. Окружающие поняли, что сеанс окончен, и стали расходиться.

Через час я уже гулял по городу, осматривая его галереи и церкви… На душе было радостно и светло.

Зайдя к Гаспаротто, я поблагодарил его за удачный совет и, крепко пожав морщинистую руку, – отправился на вокзал.

В час дня я сел в переполненный поезд, но на этот раз не пел. Что-то подсказало мне не то провал, но то просто неудачу, – и я, веря своему предчувствию, – спокойно прислонился к двери и так доехал до Виченцы…

Вот на редкость чудесный городок! Находясь у подножия зелёной горной цепи, омываемая двумя, почти соприкасающимися в центре города реками, – Виченца вся полна какой-то улыбки и весеннего говора!

Приехав в обеденный час, я прошёл по главным улицам мимо ряда красивых палаццо к площади «Синьоров»; здесь почтенный хозяин кафе «Гарибальди», – одинаково любезный и разговорчивый, – дал мне место в центре кафе, обещая уплатить за два часа пять франков, кроме того, конечно, что дадут мне сами гости.

Навсегда я останусь благодарен Виченце за её приём. Милые, изящные итальянцы и итальянки приходили, пили кофе, шоколад, холодные напитки, и, стуча в ритм ложечками, тросточками и ногами, когда я пел знакомые вещи, внимательно слушая новое для них, – они все бросали деньги в мою шляпу, когда во время десятиминутных пауз я проходил между рядами столиков.

Какой-то седой красивый старик, положив мне франк, спросил меня громко, – откуда я родом.

Так же громко, не смущаясь, я ответил, что я русский студент и теперь зарабатываю деньги, чтобы иметь возможность повидать всю Италию. Это признание вызвало общий восторг. Когда я, стоя возле старика, по желанию публики – спел русские песни, – мне ответили аплодисментами и хорошим гонораром, который почему-то решил собрать сам хозяин, – и преподнёс мне в конце моего пения.

Я искренно был растроган, и, не умея сказать этого по-итальянски, – бормотал что-то на смешанном языке; я опомнился только через четверть часа, когда хозяин пригласил меня пообедать с ним.

Мы пили вино, болтали о России и много смеялись над забавными анекдотами, которыми делился с нами один из посетителей… Я не всё понимал, но на душе было радостно; и я весело смеялся, чувствуя, как вино кружит мне голову, как мысли, нестройно разбегаясь, заволакивались в какие-то розовые ткани…

В восемь часов вечера приехав в Верону, я остановился на берегу реки Адиже, в Альберго «С.-Лоренцо», из окна которого я мог любоваться красивым видом на реку и раскинутый за нею город, блистающий вечерними огнями…

Утром по совету хозяина я пошёл распевать по улицам. Сначала мне это показалось странным и неудобным, но так как меня никто не прогонял, а в одном из переулков я увидел кларнетиста, который разделывал со всевозможными руладами арии Вердиевских опер, – то и я уже не смущался…

Я остановился около самой арены древнего цирка, куда шло немало народу, но здесь я «напел» немного; отсюда я двинулся к блестящей мрамором площади Эрбе. Но и здесь работалось скверно. Тогда я рассердился и пошёл к вокзалу.

В час дня я выехал по направлению к Мантуе… Публики в вагоне было немного, но народ всё славный…

Когда я запел по-русски, – все насторожились, потом подсели ближе, – и началась знакомая картина… Песня за песней вызывали всё большие восторги у экспансивных слушателей. Посыпались ко мне и деньги и угощения… Тогда я решил переходить из вагона в вагон, причём часть слушателей, по своему желанию, следовала за мной, таким образом, бескорыстно рекламируя меня.

Шли долгие часы. Уже проехали и Мантую и Гонзаго, а я, наловчившись перелезать на ходу из купе в купе по маленьким наружным ступенькам, перешёл во вторые классы, и здесь распевал французские романсы и шансонетки… Когда мы проехали Модену, я добрался до последнего вагона, и остановился в нём. Три с половиной часа почти беспрерывного пения и выпивки утомили горло. Я чувствовал необыкновенную усталость, – но зато около двадцати франков прибавилось к моему бюджету. А впереди ещё предстоял целый вечер работы для того, чтобы весь следующий день провести в спокойной прогулке по Болонье.

Приехав туда в послеобеденный час, я отправился в излюбленный туземцами и иностранцами «Сад Маргариты». В Chalet играла музыка, я подошёл туда и предложил свои услуги.

Время шло быстро. Сменяя музыкантов, а подчас и вместе с ними, я пел всё, что только знал, и тут же выучил несколько новых пьес.

Передо мной сливались в одно – и небо, и город, и многотысячная толпа – пёстрая и живая, змеившаяся среди зелёного сада…

Блеск электрических люстр, звоны бокалов и посуды на мраморных столиках, светлые костюмы заволакивали розоватым облаком и мысль мою, и мечты мои. Новое поприще, новые впечатления раскрывали передо мной неведомый мир – свободной праздничной жизни…

После полуночи, получив изрядную сумму от гостей и, конечно, главным образом, от хозяина, я простился со всеми ими, и нашёл себе комнату в небольшой гостинице «Фоссати».

Здесь я сытно поужинал в полной тишине и одиночестве.

За окном в саду гостиницы какие-то запоздалые гости звенели стаканами… Не закрывая окна, под говор и шум гостей, я быстро уснул; и помню, что снились мне какие-то гигантские лестницы, освещённые тысячами люстр, и вели они куда-то далеко-далеко в небо, откуда доносился ко мне чей-то властный и ласково-призывный голос…

Встреча в Болонье

Тёплый весенний день. Шумная Болонья, утопая в длинных старинных аркадах, словно опоясанная каменными галереями, предавалась отдыху.

Было два часа дня, когда одинаково пустеют магазины, улицы и церкви, когда почти вся Италия прячется за зелёными жалюзями старых и новых домов, отдыхая в прохладе серых комнат с неуютно громоздкой обстановкой и холодными каменными полами.

Выйдя на площадь Галилея, я увидел пред собой две высокие гранёные колонны, на которых друг против друга возвышались благословляющий св. Доминик и Мадонна-дель-Розарио. В углу площади находилась странная церковь, походившая на старое palazzo. Ни куполов, ни башенок. Высокие стены с облезшими замазанными фресками не то светло-оранжевого, не то розового цвета. Над приветливым зеленоватым входом с мраморными колоннами высится широкое огромное окно, отражая прекрасную синеву неба.

Желая скрыться от палящего солнца и отдохнуть от долгого скитания, я отодвинул красный занавес и вошёл в храм. В церкви было темно и пусто. Тихо, неслышно подвигался я от одной капеллы к другой. Останавливался у чудесной гробницы св. Доминика, у «Вознесения Святого» – работы сладчайшего Гвидо Рени, – и так же тихо перешёл на другую сторону. Когда я стоял у портрета мозаиста Джиакомо-да-Ульма, в минуту светлого порыва благочестия умершего здесь, у подножия алтаря, – в соседней капелле послышался не то вздох, не то лёгкое покашливание.

Я скользнул туда; в часовне Розарио, где погребены Гвидо Рени и влюблённая в него Елизавета Сирани, принявшая яд, чтобы соединитъся в смерти со своим учителем, – здесь я увидел высокую женщину в трауре. Она стояла на коленях в тёмном углу, и как будто молилась. Я уже хотел удалиться, чтобы не мешать её экстазу, когда занавеска левой двери поднялась и тяжело опустилась, пропустив маленького юркого, уже не молодого, монаха, который быстрыми шагами направился к часовне.

Едва он показался, как женщина поднялась с колен и быстро пошла к нему навстречу.

– Buon giorno! – тихим, но весёлым голосом воскликнул патер и, поцеловав протянутую руку, задержал её в своей, нежно поглаживая и улыбаясь. Они заговорили быстро и пламенно. Я ничего не мог понять. Он очевидно на чём-то настаивал; она или колебалась или возмущалась. А я любовался ими обоими. Хотя лицо её было скрыто под густой вуалью, но голос, фигура и манеры заставляли предполагать, что молодая женщина прелестна.

Истощив все запасы красноречия, монах нежно обнял её талию и, проходя в двух шагах от меня, отчётливо сказал:

– Я не допущу, чтобы вы покинули Болонью!

Тогда молодая женщина отдёрнула его руку, – и почти громко ответила:

– А я советую вам примириться с этим, и вообще оставить меня в покое!

Час был не молитвенный; кроме меня – случайного прохожего – которого они и не заметили, не было больше никого. А потому они и не стеснялись. Гулко разносясь по храму, их возбуждённые голоса становились всё резче и определённее.

Тогда, желая помочь прелестной итальянке освободиться от назойливого монаха, я громко кашлянул и пошёл в их сторону.

Немедленно произошло нечто вроде примирения; он пожал её руку и быстро скрылся в одной из капелл. А я пошёл вслед за красавицей.

Мы были ещё в темноте храма, но уже около самого выхода, когда я с чисто мальчишеской развязанностью сказал:

– Если бы вы позволили, синьора, побить этого патера, то я сделал бы это с большим удовольствием!

Неправильность моей речи сразу выдала во мне иностранца, и так как мне послышалось, что синьора засмеялась, – я решил набраться смелости и заговорить с ней. Мы вышли на паперть, и я, не надевая на густую шевелюру шляпы, стал почти рядом с незнакомкой и воскликнул:

– Не позволит ли уважаемая синьора проводить её?

Она взглянула на меня сквозь вуаль, сделала испуганное движение рукой, и ответила: – Нет! – но спускалась по ступенькам очень медленно. Тогда я, следуя за ней, прибавил:

– Я русский, здесь впервые. Я побеждён красотой Италии, и хотел бы возможно дольше любоваться красотою Болоньи. Не сердитесь!

Она ещё раз сказала: – Нет! – но уже не так решительно и быстро пошла вперёд, неоднократно оглядываясь – и не боязливо, а с видимым любопытством.

В это время из-за угла вынырнул мальчишка с открытками, альбомами и карандашами. Упрашивая купить у него «Ricordo di Bologna», он неотвязно бежал за мной, и тут мне пришло в голову использовать его ловкость и пронырливость; я пообещал ему франк, если он проследит, где живёт эта красивая дама в чёрном.

– Сейчас! – ответил юркий мальчишка. – Ждите меня в ресторане на углу, сейчас налево.

Но только что я тронулся в путь, как мальчишка вернулся и деловито спросил:

– Если позволите, я куплю хорошие цветы!

Эта любезность и предусмотрительность в нём меня всецело покорили, и я предоставил ему своё будущее.

В маленьком кафе я спросил себе сыру и вина, в то время как прыткий чистильщик сапог в синей куртке – искусно превращал мои грязные дорожные ботинки в приличную для визита обувь.

Прошло не более четверти часа, когда мальчишка вернулся, неся огромный пышный букет, и, запыхавшись, сообщил:

–Улица Орфея, одиннадцать… синьора Анжелика Тассони, вдова секретаря из министерства юстиции… Горничную зовут – Розалия.

Сев на ближайший стул, он снял с головы кепи, и весь отдался отдыху.

Угостив своего юного благодетеля вином, я расплатился с ним, и медленно пошёл по городу.

Было около четырёх часов. Жизнь шумом и гамом наполняла людные улицы; доносились звонки трамваев и щёлканье бичей проезжавших фиакров.

Я быстро доехал до центральной площади Виктора-Эммануила – сердца Болоньи, откуда по широким артериям разливается жизнь по всему старинному, но не стареющему городу.

Здесь я отыскал посыльного, с которым отправил букет по данному мне адресу… Теперь оставалось лишь одно – побриться, привести себя в порядок, пообедать, – и, наконец, решиться посетить синьору.

Я постучался в дверь небольшого особняка с мраморным балконом и высокими тополями, зеленеющими за каменной стеной. Через некоторый промежуток времени я ещё раз постучался привешенным молотом в медную доску, и, наконец, лёгкие, скользящие шаги послышались на лестнице.

Дверь открыла хорошенькая горничная, которую, как мы знаем, звали Розалией. Хитрые, плутовские глаза сейчас же сказали мне, что и она догадывается, кто я… Тем не менее она сообщила, что хозяйка её в трауре, и никого не принимает, хотя тут же спросила, как обо мне доложить…

Я положил ей в руку трёхфранковик, и с полной бессовестностью назвал себя графом De Rostow… Одет я был весьма прилично, по-туристски; был молод и свеж и для недолгого знакомства вполне мог сойти за иностранного графского сынка.

Розалия сделала изящный реверанс, и через несколько минут меня впустили… В большой приёмной и раздевальной – стояли трюмо с мраморными столиками, хрустальные вазы для цветов, – и, перейдя оттуда в гостиную, я сразу увидел свой букет на почётном месте в огромной прелестной вазе возле рояля… Обстановка была изящная. Масса света, картин и статуэток… Розалия вертелась передо мной, смахивая то здесь, то там уже давно счищенную пыль, – и извинялась за хозяйку, которая переодевается и сейчас выйдет.

Прошло несколько минут, – в дверях появилась прелестная фигура синьоры Анжелики; показав, наконец, свои большие чёрные глаза и нежную улыбку, – она любезно протянула мне руку, говоря, что считает для себя особенно приятным долгом оказать гостеприимство иностранцу. Я поцеловал протянутую руку, но не осмелился задержать её так долго, как это делал патер.

Когда горничная вышла (вернее выходила, так как, сгорая любопытством, она поминутно с деловитым видом вбегала за чем-нибудь в залу), – синьора Анжелика стала ещё любезней. Обходя молчаньем такой странный способ знакомства, она повела меня на балкон, выходивший к «Саду Маргариты» с его длинным тонким озером и маленьким Chalet, к тому саду, где ещё вчера я выступал, как певец.

Это дало мне возможность, играя каламбуром, с любезной и нежной улыбкой сказать ей, что если это – Сад Маргариты, – то я – влюблённый Фауст нахожусь в её покоях.

Смех, шутки, весёлые улыбки… Всё было мило и хорошо. И вид был прекрасный, и её руки были теплы и изящны, и волосы её тёмные, густые, сбитые в низкую пышную причёску, – были хороши. И даже жаль было, что время летело так быстро…

Но как ни странно, я абсолютно не могу вспомнить, о чём мы говорили и как… Нет сомненья, однако, что темы были далеки от всяких глубоких идей, и разговоры наши были ближе всего к диалогу лёгкой французской комедии.

Одетая в голубое свободное платье – нечто среднее между греческим хитоном и японским кимоно, – Анжелика покачивалась в мягкой качалке, и, вместе с надвигающимся вечером, становилась всё прекрасней и желанней.

Она попросила меня нажать сонетку, и Розалия, с цветком в волосах, в сверкающем белизной переднике, – получила приказ – накрыть на стол и позаботиться об ужине.

Тем временем стало прохладнее и свежее; мы снова вернулись в гостиную, где ещё не был зажжён огонь, и куда доползали полосы света из соседней столовой… Я подошёл к роялю, открыл его, и с особенной радостью запел в этой обстановке полумрака, тишины, красивой женщины рядом со мной, и душистых, тонко пронизывающих воздух, цветов.

Это были песни нежные, тихие, сладкие – песни любви, для которых рояль был старинной лютней-посредником томящихся влюблённых сердец.

Анжелика была в восторге:

– Граф, вы чудесно поёте!

И вдруг мне стало стыдно своего обмана, своей игры; – я откровенно сознался ей:

– Синьора, я обманул вас… Я не граф, я только певец и поэт… Но не звучит ли это так же благородно, как и то!..

– Певец, поэт и… немножко авантюрист… Не правда ли? – улыбнулась Анжелика… В эту минуту она наклонилась ко мне так близко, её волосы и дыхание коснулись меня так горячо, что я не смог и не хотел сдержать своего порыва; я прижал к себе это красивое существо, запечатлев не любовный, а кроткий восхищённый поцелуй на её матовом серебристом лбу.

Было тихо и радостно. Мы оба молчали, мы переживали безмолвно чарование звуков и тишины.

Вдруг внезапным движеньем, Анжелика распустила волосы, и тяжёлые густые пряди окутали мою голову; прижавшись ко мне, она стала называть меня – «carino» и впервые во мраке вечера ответила мне поцелуем, нежным и ласковым, как поцелуй сестры.

Ни на одну минуту я не оскорбил её нехорошей мыслью; я знал, как знаю и теперь, что в отношении меня она была полна любовью музыки, восхищением и переживанием всей сладости звуков, утончённым чувством, пока доступным лишь немногим.

Но вот в дверях показалась Розалия и звонким голосом, делая вид, что не видит нас, пригласила к столу.

Сказка как будто бы кончилась. Что-то оборвалось и настроение изменилось опять в сторону шутки и смеха.

Пока Анжелика в темноте наскоро причёсывалась, я всё-таки решил расспросить её о патере. Конечно, мне ответили, что он только духовник, и не всегда приятный… Я не особенно поверил объясненью и наивно прошептал:

– Какая удивительная страна! Здесь духовные отцы обнимают сильнее, чем светские возлюбленные!

Она рассмеялась, и, взяв меня под руку, повела в столовую. К моему удовольствию, были зажжены канделябры со свечами, а не электричество. Небольшой овальный стол был прекрасно сервирован. Всё было налицо: холодный ростбиф, спагетти, всевозможные фрукты и кьянти в тонких, узких сосудах, напоминающих вытянутую шею лебедя.

Я чувствовал себя отлично и готов был уверить не только Анжелику, но и самого себя, что никогда не покину Болонью.

Было часов одиннадцать. Мы сидели в будуаре Анжелики и пили кофе с шартрезом. Мягкий диван, повышенное настроение и крепкий ликёр делали нас обоих разговорчивыми, молодыми и жгучими… Надвигалась ночь, – и то, что могла дать ночь, подползало всё ближе и ближе. И мы говорили о театре, о картинах, о книгах, а наши колени сталкивались, прижимались друг к другу, и где-то внутри нас трепетали другие мысли, другие грёзы.

«Я хочу ещё твоих песен…» «Я хочу ещё твоих ласк!..» – словно шептали наши души.

Мы даже не слышали, как на улице в медную доску раздался троекратный стук. Мы ласково глядели друг на друга, когда вдруг в дверях появилась бледная Розалия и шёпотом воскликнула:

– Простите, синьора! Что прикажете делать? Там стучится padre!

– Что такое? Какая наглость! – воскликнула Анжелика, вскочив и гневно ударяя маленьким кулаком по мраморному столику. – Скажите ему, не впуская, что я уехала к сестре в Модену, что вы одна и что это невежливо стучаться в дом одинокой женщины чуть ли не в полночь… и задержите его, пока мы не уедем. Через два дня я буду дома.

В одном мгновенье Анжелика скрылась за ширмой, где Розалия помогла ей надеть простой дорожный костюм, а через пять минут мы уже спускались по чёрной лестнице в сад, в то время, как Розалия ожесточённо спорила с настойчиво стучащимся монахом.

Выйдя через калитку сада в маленький переулок, мы быстрыми шагами направились в город. У церкви Святой Троицы нас нагнал последний вагон трамвая. С улицы Азельо мы взяли проезжавший фиакр и быстро помчались к вокзалу. В вагоне и фиакре мы нервно молчали, всё ещё ожидая погони, которая, конечно, была нам не страшна, но неприятна, – ибо аромат нашей встречи не только не рассеялся, но рос с каждым часом, с каждой минутой.

– Но вы подумайте, Анжелика! – воскликнул я. – А что, если padre поедет туда? Ведь он, наверное, знаком с вашей сестрой.

– Нет, нет, что вы? – испуганно отвечала красавица. – Он никогда не дойдёт до такой наглости. А впрочем…

– Ах, я придумала! – весело воскликнула Анжелика, и поторопила длинноусого кучера: – Скорее, скорее… остановитесь около кафе С.-Пиетро!

Через несколько минут мы вошли в прелестное кафе и направились к телефонной будке.

– Центральная? Дайте, пожалуйста, «Загородный». Вы слушаете? Соедините с Виллой Розетта. Благодарю!

– В чём дело? – спрашивал я у взволнованной Анжелики, пока она ожидала ответа.

– О, я чудесно придумала… Мы поедем к кузине. Ах, подождите! Там говорят. Орация, это ты? Здравствуй, милая. Не удивляйся. Скажи, ты ничего не имеешь против, если я сейчас приду к тебе вместе с одним очень интересным иностранцем. Что? Кто он? Это ты увидишь сама. А Паоло дома? Что? Так, значит, можно? Ну, хорошо. До свиданья, carina! И скажи Паоло, что мы сегодня проведём прелестную ночь. До свиданья!

– Ну, а теперь – живо! – воскликнула она; через мгновенье наш фиакр, заворачивая с улицы в улицу, быстро увозил нас по дороге к городским воротам.

– О, мы прекрасно проведём время! – шептала милая красавица, прижимаясь ко мне и позволяя целовать свои непослушные мягкие волосы.

– Они недавно женаты, оба весёлые и красивые… У них чудесный сад с беседками, с фонтанами… О, если б ты никогда не уезжал, – мы часто бы гостили здесь!

Она совершенно неожиданно для себя произнесла это ты, и сразу как-то загрустила.

– Не надо, не надо грустить! – отвечал я, тихо лаская её руки. – «Сегодня» – хорошо только тогда, когда оно заставляет совершенно забывать о «завтра». Не надо печали… Я даже сам не верю, что уеду.

Мы выехали из Порта Саррагоцца; перед нами сразу открылась тёмная стена холмов, опоясанных густыми садами, среди которых белели одинокие виллы; далеко-далеко в высоте виднелась церковь Мадонны Св. Луки; ей навстречу тянулась бесконечная крытая галерея, словно огромная пёстрая змея извиваясь посреди зелёных склонов.

Проехали мостик через журчащую речку, завернули влево и через четверть часа остановились около ограды изящной виллы, серебрящейся под лучами молодого месяца.

Мы отпустили фиакр и позвонили у калитки. В окнах замелькали огни, зазвучали голоса; наконец, две весёлые фигуры, видимо в перегонку, добежали к воротам и в один голос закричали:

– Анжелика! Ты гениальна!

Зазвучали поцелуи, и я крепко пожал руки своим новым знакомым. Вскоре мы уже сидели в беседке ароматного сада за столом, и при свете садовых ламп пили горячее красное вино, заедая вкусными померанцами и мандаринами.

Действительно, кузина Анжелики была очаровательна; муж её, очевидно, не чувствовал ещё бремени брака и целовал её так часто и так нежно, будто поэма их любви была раскрыта ещё на первой странице.

В три часа ночи в большой зале виллы я опять сидел за роялем и пел… всё тише, всё тише, пока, наконец, моя песня была слышна только одной Анжелике. Луна, освещая высокую комнату с большими зеркалами, уползала всё дальше и дальше, погружая нас в таинственную сладостную мглу. А мы не замечали её, потому что среди наших ласк нам было тепло, светло и уютно. Когда мы очнулись, мы были одни. Молодые давно уже скрылись в своей опочивальне. Уже занималась заря и становилось совсем светло.

– Анжелика, а где же устроят нас? – спросил я, вглядываясь в её широкие, словно опьянённые глаза.

И, тихо ведя меня за руку по широкому коридору, она ввела меня в небольшую голубую спальню.

Не помня себя от усталости, я кинулся одетым на постель и, закрывая глаза, воскликнул:

– Я отдыхаю!

Потом тихо защёлкнула дверь, Анжелика опустила шторы, – и наступила тьма.

Когда вечером следующего дня я садился в поезд, который вёз меня во Флоренцию, я уже чувствовал, что никогда ничто не заставит меня отречься от любви к этой сладостной стране вечной сказки и вечной красоты Любви.

С гитарой до Рима

Выехав вечерним поездом из Болоньи и присматриваясь к соседской публике, я убедился, что блондинка, разглагольствующая на каком-то смешанном языке о Толстом и Шопенгауэре – была русской. Я сидел в углу и невольно улыбнулся, когда мою соотечественницу окружили пылкие и юркие итальянцы, сбивая её с толку юмористическими замечаниями и разбивая все её философские выводы неожиданными вставками, вроде любезности:

– Синьорина, вы так прелестны, что я готов уверовать во все принципы Толстого, чтобы угодить вам!

– О, синьорина весьма начитанна, – улыбнувшись, сказал молодой, но уже залоснившийся от жиру патер, – когда бы наши девушки знали Толстого и Шопенгауэра, они бы ничего не прибавили к своей красоте, а нам отравили бы жизнь!

Беседа в этом духе продолжалась так долго, что я спокойно уснул под шелестящий говор и убаюкивающее раскачивание поезда.

Проснувшись, я услышал те же голоса, но только теперь с Толстого перескочили на Боккаччо, и щекотливые декамероновские темы вызывали почти недвусмысленные замечания присутствующих, чего, по незнанию языка, не понимала милая блондинка.

Тогда, немножко боясь возможных последствий её легкомыслия, я тихо сказал по-русски:

– Мадемуазель, будьте осторожнее. Вагонные беседы и знакомства не всегда кончаются благополучно. По замечаниям, которые я слышу кругом, – вас оценили далеко не лестно!

К моему удивлению, из угла, где сидела молчаливая дама в серой вуали, раздалось неожиданное подкрепление.

– Я тоже уже давно хочу сказать барышне, что из любви к России не следует делать русскую женщину каким-то посмешищем!

Тон был не из приятных, а молчание, воцарившееся кругом по поводу прозвучавшей непонятной речи, явно направленной против разговорчивой девицы и её собеседников, – это молчание тоже было не из приятных.

– Что говорят они? – спросил, наконец, жгучий сицильянец, недружелюбно посматривая в нашу сторону. Но смущённая девушка только пробормотала что-то неясное, вроде того, что мы не совсем согласны с тем, что она говорит. Беседа длилась ещё минут десять без её участия, а потом все умолкли и разошлись по углам.

Девушка разговорилась со мной и просила не покидать её сейчас во Флоренции, так как она не знает точно, где живут её знакомые, а звать ночью фиакр она боится. К нашей беседе присоединилась и дама в серой вуали, вставлявшая редкие, но удивительно топорные замечания. Разговорившись втроём, мы решили, ввиду общности направления и позднего приезда, устроиться где-нибудь вместе.

Около полуночи мы были во Флоренции. К моему удовольствию, вся наша случайная группа путешествовала по-заграничному – почти без вещей. У меня были горный мешок и гитара, у барышни жёлтая коробка, у дамы саквояж. Мы представились друг другу, и вышли из вокзала на улицу. Было темно и сыро; не было видно ни фиакра, ни носильщика. Мы уже хотели вернуться в здание вокзала, когда из-за тусклого фонаря вышел какой-то человек в соломенной шляпе и спросил – не угодно ли нам комнаты на ночь. Я ответил, что именно это нам и нужно. Он взял из рук г-жи Г. её саквояж, я взял коробку m-elle Люси, и мы побрели по пустынным улицам, вслед за нашим проводником.

Я не знал хорошо ни плана города, ни его обычаев, но с самого начала мне не понравились ни дорога, ведущая возле самых железнодорожных рельсов по каким-то тёмным закоулкам, ни ухватки нашего гида, беспокойно озирающегося на каждом перекрёстке.

– Чтобы нам не попасться в скверную историю, – сказал я дамам, – разрешите мне дать вам несколько советов!

– А что такое? Разве нам что-нибудь грозит? – тревожно спросила г-жа Г.

– Нет, мне только не нравится это блуждание чёрт знает где!

В это время мы остановились у большого жёлтого дома. Проводник, вместо того, чтобы позвонить, издал какой-то сигнальный свист, подняв голову кверху. Через минуту я заметил, что одна из жалюзей в пятом этаже приоткрылась, – и всё. Потом гид открыл дверь, зажёг восковую свечу, и мы стали подниматься по длинной и грязной лестнице. Внутренне я уже сожалел, что допустил такую ошибку в отношении себя и дам, пойдя за первым встречным, – но, стараясь сохранить хладнокровие, я сказал дамам:

– Мы потребуем, чтобы наши комнаты были рядом. Боюсь, что мы в скверном месте, и нам надо быть настороже.

– Боже мой, вы меня пугаете! Я сейчас же пойду назад, – чуть не крикнула серая дама.

– Но куда же вы пойдёте? – заметно вздрогнув, спросила девушка, – уж лучше нам быть всем вместе! Может быть, ничего страшного и нет.

Когда мы взошли на последний этаж, дверь уже была отперта, и едва она захлопнулась за нами, как ощущение западни охватило меня.

В первых же двух комнатах на полу лежали спящие полуодетые фигуры.

– Что это значит? – спросил я с угрозой проводника. – Куда вы привели нас?

– Не извольте беспокоиться! – смиренно отвечал гид, – здесь ночуют более бедные, которые не могут заплатить больше, чем несколько сольдо!

Введя нас в маленький коридор, он открыл перед нами дверь двух соседних комнат. Одна была совсем маленькая, которую я оставил за собой и где помещались только кровать да небольшой столик; другая была в два окна с гигантской кроватью у стены, примыкающей к моей комнате, чёрным шкапом, как бы припаянным к другой стене, и разной мелкой бесполезной мебелью. Проводник вышел, пожелав нам спокойной ночи, и мы остались втроём. Сейчас же разыгралась курьёзная сцена.

– Как же мы разместимся? – воскликнула серая дама, которая оказалась стриженой русачкой. – Как же мы разместимся? Здесь нет ни другой кровати, ни дивана. Что же мы вдвоём ляжем, что ли? Я не стану даже раздеваться в присутствии постороннего человека, а уж тем более спать вместе.

– Простите меня, – сконфуженно ответила девушка, – но мне кажется, что в данный момент эти рассуждения и привычки неуместны! Я сама не любительница общих комнат, но…

– Вы не любительница, а я принципиально считаю недопустимым!

Споры эти доносились ко мне из их комнаты, в то время как я исследовал свою. По старой привычке я заглянул под кровать, и первое же открытие повергло меня в изумление. Стена имела продолговатую щель во всю длину кровати – пальца в два толщиной. Когда я, просунув палец, попробовал потянуть к себе, – то стена, оказавшаяся в этой части простой деревянной перегородкой на шарнирах, – послушно и легко приподнялась, и я увидел ноги моих спутниц, голоса которых, нервные и злые, раздавались совсем близко. Я вылез обратно, громко прошёлся по коридору и постучался к ним. Меня впустили; я положил свой мешок и гитару возле саквояжа г-жи Г. и объявил им о своём открытии, которое показывало, что мы находимся в трущобе, где можно ждать форменного нападения.

Обе дамы заволновались, но зато это сразу прекратило споры об общей комнате, и я взял на себя роль сыщика. Плотно прикрыв двери, я понял, что в этой комнате есть только одна подозрительная вещь, именно – шкап. Я подошёл к нему и хотел открыть его, но он был заперт и ключа не было. Я попробовал сдвинуть его, но не смог; очевидно, он был прикреплён к стене или полу; я постучал в него, – по отзвуку было слышно, что он пустой.

Тогда я условился, что спать мы ни в коем случае не будем, но обязательно делаем вид, что спим, т. е. будем легко похрапывать. Затем я отдал щепетильной даме свой нож «на всякий случай» и предложил им держать около себя те полотенца, которые нам полагались. Сам я должен был лечь под кровать.

Условившись обо всём и с грустью взглянув на улицу, я увидел, что место это пустынно, этаж высокий, и вообще дела наши плохи. Дав распоряжения моим дамам, я преувеличенно громко простился с ними и пошёл в свою комнату. Одновременно щёлкнули замки в обоих комнатах, и понемногу наступила тишина. Некоторое время доносились до меня обрывки разговоров, потом всё утихло, – тогда я пополз под кровать и перебрался по ту сторону стены; передав шёпотом, что нахожусь на месте, – я вынул револьвер и приготовился к тому, что, по-моему, было неминуемым, т. е. к покушению, если не на жизнь нашу, то, во всяком случае, на наш багаж.

Я нарочно поставил саквояж и коробку в центре комнаты, так что свет луны падал на них. Прошло около часа, когда сверху раздался негодующий шёпот г-жи Г.

– Какой вздор! Вы только напугали нас, испортив и без того безотрадную ночь!

– Молчите! – прошипел я, – и продолжайте храпеть! Вы сейчас увидите, прав я или нет!

Моя уверенность была не безосновательна. Чутко прислушиваясь, я уже несколько раз замечал какой-то шорох в шкафу. Теперь не прошло и десяти минут, как дверь шкафа слегка приоткрылась, и в ней показалась сначала голова, а потом и всё туловище человека, полуодетого, с ножом в руке. Прислушиваясь к движению в комнате, он пристально глядел на кровать… Даже до меня доносилось оттуда тяжёлое дыхание достаточно испуганной девушки, которая, конечно, уже увидела бандита и трепетала за свою жизнь.

Наконец, разбойник успокоился; вылезши из шкафа, он проскользнул к саквояжу и, быстро работая каким-то инструментом, бесшумно вскрывал замок. В тот момент, когда он наклонился, чтобы раскрыть его, я выполз, – и прежде, чем он успел оглянуться, я изо всей силы ударил его кулаком по виску.

– Ко мне! Сюда! – чуть ли не крикнул я, когда бандит свалился.

В мгновение m-elle Люси была уже около меня и закручивала ему за спину руки полотенцем; то же самое более медлительная г-жа Г. проделывала с его ногами. Рот ему заткнули платком.

Первым движением моим после этого было – к шкафу; открыв его, я увидел, что ведет он в какой-то тёмный коридор, а в дверце его торчал маленький ключик и совсем не на том месте, где виден обыкновенный замок. На всякий случай, я его вынул, а потом прихлопнул дверцу, так что она автоматически закрылась. Следующим движением я бросился к окну. Раскрыв его, я несколько минут тревожно следил за покоем улицы; наконец, услышал тяжёлый топот. Уже светало, и это проезжал в стороне последний ночной патруль. Тогда я высунулся в окно, и стал оглашать улицу криками:

– На помощь! На помощь!

А между тем, бандит очнулся и делал попытки выплюнуть платок и сбросить с себя навалившихся женщин; тогда я соскочил с окна, приставил к его виску револьвер и сказал шёпотом: – Если двинешься – убью!

Сменив девушку, я остался около него, а m-elle Люси, высунувшись в окно, продолжала взывать о помощи. Уже сбегались люди, и в то время, как карабинеры стучались в дверь на улицу, – проснулись остальные жители трущобы и стали напирать на нашу дверь.

– Скорее! Скорее! – крикнула в последний раз девушка и, в то время, как г-жа Г. насела на связанного бандита, мы бросились к дверям, за которыми раздавались проклятия, брань и угрозы. Тогда я громко крикнул:

– Синьоры, первый, кто сюда сунется – будет убит!

И для того, чтобы отвадить их от желания проникнуть к нам, я пролез под кроватью в свою комнату, где дверь уже трещала под напором, и выстрелил. Пуля пробила тонкое дерево и, очевидно, кого-то задела, так как раздался крик и оттуда отскочили. В то же время к нам донеслись грохот выбиваемых дверей, лязг оружия и шум борьбы. Я вернулся к дамам; мы поняли, что карабинеры уже здесь, и я только ждал приглашения, чтоб повернуть ключ. Через минуту раздался властный голос:

– Отоприте! Полиция!

Я отпер, шесть человек карабинеров вошли в комнату и бросились на помощь к дамам. Лицо г-жи Г. было почти диким; казалось, она приросла к охраняемому ею бандиту. Её с трудом оттянули от него и успокоили. Не лучше было и со мной и с m-elle Люси. Помню, что прежде, чем рассказал всю историю, я несколько минут был словно в столбняке. Потом все успокоились; я показал карабинерам всё занятное устройство этой квартиры, передал им ключик от шкапа и, расписавшись под составленным протоколом, в пять часов утра удалился со спутницами и багажом к вокзалу, где мы решили отдохнуть…

Было семь часов с минутами, когда нас разбудил какой-то сторож и спросил, имеем ли мы билеты, так как эта комната только для пассажиров. Пришлось уйти, и на этот раз – проститься. Г-жа Г. уехала в отель, m-elle Люси отправилась на поиски своих знакомых, а я удалился в сторону зеленеющего парка Кашине, – и здесь, на берегу Арно, крепко и сладко уснул…

В 11 я проснулся, умылся тут же у реки и побрёл в город по музеям и церквам. Проходя мимо большой площади и увидя перед рестораном «Гамбринус» музыкальный помост, я разговорился с лакеями и хозяином; мне предложили «на всякий случай» заглянуть сюда вечером и переговорить с дирижёром.

До четырёх часов я был в городе, потом поехал в Фиезоле. Здесь на закате, усевшись на площадке возле монастыря Сан Франческо, – я запел для себя самого. Никого кругом не было. Руины Фиезоле и сокровищницы Флоренции обогатили меня многими мыслями и глубокими настроениями. И мне пелось радостно, молодо и светло.

Вернувшись в город, я отправился к ресторану, где уже собиралась публика, и слышно было издали, как музыканты настраивали инструменты.

– А вот и он! – раздалось около меня, – ну, синьор, вот переговорите с маэстро, – и мы обсудим!

Я подошёл ближе и вежливо поздоровался с дирижёром. Маэстро уселся на стуле, перебросил ногу за ногу, и несколько фатоватым голосом стал допрашивать меня. Молодой, небольшого роста, бледный, с напускной серьёзностью, он казался особенно маленьким рядом с толстым, краснощёким хозяином – очевидно, немцем.

– Вы кто? Поляк, русский?

Почему-то мне показалось более интересным превратиться в представителя дальнего севера, и я ответил с достоинством:

– Я норвежец.

– Норвежец? – переспросил маэстро и, закурив сигару, медленно протянул: – Ну, и что же вы умеете делать?

– Петь народные песни!

– О, это большое искусство! – насмешливо процедил маэстро, – что же, оно очень процветает в Норвегии?

– Да, почти как здесь! – холодно ответил я, и не скрывая насмешки, прибавил: – Там так же много народных певцов, как здесь дирижёров!

Лакеи рассмеялись, хозяин состроил хитрую мину, а маэстро вспыхнул и лаконически спросил:

– Ваши условия?

– В зависимости от работы!

– Выступая через каждые полчаса с 8 до 11, при этом исполняя не менее трёх номеров, – сколько вы желаете получать?

– Пятнадцать франков!

– Глупости! С вас хватит и десяти! Идите к музыкантам и прорепетируйте!

– Глупости! – ответил я ему в тон, – или вы дадите пятнадцать, или идите к чёрту со своей скупостью!.. Я не настолько беден, чтобы нуждаться в вашей милостыни!

Маэстро посмотрел на меня и, подмигнув мне, рассмеялся и прошептал:

– Я вижу, что вы такой же норвежец, как я китаец. Не правда ли, ведь вы – француз?

Я пожал плечами и пошёл к музыкантам. Разговорились, распелись, и через полчаса мы уже вместе концертировали на шумной площади. Субботний вечер собрал много публики; ресторан работал вовсю и к 12 часам, после сытного ужина, которым угощал хозяин всех музыкантов, я пошёл по направлению к маленькому отелю «Адриатика», где решил остановиться.

Проводить меня пошёл какой-то болтливый человек, во время ужина подсевший к нам.

– Простите, – спросил он, когда мы повернули в улицу Брунелески, – вы как? Случайно пели в «Гамбринусе» или у вас контракт?

– О, нет, совершенно случайно!

– Тогда позвольте представиться. Я парикмахер при театре «Альгамбра». Если вы хотите, я рекомендую вас, и вы у нас можете недурно устроиться. Мы как раз нуждаемся в хорошем певце, который бы мог исполнять на разных языках. Ну, вы, конечно, понимаете – то в одном гриме, то в другом.

– То есть как же так: один и тот же человек в разных гримах и костюмах?

– Ну, и с разными фамилиями, конечно! – осторожно прибавил цирюльник.

Мы дошли до площади Мария Новелла и распростились.

– Значит, если надумаете, то приходите завтра ко мне, на Борго ди Кроче, к десяти!

Когда я лёг в постель, у меня уже было готовое, определённое решение пойти в Альгамбра, сторговаться и, не говоря, что я здесь лишь проездом, требовать повечерней расплаты.

* * *

В 10 часов я был у цирюльника, который встретил меня тепло, как старого знакомого, и вместе со мной сейчас же отправился в театр, вернее, в кафешантан, находящийся поблизости.

Здесь мне предложили те же вопросы, что и вчера. Но тут я назвал себя уже русским, якобы знающим северные языки. Около получаса дирижёр, цирюльник и я – спорили, горячились и убеждали друг друга по поводу гонорара, пока не согласились, что выступая три раза в неделю по два сеанса в вечер – один раз, как артист «Скандинавской оперы», а другой раз, как русский «лирник», – я получаю двадцать франков за выход и, кроме того, авансом 35 на обмундировку.

Выпили мы по стакану кьянти и сейчас же начали репетицию. Всё шло благополучно. Грига и Синдинга я пел по-немецки – под рояль, а русские песни под цитру, на которой бледный высокий юноша виртуозно подбирал любой аккомпанемент.

Затем, до самого вечера бродил по городу, пил кофе на пиацетте Микель-Анжело, разъезжал в экипаже по Viale dei Colli, любуясь одним из лучших итальянских видов – панорамой улыбающейся нежной Флоренции.

В 8 часов я вернулся в театр и невольно расхохотался, прочтя на свежеотпечатанной афише объявление, что во втором отделении знаменитый артист «Скандинавской» оперы Signe Grieg споёт лучшие национальные романсы, и что в третьем отделении «старый русский лирник Грегор» исполнит народные песни.

Войдя за кулисы, я встретился с цирюльником, познакомился с актёрским персоналом, из которого некоторые, как и я, исполняли двойную роль. Разобравшись в гардеробе театра, я примерил несколько фраков, из которых один приходился совсем впору и был надет для второго отделения. Цирюльник Беппо завил меня и устроил роскошную шевелюру. В таком виде я вышел в 10 часов вечера на небольшую сцену «Альгамбра» и пел «скандинавов». Романсы понравились, но так, как это было серьёзно, то публике весёлого театра показалось скучным, это чувствовалось даже в преувеличенном внимании. Вернувшись за кулисы, я стал переодеваться. Для меня приготовили нечто похожее на зипун; лицо, при помощи парика и тресса, превратилось в добродушно-стариковское, и, заунывно распевая и без того тоскливые песни, я уверял себя, что именно так поют лирники, которых я никогда не слыхал и смешивал со «слепцами».

Наступил выход. Медленно шагая, переступив порог сцены, я поклонился в пояс публике, что, очевидно, её заинтересовало; сев на пол, поджав под себя ноги, я взял несколько аккордов на цитре. Потом я запел «Ноченьку» уныло и скорбно, старческим голосом, перебирая пальцами струны, в то время, как в оркестре цитрист тихо аккомпанировал. Этот номер вызвал громкие рукоплескания и повторение. Так было со всеми тремя песнями. Я был доволен своим успехом, почти решив остаться здесь ещё на две, на три гастроли. Но как раз, по окончании спектакля, обратившись к администратору за условленным гонораром, я совершенно неожиданно наткнулся на неприятность. Администратор заявил, что он не может выдать мне денег раньше, чем я пропою три раза, т. е. не ранее, как через неделю. Я стал оспаривать, браниться. В конце концов, вспомнив, что у меня находятся 35 франков на обмундировку, о которых он в этот момент забыл, – я решил не возвращать их и уехать.

Видя, что я ухожу, г-н Лючини, администратор, и дирижёр Киавари почти одновременно воскликнули:

– Значит, вы согласны?

Но я ничего не ответил и вышел на улицу. Меня догнал цирюльник, и мы вместе отправились перекусить в вокзальный буфет. Я решительно отказался продолжать беседу о случившемся, и мы разговорились о театре вообще. Беппо рассказал мне, между прочим, о комической труппе, гостившей здесь дней десять назад и потом уехавшей в Рим. Он рассказывал о том, как они ставили какие-то старинные пьесы, но затрагивали в них современные темы, многое остроумно осмеивая и вышучивая…

– Это искусство! – говорил повеселевший Беппо, – выходя на сцену, болтать с публикой, и ещё не зная, что она скажет ему, иметь всегда готовые и ядовитые ответы… Это искусство! И какие молодцы! Когда они были здесь, то узнали, что наш знаменитый профессор-хирург Энрико Бурги, женатый на злой и глупой женщине, получил от одного богатого пациента, которому он удачно ампутировал ногу, пять тысяч лир, и подарил их дочери, чтобы она могла уехать в Париж и поступить на курсы… Так вот они изобразили доктора на сцене так:

«Профессор сидит на берегу Арно и горько плачет: ах, почему я не отрезал ему и вторую ногу? Я бы имел возможность отправить в Париж и мою жену!»

Мы оба посмеялись забавной шутке импровизаторов и вскоре простились.

– Ну, значит, до завтра! – воскликнул Беппо, уходя.

– Нет, навсегда! Я иду сейчас за вещами и уезжаю.

– Но, позвольте. Ведь вы же ещё не получили ваших двадцати франков! – с удивлением воскликнул цирюльник.

– Но вы забыли, голубчик, что тридцать пять на обмундировку остались у меня, – ответил я любезно Беппо.

Тот расхохотался и похлопал меня по плечу.

– Accidente, ха-ха!? Теперь я понимаю, почему вы так спокойно ушли, не пообещав ему ни в ухо, ни в шею!

Я пошёл в отель, взял вещи, оставил деньги за комнату у портье, и уехал с последним поездом.

Между прочим, меня постепенно начала одолевать назойливая мысль – не прекратить ли своё пение и не попробовать ли прожить дня три-четыре в Риме, насмотреться вдоволь и вернуться обратно в Швейцарию. Но едва я очнулся на площади Римского вокзала против грандиозных остатков Терм Диоклетиана, где помещается музей, – почувствовал, что возвращаться мне ещё рано, необходимо заработать такую сумму, чтобы пробраться ещё южнее, если не до Сицилии, то хоть в Неаполь, и потом на обратном пути, уже не работая, – спокойно осмотреть все города от Неаполя до Милана

Около Форума, который я разглядывал сверху, я встретил маленькую девочку с цветами. Её звали Пиппа, ей было восемь лет. Я купил у неё первых свежих фиалок и, так как она продолжала стоять около и, как и я, смотрела вниз на белеющий и сверкающий на солнце мрамор, – то у нас завязалась беседа. Когда я спросил, где её папа и мама, она повела меня в еврейский квартал, где у её родителей была овощная лавочка. Я привёл к ним девочку и спросил, не позволят ли они их Пиппе сопровождать меня, пока я буду петь по ресторанам. Они сначала отказались, не зная, можно ли мне доверить ребенка, но разговорившись, очевидно, убедились в моей искренности и безопасности – и отпустили её. Условленный заработок 2 франка я отдал им сейчас же, и мы вышли с Пиппой на улицу. Она запаслась цветами, распустила свои густые чёрные волосы и, доверчиво взяв меня за руку, пошла со мной.

Было близко к закату. В этот час многие римляне любят подниматься на Джаниколе, самый высокий из окружных холмов; здесь, возле прекрасного памятника Гарибальди, публика отдыхает, гуляя среди густой зелени, близ пышных садов.

Когда мы пришли туда, народу было немного, и все сосредоточились у памятника. Я сел на одну из угловых скамеек и запел. Теперь я знал уже немало итальянских песен и, чувствуя на себе волну ароматной солнечной весны, пел всё страстней. Люди слушали меня; – иногда, поднимая глаза, я видел, как девочка проходила с моей шляпой мимо всех этих людей, и они бросали ей монеты. И ласковая хорошенькая Пиппа, словно понимая и чувствуя благодарность, вынимала из своей корзиночки по два, по три цветка и давала их тем, кто бросал ей деньги.

Когда стало темнеть, мы спустились по извилистой дороге к площади св. Петра, обошли длинную колоннаду, и подойдя к ресторану «Europea», я попросил разрешения присесть около и спеть. Здесь, в этом скученном квартале, мимо нас проходили самые разнообразные люди – туристы, бедняки и монахи. И никто не слушал даром; каждый считал своим долгом положить монету… Вот остановился возле нас высокий старик-монах.

– На каком языке вы поёте? – спросил он меня, когда я пропел любимую «Ноченьку».

– На русском, отец!

– Боже, сколько грусти, сколько тоски в этом пении и в этом народе! – тихо сказал старик и бросил в шляпу большую серебряную монету. Он уже хотел идти, когда девочка, еврейская девочка, остановила его:

– Подожди… минуточку.

И, связав несколько пучков фиалок, она преподнесла их старику. Он наклонился к девочке, погладил её по головке и спросил меня:

– Давно она с вами?

– Нет, отец, только с сегодняшнего дня!

– Да благословит вас Бог! – сказал старик и, вынув из кармана две маленьких кредитки, он одну бросил в шляпу, а другую в корзинку Пиппе и быстрыми шагами удалился.

Девочка подбежала ко мне и шепнула на ухо:

– Какой добрый старик! Смотри, он и мне дал!

– Вижу, вижу, carina!..

Мы простились с публикой и пошли дальше. Перешли мост возле мрачного замка св. Ангела. Бродили вдоль берега Тибра, завернули на широкую улицу, которая привела нас к главной артерии города – Корсо Умберто. Не зная, куда идти, мы вошли в боковую улочку, и здесь нас приковал к себе ресторан «Конкордия». Здесь нас хорошо слушали, но совсем спокойно. Потом я узнал, что там было много торговцев, коммерсантов, которым было не до меня… Но всё-таки Пиппа вернулась с тяжёлой шляпой, а хозяин любезно обменял медный и серебряный сбор на бумажки.

Вышли мы оттуда часов в девять – я уже хотел отвести девочку домой, когда, проходя мимо ресторана «Сан-Карло», решил сделать последний сеанс тут, а потом пойти переночевать где-нибудь.

Нас приняли в «Сан-Карло» тепло и любезно. Пиппа пошла сначала сама с цветами; потом я запел свой обычный репертуар. Здесь были артисты, художники, богатая молодёжь, и платили они немало. Русские песни особенно понравились, и некоторые из них я бисировал. Публика сменялась. Отдыхая с полчаса, я ужинал сам и кормил мою маленькую девочку. Рассчитавшись с хозяином, я улыбнулся и сказал:

– Ну, в последний раз, и на отдых!

– Так, так, – ответил хозяин и засуетился между столиками. Для конца я запел из Массне, из Мазиньи, и, наконец, неаполитанские песни. Особенно одна из них, которую ещё мало знали, вызвала одобрение публики и, когда я, вместе с девочкой, проходил между столиков, аплодисменты сопровождали меня. Вот Пиппа подошла к столу, за который недавно уселись два высоких молодых человека, изящно одетых, очевидно, из хорошего круга. Один из них стал рыться в портмоне и, когда Пиппа подошла к столу, он хотел бросить ей франк; но едва его рука шевельнулась, как собеседник остановил руку, и я услышал русскую речь:

– Да что ты делаешь, право? Всякой бродячей сволочи кидаешь франк…

Кровь бросилась мне в лицо, и когда непонимающая девочка протянула ручку, господин крикнул:

– Via! (Прочь)

И, обернувшись к соседу, воскликнул:

– Брось ему два сольдо и пошли его к…

Тут раздалась грубая площадная брань. Девочка, испугавшаяся крика, прижалась ко мне, а я сжимал в руках гитару и чувствовал, что вот-вот сейчас ударю по голове этого негодяя.

Вероятно, на моем лице ясно отражалось моё состояние, потом что со всех сторон раздались отрывистые крики:

– Что случилось? Что сказал этот господин?

Тогда я обернулся к молодым людям и громко сказал по-русски:

– Вы очень любезны, милостивый государь. Но берегитесь! В Италии бродячая сволочь – певцы – в гораздо большей чести, чем та аристократическая сволочь, которая ещё не научилась вести себя прилично!

И, схватив гитару за гриф, я взмахнул ею, но вовремя опомнился и взволнованно ответил публике, поднявшейся с мест и угрожающе толпившейся кругом:

– Господа, дело очень просто. Я встретил своих соотечественников, у которых не нашлось ничего, кроме самой циничной брани для меня и грубого окрика этому ребёнку.

Едва я произнёс последнее слово, как десятки голосов закричали:

– Вон, вон отсюда! Долой эти свиные рыла!

Раздался топот, шум раздвигаемых стульев, и в одно мгновение эту пару окружили лакеи, подали им шляпы и молчаливо указывали на дверь. Оба джентльмена, закусив губы, поднялись со своих мест, бледные и испуганные. Первый из них вынул портмоне, чтобы расплатиться, но хозяин преувеличенно раскланялся и, не позволив лакеям подать счёт, иронически воскликнул:

– О, не тревожьтесь, пожалуйста. Зрелище, которое вы доставили нам, стоит гораздо дороже моего вина. Не надеясь с вами встретиться – честь имею кланяться!

Аплодисменты ответили хозяину, и жизнь ресторана вошла в свою колею. Через несколько минут мы с Пиппой вышли, и я привёл её домой. Добрые бедные евреи ни за что не хотели отпустить меня, и заставили переночевать в их тесной комнатке. Сквозь сон я слышал, как девочка рассказывала о добром монахе. Вдруг ко мне донёсся крик:

– Как? Ты кушала?.. Что же ты кушала? Разве ты не знаешь, что трефное – это грех?!

Я расслышал и ответил ему просто:

– Не беспокойтесь, старик. Хотя я и не знал, что вы так набожны, но я, на всякий случай, накормил её только яичницей и молоком!

– Спасибо, спасибо. Вы хорошо поступили! – сказал старик, войдя ко мне и пожимая руку.

Я крепко заснул; но в голове моей неотвязно вертелась мысль, что надо бросить это бродячее ремесло, так как даже один раз нарваться на такой случай, как сегодня, слишком тяжело и обидно.

Утром я простился с ними и, так как день был очень тёплый, пошел на Форум; там, около маленькой колонки близ Атриума Весты, – я расположился на отдых.

В комической труппе

Было около полудня. Радуясь солнцу, и в то же время скрываясь от него, – я улёгся на одной из широких скамей Монте-Пинчио таким образом, что только голова была в тени, а тело медленно согревалось.

Возле меня на песке лежала гитара в сером коленкоровом футляре, а под головой мой горный мешок.

Я был свободен: мне уже немножко надоело петь по вагонам и кафе. И я с радостью предавался отдыху, прежде чем с наступлением вечера опять искать работу.

Я лежал с закрытыми глазами и вряд ли даже думал о чём-нибудь. Солнце юга тем и хорошо, что полно сладостной неги, что в нём есть отдых райский… Ничего не думаешь, ни о чём не грезишь, – просто отдыхаешь всем существом…

Вот в таком состоянии полудремоты я услышал разговор, происходивший недалеко от меня, вероятно, около перил широкой балюстрады, с которой открывался вид на весь восточный Рим.

– Нет, моя мысль такова! – говорил какой-то старческий, низкий голос. – Сейчас преддверие сезона иностранцев. И весело было бы ввести эти роли в пьесе, ставя их в смешные положения – то из-за неправильной речи, то из-за «манчиа»[18], то из-за какой-нибудь нелепой выходки «чичероне»!

– Вы правы, маэстро!.. Это было бы хорошо! – отвечал молодой и гибкий голос. – Но кто же у нас сойдёт за иностранцев?.. А их ведь нужно несколько…

– Вот я об этом и думаю.

– Ах, да, маэстро! Я и забыл, что нам необходимо озаботиться о певце. Наш Грациано болен. И согласитесь всё же, – то, что терпимо в Генуе, невозможно в Риме и в Неаполе?! Ведь он поёт на генуэзском диалекте!?

– Простите меня, друг мой… Но и об этом я уже сам подумывал. У меня предчувствие, что мы на пути к цели… Вы видите, там на скамье спит какой-то человек, возле которого в мешке гитара… Очевидно, – бродячий певец, – ergo – неаполитанец, так как это их специальность…

– Ой, не думаю. Он одет не так. И у него под головой горный мешок, как у туристов. Вернее, что это просто какой-нибудь иностранец.

– Va bene!.. Переговорим с ним. И будем просить либо об услуге за деньги, либо просто о высшей любезности. Если он француз, то согласится…

После замечания о горном мешке я уже понял, что разговор касается меня; и, когда две тени загородили мне солнце, – я открыл глаза и повернулся к ним.

– Простите, синьор, что я беспокою вас! – сказал, опираясь на толстую сучковатую палку, старик с прекрасным актёрским лицом и живыми умными глазами.

В то же время молодой человек высокого роста, с чёрной бородкой и тонким восточным носом, приподнял шляпу и, улыбаясь, прибавил:

– Ваша гитара заставила нас забыть учтивость. Мы очень нуждаемся в музыканте-певце. И хотели бы об этом переговорить с вами!..

В ответ я улыбнулся и пригласил присесть.

– Знаю. Я слышал весь ваш разговор. И не скрою, что мне приятно будет иметь дело с актёрами, так как до сего дня я одиноко пел по вагонам и кафе. Но только должен предупредить, что я не француз, а русский!..

– Русский?! – с энтузиазмом воскликнул старик. – Да ведь это же клад! Это способнейший народ. Я бывал в России и играл там, и видел их театры. Много жизни, много экспансивности!.. Много чувства… Очень рад представиться. Терцини – директор комической труппы. Мой молодой режиссёр и помощник – Андрео Чиони.

Я представился и, не желая обманывать их, назвал свою настоящую профессию, объяснив им в нескольких словах причины моего путешествия с гитарой по Италии.

– Accidente!.. – воскликнул старик. – Как это похоже на русского!.. Студент химии ездит по Италии, поёт интернациональные песни, живёт жизнью бездомного бродяги и зарабатывает деньги… Прекрасно!.. Вы мне нравитесь!.. И я очень прошу вас присоединиться к нам. О гонораре мы поговорим потом… Во всяком случае, он не будет меньше того, что вы вырабатываете за день!.. А лучше всего пойдёмте вниз к молочной ферме, и там переговорим обо всём!

Я надел на себя мешок, перекинул через плечо гитару, и мы спустились втроём по длинной песчаной аллейке вниз, где среди роскошной зелени «Виллы Боргезе», открывался розовый «молочный» домик…

– Прежде всего, мой дорогой, – сказал старик, когда мы тронулись в путь, – я расскажу вам о нашей труппе… Кто мы, что мы и зачем мы существуем.

Зимой я и мои друзья – мы все служим, как обыкновенные актёры, в Национальном Театре в Генуе. Играем трагедии, драмы, комедии, даже водевили, – словом, всё, что угодно… Но разве это искусство?!.. Как вам, вероятно, известно, – настоящее искусство театра, искусство импровизации – уже давно ушло… И кажется, как будто бы его и не нужно!.. Но это не так, совсем не так! Оно нужно, оно необходимо, – и народ Италии – демос любит, обожает свой площадной театр… Глубоко уважая великого Салъвини, играющего Отелло или Гамлета, они обожают и превозносят маленького Риккони, играющего родного всем нам Пульчинелло, и любят меня, играющего Труффальдино.

И эта любовь настолько слаще уважения, что я, как и отец мой, вот уже много-много лет каждую весну разъезжаю по городам Италии, и в маленьких театрах, в кварталах, населённых демосом, и ради демоса – ставим Гоцци, Мариво и собственные пьески.

И вы бы видели, как принимает нас народ, как дорог ему его собственный театр!

– И ещё прибавлю я, – произнёс Чиони в то время, как старик, сняв мягкую серую шляпу, отирал лицо красным ситцевым платком, – из года в год путешествуя, мы изучили прекрасно, что любит наш народ; и мы убедились, что ему недостаёт сказки и радости… Вот почему, задыхаясь от смеха до слёз, когда мы, вызывая его на откровенные беседы, помогаем ему осмеять и Ватикан, и Квиринал и Монтечиторио[19], – он с такой же радостью уносится в какую-нибудь увлекательную фантастическую картину, из-за которой сквозит тонкая и жгучая мораль. Народ – это прекраснейшая аудитория.

– Народ – это большой ребенок, – произнёс старик, – у которого не было настоящего детства, которого били, мучили, пугали всякими ужасами, но который всё-таки, оставшись в глубине своих сокровенных мыслей ребёнком, становится самим собой только у нас, только в стенах нашего театра, куда допускаются, конечно, все, и где все чувствуют себя как дома…

Мы подошли к розовой ферме, заняли столик и, заказав сыру, молока и яичницу, – продолжали нашу беседу.

Я спрашивал о пьесах, об актёрах, о времени подготовки и т. д.

– Всё это вы увидите на деле, – отвечал старик, – но вкратце я вам должен сказать, что актёру нужна не книжка, а тип. Неважно, если актёр скажет не то, что написал автор. Важно, чтобы он сказал то, что этот тип мог бы сказать. Выучки ролей наизусть у нас почти что нет; я её сам не особенно люблю, да и народ этого не любит… Выучка лишает естественности, а отсутствие естественности делает актёра смешным. Искусство актёра заключается в том, чтобы быть лицедеем, но таким искусным, чтобы он казался ещё более выпуклым, чем в действительности…

Между нами и испанцами та разница, что те, идя на бои быков, предвкушают наслаждение зрелищем, которое есть сам реализм. Мы же предпочитаем зрелище, которое известно нам как выдумка, как «театр»; – но мы его признаём и принимаем только тогда, если в продолжение этого зрелища мы всё время будем в состоянии напряжения, как будто перед нами не выдумка, а истина, реальное!.. Вот таковы наши принципы!.. А ещё и другое… Театр «Комедии дель арте» не умер, – и в Италии никогда не умрёт… В каждой стране есть свои народные маски: у вас Петрушка, Иван-Дурачок; у немцев – Эуленшпигель и Ганс Вурст; у французов – Полишинель и Пателен и т. д. Но никто не сумел воплотить их на сцене так ярко, как мы – итальянцы!

И я скажу вам смело: забудутся Сальвини и Росси, Дузе и Бернар; их великие создания будут мифами и легендами, которым будут хорошо или скверно подражать другие… Но Пульчинелло, Арлекин и Панталоне – они не забудутся, они будут вечно жить, потому что они есть квинтэссенция нашего национального самосознания и самокритики.

Вот вы познакомитесь сегодня с нашим Арлекином… Поговорите с ним, и вы увидите, что существуют люди, которые переносят театр даже в свою личную жизнь вне сцены, и не потому, что им нравится эта театральность, – а потому, что они уже по существу Арлекины – в лучшем смысле этого слова!..

Мы говорили ещё о многом, близком искусству, – но я перейду теперь к тому моменту, когда два часа спустя, – мы подошли к театру Метастазио, на улице Паллакорда.

Маленький театрик, рассчитанный на несколько сот человек, ничем не выделялся ни снаружи, ни внутри… У входа висела большая афиша, на которой стояло следующее:

ПОСЛЕДНИЕ СПЕКТАКЛИ КОМИЧЕСКОЙ ТРУППЫ ИЗ ГЕНУИ

В субботу 16 марта т. г. представлено будет:

«СЛУГА ДВУХ ГОСПОД»

Комедия Гольдони

«ИСТОРИЯ С ОСЛОМ»

Интермедия

В воскресенье 17 марта т. г.

Весёлая комедия:

«ЧТОБЫ НЕМНОЖКО ПОПЛАКАЛИ»

Начало в 8 час. вечера

– Эй, кто-нибудь! – громко произнёс Терцини, когда мы по крохотной лестничке вошли за кулисы театра.

– Нет никого?! А? Чёрт возьми!.. Рафаэлло! Рафаэлло!

– Иду, синьор, сейчас, сейчас!.. – и из-за ряда спущенных декораций выскочила неуклюжая хромая фигура…

– Познакомьтесь, господа!.. Вот наш новый товарищ Грегорио… А это Рафаэлло – наш библиотекарь и костюмер!..

Мы раскланялись, пожали друг другу руку, и я сразу почувствовал симпатию к этому человеку, который дни и ночи проводил в театре, занимаясь всякими тряпками, книгами и бутафорией…

– Сегодня у нас идёт «Слуга двух господ», – где занята вся труппа, и всё уже готово… А вот через час соберётся наш кружок для уяснения завтрашней пьесы, которая есть всецело импровизация… И вот вы сегодня же увидите, как это делается. А пока пойдёмте, я вам покажу всю сцену, декорации и уборные.

Мы отправились всей компанией. Всё было просто, нарочито просто, хоть и театрально. Декорации, близкие к старинной комедии, т. е. больше всего построены на спущенном фоне.

Несколько позже собралась понемногу труппа. Все отнеслись ко мне тепло и сердечно и поразили меня дисциплиной. Как только Чиони попросил внимания, все тихо расселись кружком и, что называется, обратились в слух.

– Синьоры! Завтрашняя пьеса в масках! – медленно, но деловито говорил Терцини. – Кое-что из старого, кое-что из нового… Новое – это введение иностранцев, которых будет исполнять наш новый товарищ, который, будучи к тому же певцом, заменит нам Грациани… Теперь прошу внимания! Я прочитаю вам сценарий!

И слово за словом, он рассказал им содержание пьесы, причем выражалось оно так: «сцена происходит там-то», «на сцене такие-то». Одно лицо говорит о «том-то», «другое ему отвечает». «В антрактах такие-то лица проделывают те или иные «lazzi»»…

Каждое названное лицо принимает к сведению своё положение в пьесе, – и всё… Когда дело доходит до появления в интермедии иностранцев, Терцини оборачивается ко мне и любезно говорит:

– Вам я объясню подробнее потом! Но вы запомните, с кем имеете дело на сцене, как нужно с ними разговаривать и о чём!..

Так пробеседовали часа два, и разошлись. Вечером я заранее пришёл в театр, чтобы, пока ещё сам свободен, – рассмотреть публику…

Тут меня поразило следующее: здесь демосом являлись не только плебеи – мещане и рабочие, здесь в ложах сидела самая настоящая интеллигенция, которая тоже радовалась, что хоть несколько дней в году она получает настоящее удовольствие от истинного театра, а не от компании хорошо заведённых и мастерски сделанных манекенов…

Здесь были и взрослые, и дети; все приходили своевременно, шумно рассаживались по местам и, вслух прочитывая программу, восклицали: – «А! Терцини!.. Это будет здорово!.. А кто играет доктора?.. Бернарди?.. Ну, этот посмешит!..»

Предвкушая удовольствие, они осматривали друг друга, улыбались и, вместо наших салонных приветствий и разговоров, звучали простые тёплые слова:

– А, синьор Балла!.. Вот наконец приехали к нам весенние друзья! Насмеёмся теперь на весь год! Ха-ха!

И такие же ласково-радостные восклицания раздавались отовсюду.

Наконец раздвинулся занавес, и началась весёлая комедия похождений Труффальдино… Терцини был в ударе. Я изумлялся, глядя на этого старика, совершенно преображённого и проворного, как юноша. Вся пьеска, написанная в тонах комедии дель-арте, была разыграна прекрасно… И хохоту, и аплодисментам не было конца…

Но вот закончилась комедия, и публике предстояло ещё большее удовольствие… Следующая пьеска называлась так: «История с ослом»… (Никто не знал её содержания, и в программах ничего не было сказано о действующих лицах. Всё это служило залогом чего-то нового и неожиданного.)

Опять раздвинулся голубоватый занавес. Мы увидели перед собой дверь в «остерию»[20] и несколько простых трактирных столиков. За одним из них сидел толстый монах, в котором сейчас же узнали старика Терцини. Перед ним стоял стакан с недопитым вином. Ударяя кулаком по столу, монах гневно разговаривал с высоким трактирщиком, возмущаясь тем, что в «остерии» так мало вина…

– Я хочу пить и хочу напиться!.. А у тебя на стойке каких-нибудь двадцать фиаско с вином!

– Carissimo padre! Ну, мыслимое ли дело, чтобы вам не хватило двадцати фиаско! Подумайте!

– Дурак! С меня достаточно и двух!.. Но я только тогда пью с наслаждением, когда мне кажется, что если я захочу, то буду пить бесконечно… А когда я вижу каких-то несчастных двадцать бутылок, то мне противно выпить даже один стакан!.. Нате вам ваш сольдо!.. – крикнул монах и бросил на стол небольшую медную монету…

– Эй, эй, простите!.. Но с вас следует за стакан два сольдо!..

– Но ведь я выпил только половину!.. Это беззаконие!.. Другую половину выпьете вы сами, и с меня же ещё возьмёте лишнее сольдо?!.. Да ведь это же воровство среди бела дня!..

– Ах ты, папский осёл!.. Да чтобы после тебя да кто-нибудь стал пить?! Тьфу!..

И трактирщик выплеснул остаток вина на землю.

В это время монах, на котором висели сумки с деньгами, собранными в приходе, озирается вокруг и спрашивает:

– Эй, кто-нибудь!.. Нет ли здесь поблизости осла, который довёз бы меня до города?

– Если padre позволит, то есть! – восклицает немного гнусавый голос.

И вся публика, как один человек, приветствует новое лицо… Ещё бы!.. Это был Пульчинелло в своей чёрной носатой маске, в белом длинном балахоне, стянутом верёвкой, и белом колпаке…

– Где же твой осёл? – спрашивает патер.

– Сейчас, сейчас… я только немножко покормлю мою ослицу!.. Только, пожалуйста, падре, не бейте её сильно, если она остановится… Скажите ей два ласковых слова, потрепите её по шее, да подёрните за хвост, – и она сейчас же побежит вперёд!..

В это время трактирщик ввёл небольшого осла; патер перекинул через седло две сумки с деньгами, и, с помощью присутствующих, с трудом влез на седло; в то же время Пульчинелло ловко отрезал сумку с деньгами с одной стороны, а трактирщик с другой. И, дав хорошего пинка ослу, они проводили монаха всякими напутствиями.

Тут начался забавный разговор на злобы дня, затрагивающий всевозможные щекотливые вопросы, заражая весь зал весельем.

Вдруг, едва успев спрятать обе сумки, собеседники видят запыхавшегося монаха, который, ведя за уздцы брыкающегося осла, неистово кричит и объясняет, что, когда он дёрнул осла за хвост, тот его сбросил наземь, и, пока он лежал без чувств, – осёл съел две сумки, переброшенные через седло…

– Ах ты, негодяй! – обрушился он на Пульчинелло. – Ты меня втройне надул! Ты сказал, чтобы дёргать его за хвост, а он этого не выносит; ты сказал, что накормил его, а он с голода сожрал даже кожаные сумки; и потом ты сказал, что это ослица, а он оказался ослом!..

– Да не может быть! – изумлённо воскликнул Пульчинелло. – Да откуда ж вы узнали это?

– Да я, – полушёпотом отвечал монах, – когда дёргал за хвост, так уж кстати и посмотрел… А он в это время и свалил меня!..

– Ах ты, такой-сякой! – стали кричать на него и трактирщик и Пульчинелло. – Так ты ещё скотину развращаешь!.. Так вот же тебе!..

И, отдув палкой толстого монаха, Пульчинелло вскочил на него верхом и крикнул с пафосом:

– Ну, теперь я тебя самого объеду… Мы достаточно кормили вас нашим трудовым хлебом; и вы так зазнались, что решили всю свою жизнь пользоваться ослами, которые вас кормят и возят… Нет!.. Пришло теперь время, когда откормленные нами папские ослы повезут нас туда, куда мы заставим их идти!.. А наш путь один: не собирать во имя Божьего прощения, а раздавать во имя человеческой справедливости!.. Avanti!..

И, сильно хлестнув монаха, Пульчинелло ускакал верхом.

На следующий день с утра мы отправились втроём (Терцини, Чиони и я) в парк «Виллы Боргезе», и здесь, на широкой поляне, удобно улеглись на траве и стали заниматься.

Терцини объяснил мне следующее:

– Вы и не можете себе представить, друг мой, как дороги для нас иностранцы!.. Это наша вечная дойница!.. И, благодаря великому прошлому нашей страны и прекрасному климату, которые будут вечно привлекать сюда туристов, – надо полагать, что и дойница эта будет вечной! Вы не думайте всё же, что наше отношение к ним только меркантильное!.. Боже сохрани!.. Нас трогает эта любовь, переносимая с людей эпохи Возрождения на нас – маленьких, объединённых итальянцев, ничего общего не имеющих ни с древними римлянами, ни со средневековыми тосканцами…

Но именно эта странная, немножко непоследовательная любовь к нам заставляет нас улыбаться экспансивности, казалось бы, самых нетемпераментных народов… И улыбка эта иногда бывает лукавой, иногда добродушной, а иногда и злой.

Если принять к сведению, что наши семейные и общественные обычаи сильно разнятся от обычаев наших дорогих гостей, – то понятно, что на этой почве часто происходят самые курьёзные недоразумения…

Вот почему мне хочется вставить такой номер, который публику развеселит, а вам даст возможность сразу выдвинуться, если только вы способны ощутить, прочувствовать каждую национальность.

А комедия будет такова: к крестьянину, никогда ранее не сдававшему комнат, придут один за другим четыре иностранца снять по комнате. Вы будете играть – всех четырёх… У каждого будут, конечно, свои требования, достаточно противоположные друг другу… И вот картина, как хозяин, сначала счастливый тем, что нашёл квартиранта и что требования его так легко исполнимы, – приходит в отчаяние и ужас от полного хаоса, в который должна превратиться его жизнь, благодаря различию требований всех квартирантов вместе.

Никакого «текста» я вам не дам, как не дам его и другим. Я только укажу руководящие начала для каждого типа.

Первым вы играете «англичанина». Требования понятны и ясны: чистота, тишина, отсутствие иностранцев, хороший стол…

Второй раз вы являетесь «немцем». Опять-таки чистота, хороший стол, право петь и шуметь до 11 часов вечера, желательность ещё кого-нибудь, чтобы была компания…

Третий раз вы являетесь «французом»… Вам уже всё равно относительно стола, но комната должна быть чистой; компании вы всегда рады… но терпеть не можете немцев и в особенности их пения («они ревут, как ослы»), и требуете для себя «разрешения» чувствовать себя абсолютно «свободным» до полночи.

Наконец, вы являетесь «русским»… И (простите мою насмешку!) вам уже безразличны и чистота комнаты, и достоинство стола; вы только требуете, чтобы могли делать всё, что угодно и когда угодно… А компанию вы очень любите, особенно если в ней есть охотники попеть и попить…

Вот ваши роли на сцене… А остальное – именно момент, когда за сценой все четверо, сцепившись, устраивают домашний скандал и драку, – это будет после выяснено.

Ну, а теперь сами обдумайте всё это и не волнуйтесь… А, главное, если вам крикнут что-нибудь из публики, вы отвечайте, обязательно отвечайте, и поострее, но в духе типа, которого вы изображаете.

С большим волненьем я ожидал последнего спектакля, где весь инцидент с иностранцами носил только эпизодический характер интермедии, имеющей единственную цель ввести в сатирическую комедию возможно более смеха…

Придя часов в шесть в театр, я осмотрел все костюмы, примерил их. И странно… как только я превратился в «иностранца», волненье куда-то исчезло: я почувствовал, что не боюсь импровизации, и сумею сказать то, что надо…

Вот наступил и вечер. Терцини помогал мне в гриме, который надо было быстрейшим образом сменять четыре раза, ибо публике, только по окончании интермедии, полагалось узнать, что всех иностранцев играл один человек…

Чтобы уяснить, как всё это делалось, я расскажу по порядку, хотя рассказать в точности сейчас, через десять лет, довольно затруднительно: придётся выпустить многие фразы, которых я уже не помню, и дать только схему…

Итак, на сцену вышел старик-крестьянин и рассказал почтенной публике, что он снял в аренду маленькое «палаццо» в несколько комнат; что если год будет хороший и приедут иностранцы, то и он малость заработает… А то вот прошлый год его сосед Пиетро за одно лето приобрёл от иностранцев столько, сколько за пять лет не наработал… А сосед Джиованни на деньги «форестьеров» двух дочек замуж выдал…

Рассчитывая так, что дочке его Виктории сейчас двенадцать лет, – крестьянин высказывает блестящие надежды и решения. Если четыре лета удачно сдавать комнаты со столом, то к тому времени и за Викторией можно будет дать хорошее приданое, и свой век обеспечить, и даже наследство оставить будущим внукам…

В это время вхожу я англичанином; на мне полосатый костюм, через плечо сумка и бинокль, на голове шляпа «здравствуй-прощай»… Грим характерный: обострённый нос, рыжие бакенбарды и борода; в руках маленький жёлтый саквояж; во рту – сигара…

Соль разговора, конечно, заключается в определённом неправильном произношении и в односложности.

– Buon giorno! Есть у вас комнаты?..

– О да, синьор! Целых шесть!.. Одна другой лучше!.. Прикажете на солнце или в тени? – и т. д., засыпая меня вопросами.

– Покажите!.. Да, прежде чем смотреть, прошу вас знать, что мне нужен также хороший стол…

– О, пожалуйста!..

– Покой!

– Покойней вам и не найти! Я живу здесь вдвоём с дочкой…

– Никаких иностранцев!..

– Да откуда им и быть-то?.. Эти собаки… Виноват, позвольте я покажу вам комнаты!..

– All right!

Мы входим в дом, и я сейчас же бегу переодеваться… А хозяин возвращается обратно и беседует с публикой:

– Ну, вот, слава Богу, – хоть один, да хороший… Какую цену назначил, на ту и согласился… Ну, ему у меня будет хорошо… За чистотой поглядит Виктория, обед я сам сварю, а что касается тишины, – сколько угодно!.. Ну, Санта Мадонна, теперь можно и за работу!

Выхожу я немцем. На мне зелёный туристский костюм, тирольская шляпа. На плечах – горный мешок. В руке высокая альпийская палка и красный Бедекер. Лицо молодое, с усиками; во рту – трубка.

Теперь у меня другой выбор, другой голос и вместо односложности – распространительность…

– A! Buon giorno, Signore!.. Не найду ли я у вас комнаты со столом, если можно – на солнечной стороне?.. И при этом не особенно дорого?..

– Пожалуйста, синьор, посмотрите!.. Есть несколько хороших комнат: одни выходят в сад, другие на площадь!..

– У вас есть квартиранты?..

– Есть, синьор, один!..

– Только один?!.. Ну и то хорошо… Я люблю компанию… Он, конечно, немец?

– Нет, синьор, если не ошибаюсь, англичанин…

– Ну, это уже хуже!.. Ну, что ж делать!.. Комната чистая? Кто прибирает? Стол хороший?..

– Прибирает моя девочка, синьор!.. Не беспокойтесь, будете довольны!..

Я гляжу в сторону, где будто бы вижу Викторию…

– Ах, это она и есть?.. È bella ragazza! Ха-ха!..

Тут, подмигнув старику, я дружески хлопаю его по плечу, и прошу показать мне комнаты.

– Только, конечно, я хочу быть как у себя дома… Ложусь я в одиннадцать часов, и до этого времени я могу петь, играть и шуметь, – всё, что мне угодно!..

Крестьянин кряхтит и только с кислой улыбкой приглашает:

– Пожалуйста, посмотрите, синьор!..

Мы входим в дом, и я снова лечу переодеваться.

А хозяин возвращается и говорит:

– Accidenti! Как же тут устроить, чтобы не рассердился первый, если этот будет кричать?.. Мне-то всё равно, я раньше одиннадцати и сам не ложусь… Этот и проще, как будто, да только выторговал себе на два франка меньше, чем я хотел… Ну, авось, всё уладится!.. Только бы англичанин не рассердился!..

В это время я вхожу французом… На мне шапка-блин, пелерина, и, вообще, костюм художника. В руках ящик с красками, и нечто вроде саквояжа. Грим молодой: усики, тонкая бородка и длинные волосы…

– А, здорово, старик!.. Есть комната?

– Есть, есть, синьор!

– За сколько?

– От двух франков в день; если помесячно, то дешевле!

– О, нет, – это дорого!.. А за полтора не сдадите?

– Не могу, синьор… посмотрите сами, – комнаты прекрасные, светлые, чистые… И стол хороший, вкусный…

– Это мне всё равно… Я непривередлив… Так сдадите за полтора?

– Ну, уж для вас, синьор…

– А есть ещё жильцы?

– Да… недавно приехали… англичанин, немец…

– Немец!?.. Чтоб его чёрт побрал!.. Ну, а эта черноглазая девчонка? Дочка, что ли?

– Si, signore!.. Мать умерла уже два года… Она…

– Хорошо, хорошо… мне тут нравится. Но, значит, так: полная свобода!.. Как насчет пения, шума?..

– Как вам сказать?.. Вот немец просил разрешения до одиннадцати…

– Что?!.. Этот осёл будет рычать до одиннадцати часов?! Хорошо. Так я ему до двенадцати буду петь «Марсельезу»!..

Пока я гримируюсь за сценой, хозяин, уже достаточно пасмурный, обращается к публике со словами:

– Santo Dio! Я уж и не знаю, как всё это будет… Этот французик – скряга отчаянный, и как только увидел, что немец из окна о чём-то болтает с Викторией, как сейчас же стал насвистывать «Марсельезу», да так громко, что англичанин и немец высунулись и состроили самые злобные рожи… Господи, что-то будет?!..

И вот, наконец, выхожу я «русским»… На мне нескладный костюм, нечто вроде картуза; в одной руке – толстый портплед с подушкой; в другой – тяжёлая связка книг… Запыхавшись, я обращаюсь к нему со свойственной некоторым русским преувеличенной любезностью:

– Простите, пожалуйста!.. Я хотел бы иметь комнату со столом.

– Пожалуйста, синьор!.. Вам на солнце или в тени?

– Это всё равно… Только недорого, не дороже полутора франков!

– Нет, синьор, это слишком дёшево… При этом у меня чистота и хороший стол…

– Ну, это мне безразлично, лишь бы кругом была природа и чтоб меня ничего не стесняло… Петь у вас можно?

– Да, до одиннадцати… ну, до двенадцати…

– Как до двенадцати?!.. Да я только к этому времени и буду возвращаться домой, потому что я приехал гулять, любоваться Италией, а не сидеть дома…

– Ну, там посмотрим… Пойдёмте, другие комнаты уже сняты… Там тоже иностранцы…

– А!.. Это приятно… я очень люблю компанию!.. А чья это там девочка, хорошенькая, обнимается с молодым человеком?

– Где обнимается?.. Ах, этот бестия-француз!.. А ну, пойдёмте же скорей!

После небольшой паузы, вернувшийся хозяин с отчаянием и скорбью объявляет публике, что с этими жильцами один лишь грех, да и только: что непременно испортят девчонку… А уж этот русский – просто беда… Ему говоришь, что вот тут, в конце коридора, есть дверца общая для всех, так нет: с первой же минуты пошёл в сад… Говорит, что природу очень любит…

Но не успевает хозяин досказать последней фразы, как за сценой раздаётся мой интернациональный вопль и пение… То я начинаю «Deutschland, Deutschland über alles», потом, перебиваю самого себя и затягиваю ещё громче «Марсельезу» и, наконец, на весь театр оглушительно реву нашу родную «Дубинушку»…

Раздаются всевозможные крики и ругань… И вот я выскакиваю «англичанином», бранюсь с хозяином, и ухожу…

Мне вдогонку несутся его проклятия; затем он бежит угомонить оставшихся жильцов… Но едва открывается дверь, как я уже встречаю его «немцем» и, всячески ругаясь, также скрываюсь за кулисами…

Наконец, за сценой раздаются крики: «Vive la France! Vive la Russie!»

– Фу! – тяжело дыша, говорит хозяин. – Теперь можно и успокоиться! Эти уж, наверное, останутся. Оба держатся принцами, хоть в кармане свистит, как у «лаццарони». Но с них я уже взял вперёд за месяц, и так как они оба не нуждаются ни в чистоте, ни в хорошем столе, то на этих двух я уже, наверное, заработаю!

Ну, вот и всё… Смеялись, говорят, до слёз, чем и оправдали название: «Чтобы немножко поплакали».

Когда, по вызове иностранцев, вышел один только я, уже без грима, раздался гром аплодисментов, и моя карьера артиста-импровизатора была решена, если не мною, то моими товарищами… В ту же ночь с последним поездом вся труппа, а с нею я, уехали в Неаполь.

Как только мы приехали и разместились по небольшим гостиницам, начались усиленные репетиции.

Наши спектакли шли в театре Partenope, где в другое время ставились пьесы на неаполитанском диалекте, где во время карнавала неаполитанские любимцы Пульчинелло и Скарамуччиа показывают свои вечно старые и тем не менее вечно новые, забавные приключения.

В первый день шла пьеса – феерия Гоцци – «Король-Олень», прекрасная красочная сказка, которая всегда и всюду слушается с удовольствием, которую актёры особенно любят разыгрывать во Флоренции и Риме, где хорошо понимают истинный юмор и аллегорию этой сказки.

В этой пьесе я не был занят и провёл весь день и вечер на берегу, любуясь скалистым Капри.

А на другой день с утра и для меня нашлась работа. Это был праздник св. Иакова, наисчастливейший день детей.

В одной из центральный частей Неаполя, вокруг горы «Monte-Olivieto», и в примыкающих к ней улицах, – происходит ярмарка игрушек, свирелей и певчих птиц. Толпы народа запруживают всю эту местность, и всё здесь останавливается: трамваи, лошади и автомобили… Только густая народная масса переливается с улицы на улицу…

В этот день решено было поставить для детей «Жизнь Пульчинелло» – комические сценки из его весёлой биографии.

Маленький театр был буквально завален детьми; представление началось в 6 часов вечера и длилось часа два…

В числе бесконечных lazzi, которые выделывались многими актёрами и смешили звонкоголосую аудиторию не меньше самого Пульчинелла, были и мои номера; для этого я использовал некоторые свойства моего лица, а именно – очень сильную подвижность правой стороны и сравнительную неподвижность левой…

Загримировав правую сторону жёлтым грунтом с японскими чертами, а левую – серым грунтом, ухарски казацкой, и сшив костюм, представляющий наполовину русскую, наполовину японскую одежду, я представлял, искусно играя руками, лицом, ружьём и саблей, – Русско-японскую войну…

Позже вечером я сидел с Терцини и Раффаэло в кафе «Вилла Националь», где играл военный оркестр и пели какие-то певцы…

Мы обсуждали втроём историю театра, зависимость Гольдони и Мольера от «Комедии дель-Арте» – и Раффаэло обещал мне подаритъ из библиотеки кое-какие старинные сценарии…

Назавтра меня освободили, и я решил отправиться на Везувий.

Из последующих новых постановок для меня нашлась работа в «Летающем Докторе», в «Сплетнях» и «Честной девушке», в пьесах, частью просто импровизационных, частью же с соблюдением текста Гольдони, в общем, требующих от актёра значительного авторства в области сатиры, шутки и музыки…

Как певец, я понадобился в «Летающем Докторе», где в тот момент, когда Доктор хочет осмотреть больную, я начинаю петь, – и все прислушиваются, не исключая и Доктора. Я кончаю куплет, и Доктор, наклонясь к Арделии, снова начинает пространное медицинское предисловие; произнеся его, он хочет приняться за осмотр, – но снова я начинаю петь, и снова все, включая и больную, прислушиваются к пению… Так продолжается до трёх раз, после чего, подойдя к кулисам, взбешённый Доктор восклицает:

– Баста, баста, каналья!… Если один осёл выучил тебя пенью, то другой тебя вылечит от него!

В «Сплетнях» мне, наконец, дали настоящую роль, и я был в полном смысле слова – счастлив…

Я уже научился бойко разговаривать по-итальянски, память у меня была чудесная, – и вот мне дали роль мальчишки Мерлино, который, не желая впредь таскать на голове соломенные корзины, мечтает стать бездельником-лаццарони и выпрашивать милостыню, что гораздо прибыльней и веселее всякого труда…

Чтобы показать свою подготовленность к этой деятельности, мне приходится проявить своё искусство притворяться – то слепым, то безруким, то хромым… В заключение я распеваю весёлые уличные песни и с гримасами и сальтомортале – вылетаю со сцены…

Это уже была роль… Терцини и Чиони открывали передо мной дорогу к настоящему народному театру… Но и тут, как всегда, моё непостоянство отвлекло меня в другую сторону, и следующий спектакль – «Честная девушка» – был последним с моим участием, где я снова был певцом, «мешающим» в момент объяснения в любви…

На другой день, простившись с милыми товарищами, я опять перешёл на пение по улицам и ресторанам, потому что на этот раз я уже не был один… У меня нашлась прелестная спутница, которая прекрасно аккомпанировала мне на гитаре и мандолине, да и пела она недурно, – благодаря чему и моё пение много выигрывало, и дороже оценивалось…

В заключение я скажу еще раз, что театр «Комедии дель-Арте» не умер… Он существует… Но научиться ему можно не в школьных студиях (где можно проверить способность к импровизации, но не научиться ей), а только в театре, подобном тому, в котором случайно подвизался я… Кроме того, «Комедия дель-Арте» может существовать только в такой исключительно экспансивной стране, – где рампа является настолько узенькой чертой, что сплошь и рядом трудно бывает уяснить себе – по какую сторону театрального занавеса происходит лицедейство: там ли, где блестят огоньки рампы, или в полумраке зала…

У нас на сто актёров едва ли найдётся два, которые сумели бы быть художественными импровизаторами, а там, в Италии, не только на сцене, – но и среди публики таких импровизаторов найдётся по крайней мере десять на сто…

И кроме того, – для театра Импровизации необходимы образы, руководящие общим действием, а таковыми являются маски, т. е. носители определённого лица и содержания, но выражающие старые, знакомые всем мысли, – новыми словами и в новых комбинациях…

Встреча на Везувии

Как странно, что Помпею называют Мёртвым Городом. Я редко в жизни встречал такое бесконечное разнообразие кипучей жизни, какое встретил там. Каждый камень, каждая травка, пробивающая дорогу в тени разрушенного дома, каждая надпись сверкающего мрамора – раскрывают тысячи картин, полных шума, блеска и несмолкаемого гула!.. Жизнь, и какая богатая жизнь!..

Долгие часы я бродил по одиноким улицам среди вечных памятников бессмертной красоты древнего гения… Меня сопровождал весёлый гид, интересно рассказывавший о новых раскопках, археологических работах и пр. Болтая и покуривая, мы сели в экипаж и покатили по широкой дороге, окаймляющей подножие Везувия.

К сожалению, путь был до обиды краток!.. Над вулканом слегка колыхалось белое облачко. Зелёные склоны утопали в прозрачной, заметно трепещущей голубоватой дымке… В ближайшей деревушке мы взяли лошадей, но сколько мы ни выбирали – всё было ужасно, и лошади, и сёдла… Когда мы поехали верхом в гору, мне, не шутя, казалось, что я сижу на инквизиционном стуле…

Первые минуты я всецело поглощён был созерцанием. Я любовался праздничной природой, останавливаясь на каждом повороте и безмолвно восторгаясь многоликой панорамой залива, Неаполя и островов, – панорамой, которая с каждым новым подъёмом становилась мягче и живописней.

Но вот, поскакав галопом вперёд, мы увидели за поворотом впереди себя странную смешную кавалькаду. На высокой, худой лошади сидел тучный маленький монах, а на красивой пегой кобылке сидела стройная девушка, подвижная и бойкая; позади же их – вероятно, проводник.

– Кто это? – спросил я у Риккардо. – Очевидно, не иностранцы, а свои?

– Да я и сам смотрю… и глазам не верю… Если это Мелитта, то какого дьявола с ней эта чёрная галка?!. – А ну, синьор, дадим-ка ходу и посмотрим!

Мы хлестнули лошадей и, медленно обгоняя заинтересовавшую нас кавалькаду, внимательно рассматривали путешественников.

Девушка была очаровательна. Красивое смуглое лицо, блестящие маленькие зубы и весёлая лукавая улыбка, – делали её неотразимо увлекательной.

И так противно было видеть рядом с ней этого толстого, отвратительного старика, которого с трудом тащила даже лошадь!..

Очевидно, он сам не рад был загородной поездке, так как в то время, как мы обгоняли их, он нещадно сопел носом и жалобно ворчал:

– A-а!.. Santa Madonna!.. И для чего придумали эти горы… словно на берегу моря нет хорошего леса, куда можно прокатиться!.. А-а!.. Diabolo!.. Да ведь это вшивая собака, а не лошадь!

Красавица смеялась, то и дело подгоняя хлыстом и свою лошадь, и лошадь старого монаха, причём злосчастный padre так смешно хватался за гриву тощей клячи, что становился уже не отвратительным, а жалким.

Проехав ещё несколько шагов, я обернулся перед поворотом и приветственно махнул рукой в сторону девушки. Она сначала улыбнулась, кокетливо тряхнула головой и наконец ответила таким же жестом.

Итак, с точки зрения житейской простоты и весёлой юности, у нас уже установилось что-то вроде знакомства.

Но вот перед нами показался «Белый дом», мимо которого змеится белая дорога к раскалённой вершине Везувия… Мы въехали во двор, слезли с лошадей и, сев за столик, заказали завтрак и вино.

Так как в нашей красавице проводник Риккардо узнал действительно Мелитту, о которой он рассказывал, как о самой прелестной девушке на Позилиппском побережье, то я уже ни о чём не хотел думать, как только о знакомстве с нею. И едва они подъехали, – это знакомство состоялось.

Проводник помог монаху сползти с лошади, и тот немедленно уселся за соседний с нами столик; с резким криком «Две бутылки Каприйского!» он облокотился и долго-долго вытирал вспотевший лоб красным платком. Нетерпение и жажда привели его в неописуемый гнев.

– О, Santo Dio! Разве это слуги?! Я уже чёрт знает когда заказал вина, а они его держат где-то под землёй!..

Красавица села возле него, лицом ко мне; несколько раз похлопав старика по плечу, она шутливо утешала его:

– Ну, что же делать, padre! Ведь вы так хотели прокатиться за город, а теперь вы недовольны!

– Но, чёрт меня возьми, – зачем же было ехать в гору, когда можно было отправиться в Сорренто или в Амальфи!

– Но я уже была там, padre, а здесь я в первый раз, и должна сказать правду, что здесь мне нравится больше, чем где-нибудь!

– А мне – меньше, чем где-нибудь!

И, понизив голос, старик сказал глухим недовольным шёпотом:

– Притом здесь нет никакого леса… и кругом люди… А я хотел быть только с тобой!

На лице девушки появилась недовольная гримаска, но она сейчас же мило улыбнулась и, взглянув на меня, преувеличенно громко сказала:

– Да… но ведь мы же остановимся на ночь в Торре-дель-Греко, у соломенщика Приска!

Я улыбнулся хитрой девушке и, показав на себя рукой, дал ей понять, что остановлюсь недалеко.

Она покраснела и, разлив по стаканам шипучее вино, чокнулась с монахом.

Пока она, медленно наслаждаясь напитком, цедила его сквозь сверкающие зубы, старик опорожнил первую бутылку и уже принялся за вторую.

А через четверть часа усталость взяла верх; положив голову на стол, патер захрапел так дико, так громко, что Мелитта вскочила из-за стола, чтобы пересесть куда-нибудь подальше… Я воспользовался этим моментом: извинившись, я подошёл к ней и представился.

Наши проводники разговорились меж собой и не мешали нам. Мы вышли из ворот на белую дорогу; любуясь окружающей красотой – такой нежной и ароматной, – мы делились впечатлениями, и как-то сразу почувствовали себя вместе легко и уютно.

Я рассказал ей о себе – кто я и что я; рассказал, что сейчас путешествую по Италии и пою под гитару, что играю я плохо, а пою недурно, и что сейчас я работаю в комической труппе, в театре Партенопе.

В свою очередь она рассказала мне, что она дочь рыбака Джиакомо из Мареккиано, что сама она рыбачка и, как говорят, хорошо играет на гитаре.

– Вот и сейчас я здесь только потому, что этот хитрый и нехороший старик – мой крёстный – обещал мне подарить дорогую гитару. А то ведь он давно уже приставал ко мне, чтобы я с ним уехала за город, а я всё не хотела, да и отец был против!

– Да, но если он нехороший старик, как же вы не боитесь остаться с ним на ночёвку в Торре?

– О, если дело дойдёт до этого, так ему от меня так достанется, что он даже «Отче наш» забудет…

А скажите, вы, значит, и дальше поедете с труппой, или вернётесь за границу?

Я покраснел, мне стыдно было сознаться в моём увлечении, но всё же я поднял на неё глаза и тихо сказал:

– Я думал, синьорина, что поеду с труппой и дальше, но теперь я начинаю сомневаться… А если вы доставите мне удовольствие и придёте в театр, когда я играю, то мне кажется, что я уже больше не захочу ничего иного, как только петь для вас!

Я говорил искренно. Мне было двадцать лет, и я почувствовал, что сердце забилось как-то по-новому, сильно и бодро… Где-то в глубине, впереди меня показался маленький солнечный лучик, но такой тёплый, такой нежный, что заставлял мечтать о нём, стремиться к нему.

– Я рада вашим словам! – говорила девушка, сжимая в руках только что сорванную мной ветку оливы. – Вы так хорошо говорите… Я приду в театр… но не одна, а с отцом и кузиной… Я хочу, чтобы и они вас знали… У нас не верят иностранцам… но вам я верю. Вы совсем, как наш. Я никогда не встречала русских… Они все, как вы?.. Я хочу, чтобы вы знали вперёд, что вам могут не поверить и подумать, что вы ищете со мной знакомства с нехорошими мыслями… Так вы не сердитесь! Мой папа – человек без предрассудков… Хоть он и простой рыбак, но гарибальдиец… И потому сумеет оценить свободного человека. А я – вам верю.

Мы простояли здесь недолго… Из-за ворот выскочил их рыжий проводник и крикнул:

– Синьорина! Santo padre проснулся; он ищет вас!

Мелитта крепко пожала мне руку и побежала назад… Я остался на месте; когда кавалькада проезжала мимо меня, я слышал, как отдохнувший монах говорил Мелитте:

– О, теперь я очень бодр!.. Только у этого седла такое свойство, что, кажется, меня разрежет пополам!

В этом я ему вполне сочувствовал, ибо то же самое мог сказать и о своём… Риккардо подвёл лошадей, мы уселись и медленно поехали по спиральной дороге, среди потоков застывшей лавы.

Но вот дорожка стала узкой, крутой и мелко извилистой. Мы приближались к кратеру, и почва становилась всё раскалённее и пыльнее…

Всё чаще и чаще нам виднелись на поворотах три всадника, и по тому, как патер пригнулся к шее лошади, я понимал, что он уже утерял значительную часть бодрости, приобретённой сладким сном.

Наконец перед нами – домик гидов, откуда несколько десятков метров до самого жерла приходилось идти пешком, углубляясь в горячий пепел почти по колено. Некоторое время мы шли довольно уверенно и спокойно… Но когда перед нами, на расстоянии нескольких шагов, показался дымок вулкана, идти стало почти невозможно.

Здесь нас снова окружили гиды и пригласили обвязаться верёвками, после чего нас потянут… Подойдя ближе, я увидел, что Мелитта покорно отдала себя в руки проводника, который довольно быстро втащил её наверх. Монах сначала заупрямился, но, выбившись из сил, он на полпути знаками позвал к себе, – и его втащили туда же.

Ну, а я, увидев, что проводники тащат всех по одной определённой линии, пошёл по их следам и хоть не без труда, но добрался к вершине сам.

У самого жерла я увидал смешного англичанина; не в состоянии дождаться момента, когда ветер отнесёт дым в сторону, он наклонялся ежеминутно над жерлом и, страшно чихая от сернистого дыма, всё-таки силился взглянуть внутрь вулкана…

Мы же с Мелиттой дождались мгновенья, когда отнесло дым… Мы смотрели вниз две-три секунды, но их уже не забыть никогда… Казалось, совсем на близком расстоянии, виднелись огненные глыбы, которые, отваливаясь, шипели и с грохотом рушились и ворочались где-то внизу… Опять метнулся дым… Мы закашлялись и отскочили в сторону.

Когда старика стащили обратно, он был зол, как дьявол, и сонлив, как филин днём…

Он ругал свою крестницу, говорил, что не доедет до Toppe и свалится, как последняя колода с лошади; и потому на обратном пути кавалькада имела самый странный и неожиданный вид. Впереди, между двух проводников, ехал полусонный монах, крепко ухватившись за гриву, а позади – довольные и радостные – Мелитта и я.

Эта встреча на Везувии решила мою судьбу и сделала меня надолго жителем Италии и на всю жизнь – тоскующим по ней.

Когда Мелитта рассказала мне о простоте их жизни, я почувствовал душой всю красочность этого рыбачьего мира, и солнце казалось мне таким призывным, что я только одно спросил у Мелитты:

– Скажите, если я захочу остаться рыбаком, как отнесётся ваш отец ко мне и ваши друзья?.. Примут ли они меня так же просто, как вы?

– Не знаю! – тихо сказала красавица. – Но я думаю, что отец полюбит вас как…

Она не договорила, но я горячо схватил её руку, и когда на мгновенье наши лошади, столкнувшись, остановились, мне казалось, что остановился весь мир, всё движенье, вся жизнь… И обменявшись долгим поцелуем, мы соединили наш влюблённый порыв в единую чудную радость.

Обогнав проводников, мы первыми приехали в Торре-дель-Греко. Уже наступил вечер; соломенщик Приско предложил одну комнату – padre с крестницей, а другую – мне.

Когда монах слез с лошади, он даже не спросил о Мелитте и только крикнул:

– Приско! Где моя комната?

– Здесь, padre!.. Разрешите помочь вам раздеться!

– Не надо!

– Padre, padre, а где же поместиться мне? – со смехом воскликнула Мелитта, видя, как единственную широчайшую кровать занял монах, широко разбросив ноги и руки. – Да ведь вы же так мечтали, padre!..

– Отстань, девчонка!.. Ложись, где хочешь!.. Хоть у чёрта в брюхе!

Общий громкий хохот встретил его замечание… Мы вышли из комнаты, и вместе с проводниками отправились в соседнюю остерию – поужинать.

«Fritto pesce» с лимоном, тонкие спагетти и вкусное вино – помогали приятной беседе.

– Так, значит, Signore russo играет у нас в театре? Великолепно! – говорил рыжий проводник. – А сколько примерно вы вырабатываете в вечер?

– В среднем до 15 франков! – отвечал я.

– О, в таком случае, синьорина Мелитта, вам прямой расчёт сделать нашего гостя гражданином Неаполя! – весело чокаясь, болтал Риккардо. – Муж, получающий около 500 франков в месяц, не валяется на Мареккианском берегу.

Я рассмеялся и с сожалением прибавил, что не каждый месяц удаётся служить в труппе…

– Ну, да всё равно – кто умеет зарабатывать, тот найдёт применение своим способностям!

Мелитта, ничего не отвечая на это, отклоняла всякие попытки возвращаться к разговору о ней и обо мне; она дипломатически расспрашивала о России, о моей семье и о причинах моего пребывания за границей.

В беседе незаметно протекли часа два; потом все отправились на покой.

Проводники и я устроились здесь же в остерии, а Мелитта заняла мою комнату у Приско.

Я не знаю, что было потом со старым крёстным (во всяком случае, новой гитары Мелитта от него не получила), но мы уже в пять часов поднялись, встретились за кофе в остерии и уехали тотчас же в Неаполь.

Я отправился в театр – узнать, нет ли перемены в репертуаре, а Мелитта поехала трамваем в Позилиппо. Мы решили встретиться вечером в театре.

Итак, наступил спектакль, где я изображал «четырёх иностранцев» одного за другим, вызывая много смеха.

Когда представление окончилось, ко мне подошли за кулисами Мелитта, её отец Джиакомо – красивый старик с седыми усами и гладко бритым подбородком, и ещё одна девушка – её кузина, черноглазая, стройная Реджина.

– Браво, браво, Грегорио! – обратился ко мне старик. – Благодаря вам я хорошо сегодня посмеялся!.. Мне говорила о вас Мелитта… Милости просим ко мне. Будем рады. Вот завтра, если свободны, – приходите!

Я не успел и поговорить как следует с Мелиттой, но во всяком случае решил провести завтрашний день у рыбаков.

Репетиция задержала меня до часа дня, после чего я нанял лодку и поехал к небольшому рыбачьему поселку Мареккиано, за мысом Позилиппо… Когда, подъезжая к берегу, я увидал близ бесконечных душистых садов – белые рыбачьи домики, меня неизъяснимо потянуло к ним; повеяло какой-то настоящей жизнью – трудовой и сладостной.

Встретили меня рыбаки очень приветливо. В это время все они отдыхали, – и, войдя в дом Джиакомо, я ощутил одновременно радость и боль. Радость от покоя, которым веяло от всей обстановки этого мира; и боль – от сознания, что я чужой в этом мире, что моя мечта войти в него – почти неосуществима.

Пока Мелитта работала на кухне, а Реджина накрывала на стол, мы разговорились со стариком Джиакомо и молодым рыбаком Чезаре.

– Что же потянуло тебя к такой работе? – спрашивал старик. – Если ты не боялся чужой страны и возможности погибнуть в ней, – значит, что-нибудь привязывало тебя к ней?.. Что же?..

– Как что?.. Да ведь именно сознанье, что это совсем не чужая мне страна, – притягивало меня сюда… Мне казалось, что родина моя именно здесь, и только здесь… И вправду, – с первых же шагов меня встретили ласковые взоры, дружеская помощь… И поверьте мне, Джиакомо, – если я уйду отсюда снова в другие страны, потому что есть во мне неспокойная кровь скитальца, то всё-таки душа моя останется здесь, и где бы я ни был, – мечта моя всегда будет связана с Италией.

Мы ещё долго болтали; потом, после еды и отдыха, пошли на море; здесь я учился вязать сети, чинить невод; и, выплыв в глубину залива, я смотрел, как ловят тунцов и мелкую сардину.

На другой день, после двух часов, я снова отправился в деревню, но не надолго, так как был занят в театре репетицией… Шли «Женские сплетни» Гольдони, где я изображал мальчишку Мерлино, – роль со словами, которые надо было выучить назубок, с правильным произношением и чисто итальянской подвижностью…

Опять на спектакле были Джиакомо с семьёй и с друзьями; все они остались мной очень довольны, а старик предложил мне проводить их и переночевать у них.

Для меня за перегородкой устроили постель. После долгой ходьбы я сладко и крепко уснул, а наутро, проснувшись от яркого солнца и слыша где-то близ себя мягкий, певучий голос, я решил повернуть рычаг жизни в другую сторону, и остаться здесь.

Я отправился в море с рыбаками… Как-то улучилась свободная минута, и я откровенно сознался Джиакомо, что хотел бы остаться у него…

– Что же, значит – ты любишь дочку?

– Не знаю, так ли люблю, как у вас любят и как у вас понимают, – но и она мне дорога, и вся жизнь ваша дорога мне и кажется мне той самой, о которой я мечтал.

– Ну, что же, оставайся!.. Подойдёшь нам – хорошо; не подойдёшь – сам увидишь и оставишь нас! – воскликнул старик и поцеловал меня. – Что Мелитта о тебе думает – я знаю, хоть она и молчит… Ты работник, а я таких люблю. Научишься работать с нами, – и нам веселее станет, и твоей любви будет слаще…

В тот же вечер я в последний раз сыграл в комической труппе. Получив сотенную бумажку, я забрал свои немногие пожитки из гостиницы и вместе с Джиакомо отправился в лодке к ним домой. Сидя рядом с Мелиттой, я пел… И первый раз в жизни почувствовал, что родина человека – там, где родилась его любовь.

Каморра

Благодаря пению и дружбе со старым уважаемым Джиакомо, у меня было широкое знакомство среди рыбаков и вообще прибрежных жителей. Отношения были ровные со всеми, и мне казалось, что раз у меня не может быть недоброжелателей, то и вся жизнь моя здесь протечёт мирно и беспечно. Однако, я ошибался. Нередко, среди всяких разговоров, Джиакомо предостерегал меня от посещений без него таверн, где, среди случайных знакомств, от дружной попойки до ножевой драки один шаг и где, по его словам, каморристы могли впутать меня в самую неприятную историю.

Джиакомо не был яростным противником Каморры; он даже признавал за нею политическое значение, но мне советовал быть подальше, так как к иностранцам у них вообще нет доверия, а я, так близко войдя в среду неаполитанских рыбаков, мог показаться им, если не опасным, то подозрительным. Всё это было досадно, так как мне хотелось ближе познакомиться с этой странной организацией, являющейся с одной стороны – народным судилищем и, к сожалению, с другой стороны, – обществом преступников высокого и малого калибра.

Как-то вечером я вышел на берег и сел в нашу лодку. Никакой определённой цели у меня не было, просто хотелось прокатиться. Взявшись за вёсла, я быстро отчалил от низкого берега и, напевая песни, огибал красивый мыс, на котором среди мирт, плюща и южного вереска белеют руины виллы Позилиппо. Я видел, как в другую лодку садились рыбаки, как и я, отдыхавшие в прохладе залива. Было совсем темно; когда я обогнул мыс, вдали показались огоньки скалистого острова Низида с его огромным и мрачным острогом. Я медленно подвигался вперёд, имея справа замирающие огоньки прибрежных вилл. Вдруг резкая тёмная полоска перерезала мне путь, и рядом со мной, слева вырисовалась лодка.

– Стой! – раздался крик. Я остановился. – Кто ты! Куда едешь?

– Рыбак Грегорио из Мареккиано. Иностранец. Выехал прогуляться по заливу.

– Эй, брат, не представляйся! Ты знаешь, что находишься в запрещённой полосе. Говори правду, зачем ты ехал к острогу? Покажи бумаги!..

Я вынул паспорт, показал его и удивлённо спросил:

– Но, позвольте, ведь это путь на Баньоли, и я нахожусь не далее тысячи метров от берега. Это не может быть запрещённой полосой.

– Ошибаетесь, – переходя на «вы», возразил мне человек с чёрной бородкой, одетый в военную форму, – но вы иностранец, и потому дадите отчёт о своих действиях военному начальству. Попрошу вас подчиниться моим требованиям. При вас имеется оружие?..

– Если только можно считать мой походный нож таковым! – И я вынул свой горный нож, острый, как кинжал, да ещё притом свежеотточенный.

– Достаточно! – воскликнул офицер, – Вы арестованы! Будьте добры пересесть в мою лодку!

Я последовал приказу; мою лодку привязали сзади, и мы поехали. Сердце у меня стучало, что-то захлёстывало внутри, и я чувствовал, что поплачусь жестоко. Я решил разговориться с конвоиром, предложил ему хорошую ароматную папиросу. Он с удовольствием её принял и поблагодарил. Затем я рассказал ему, кто я; между прочим, указал, что я певец и что хотя здесь недавно, но меня знает весь западный Неаполь и могут поручиться за мою благонадёжность.

– Так вот вы кто! – удивленно воскликнул конвоир. – Мне очень жаль. Мне совсем не хотелось бы доставлять вам такой неприятности, как обвинение со стороны военного ведомства! – Мы замолчали.

– Слушайте, молодой человек, – вдруг тихо сказал конвоир, – я имею возможность освободить вас. Но при условии, что вы никогда никому не обмолвитесь о вашей поездке и встрече с нами. Согласны?..

– Конечно, да! – радостно ответил я.

– Но помните! Никому, никогда… В противном случае вы подвергнетесь жестокому наказанию.

– Нет, будьте спокойны!

– Ну, а чтобы нам лучше сговориться, подпишитесь под этим листком. И я буду спокоен!

Чиркнув восковою спичкой, он осветил листок, на котором, под его диктовку, я написал несколько слов, даже не задумываясь над их значением:

«Сим я подтверждаю, что по добровольному соглашению с Capintrino Alessio – я обязался исполнять всё, что он потребует».

– Теперь подпишитесь!

– Но, позвольте! я обещался, что никому ничего не скажу о нашей встрече. А теперь вы уже хотите, чтобы я исполнял всё, что вы потребуете!

– Милый мой! Вы в пятидесяти метрах от острова. Еще несколько взмахов вёсел, и мы уже не сможем освободить вас. Вы согласны на мои условия? Поверьте, я не желаю вам худа!

– Да! Я согласен! – ответил я, и рискнул подписаться. Когда всё было сделано, капитан отдал тихий приказ, и мы повернули вправо.

После четверти часа езды в странном, неловком молчании, – мы подъехали к берегу. Я был поражён такой быстротой, и только теперь в мою душу закралось какое-то подозрение. До сих пор за спиной капитана я не мог рассмотреть направления; теперь, взглянув на берег, я сразу распознал, что мы находимся в двух шагах от виллы Позилиппо, т. е. почти у себя.

Мне страшно хотелось рассмотреть лица моих провожатых; – неожиданно закурив, я стал долго возиться со спичкой, и не безрезультатно. В гребце я почти тотчас же узнал виноградаря Марко с виллы Тальвер.

И сразу я почувствовал, что нахожусь в плену у людей, гораздо более опасных, чем военное ведомство.

– Капитан! – вдруг воскликнул я, когда получил от него обратно бумаги и нож. – Я протестую против насилия надо мной. Подписанная мною бумажка – это западня. Я хочу знать, кто через вас намерен распоряжаться мною? Кому понадобилась моя помощь?

– Каморре! – односложно ответил Алессио и, предложив мне пересесть в мою лодку, спокойно прибавил: – К вашему сведению должен прибавить, что завтра в три часа дня я буду ждать вас около «Чёртова Дома». Подчиняйтесь! Вашей подписью вы себя причислили к нашему обществу, которое всегда сумеет охранить вас от ваших врагов, и всегда сумеет отомстить вам, если вы окажетесь в числе его врагов. До завтра. Я жду вас!..

Лодка отъехала и скрылась в темноте. Сильным взмахом вёсел я направил свой баркас к дому. Наши уже готовились ко сну. И я, наскоро поужинав, лёг спать…

Вот как просто и неожиданно беспечная судьба превратила меня в «каморриста».

На следующий день, в три часа, я подошёл к трёхэтажным развалинам на берегу залива, к так называемому «Дому Духов» или, как его наименовали рыбаки – «Чёртову Дому».

Ждать капитана пришлось недолго. Из-за угла показалась его высокая фигура. С судорожно сжатыми губами и острыми глазами, он разглядывал меня в упор и, поздоровавшись, пригласил меня сесть на камне возле него.

– Слушайте, друг мой! Я доложил capintesta[21] о вас и о том, кто вы. В силу ваших знакомств и связей, вам не предложат ни одного дела, опасного для вашего имени и положения. Но в данный момент вы нам нужны, и мы, пользуясь случаем, который забросил вас к нам, – требуем вашего повиновения!..

– Если это не убийство и не грабёж, то я подчиняюсь!..

Каморрист улыбнулся.

– Caro mio, вы не итальянец, но вы должны бы присмотреться к жизни окружающих вас честных людей, – и тогда вы сознаетесь в своем недомыслии. Скажите мне, товарищ, признаёте ли вы кровавую самозащиту?..

– О да, конечно!

– Но ведь это убийство! – спокойно заметил каморрист, вынимая тонкую, длинную сигару и протягивая её мне.

– А признаёте ли вы кровавую месть?

Я закурил сигару и, нервно грызя её конец, ответил:

– Признаю!..

– Ну, вот мы с убийством и покончили. Значит, дело не в принципе, а в обстоятельствах… Что же касается грабежа, то я думаю, что вы отлично понимаете, что ни я, ни вы, никто из нас не пойдёт грабить рыбака, рабочего или лодочника, – а если мы отнимаем у купца, у богача, у собственника, – то это не грабёж, а более справедливое, хотя, конечно, не совершенное распределение материального благосостояния среди человечества… А теперь несколько слов об условиях вступления в каморру. Между прочим, вы хорошо владеете ножом?

Я улыбнулся и ответил, что немножко научился от Джиакомо.

– Хорошо! Завтра вы пойдёте со мной на собрание и, как требует наш ритуал, сразитесь, в присутствии наших товарищей, со мной; а сегодня я преподам вам несколько уроков борьбы… Далее – знайте, что каморра имеет своим центром Неаполь, но её агенты разбросаны по всему миру, и где бы вы ни были, она поможет вам, если вы нуждаетесь в ней, и вы ей поможете, если вы нужны, а если вы восстанете или выдадите её тайну, она жестоко отомстит вам… А теперь к делу. В настоящий момент в Неаполе проживает русский купец – богач из Москвы. Он скупает по всей Италии мраморные статуэтки, подделки под античные вазы и лампадки, и прочий антикварный товар. Наши товарищи, служащие в почтамте, проследили, что на его имя приходят очень часто большие суммы из Вены, от человека с русской фамилией, его патрона, вероятно, не владеющего иностранными языками. Рассматривая и наблюдая деятельность этого москвича, мы узнали, что он, за неразрешением вывозить из Италии мрамор, перевозит его контрабандой под видом фруктов. Кроме того, мы подозреваем его в мошенничестве, так как, получая большие суммы, он тратит на покупки очень мало, покупая всё даже не на складах, а у разносчиков, продающих дёшево только брак. И наша задача такова: узнать, прежде всего, ближайшие цели этого купца и, в зависимости от этого, списаться с его патроном… Чтобы не терять времени даром, прошу вас в точности перевести следующий документ.

Он вынул из кармана осторожно вскрытый конверт, адресованный на имя купца П., Poste Restante… В нём находилось письмо следующего содержания:

«Цены на кораллы нахожу высокими. Во всяком случае – товар берите. Только вчера перевёл вам пятнадцать тысяч. Итого у вас с прежними должны быть неистраченными двадцать пять. Для чего же ещё десять? Но если это необходимо, я перешлю в Венецию, куда прошу вас приехать до Генуи. В стекле и коже не уверен, хочу подождать. Скорей кончайте с вазами. Беспокоюсь за статуэтки. Счёт от вас получен две недели назад, а товара всё нет». Я перевёл его вслух.

– Верно, – ответил капитан, – содержание этого письма мы знали. Вы перевели его точно… Итак, сегодня вечером, в девять, мы встретимся с вами здесь же. А теперь вынимайте нож!..

Я вынул уже знакомый ему горный нож, острый, как бритва. Сняв пиджаки, мы оба засучили рукава. С щёлканьем раскрылся нож, и я крепко захватил в кулак роговой клинок. Защищая левой рукой голову и грудь, мы оба приготовились к борьбе.

– Эй, держите свободнее левую руку, не так напряжённо, чтобы она могла скользить в любом направлении!

Я послушался и постарался размягчить руку. Потом он крикнул:

– Теперь нападайте!

Я осторожно стал наступать, глазами следя за его ножом и стараясь, хоть и не сильно, но опустить правую руку на него… Не тут-то было! Каждый раз, когда рука моя опускалась, ей навстречу, больно ударяя снизу по кисти, отвечала его левая рука.

– Нападаю! – вдруг крикнул капитан и, с мгновенной быстротой, опустил свой нож; но я ожидал этого удара давно, и легко отразил его. В то же время, пользуясь тем, что капитан не ожидал ответа, я быстро ударил его, хоть и легко, у правого плеча.

– Молодец! – воскликнул капитан, отбрасывая нож. – Давай же поцелуемся! Я покажу твой удар сегодня вечером и, поверь, тебя похвалят. Не всякому удавалось ударить капитана Алессио!

Вынув из кармана белый платок, он перевязал им мою левую руку и, нанеся мне поверх платка лёгкий удар, воскликнул:

– Теперь ты наш! Приходи сюда вечером, а пока прощай!

Наложив себе повязку, капитан Алессио скрылся в густом саду «Чёртова дома».

В девять часов я встретил его в сопровождении виноградаря Марко и безусого юноши по имени Роберто. Мы отправились трамваем в Torre-del-Greco, откуда поднялись по пыльной дороге, ведущей к Везувию. Через несколько минут пред нами гостеприимно раскрылась дверь небольшого трактира, где нас, очевидно, ждали.

Мы вошли в последнюю комнату, где сидело человек десять со смуглыми угрюмыми лицами.

– Товарищ, мы знаем от Капинтрино Алессио, что ты в силах быть «тамбуро»[22]. Теперь скажи, хочешь ли ты им быть, или ты только подчиняешься необходимости? – произнёс седой человек высокого роста, с красивыми смелыми глазами и гордой осанкой, одетый в простой рыбачий костюм. Воцарилось молчание. Я понял, что каждое слово лжи здесь равносильно самоубийству – и я искренно ответил:

– Товарищи! Я иностранец и никогда не стремился стать членом вашего кружка. Но, раз введённый в него, я обязуюсь быть полезным человеком в том деле, которое предпринято вами сейчас, так как не считаю ограбление вора несправедливым воровством и даже, пожалуй, считаю заслуженным им наказанием!

– Мы выслушали тебя, товарищ. Клянёшься ли ты, что тайны наших знаков, собраний и лиц, поскольку ты их будешь знать, останутся в глубине тебя?

– Клянусь! – спокойно ответил я и, подняв правую руку, произнёс несколько слов присяги, продиктованной мне капитаном.

Вслед затем юный Роберто вышел со мной в зал трактира; как только что вступивший член, я по традиции заказал чуть ли не за двадцать пять франков блестящий ужин.

По возвращении в кабинет, где заседали начальники, мне объявили, что я принят в число каморристов, и я расцеловался со всеми ими… Потом начался ужин, пошли беседы; за ними – игра в домино и шашки. А капитан учил меня запрещённым приемам ножевой драки и защите от них. Таковыми были: во-первых, перебрасывание ножа во время боя в левую руку, и во-вторых, – вместо удара неожиданный бросок ножа. Ученье продолжалось часа полтора… Потом, уже в три часа ночи, большинство разошлось; остались только капитан, красивый старик (Capintesta) и голубоглазый блондин – чиновник главного почтамта. Он вынул ещё не распечатанное письмо из Вены на имя купца П. Нагрев конверт над кипятком, он осторожно вскрыл его и подал мне письмо, оно было коротко:

«Вас обманули. В ящиках, вместо мраморных статуэток, – гипс. Ради Бога, сделайте всё, что возможно, чтобы заставить негодяев исполнить обязательство. Бросьте временно Неаполь. Выезжайте немедленно в Венецию. Расследуйте, только осторожно, чтобы не впутаться. Немедленно ответьте».

Когда я перевёл письмо, – кругом расхохотались.

– Вот негодяй, – да ведь, вне сомнения, он даже и не покупал мрамор, и решил надуть патрона, в надежде на то, что раз контрабандная переправа уже есть преступление, то патрон не сможет обратиться к помощи полиции! Ха-ха! Ну-с, для меня программа ясна! – сказал старик.

– Мы слушаем, – почтительно ответили присутствующие.

– Наш новый товарищ, которого мы назовём, не в обиду будь сказано, «Ляргонаре»[23] (тут все, не исключая и меня, расхохотались, так как это прозвище вполне ко мне подходило), – наш товарищ напишет по-русски латинским шрифтом две телеграммы. Содержание первой, якобы поданной из Вены (это нам устроит на телеграфе Роберта), таково: «Немедленно отправляйтесь в Венецию. Обнаружен подлог товаров. Жду вас в Альберго-Марино».

Содержание второй, которую мы пошлём в Вену от имени купца, следующее:

«Немедленно выезжаю. Деньги необходимы для устройства дел. Переведите банк Венето».

Пока старик говорил, я чётко записал их на двух листах.

– Конечно, купец П. отправляется в Венецию, а одновременно и мы; там он узнаёт, что его патрон выехал утром в Милан. Мы задерживаем П. в Альберго; ночью обыскиваем его, подкладываем вместо денег бумагу, а если у него вместо наличных – аккредитивы, то задерживаем его на несколько дней, пока сможем получить деньги. Потом вызовем его телеграммой в Милан, и туда с некоторыми разъяснениями пригласим и его патрона. А дальнейшее – это уже их дело!

Наутро я дал телеграмму в Вену, а двое (капитан с Роберто) выехали из Неаполя с расчётом на другое утро уже быть в Венеции. День я провёл, как всегда, в работе на берегу. Мне пришлось солгать своим, говоря, что я еду в Рим дня на три.

На другое утро на вокзале нам, прежде всего, сообщили, что П. выехал из отеля; потом появился отельный комиссионер, который усаживал коренастого купца, недурно владевшего французским языком, в купе первого класса. Проходя мимо нас, комиссионер протянул старику записку и скрылся.

Мы сели в соседний третий класс, беззаботно куря сигары. Я не спрашивал старика, подчиняясь общей дисциплине и чувствуя себя только пешкой; но он сам протянул мне записку. В ней было сказано (по сообщению номерного), что деньги при купце, во внутреннем кармане жилета, и что часть денег положена им в банк «Хольм и К°».

Старик сейчас же объяснил мне, что вкладывание денег в мало известный банк – это шаг для большей безопасности, ибо в известных банках могут знать его патрона, а в небольших, конечно, нет.

Мы изредка на станциях наблюдали за купцом. Он, видимо, был недоволен и вызовом в Венецию, и предстоящими объяснениями.

Когда вечером мы улеглись, я закрыл глаза и, делая вид, что сплю, в то же время наблюдал за стариком. Было около часу ночи. Мы только недавно проехали Болонью, – когда старик тихо приподнялся и вышел на площадку. Он что-то высматривал. Потом вернулся спокойный, но, видимо, довольный. В пять часов утра мы приехали в Венецию. Едва взглянув в окно, я увидал на перроне капитана. Он зорко осматривал каждый вагон. Когда предшествующий нам первый класс медленно прокатывался мимо него, он сейчас же пошёл рядом, а через мгновение идущий за ним отельный комиссионер вскочил в вагон. Мы вышли на платформу. Проходя мимо первого класса, я увидал на нём большую меловую метку – крест, величиной с четверть аршина. Я начал понимать цель ночной прогулки старика, а когда с нами поравнялся купец с его носильщиком, и на чемодане я увидел такой же крест, – тогда для меня стало вполне понятным, почему капитан и его помощник сразу нашли купца.

Они сели в гондолу. Мы – в другую. Они поехали в одну сторону, мы – в другую. Через четверть часа мы подъехали к каналу Rio dello Senso, и по узкой лестничке вошли прямо с канала в небольшую гостиницу.

Нас встретил маленький бритый старичок; засуетившись, он крепко пожал руку старику, а через несколько минут мы уже были в небольшой комнате под № 6. Рядом по коридору находились другие комнаты, и я обратил внимание, что номера написаны не на самой двери, а на пластинках, которые привешивались к дверям.

– Ну, пойдём, друг мой, – сказал, улыбаясь, старик, – выпьем вина, а потом займёмся делом!

Мы выпили по стакану «лакримо» и возвращались по коридору обратно.

– А ну-ка, найди наш номер! – сказал старик.

Я пошёл вперёд. Номера были сняты. Открывая дверь за дверью, я невольно поразился. Комнаты были так схожи друг с другом, что отличить их не было никакой возможности. Более того, – коридор по ту сторону заканчивался совершенно такой же гостиной, какую мы только что покинули, – как будто мы вступали вовнутрь зеркала. Но вдруг я присмотрелся и, остановившись возле одной из дверей, сказал:

– Здесь!

Действительно, это был наш номер.

– Как же ты узнал? – спросил старик.

– По следам пыли, оставшейся от наших сапог. Когда номер был открыт, мы стояли в дверях.

– Молодцом! А разве ты не пробовал просто сосчитать? Ведь здесь был номер шестой.

– Да, но ведь в действительности это четвёртый от одной гостиной и пятый от другой!

– Да, и это-то сбивает тех, кого надо сбить!

Потом наш провожатый нацепил номера в порядке по обеим сторонам коридора и под несколькими прицепил дощечки «Занято».

– Ну, теперь за дело! – воскликнул старик. Мы вошли в свой номер, куда хозяин принёс штатские костюмы и грим. Старик блестяще загримировался старым евреем, прикрепив седую накладную бороду. А мне пришлось превратиться в белокурого француза с франтовскими усиками.

Выйдя из номера, мы расселись по столикам, взялись за газеты и стали завтракать в то время, как хозяин, превратившись в изящного буфетчика, разливал по стаканам вино.

Послышались – звонок, хлопанье дверей, шаги на лестнице, и, наконец, вошёл наш купец в сопровождении комиссионера и капитана.

Купец недовольным голосом спрашивал, отчего нет снаружи вывески, что это отель «Марине»; но хозяин вежливо отвечал ему, что очень редко в Венеции можно найти надпись с каналов, так как все вывески к улице.

– Когда вы соизволите выйти на площадь, то увидите и надпись и рекламы!

Вслед за этим купец сейчас же справился, нет ли здесь г. М. из Вены, на что хозяин предупредительно ответил:

– Ах, это значит, вы – г. П., которого ожидал мой постоялец? Так он придёт сюда часов в пять или немногим позже. Он просил вас подождать его тут.

– Неужели он не оставил ни записки, ни письма?

– Никак нет! Почему-то сочли неудобным!

На этом разговор и кончился. Купец пошел вслед за комиссионером в номер. Мы продолжали спокойно сидеть за столом. Через несколько минут он снова вышел и заказал себе завтрак. Пока он ел, а я читал газету, старик исчез, буфетчик завозился у прилавка, предлагая различные вина. Прошло с четверть часа. Купец поднялся и, немножко сонный от усталости и от вина, отправился в свою комнату. В ту же минуту буфетчик оставил в покое свою возню и потащил меня за собой. Я подошёл к двери. В замочную скважину, в которой торчал с той стороны ключ, было видно, что купец лежал на постели одетым, а возле него на стуле покоился чемоданчик. Медленно открылась дверь нашего номера, и старик жестом подозвал нас. У них, оказывается, время не пропало даром: пока купец обедал и пил вино с крепким сонным порошком, товарищи сменили саквояж купца точно таким же, но наполненным всякими пустяками, а настоящий саквояж – очищался сейчас. В нём ничего не оказалось важного, кроме револьвера, который был взят мною, и счетов, записок, обязательств, которые были забраны стариком. Деньги и паспорт купец, очевидно, носил при себе.

И тут произошла самая интересная для меня картина. После того, как саквояж закрыли подобранным ключом, – старик пошарил рукой за умывальным столиком в углу, и вдруг вся стенка, отделяющая нас от соседнего номера, плавно опустилась вниз. Мы оставались на местах. Старик сам взял саквояж и поставил его на место, передав нам подложный. Затем он осторожно подошел к спящему и прислушался к его дыханию. Потом, расстегнув на купце жилет и вынув из внутреннего кармана толстый, туго набитый конверт, он подозвал меня и передал пакет. В нём были самые разнообразные ассигнации – русские, австрийские и итальянские, все очень крупные; затем чековая книжка на предъявителя от банка «Хольм и Кº», потом письма и прочие неважные для нас документы. Деньги были взяты нами почти что все, за исключением верхних пяти сторублёвок, которые, будучи русскими – не имели себе подобных под рукою. Остальные же были подменены фальшивыми кредитками, которых в Италии очень много. Труднее было заменить чековую книжку. Тем не менее, её взяли; вложив подложный пакет, старик достал из пиджака купца паспорт, застегнул жилет, – и, выйдя к нам, восстановил перегородку.

В два часа дня получился от друзей ответ из Вены, где сообщали, что русский коммерсант М. получил из Неаполя телеграмму.

Мы вышли в гостиную, куда к вечеру собрались в значительном количестве мужчины и женщины.

В то же время от имени купца П. была послана депеша в Неаполитанское отделение банка «Хольм и Кº» о немедленном и срочном переводе всей вложенной туда суммы на банк «Венета».

Пока готовились дела, мы сидели в гостиной и обедали, уже, конечно, без грима, в своём естественном виде.

И вот, собственно говоря, единственный день и вечер, когда я сам был каморристом и когда я прочувствовал настоящую жизнь этих романтических бандитов.

Когда все, кого ожидали, собрались, нас в комнате находилось пятнадцать человек, из которых шесть были женщины. Представив меня как нового товарища, с помощью которого обделано сегодняшнее дельце, старик объявил, что у купца пока взято различными ассигнациями наличных около 12.000 франков и есть надежда, что завтра получится еще 20.000 по чекам в банке «Венето». А потому расчёт будет таков: какая бы сумма в конечном счете ни была получена, 60 процентов получает касса, а 40 процентов непосредственные участники.

– Ты, Сальваторе, позаботься о том, чтобы твой гость проспал ещё до завтрашнего вечера, после чего он получит немедленно приглашение в Милан… А теперь, господа, будем веселиться и обдумаем дело с зеркалами. Кто предлагает? Ты, Маттео? Говори! – И старик сел в мягкое кресло.

Поднялся красивый смуглый человек лет сорока, и долго подробно объяснял предприятие, которое казалось ему весьма выгодным. Все внимательно слушали. Потом выяснили состав участников. Из здесь присутствующих были намечены семь человек, без участия неаполитанской группы. Когда началось рассмотрение деталей, кружок неучаствующих отделился, и у нас полилась своя беседа.

Я стал присматриваться. Какие интересные лица! Одно любопытнее другого! Сейчас возле меня, кроме наших неаполитанцев, были ещё четверо, из них трое женщин. Какие женщины! У одной – сверкающие глаза, мужской резкий смех и тонкая, совершенно аристократическая фигура. Её зовут Флоретта. Мы быстро разговорились с ней и с её подругой – полуиспанкой Ниной, жгучей брюнеткой с усталыми глазами, полной высокой грудью и длинным рубцом около уха.

Мы весело болтали, сменяя одну бутылку другой. Рассказывали они о своих «работах», вспоминали самые ужасные кровавые истории.

– А помнишь, Нина? – вдруг воскликнула третья женщина, седая, хоть и нестарая «Тихоня» (как её называли) – действительно, сидевшая неподвижно и одиноко за бутылкой, прислушиваясь то к одним, то к другим. – А помнишь, как тебя хватил Коррадо по щеке? Почему ты не расскажешь этого молоденькому форестьеру[24]? Ему пригодится на всякий случай…

Я заметил, что лица Флоретты и Нины грозно нахмурились. Но они не ответили ни слова. Только юноша, который сидел возле них, ударил кулаком по столу, и крикнул:

– Тихоня! Замолчи! Я убил Коррадо и убью всякого, кто дотронется до Нины!..

– Не убьёшь! – протянула спокойно Нина. – Не убьёшь. Только хвастаешь. Теперь я и сама тебе спуску не дам! – Вдруг она вскочила. – Ты надоел мне, слышишь! Я хочу драться с тобой! Выходи!

И, вытащив из-за пояса нож, она стала в позу. Ужас пронизал меня при мысли, что сейчас эта прекрасная женщина свалится под ударом взбешённого отвергнутого любовника. Я ждал, что все встанут между ними и не допустят драки. Но никто даже не откликнулся. Одна группа была занята советом, другая – наша – спокойно ждала результатов. Я схватил руку Флоретты и почти простонал:

– Слушай! Да ведь он же убьёт её!

– Он? – улыбнулась красавица. – Глупый ты! Разве не видишь, что он, хоть и беснуется, но уже дрожит, как побитая собака. Они и трёх раз не встретятся, как он уже будет кончен!

В это время они бросились друг на друга, а я опустил голову на стол, зажмурил глаза и зажал уши, чтобы ничего не знать. До меня доносились заглушённые стуки и крики, пока, наконец, чья-то рука обняла мою шею. Я вздрогнул и решил открыть глаза… Надо мной стояла Нина и говорила:

– Да что с тобою, мальчик?

– Господи! – крикнул я, – ты жива! Клянусь, если бы он убил тебя, я уложил бы его на месте!

Но как странно!.. Юноша был жив, хотя и с разрезанной щекой, из которой ручьём лилась кровь. Что же случилось? Ведь говорят, что каморристы дерутся до конца?.. Оказалось, что произошёл редкий случай: во время борьбы юноша уронил свой нож. И, не желая воспользоваться своим преимуществом, Нина не нанесла ему смертельного удара, а только ранила… Юноша услышал мой возглас и, обернувшись ко мне, яростно крикнул:

– Ты уложил бы меня? Ты, заморская собака?! Да я тебя…

Но капитан Алессио встал, грузно положил руку на его плечо и глухо сказал:

– С этим мальчиком я дрался, и я получил удар. Понимаешь? Так молчи!

Обе женщины обернулись ко мне и потянули к столу.

– О, значит, ты ловкий… А я думала, что ты никогда крови не видал, если так испугался!

– Я испугался не самой крови, а того, что именно твоя кровь прольётся!

– Эй, смотри, не влюбись в Нину! – усмехнулась Тихоня. – У неё глаз дурной…

– Молчи, старуха! – вся в огне, вскочила Нина. – У меня он дурной только для тебя!

К этому времени заседание кончилось, и вся их группа присоединилась к нам. Как только подошёл старик, все успокоились и почтительно пригласили его к столу. Но он отказался и, подойдя ко мне, сказал с тихой улыбкой:

– Ну, что, Ляргонаре? Ты, кажется, изменяешь своей Мелитте?

Я покраснел до корней волос, но через мгновение оправился и громко ответил:

– Нет, учитель! Я не изменяю ей ни словом, ни делом. Но я уже не только не жалею о моём вступлении в ваш кружок, но рад и благодарен вам за эту радость!

– Ну, вот то-то! Когда я видел тебя случайно на Джаниколе в Риме, где ты пел так, как будто можешь жить одним только солнцем, я подумал про себя: «Вот свободный человек». И я был прав. Ты никогда не уживёшься с большим светом! Ты слишком любишь свободу!

Стали расходиться. Тяжело мне было расставаться с ними, хотя я знал, что не смею привязываться, и не потому, что в Неаполе оставалась Мелитта, а потому, что впереди была едва начатая жизнь, университетская работа и какие-то попытки гражданской борьбы на родине.

Мы сердечно распрощались и легли спать со стариком в одном номере. На следующее утро мы вместе отправились в банк «Венето». Я представил чековую книжку и паспорт и без труда получил огромную сумму.

Денег же из Вены не было. А когда мы вернулись в гостиницу, то нашли оттуда телеграмму: «Приезжайте Мюнхен Централь-отель».

Мы запечатали телеграмму и подождали до вечера. Вложив в карман купца П. его паспорт и чековую книжку, я сел тут же за стол и написал подробное письмо о мошенничествах этого ловкого фактотума. Затем вложил в конверт несколько документов, найденных среди бумаг купца и изобличающих его письменные договоры с различными аферистами по постановке дела, и их взаимные гарантии и обещания. Письмо было отправлено в Вену днём со скорым поездом. А вечером купец П. проснулся. Прочтя телеграмму, он потребовал ужин и спросил, долго ли он спал. Ему ответили, что несколько часов, так как он приехал утром. Очевидно, пошарив кругом и найдя всё в исправности, он расплатился по маленькому счёту, который был ему подан, и попросил немедленно подать гондолу.

Было уже совсем темно. Гондола была крытая, да и всё равно, сколько бы он ни осматривался, ничего не сумел бы запомнить, настолько всё было обыкновенно. Мы ехали в нескольких метрах позади. Когда мы вошли на перрон, купец уже устроился в вагоне. В восемь часов поезд на Мюнхен тронулся: мы проводили его глубоким молчанием, и поспешили к своему. Только теперь, уже рассевшись по разным вагонам, мы легко вздохнули, и сердца забились ровнее и тише. Наша работа окончилась.

По приезде в Неаполь я в тот же день около «Чёртова Дома» получил следуемые мне 1.173 франка; не заходя домой, я отвёз их в город и пожертвовал Обществу покровительства сиротам; взять себе эти деньги у меня не хватило ни совести, ни духу.

Так кончилась моя работа с каморристами, но встречался я с ними и позже.

Чудо св. Яннуария

Это было в воскресенье 2 мая. Ещё не было пяти часов, когда старик Джиакомо разбудил меня и всю нашу компанию. Вчера был уловный день, мы хорошо поработали сетью и весь вечер прогуляли.

Дочка моего хозяина и друга – Мелитта, его племянница Реджина, сам Джиакомо, я, да ещё двое молодых рыбаков – рыжий Чезаре и хромой Андрео решили во что бы то ни стало пробраться в собор заранее, чтобы своими глазами увидеть чудо св. Яннуария.

– Эй ты, лежебока! – услышал я над собой звонкий голос Мелитты, – проспишь чудо, так за всё лето ни одного тунца не поймаешь!

– Да, да! – раздалось в дверях, – подымайся, Грегорио! – и оба молодца вошли в комнату, дружно здороваясь с хозяевами.

Видя, что все уже на ногах, я накинул на себя куртку и побежал купаться. Быстро разделся и бросился в море. Вода была тихая, прохладная. Освежившись, я почувствовал, как кровь заиграла в руках и ногах; я взглянул на спокойную гладь залива, усыпанного блестящими на солнце парусами. Со всех сторон съезжались богомольцы.

Оглянувшись, я увидел мягкие солнечные блики на зелёном склоне Позилиппо. Уже проснулись густые сады прибрежных вилл, затрепетали пинии, пальмы и белые оливки. Заблистал тихим зелёным ковром с бело-красной вышивкой Неаполь, и в далекой синеве задымился Везувий.

Погода была чудесная. Тепло; лёгкий, свежий ветерок. И ближние горы, и далёкий Капри скрывались в голубоватой дымке.

Пока девушки готовили завтрак и раскладывали по пакетам провизию, – мы оснастили маленький баркас и приготовились в путь.

Наконец, всё готово. Мужчины сели на вёсла, а девушки сплетали из цветов живой крест.

Огибая город, мы видели, как вырастали толпы на набережной Караччиоло, заполняли сад городской виллы и по крутым уличкам поднимались вверх. Нам нужно было поставить лодку в знакомом месте. Обогнув овальный залив дель-Ово и длинные косы торговых молов, мы подъехали к устью речки Себетто, и здесь у берега прикрепили свой баркас. Теперь мы находились в центре рыбачьего Неаполя, и по крохотным переулкам, среди толпы голых ребятишек поднимались к широкой улице.

Со всех сторон сползались люди в пёстрых костюмах, жёлтых шляпах, красных поясах: взлохмаченные, кричащие, одни пешком, другие в своеобразных крытых повозках, увешанных бубенчиками.

У дверей домов с белыми балкончиками, со спущенными синими шторами, домов, обвешанных мокрым бельём, у раскрытых дверей – уже стояли горячие жаровни, и толстые женщины возились над макаронами и рыбой… Проскальзывали лотки с фруктами и зеленью; с долгим блеяньем пробегали дойные козочки; и свежий запах пищи смешивался с вечным зловонием грязных узких улиц. Из окон выглядывали знакомые лица.

– Добрый день, господа! – крикнул нам слесарь Джулио, недавно похоронивший старую и злую жену. – Вы что? К святому Яннуарию? А я с тех пор, как Лючия померла, и не молюсь больше. Боюсь прогневать Господа!.. Ведь, о большем счастье я и мечтать не смел!

Все мы искренно расхохотались, так как помнили, что эта фурия Лючия не только не пускала его никуда, но иногда, для острастки, угощала глупого добряка пощёчинами.

Но вот из-за угла, возле церкви Кармино, выскочила целая гвардия мальчишек с корзинками, в которых виднелись чётки, статуэтки святого и тут же бутылочки с газовой водой.

– Святой из воска – пять сольдо! Святые чётки – десять сольдо! Acqua gassosa! Acqua d’arancia!

Мы завернули на площадь Рынка, где уже стояли будки с книжками, лотки с лимонами и апельсинами, лотки с рыбой и овощами.

В углу, около прелестной светлой церкви «святого Креста» толпа окружила человека, продающего картинки с жизнеописанием Яннуария.

– Казнь святого – двадцать чентезимо! Избавление от чумы – двадцать чентезимо! Точная фотография святого – пятьдесят чентезимо!

Крики толпы, крики продавцов и визг ребятишек сливаются в безумный гул. Доносятся споры и ругань:

– Porca Madonna! Да что я родил тебе твоего святого, что отдам его задаром! Мне он самому обошёлся по три сольдо за штуку!

– Чудо святого Яннуария – двадцать чентезимо!

– Лимоны, лимоны, свежие лимоны! – выкрикивал детский голосок.

– Помогите больному, безногому! Да поможет вам святой Яннуарий! – И быстро, вприпрыжку догоняя проходящих, «безногий» хватает на лету брошенные сольдо.

Наконец, мы вышли на широкую площадь и по главной улице, запруженной многотысячной толпой, направились к собору. Подвигаться приходилось медленно. Тут и там показывались длинные процессии – одни с крестоносцем во главе, другие несли большие посеребренные статуи святого.

Отовсюду доносились тягучие псалмы и песни, посвящённые св. Яннуарию. Масса народу, преимущественно женщины, дети и увечные, – причитывая, распевая, спешили помолиться о благополучном лете.

Но вот мы добрались до перекрёстной улички и по ней, в обход толпе, кинулись к храму. Но на широкой улице Трибуналов нам пересекли дорогу – толпища, идущие из окрестных деревень. Они несли на себе всякие эмблемы любви и благодарности: восковые руки и ноги, сердца из зелени, сердца из теста. Всё это – подношения святому в благодарность за исцеление от болезни, за удачный год, за крепких здоровых детей…

– Кайтесь, кайтесь! – кричал с какого-то возвышения толстый неуклюжий иезуит, в белом парадном облачении, отирая потный лоб красным платком, и собирая деньги в большую кружку.

– Кайтесь! Близок час великого чуда! Судьба Италии в ваших руках! Кайтесь! Жертвуйте на святую церковь, и да спасёт вас св. Яннуарий.

И толпа бросала деньги хитрому монаху, а он продолжал свою проповедь в том же духе…

Наконец, с большим трудом мы пробрались к боковым дверям собора и устремились к паперти… Наши девицы возмущались тем, что в толкотне им испортили их крест из цветов, Чезаре и Андрео поддразнивали их, а Джиакомо, сняв шляпу, тяжело переводил дыхание.

Из церкви доносились крики, вопли и взвизгивания женщин и детей… Уже здесь в дверях – многие стояли на коленях, ещё более затрудняя проход.

Едва мы двинулись вперёд, как раздались крики протеста и возмущения:

– Эй, эй! Куда прёшь?.. Чего вперед суётесь?.. Тут и раньше вас пришли!..

Я уже готов был податься назад, но старый Джиакомо властно повёл нас за собой.

– Вот ещё глупости! – воскликнул он, – и сами не двинутся, и другим мешают! Вздор!.. Вали, ребята!..

Деятельно работая локтями, мы пробивали себе дорогу.

Вдогонку раздавались самые разнообразные восклицания:

– Поклонитесь от меня св. Яннуарию! – вопила какая-то старуха.

– Помолитесь о моей дочке Катерине! – кричала другая.

– Чтоб тебе св. Яннуарий так ноги переломал, как ты меня придавил, проклятый! – визжала какая-то отвратительная женщина, которую мы притиснули к стене.

Как раз в тот момент, когда мы протолкнулись в самую церковь и из света и воздуха окунулись в душный полумрак, – в это время, – последний в нашей цепи – рыжий Чезаре сцепился с длинным тощим капуцином, опоясанным белой кокосовой верёвкой. Монах, не желая пропустить нас вперёд, сбил с Чезаре шляпу, к которой был приколот только что купленный восковой святой. Маленькая фигурка, и так уже таявшая от жары и солнца, упала и вмиг была раздавлена напиравшей толпой. Но Чезаре не мог успокоиться, пока не сорвал с груди монаха такую же фигурку. Одной рукой толкнув монаха в сторону, он другой – сильным ударом прилепил фигурку к его спине.

– На, тебе, святого в спину! – крикнул Чезаре, присоединяясь к нам.

– О, Санто Дженнаро! Помоги мне плюнуть на эту рыжую собаку! – завопил монах…

И долго-долго позади нас раздавалась ругань.

Мы вошли в церковь, вернее, втиснулись в неё. Все капеллы были открыты и заполнены народом. Но центром, конечно, была капелла святого, к которому мы пробирались, буквально перелезая через тела и головы.

Тут уже почти никто не двигался. Стоя на коленях, лёжа чуть ли не друг на друге, – плакали и стонали молящиеся. От времени до времени, между звуками органа и хора, раздавались возгласы:

– О, Санто Дженнаро, помилуй нас!

И о чём только не просили святого!.. И о том, чтобы прошла болезнь, и о том, чтобы родился мальчик, а не девочка, чтобы ветер пригнал побольше рыбы, чтобы у козы прибавилось молока…

Мы продолжали продвигаться среди стонов и молитв. Но вот перед нами заблистали огни Капеллы Сокровищ, наполненной массой серебряных и позолоченных статуэток и бюстов святого. Большая решётчатая бронзовая дверь открыта. И чудесная капелла из мрамора, порфира, серебра и золота засверкала перед нами. Всё утопало в огнях.

В ту минуту, когда мы добрались до балюстрады, окружающей престол, – оказалось, что дальше продвинуться нельзя, ибо первые места заняты иностранцами и, конечно, за большие деньги. Мы пробовали протиснуться ещё, но наткнулись на сердитых немцев, которые, указывая на зелёные билетики, коверкая язык, чуть ли не кричали:

– Mio posto… pagato…

Но мы и без того знали, что эти места оплачены, так как каждое чудо увеличивает доход церковных служителей на несколько сот франков.

Мы не протестовали и, протолкнувшись к самой балюстраде, стали на колени, главным образом, ради отдыха.

Семья Джиакомо и его друзья, как и все морские люди, были суеверны, но не религиозны… Вода, ветер, солнце, – не канонизированные христианской религией, – вот их настоящие святые… А Яннуарий, Франциск и даже Святая Троица, – это для тех, кто от земли, кто нуждается в защите земных богов…

Наступило девять часов. Священники, прелаты, наполнявшие центр капеллы, загнусавили скороговоркой «Credo», подхваченное всем народом. Кардинал в фиолетовой мантии, стоявший спиной к молящимся, положил перед собой на подушечке два хрустальных флакончика, заключающих сухую кровь святого, и повернулся к нам лицом… Вся толпа замерла…

Кардинал приподнял флакончики кверху, и поместил их против света… Но ничего в них не изменилось, и продолжая держать их в руках, кардинал стал усиленно молиться.

Тишина прерывалась плачем и выкриками молящихся. Моментами становилось жутко от этой тишины, рядом с пёстрыми яркими облачениями прелатов, епископов и самого кардинала, рядом со сверкающей золотом капеллой…

Прошло ещё полчаса, и ещё полчаса… Но чуда не происходило… Сухая кровь не оживала, и великий момент, когда на свету становится видимым движение красной жидкости, этот желанный момент не наступал.

Прошли ещё несколько минут… Лицо кардинала было мертвенно-бледным… Его волнение передавалось окружающим… Вдруг сзади стали раздаваться сначала ропот, потом громкие возгласы, и, наконец, злобные крики:

– Санто Дженнаро, помилуй нас!… Разве мы скверно молились?..

– Он разгневан… Он не хочет чуда!

– Как?!.. Кто сказал: он не хочет?.. Он должен хотеть!..

Голоса стали взволнованней… Толпа поднялась с колен и стала напирать на передние ряды, на нас, на балюстраду…

Дикие угрожающие возгласы в сторону кардинала участились:

– Эй, padre, будет чудо или нет?

– Эй, ты!.. Нам надоело ждать!.. Делай чудо!..

– Смотри, как бы с твоей головой не случилось чуда!.. На всю жизнь останется в красной шапке!..

Раздались смешки и глухое гоготанье…

Вдруг ясный гулкий голос кардинала отчётливо воскликнул:

– Мы согрешили перед святым Яннуарием… Кайтесь, ибо кровь мученика не оживает, так как святой отвернулся от нас!

Взрыв негодования ответил ему воплями и криками:

– Что он сказал?.. Он отвернулся?.. Ха-ха!.. Так тьфу на него!..

– Porco Santo!.. Проклятье ему!.. Бей его, бей его!..

– Обманщик!.. Предатель!.. Он нашлёт на нас несчастья!.. Он смеётся над нами!.. Долой его, долой!..

И, в то время, как кардинал и прелаты продолжали молиться, через всю церковь, среди неописуемого гвалта, полетели сломанные восковые фигурки…

Служители старались оттеснить толпу от алтаря к выходным дверям, и, как только удалось освободить капеллу, изгнав в том числе и нас и иностранцев, бронзовая дверь капеллы закрылась…

С трудом выдерживая напор колышущейся из стороны в сторону толпы, смешавшись в одну кучу, мы старались думать лишь о том, чтобы не растерять в суматохе друг друга.

Поминутно в лицо попадали куски воска и дерева, которым взбешённые неаполитанцы забрасывали капеллу и статуи святого.

Прошло ещё около часа, прежде чем нам удалось выбраться из храма.

На улице толпа бесновалась… Клочья бумаги, остатки картин, воск, дерево, гипс – всё это заполняло кишащую народом площадь.

Толпа подвигалась к морю… Среди проклятий, ругани и криков, уже раздавались весёлые разгульные песни.

Молодёжь, неся на руках обломки статуй, облепленных грязью и навозом, с гиканьем и пением, спускалась по Соборной улице к порту, чтобы утопить обманщика-святого…

Когда через два часа мы, в своём уютном баркасе, огибали город, по дороге к дому, – залив покрылся грязной густою плесенью…

Это плавали остатки изображений любимого святого, который сегодня не сумел оправдать возложенных на него надежд, и этим возмутил против себя весь свой многолюдный приход…

– Смотрите, смотрите! – вдруг воскликнул Джиакомо. – Святой оживает!

Мы посмотрели в сторону, и рассмеялись… Там прыгала по поверхности воды жёлтая головка… Какая-то шаловливая рыбка, может быть, от голода, а, может, для забавы, дёргала снизу разбитую святую игрушку…

Грот Бессмертных

Когда-то, в незапамятные времена, прекрасные свободные язычники объединились в небольшое, но дружное общество, чтобы вместе праздновать торжество жизни, молодости и веселья. Мы не знаем, где они собирались и как; мы не знаем, кому они поклонялись и как. Но одно осталось нам в наследство: преемственность.

Проходили столетья. Рим, Пестум и Помпея – весь этот сказочный край всеозаряющего солнца и красоты – видоизменялись, исчезали и вновь возрождались, пока не превратились в мёртвые развалины, в живые памятники угасшего величия.

То же было с людьми. Менялись профессии, сменялись поколения и религии… Но одно оставалось нетронутым. Дети, внуки и правнуки из рода в род передавали свою принадлежность к союзу жизни, молодости и веселья.

И, чувствуя, что среди нагромождённой новизны, среди всепобеждающей прозы, они одни ещё таят в себе древнюю красоту, – они объединились в союз бессмертных, и по сей день продолжают (хоть и не часто, лишь несколько раз в году) собираться на общий великий праздник…

В центре гористого и прекрасного острова Иския возвышается Эпомео, давно потухший вулкан; кругом скалистым венком расстилаются тёмные плоскогорья. Все – в зелени блистающих на солнце фруктовых садов и длинных рядов густого виноградника.

В одном из юго-западных уголков острова, там, где тёмные склоны, поросшие высокой травой и колючими кактусами, спускаются к мысу Негро, там виднеются развалины кирпичных стен – едва заметные остатки дворца Диоклетиана.

Стены заросли мхом и плющом, и нет никакой возможности проникнуть внутрь.

Вот это место, напоминавшее об оргиях императорского Рима, избрали «бессмертные» своим приютом в часы их празднеств.

Однажды, под вечер, Джиакомо вышел из своей комнаты, одетый по-праздничному: чистая белая рубаха, тёмные шаровары, перевязанные синим шарфом… Он о чём-то шептался с племянницей Реджиной.

Я только что спустился из соседнего сада, где рвал для Мелитты апельсины. Войдя в комнату, я поставил корзину с фруктами на скамье у окна, выходящего к морю. Мелитты не было.

Тут-то и вышел старик.

– Ну, детки! – воскликнул он. – Слушайте меня!.. На сегодня назначена встреча и праздник… Одевайтесь, приготовьтесь, – и едем. И ты одевайся, Грегорио!.. Ты наш и поедешь с нами…

Я поблагодарил старика и направился в свой угол, где за перегородкой лежали синие шаровары, красный шарф и совсем новенькая, ещё ни разу не надеванная фуфайка.

Я причесался, надел на голову свой пёстрый рыбацкий колпак, и когда вышел, то нашёл всю компанию в сборе.

И Мелитта с Реджиной принарядились. Обе оделись одинаково. Синяя блузка с жёлтым воротничком, голубая юбка, красные чулки и маленькие жёлтые туфли. А через всю фигуру перекинут яркий полосатый шарф. Чёрные волосы высоко подняты и заколоты цветами.

Я уже давно не видел Мелитту такой прелестной и, не смущаясь присутствием отца, поцеловал её.

– Что? – улыбаясь спросил старик. – Нравится? – И сам поцеловал свою дочку.

Реджина рассмеялась, сверкнула белыми кораллами зубов и, ударив меня лимонною веткой, спросила:

– А я тебе не нравлюсь?.. Поцелуй! А не то я испорчу тебе праздник, и посажу на весь путь на руле!

Мы расцеловались… А старик Джиакомо опять улыбнулся и сказал:

– Ну, вот и прогадал! Ведь всё равно за руль посажу… А девочки пусть цветами займутся…

Мы спустились к лодке, вымыли её и положили на дно мягкие ткани. И пока я ввинчивал новые уключины, Джиакомо мне рассказывал:

– Вот видишь ли. По нашим понятиям, между женщиной и мужчиной всегда есть любовь, и тут уже всё равно, чужие ли они друг другу или совсем родные… А так как мы хотим празднества любви, то число гостей должно быть чётным, всегда делясь на пары.

По нашим правилам, один кто-нибудь назначает дни наших встреч через неправильные промежутки, для того, чтобы не проведали карабинеры. Потому, что хоть мы и безвредны, но итальянская полиция, как и всякая полиция, всего боится.

Вот у нас есть такой человечек… Ты его встречал… Это метельщик горбун Массо. В его обязанности входит: созыв товарищей и заготовление достаточного количества вина, газовой воды, фруктов и цветов, без которых, конечно, праздник был бы не в праздник.

А потому нужно запасаться деньгами, да и оружием на случай, если бы пришлось столкнуться с полицией или кем другим!

В семь часов вечера мы выехали так далеко в залив, что даже Капри стал перед нами выясняться. Джиакомо и я сменялись на вёслах, я и Реджина сменялись на руле.

Берега золотились в закатном солнце; и долго плыли мы среди синей глади, едва поддающейся мягким шелестам южного ветра…

Мы тихо пели; девушки плели венки, и жизнь наша была какой-то далёкой сказкой, о которой так много, так жадно и так безнадёжно мечтают одни, и к которой другие приходят так легко, так просто и нежданно.

Наконец показался остров Иския; в наступающем полумраке заблистали земные и небесные звёзды… Это городок Барано д’Иския. Под ним высокий тёмный мыс Капо Гроссо…

Наконец мы у цели. Тьма быстро надвигалась.

Я ещё издали заметил какой-то движущийся огонёк. Когда мы проехали Капо Негро, я увидал наверху в горах знакомые руины, а внизу у самого мыса я заметил человека, машущего белым флагом и фонарём… Джиакомо выкрикнул какое-то непонятное слово, очевидно, условный пароль, и вдруг мы скользнули в отверстие горы, такое низкое, что всем пришлось пригнуться и лечь на дно. Лодка двигалась сама по течению.

Едва мы отъехали несколько метров в полной темноте коридора, как внезапно перед нами открылась огромная водяная зала, увешанная сотнями разноцветных фонариков. Зрелище было странное, волшебное и прекрасное.

До полусотни лодок уже находилось внутри; накупив у входа цветов, фруктов и газесов, мы стали в ряд, приветствуемые весёлой, красочной толпой.

Женщины были все в пёстрых одеяниях, в лёгких блузах с открытыми шеей и руками, в коротких разноцветных юбках и полосатых чулках. Мужчины – либо в рыбацких костюмах, либо в чёрных широких плащах и шляпах с огромными полями.

– Gregorio, и ты здесь? – воскликнул рыжий Чезаре – молодой рыбак, обнимая всем нам знакомую виноградницу Тину. Она несколько дней назад выиграла в Банко-Лотто около двухсот франков и теперь, как говорят, кутила вовсю.

– Здравствуй, Тина! Не в твою ли честь мы сегодня собираемся? – спросил я маленькую красавицу, на груди которой красовалась серебряная брошка, изображающая паука. – Ты, кажется, намерена всех нас опутать своим богатством и красотою?

– Молчи, молчи! – смеясь, отвечала девушка. – А то Мелитта уже грозит мне пальцем!

Я живо обернулся и увидел стройную Мелитту, с лукавой улыбкой указывающую Джиакомо на меня и на Тину.

Кругом звучала живая болтовня; весёлый раскатистый смех звенел и гулко отдавался в водяной пещере.

Я присмотрелся к окружающим, к обстановке, – и на душе стало невыразимо легко… Ведь есть же в мире люди, которые умеют радоваться, любить и праздновать счастье жизни!..

По всей зале, высоко-высоко, на самых верхних точках сталактитов, переплетаясь, свисали фонарики – красные, голубые, зелёные – в полном беспорядке, так что общая расцветка зала была неясной. Местами преобладало красное, местами синее.

Но всё это было таинственным, мягким и увлекательным.

Вдруг в отверстии, значительно уменьшившемся со времени нашего приезда, показалась лодочка с белым флагом, врезалась в центр собравшихся, и вскочивший на скамью горбун громко воскликнул:

– Кубок наполнен… Огни разгораются… Пенится влага… Праздник начинается!

Теперь я понял всё. Уже было десять часов, наступил такой момент прилива, когда вода поднялась настолько, что совершенно закрыла вход в этот гигантский грот. Мы были заперты до самого утра, когда начинался отлив.

Начался подсчёт присутствующих; это длилось недолго, и вскоре нам объявили, что сравнительно с прошлым празднованьем – количество друзей увеличилось на одиннадцать пар.

Потом все встали с мест; наступила тишина, и сразу могучий, стройный хор в несколько десятков голосов под звонкий аккомпанемент гитар и мандолин, пропел:

«Хвала тебе, великий час

Бессмертья и свободы!

Одна мечта сзывает нас

Под каменные своды.

Среди цветов, среди огней, –

К любви стремясь, спеша за ней, –

Звени, наш гимн! К себе зови,

Во имя Солнца и Любви!

* * *

Хвала вам, предки! Светлый путь

Начертан перед нами!

И в жажде – с вами отдохнуть,

Мы славим вас – мечтами…

Огни ласкают мрачный свод,

Бессмертны мы из рода в род!..

Звучи, наш гимн, к себе зови

Во имя Солнца и Любви!»

Кончился гимн; и, с шумом заняв свои места, составляя из украшенных цветами лодок пёструю, яркую гирлянду, – все принялись за еду и вино.

С одной стороны звучала музыка, с другой звучное чтение стихов. Кое-где поверх лодок накладывались доски, и там – юные девушки под звуки кастаньет и бубен, выплясывали народные танцы.

Так продолжалось больше часа. Глаза мои разбегались. Я не знал на чём остановить свой взор. Всё было так интересно, так красиво и так ново.

Потом раздалось троекратное «Evviva!»; бутылки белых шипучих вин и высокие узкие стаканчики заходили по рукам, чокаясь, звеня и разбиваясь.

Но вот наступила полночь; – все мы перешли по лодкам в дальний угол пещеры, где в узеньком отверстии стены поднимались ступеньки в сталактитовый грот.

Здесь освещения было гораздо меньше. Сначала даже разобраться было трудно в этом фантастическом полусвете. Когда глаза привыкли, я рассмотрел окружавшую меня обстановку.

Сверху свешивались несколько больших фонарей. В самой середине грота была ровная каменная площадка. Кругом неё природные столики-сталагмиты заполняли весь зал. Мы поместились между ними.

Вдруг на срединную площадку выбежала стройная танцовщица. Длинный цветной шарф был изящно наброшен на голое тело. Её осветили разноцветными огнями и по плащу её забегали то змейками, то бликами, то широкой полосой – живые, трепещущие краски.

Едва она, под звуки льющейся, ласкающей музыки, протанцевала серпантин, как другая уже сменила её, выплясывая жгучую, огненную тарантеллу.

Гитары и мандолины, кастаньеты и бубны, крики и топот, и ритмические удары рук смешались в звуковой хаос… Мы ринулись к плясуньям, мы окружили их, схватились за руки и, кружась по залу, танцевали какой-то дикий вакхический танец.

Опять зазвенели стаканы, опять от уст к устам переходило везувийское вино, – и вся толпа с весёлым криком и гиканьем закружилась безумным хороводом.

Разгорячённые влюбленные лица, цепкие руки, усталые немеющие ноги, и крики… крики восторга, порыва и любви.

– Avanti! Вперёд! – раздался звучный, властный голос, и горбун Массо, вскочив на плоский сталагмит, ударил по струнам мандолины и, раскачиваясь, запел какой-то буйный вакхический гимн. У ног его чернела огромная бутыль с вином, а к поясу привешен непомерной величины кубок.

Продолжая плясать и кружиться, вся зала подхватила его языческую песнь. Мелькали плечи, мелькали лица; – стоном, громом и диким выкриком звучала его песнь:

«Полон пеньем наш чертог!

Славься, Вакх – весёлый бог!

Кто пить хочет?.. Очень рады?!..

Ну, так в круг возле меня!..

Но хоть лопни от досады, –

Чарка первая – моя!

Вакх зовёт в любовный бой…

Тешась пеньем и гульбой,

Вакх, мы следом за тобой!

* * *

Вот бокал мой! Живо, живо –

Наливай ещё вина!

Утро будет хлопотливо,

Пусть же будет ночь пьяна!..

Мы прославлены судьбой,

Славен грот наш голубой!..

Вакх, мы следом за тобой!..

* * *

Что-то сон глаза смыкает…

Тут вопрос… Но где ж ответ?..

Кто не спит? Кто понимает?..

Вы все пьяны… Я же – нет!

Эй, звучи, мой рог, трубой!

Пусть все двинутся гурьбой!

Вакх, мы следом за тобой!..

* * *

Девы, зноем пламенейте!

Вы, мужья, сгорайте в них!

Ты и ты!.. Пляшите, пейте!

Боги любят лишь живых!..

Разум брошен за порог.

Полон пеньем наш чертог.

Славься, Вакх – весёлый бог!»

Едва прозвучала последняя нота вакхического гимна, как вся зала слилась в одно сплошное ликованье, беснованье и крик – такого трепета, такого страстного порыва, что, казалось, стены должны были сломиться от вихря, овладевшего влюблёнными сердцами.

Огни погасли; лишь только в водяном гроте ещё мерцали слабо голубые волны света.

В два часа ночи мы сошли по ступенькам лестницы, и, медленно, осторожно переходя по дощатым мосткам, мы, наконец, нашли свои места; и здесь, усталые, но счастливые, устроились на дне своих разукрашенных лодок.

Вот и последняя пара спустилась. И так как большинство парочек – была влюблённая молодёжь, то сон при свете угасающих фонариков был сном в объятиях неги и ласки.

Становилось всё темнее и темнее. Голоса затихли. Наступила полная тишина.

Джиакомо заснул; а я уселся возле обеих девушек. Голова моя покоилась на коленях Мелитты, и руки мои мягко касались пышных волос Реджины. Тихим голосом напевали они колыбельные песни юга, от которых трепетало сердце и где-то внутри зарождались нежные поэмы…

Так мы и заснули.

В пять часов утра мы были разбужены резким возгласом:

«Солнце!»…

Действительно, сквозь узкое отверстие в потолке, которое выходило, вероятно, к развалинам дворца, – уже пробивался золотистый отблеск раннего утра.

Быстро возобновилась жизнь, бодро зазвучали голоса. Сбросив нежный любовный сон, – «бессмертные», как один человек, поднялись в уютных лодках; и снова прокатился в гроте их приветственный гимн.

Бросая в воду цветы, как благодарственную жертву морю, непреклонному стражу Нептуну, лодки одна за другой в полном порядке выехали в лазоревое море.

Ослепительное солнце ласкало нас; тихо покачивались вдали белые крылья парусов, и день бодрым порывом наполнял опьянённые души.

«Бессмертные» уже стали опять простыми итальянцами, и с нежною лаской раздался над морем любовный напев: «О Sole mio!»

Тут и там врывались новые голоса, и песня звучала всё ярче, всё звончее.

Позади нас выплывали из грота весенние цветы, а сверху огромное чистое солнце, казалось, благодарило нас за наши молитвы, за наше празднество, и песни, и красивую бессмертную любовь.

С гитарой по Сицилии и Тунису

Жизнь моя в Мареккиано протекала спокойно и счастливо. Окружённый хорошими людьми, в обстановке постоянной общей работы, я далёк был от прежней жизни и не думал о будущей. Новизна рыбачьего мира не давала мне времени скучать, а возможность отдавать весь вечерний досуг музыке и пению облегчала дневную работу. Почти все вечера проходили в городе, где мы с Мелиттой подвизались в больших ресторанах.

Странной парой казались мы другим, ещё страннее мы были в действительности. Молодые, безусловно влюблённые, – мы были и оставались только влюблёнными… Какая-то внутренняя сила не давала прорваться темпераменту, кипучей страстности натур и броситься навстречу не с лаской нежного поцелуя, а с огненным и роковым объятием. Мы никогда не говорили о любви и никогда не спрашивали о прошлой жизни. Мы только пели, прославляли любовь, зажигаясь друг другом и зажигая других.

Однажды, сидя всей семьёй за ужином, Джиакомо вспомнил о своей родине – Сицилии. Он говорил о ней с такой радостью, с таким восторгом, что моя давнишняя мечта, – увидеть Сиракузы, в мгновение ожила и охватила мысль железным кольцом, от которого я уже не смог освободиться.

– А что, Мелитта, – воскликнул я, когда старик окончил рассказ, – не проехаться ли нам с тобой в Сицилию? Мы бы смогли немало заработать!

– Конечно. Давай-ка! Ты как думаешь, отец? – Положив руку на плечо Джиакомо, Мелитта поцеловала его в лоб.

– А что ж, дочка! – одобрительно ответил отец. – Завтра вечером отходит «Умберто». Капитан знакомый, – значит, устроитесь даром, пассажиров масса… Прекрасная мысль!..

– Ну, вот и отлично! Стало быть, собираемся в дорогу! – Крепко пожав руку старику, я пошёл за перегородку собирать вещи.

Послышался стук в двери, пришёл кто-то из соседей, потом ещё кто-то; когда мы ложились спать, вся деревушка знала о нашем отъезде.

Вот почему уже с утра никакая работа не ладилась. Приходили знакомые и, приветствуя нашу поездку, шутливо поздравляли нас с «медовым месяцем». Мы, конечно, отшучивались, говорили всякий вздор, но, когда на минутку оставались одни, глаза наши встречались, и мы оба как будто смущались чего-то.

– Мелитта! – не выдержав, воскликнул я. – Или вправду у нас медовый месяц начинается?.. Так чего же мы краснеем?.. Ну, давай поцелуемся! – и мы тихо прижались друг к другу.

– А знаешь, Грегорио, папе удалось достать не только бесплатный билет до Палермо, но и рекомендательные письма к другим капитанам. Вот-то здорово будет! Хорошо, что все его знают ещё с тех пор, как он матросом был. Он как сказал капитану «Умберто», что дочка его с женихом едет, тот сейчас же и билет дал, и даже каюту освободил… Хороший человек!

Я положил в свой горный мешок всякой необходимой мелочи для себя и Мелитты; вечером, за час до отхода, мы простились с друзьями и вошли на палубу светло-серого парохода. Вечер был чудесный, тёплый, с ласковым угасающим солнцем и нежным душистым ароматом.

По трапу то и дело поднимались всё новые и новые люди; наконец, ровно в половине восьмого раздался протяжный гудок, матросы быстро стали стаскивать мостки; при звуке общих прощальных приветствий мы запели дуэтом старое-престарое «Addio a Napoli», которое для многочисленных иностранцев и было, и будет всегда желанной, не стареющей песней.

Медленно огибая длинный мол, пароход вышел в открытый залив; величественно рассекая спокойные волны, он стройно и красиво подвигался вперёд к темнеющим остроконечным утёсам Капри.

Мы продолжали петь то вместе, то по очереди, опытным глазом рассматривая иностранцев, чтобы знать – что петь и как. Было много немцев, два-три американца, несколько англичанок и маленькая компания русских.

Мелитта давно уже разучила аккомпанемент ко всему моему репертуару; кроме того, она была так музыкальна, что свободно подбирала аккомпанемент с первого же раза.

Для большинства иностранцев самые приятные песни – это итальянские, но когда поёшь что-нибудь на их родном языке, то это, конечно, доставляет им удовольствие, как знак проникновения их творчества в глубину итальянского народа… Конечно, это далеко не так. Если настоящий итальянец и поёт по-немецки или по-английски, то он это выучил чисто с меркантильной целью, с желанием больше заработать. Иначе обстояло дело со мной. Я эти песни и раньше знал. Да и вообще, как и все русские, я одинаково любил все земли, все языки, все искусства. Обходя с тарелочкой довольных и ещё свежих пассажиров, мы наталкивались на вопросы, на просьбы спеть то или иное. Мы, конечно, никому не отказывали и пополняли свой бюджет.

После скромного ужина мы с Мелиттой долго стояли обнявшись у борта парохода; спускавшаяся ночь околдовывала нас. Я расспрашивал о Карфагене, о Тунисе, только и мечтая о том, когда наконец попаду туда.

– Уж не знаю, как мы там устроимся. В Тунисе я была ещё ребёнком, и что-то скверно его помню. Зато Сицилию я всю хорошо знаю. Ведь я до десяти лет пробыла там. А потом уж, когда умерла мама, – мы переехали в Неаполь.

Вдали показались огоньки, и вдруг кругом раздались взволнованные голоса: «Капри, Капри!»

Мы перебежали ближе к носу. Далёкие огни Анакапри сливались в яркое пятно, а близко, совсем близко маячили прибрежные огоньки широко разбросанных вилл и рыбачьих домиков. Было красиво и радостно; мы невольно подняли руки и приветственно замахали навстречу прекраснейшему уголку земли. Другие последовали нашему примеру, раздались многочисленные возгласы: «Пойте, пойте!»

И мы запели «La grotta azzurra» – звучную нежную канцону. За ней другую и третью… И так приятно было петь, что мы даже забыли о своей «тарелочке». Какой-то восторженный американец сам подошёл к нам и протянул большую серебряную монету. Тогда мы сразу очнулись, вспомнили «себя», и обошли всю публику.

Скрылся Капри. В открытом море ни огонька, ни пятнышка. Мы посидели ещё с полчаса и спустились вниз в каюту. Но в ней было душно и грязно. Тогда я разложил свой плащ на палубе, и мы оба спокойно уснули. Нас тихо покачивало, как в гамаке.

Проснулся я рано утром, часов в пять. Солнце было нежным, море – синим и тихим; уже ощущалась последняя ступень между Европой и Африкой.

Поднялись и другие пассажиры; наконец, из-за туманной дымки показались сначала тёмные тени, потом уже отчётливые берега – и к семи часам мы въехали в ярко освещённое Палермо.

– Вставай, вставай! – будил я Мелитту, наклонившись к ней, – ведь мы уже в Сицилии!

С неохотой поднялась Мелитта. Слишком хорошо было дремать на палубе едва качающегося парохода, под дуновением свежих ароматных ветерков. Но вот затормозилась машина, с грохотом опустился якорь, и, сойдя на пышный берег, полный богатейшей зелени, мы отправились в город.

От Палермо у меня осталось впечатление очень тусклое, неясное. Я почти не помню его; поработав около трёх часов в саду виллы Джулия, где, среди аромата магнолий, лимонов и рододендронов, царил неземной покой, – мы уже в полдень устроились возле пароходного буфета, и тихо плыли вдоль зелёного берега.

Гораздо больше запомнился мне городок Трапани, во-первых, потому, что это была родина Мелитты, а во-вторых, – уж очень он красиво расположен. Внизу, у подножия усыпанной цветами горы, стоит Трапани, а где-то, на самой вершине, виднеется ещё один крохотный городок, и соединяет их белая дорога, окаймлённая кустами роз. Мы сбегали на улицу Каррара, где родилась моя подруга, и к подножию цветочной горы, к маленькой розовой церкви, где находится приветливая Мадонна, вся увешанная безделушками – скромными подарками обожающих её прихожан.

В начале вечера серый пароход медленно обогнул горные островки – и вскоре вышел в широкий пролив.

Мы не успели пропеть трёх-четырёх номеров, как началась сначала небольшая качка, потом всё сильнее и сильнее. Публики стала расходиться по каютам, да и мы сами, несмотря на ранний час, решили улечься поскорей, чтобы не испытать всей прелести морской болезни…

Едва появилось солнце, как поднялся и я. И сам был не рад, так как ещё сильно качало. Зато впереди виднелся высокий маяк. Мы уже были в Африке.

Приближаясь к светло-жёлтым, почти белым песчаным берегам, пароход пошёл вдоль длинного и тонкого полуострова. Исчезла прекрасная синева моря, вода становилась всё серее и серее, почти принимая цвет песка. Уже ясно обрисовывались вершинки ближайших мысов, и вот мы подъехали к Тунисскому порту, к Гулетте. Отсюда открывался странный вид: впереди до самого города тянулось огромное озеро, настолько мелкое, что посреди его пришлось прорыть длинный канал, по которому пароходы могут подойти к самому Тунису.

Город отсюда представлялся ещё неясным, в виде множества минаретов и куполов. Когда мы приблизились на расстояние версты, то особенно ярко выделилась византийская постройка Большой мечети, и выше – над нею и над всем городом арабские кварталы с их белоснежными плоскими крышами.

Мы приехали. Был ранний час. Едва сошли мы на берег, перед нами показался совершенно европейский город; постепенно поднимаясь, мы дошли до прямой, широкой улицы, вернее, огромного бульвара Avenue de Marine, и здесь я почувствовал трепет восторга. Южные деревья – тенистые, наполняющие улицу тонким ароматом, странные постройки с арками и галереями, блестящие магазины, шикарные кафе, – всё это сливалось и чрезвычайно гармонировало друг с другом.

Наконец, мы у базаров. Вот великолепное зрелище! Даже базар в Смирне не так ярко восточен, как в Тунисе. Бесконечные лавочки и ларцы, то открытые, то в виде будок, были уже переполнены народом, и делились целыми кварталами по специальностям. Мы повернули влево и вошли в квартал парфюмерии. Запах амбры и роз, мускуса и ладана погружал в какую-то сладкую негу и мечту. За бесценок мы покупали самые дорогие в Европе духи, наполняя ими мой горный мешок. Кругом сновала толпа в чалмах и балахонах – цветная, то смуглая, то жёлтая толпа… Непонятный горловой говор, резкие выкрики, среди которых так странно звучит французская речь!.. Ещё любопытнее в квартале тканей, хотя, как мне показалось, немало было там товара происхождения чисто европейского… Мы обошли все кварталы, купив и туфли, и дамасский кинжал, и шёлковые шарфы.

Пелось нам прекрасно. Мы устроились в центре сквера, возле памятника Ферри, где мимо нас проходила масса народа, отдыхая в тени густых деревьев.

Легко зарабатывались деньги, легко было на душе, и наши весёлые лица свидетельствовали о свободной, радостной жизни.

Позже, когда голоса устали, мы отправились в прогулку. По окружным бульварам мы проехали к небольшой, но шумной площади, где с любопытством наблюдали заклинателей змей, уличных певцов и рассказчиков.

Одна заклинательница настолько нас заинтересовала, что мы решили на каком-нибудь языке сговориться с ней. Это оказалось нетрудным, она понимала по-итальянски и ещё лучше по-французски. Чёрная, жгучая, совсем как те цыганки, которых мы хорошо знаем в России, она называла себя уроженкой Сирии, – но мне ещё до сих пор всё кажется, что она была цыганкой. Её змеи – толстые, большие очковые змеи плясали, изворачивались под её гнусавое пение и, тесными кольцами сжимая её грудь, казалось, хотели задушить её своими объятиями…

То, что и мы были бродячими музыкантами, её обрадовало, а когда она узнала, что при этом мы хорошо зарабатываем, то даже хотела присоединиться к нам. Во всяком случае, она обещала ещё встретиться с нами и предложила остановиться на ночь в одной из шумных арабских кофеен на площади Хальфуин.

Проведя остаток дня за городом, мы к вечеру вернулись. На площади Хальфуин, против богатейшей, замечательной по красоте мечети, мы отыскали кофейню, о которой нам говорила заклинательница, а вскоре нашли и её. Мы решили переночевать тут же, в большой общей комнате.

Пока Мелитта весело болтала с Заирой, ко мне присоединился какой-то жёлтый человек в чалме, по имени Аркас, который видел нас на Авеню, где он торгует туфлями. Потом подсел огромный негр, произносивший изредка две-три коверканные французские фразы и куривший, жутко улыбаясь, тонкие душистые папиросы. Мы пили кофе, ели восточные сласти и снова пили кофе. И странные вещи пришлось услышать нам в этот вечер.

Аркас ярко и красочно рассказывал о пустынях Марокко, о Сахаре, о Египте и Судане. Всё, что он говорил, было полно солнечным зноем, заунывными песнями и верблюжьими криками. Он не говорил ни о зданиях, ни о пирамидах, а только о солнце и ветре, о прохладной ночи, о высоких пальмах и хрустально-ясной воде в глубине оазисов.

Я был зачарован его рассказом. К одиннадцати часам вечера мы стали расходиться; негр куда-то исчез, а Аркас перетащил свой узел ближе к нам, и вскоре мы уснули среди странной, пёстрой и грязной массы тел.

От усталости или от особой пряности кофе, но мы так крепко уснули, что, когда я открыл глаза, в комнате оставалось всего пять-шесть человек. Наших знакомых уже не было. Мы вышли на улицу, умылись, и, выпив кофе, я стал расплачиваться… О, ужас!.. В кошельке оставалась только мелочь, а бумажка в пятьдесят лир исчезла.

Мы сейчас же обратились в полицейский участок, дали сведения относительно Заиры и Аркаса, а также и насчет кредитки, на которой, по обычаю многих итальянских контор, стоял штемпель «Сицилианский банк в Палермо», причём указали, что бумажка была в правом верхнем углу надорвана. Нас успокоили тем, что так как конторы меняльные откроются только через час, а итальянские деньги здесь не в ходу, то, значит, есть возможность предупредить все банки и задержать вора, если он придёт менять.

Я вынул часть запасных денег, обменял их тут же в полиции, – и мы отправились на прогулку…

Мы сидели на высоком холме, с которого открывался далёкий вид на море и на окружную долину. Среди зеленых рощиц виднелись церковь и монастырские дома. Близ маленького озера у самого моря раскинулся привалом караван. Верблюды, белые палатки и множество людей сливались в странное шевелящееся пятно; к нам доносился нестройный гул человеческих и верблюжьих криков. Мы сидели на холме близ деревушки «Сиди-Бу-Саид», и картина, так живописно расстилавшаяся перед нами, производила впечатление жути и обиды… Там, где теперь была полумёртвая долина, – стоял когда-то Карфаген… И ничего, ничего от него не осталось, кроме нескольких разбитых ваз и мраморных осколков, может быть, совсем других времён… Задумавшись, глядел я вниз, когда странная песня Мелитты пробудила меня. Я никогда не слышал этой песни, и сама Мелитта казалась мне совсем-совсем другой.

Спокойная, слегка задевая струны гитары, она глядела в даль трепещущего моря и пела:

«Скован кольчугой из мраморных стен,

В мире бессмертен – один Карфаген.

Земли и воды склонились пред ним…

Солнце, Танита, над царством твоим!..

Множество гордых и сильных столиц

Пали пред новой твердынею ниц.

Солнце, Танита, над царством твоим!

Земли и воды склонились пред ним…

Солнце Египта – померкло давно.

Солнце Эллады – на склоне оно…

Славься, Танита! Кольцом золотым –

Вечное солнце над царством твоим!»

– Что это за песня? – воскликнул я. – И почему ты никогда её не пела?

– Не приходила в голову, – улыбаясь, отвечала Мелитта, – я давно её знаю. Разве она тебе нравится?

– Конечно! Но откуда ты её знаешь? Каких времен она?

– Каких времен, не знаю. Но говорят, что это древняя песня. Я её слыхала от матери. Хочешь, спою ещё?

Ряд за рядом она спела несколько совершенно неведомых старинных гимнов. И я почувствовал, что для меня в Мелитте открывается новая сторона. Я говорю о чувстве экзотики, о любви к простым, но ярким образам великого прошлого.

Так как утром следующего дня ни один пароход не отправлялся в Сицилию, то мы, предав себя воле случая, сели на тот, который шёл на Триполи. Это была удачная мысль. Хотя на пароходе было немного иностранцев, но они ещё теснее сплотились вокруг нас, когда мы запели вольные канцоны Италии, весёлые французские куплеты и тягучие русские песни. Голоса отдохнули, на душе была какая-то лёгкость, словно мы и в самом деле погрузились в сказку… Мы много пели, нас угощали вином и фруктами, а одна старая француженка воскликнула: «Счастливые! Вы так молоды и так свежи! Такие «корольки» рождаются только под солнцем Италии!»

Я не разочаровывал её, потому что мне самому подчас казалось, да и теперь нередко кажется, что я действительно родился в Италии.

Мы возвращались обратно. Позади остались Монастир и Махдия – типичные образцы восточных городков, которые нам не дали ничего, кроме зрительных впечатлений и притом незначительных, в сравнении с Тунисом.

Хотя пароход, идущий из Триполи, больше был наполнен туземцами, чем европейцами, но мы, конечно, поднялись на палубу первого класса и здесь, устроившись возле столиков, принялись за пение.

Мы держали меж собой пари на какой-нибудь подарок. Я уверял, что мы заработаем на пароходе не менее двадцати франков, Мелитта стояла за десять. Теперь мы горячо принялись за дело и перескакивали с арабских песен на итальянские. Настоящих арабских песен мы не знали и больше импровизировали на несуществующем языке, недурно подражая тому завыванию, которое мы слышали в кофейнях Туниса и Махдии… Путешествие длилось девять часов, из которых около трёх ушло на маленькую, но приятную компанию. На ней мне хочется остановиться. Когда вдали показалась Суза, к нам подошёл красивый художник – болоньезец, пред тем зарисовывавший эскизы окружающих; он просил спеть что-нибудь весёлое в честь его союза с красивой блондинкой, с которой он совершал брачное путешествие. Мы подошли ближе, разговорились, и тут совершенно неожиданно оказалось, что его молодая жена – русская.

– Спойте, друзья мои, самые сладостные итальянские песни, чтобы моя русская подруга почувствовала всю вечную молодость и свежесть Италии!

Мы запели канцоны – одну светлее другой. Когда, казалось, всё уже было спето и не по одному разу, а белые стены Сузы уже показались впереди нас, – тогда я попросил разрешения напомнить русской подруге художника о её далёкой родине; и с бокалом в руках – к удивлению белокурой синьоры – спел эпиталаму из «Нерона» с подъёмом, вполне подобающим данному моменту и положению.

Общий восторг и радость синьоры Ольги сразу нас сблизили настолько, что нам стало даже как-то странным сейчас же и расстаться. После недолгих разговоров синьор Ettore Costagni и синьора Ольга решили не расставаться с нами до Туниса.

Из Сузы мы тотчас же отправились ближайшим поездом в священный город Кайруан. Ехать вчетвером было весело и приятно. Разговор был общим на итальянском языке, и только изредка мы с синьорой Ольгой обменивались двумя-тремя русскими фразами. Дорога была чудесной. Сначала мы долго прорезывали оливковый лес, потом пошли без конца руины и нам казалось, будто мы перенеслись в окрестности Рима с его зелёными лугами и холмиками, усеянными мраморными и каменными осколками… Но вот мелькнули последние развалины; впереди показались гигантская стена, огромные купола, – и священный город арабов открылся перед нами.

Белая масса домов, купола, минареты – волшебной картиной зачаровывали глаз… Уже темнело, и мы отложили осмотр до утра.

В гостинице Гранд-Отель мы сняли две комнаты; в большей, занятой художником с супругой, – мы смастерили ужин, и в лице нас – русско-итальянский союз был самым искренним и самым действительным. И Ольга была художницей; она – пейзажистка, он – портретист. Для них краски были всем, как для меня с Мелиттой – звуки. Мы легко понимали друг друга, и смотрели на эту встречу, как на праздник.

– Знаете ли, – говорил Ettore, – что мы находимся сейчас в Святом Городе. Это – город тишины. Вы не услышите здесь ни криков, ни шума. Здесь говорят тихо. Словно привидения, скользят белые фигуры вдоль стены. Кажется, что мы во дворе огромного монастыря… Подумайте, в этом маленьком городке больше восьмидесяти мечетей. Это – город молитвы.

Мы взглянули в окно, и лунный свет погрузил нас в созерцание таинственной красоты, для описания которой нет слов достаточно гибких и полутонных.

Зашипели жареные каштаны и отвлекли нас…

– Мелитта! – спросил я, когда огни в нашей комнате были потушены и мы готовились ко сну. – Отчего ты так мало говоришь, когда идёт общая беседа? Отчего? Ведь всё, о чем мы говорили, и тебе было близко?

– Ты спрашиваешь отчего… Странный ты! Неужели ты не понимаешь, что я не всё умею сказать, что хочу. Если бы ты знал, как я мало училась, а между тем, в нашей деревушке я считаюсь грамотейкой. Я много слышала от отца, особенно много в детстве от матери, – но читала я мало. И в нашей жизни я и не замечала этого. Но вот, когда встретилась с тобою, я уже боялась, что ты скоро разочаруешься во мне, когда увидишь, как я необразованна… А теперь, когда я слушала синьору Ольгу, я так безумно завидовала ей!.. Ведь она всё знает…

Мелитта умолкла. Но ещё долго я слышал, как она тихо плакала. Мне было больно за неё. Мне хотелось сказать ей, – что не так важно знание из книги, как собственное чутьё к прекрасному… но я молчал, потому что знал, что это её не утешит.

Получив разрешение посетить мечети, мы вышли из гостиницы. Тишина… редкая странная тишина. Маленькие улички, маленькие площади, высокие одноэтажные дома – и всё это заключено в длинную окружную стену с воротами и башнями.

Мы вышли на единственную большую улицу, где сосредоточены мечети, базары и дом губернатора. Наконец, мы очутились на огромной площади, где во дворе, окружённом аркадами из пятисот колонн, – вздымается самая главная мечеть с трёхэтажным минаретом. Нас пропустили в середину, даже не требуя, чтобы мы снимали ботинки, а просто подстилая нам под ноги ковёр. Мы долго в молчании созерцали богатую и пышную красоту этого храма. Потом бродили по городу; побывав на базаре и в кафе, – мы убедились, что город молитвы – заключает в себе ещё другой, – а именно – город страшного разврата…

После обеда мы отправились за город, и посетили Мечеть Цирюльника, где покоится прах Сиди-Сахова, друга и цирюльника Пророка. Перешагнув её порог, мы, действительно, вошли в святилище. Потолок, стены и купол представляли собой орнаментировку редчайшей резной работы. Изумительны рисунки каменных плит, которыми мощён пол, и, наконец, сама гробница цирюльника, может быть, лучшее филигранное произведение арабского искусства…

Очарованные и счастливые тем, что побывали не только в Африке, но в центральных пунктах арабской культуры, – мы сели в поезд и через Сузу вернулись в Тунис.

Пока наши новые знакомые отдыхали на Авеню де Марин, мы пошли справиться у комиссара полиции, и о, радость! – Комиссар нас поздравил с удачей, и преподнёс мне мои пятьдесят лир. Оказалось, что утащил их болтливый Аркас, но абсолютно без участия Заиры. Поблагодарив комиссара, с весёлыми лицами пошли мы навстречу нашим друзьям. Несмотря на неожиданное возвращение денег, мы не изменили программы дня, и, выйдя на Авеню, – запели на всех языках, собирая вокруг себя гуляющую публику; на этот раз присутствие наших друзей нас ещё более выручило.

Когда, подойдя к нам с видом беспечного прохожего, Ettore Costagni, а вслед за ним и синьора Ольга, положили в синюю соломенную тарелочку Мелитты две крупные монеты, – это, очевидно, подзадорило проходящих французов. Им захотелось не отстать в щедрости от итальянцев, – а тем более, от красивой белокурой дамы. И это сразу так повысило наш бюджет, что даже, по совести говоря, не соответствовало нашей заслуге, – ибо спели мы ещё мало, хотя и вправду хорошо.

Я не знаю, придётся ли мне когда-нибудь петь по улицам; но я думаю, что при наличности даже самой хорошей школы и большого опыта, я никогда нигде не смогу так петь, как в те дни в Италии, – потому что мне сопутствовали два элемента вдохновенья: один изредка повторяющийся – любовь, и второй, который не вернётся никогда – молодость.

Мы хотели вечером уже возвращаться в Сицилию, но молодые супруги, которые направлялись через Алжир в Испанию, ни за что не хотели так скоро расстаться с нами и уговорили ещё дня два прокатиться вместе… Мы весело провели время в чудесной прогулке по горам и на море и дружески простились в Ла-Калле.

– Здравствуйте, синьоры! Опять у нас? – раздавались кругом приветствия, когда мы в полдень появились на Авеню де Марин. Разносчики газет, продавцы всякой мелочи, девушки из лимонадных киосков – все уже знали нас, и наперерыв предлагали устроиться где-нибудь возле них.

И сладостно прозвучали для меня слова Мелитты:

– Милый! Как ни прекрасно было здесь, но я с радостью думаю о том, что вечером мы сядем на наш итальянский пароход и будем приближаться к дому!

Это было правдой. Я чувствовал такую же бесконечную любовь к Италии и тоску по ней, потому что это – единственная страна, которая является родиной для всех…

А нам ещё и повезло. В тот день, не знаю по какому поводу, был назначен раут у итальянского консула. Там играл французский военный оркестр. Какой-то добрый человек сказал об итальянцах, поющих на Авеню. И нас позвали в то время, как мы отдыхали в сквере возле памятника.

Мы вдвойне обрадовались. Это предвещало и хороший заработок, и удовольствие петь перед избранной публикой. Я успел забежать побриться. Мелитта заткнула за пояс и в волосы цветы, и нас ввели в залу, где человек пятьдесят гостей – шумно обедали. С той простотой, которая существует только у итальянцев, нас приняли и разговаривали с нами, как с равными, расспрашивая, откуда мы, где путешествовали и прочее.

К ним подошла седая маркиза и спросила нас, давно ли мы вместе. Мы ответили, что нет – всего только месяц. Дама улыбнулась:

– То-то вы так хорошо дуэтируете!

Мы покраснели, но не решились ей противоречить. К вечеру нас отпустили, снабдив деньгами, угощениями и карточкой консула для бесплатного проезда по Сицилии вплоть до Неаполя. На пароходе «Гарибальди» нас встретили очень приветливо и дали нам отдельную каюту. Несмотря на то, что было только восемь часов вечера, мы немедленно легли спать, потому что слишком устали за эти дни…

Приехав в Ликату, мы с радостью пересели в поезд, отходивший через полчаса.

Перескочив речку Salso, мы прорезали горную местность, сначала вдоль берега, потом постепенно уходя в глубину, погружаясь в бесплодную долину, снова приводящую к морю.

Со страшной быстротой мчался поезд вниз. Некоторое время наши взгляды встречались с морем, за которым далеко, далеко скрывалась Африка…

И мы запели – для себя и для того простого, бедного народа, который окружал нас… и песни звучали, лились, одинаково приветствуя море, горы и людей, вскормленных волшебной страной.

В полдень мы были в Сиракузах. Для меня эта минута была праздником… Мне так давно мечталось попасть в этот уголок древней культуры…

С вокзала мы взяли верховых лошадей и поехали к руинам. Среди милых, понятных и ценных памятников, как Амфитеатр, акведуки и Нимфеумы, – одно странное, непонятное явление – это так называемое «Дионисово ухо». В скале сделана узкая расселина огромной глубины и вышины. Поразительная акустика, благодаря которой слово, сказанное чуть ли не шёпотом – доносится в другой конец отчётливо и ясно, – заставляет предполагать в этой расщелине остатки знаменитой Дионисиевой темницы, где ни один возглас, шёпот, даже вздох заключённого не оставался неизвестным опытному жадному уху тюремщика.

Много прекрасного в улице Гробниц – каменной галерее памятников, в развалинах Эвриала…

Последние часы мы провели на прелестном голубом источнике Чиани, то катаясь в барке, среди пушистой зелени папирусов, – то идя пешком там, где источник становится совершенно мелким, или где водяные растения заграждают путь.

Следующее утро мы уже отдыхали среди живописных клумб с яркими, то голубыми, то розовыми цветами, среди массы тропических деревьев Виллы Беллини в Катании… Отсюда открывается самая ясная панорама Этны, покрытой снегом, исчезающим только к июню. Над ней спокойно подымался дымок, предвещая тихую ясную погоду. Гора притягивала к себе, и мы решили не бороться с пламенным желанием взобраться, благо день был чудесный

Выехав из города, мы ещё долго находились среди жилых кварталов; потом после местечка Баррьере, дорога стала круто подниматься в гору; сначала нас сопровождали лимоны, апельсины и всякая тропическая зелень, потом оливки. Но вот перед нами выросли глыбы старинной лавы, а за ними показалась горная деревня. Здесь мы взяли мулов и проводника. Подыматься приходилось по скверной узенькой дороге среди снега и лавы, и круто взбираться в гору. Встречались деревья, лава и маленькие кратеры; через четыре часа показалась невдалеке хижина «Cava di Bosco», за которой уже нет ни деревьев, ни воды. Началась пустыня – то голая, то покрытая глубоким снегом.

Наконец, пройдена и вторая хижина; перед нами открылась вершина, и на ней обсерватория… Наступал самый трудный момент, когда ветер разбрасывает пепел, и мул начинает скользить на пустынной дороге.

Идти от обсерватории к Кратеру ещё труднее, чем на Везувии. Там приходилось двигаться по колено в пепле только несколько саженей, а здесь около трёхсот метров. Наконец, преодолев все трудности, – взобрались… Кратер состоит из глубокого конуса, который делится перегородкой на две части; дымит из них только одна… Вид отсюда открывается волшебный и много живописней, чем с Везувия. Кругом виднеются белые поля снежных вершинок, ниже – тёмно-зелёные холмы, а далеко внизу – озарённые солнцем долины, города и бесконечное море.

По возвращении в Обсерваторию нам сказали, что путь на Рандацци очень труден и утомителен, а без проводника даже невозможен, благодаря массе снега и опасности пойти по неверному пути.

Хотя возвращению назад мы особенного значения не придавали, но я не люблю отказываться от намеченной цели не по своей воле, а по воле случая, – и это известие было мне неприятно… Однако вскоре выяснилось, что здесь есть человек из Рандаццо, и что он всё равно пойдёт этой дорогой, так как она ближайшая. Он пришёл сюда три дня назад и надеялся, что следы его ещё остались. А так как мы согласились уплатить ему, то он охотно повёл нас за собой.

Ужасно труден был первый крутой тысячеметровый спуск от обсерватории до горы Оньисанти… И мул, и все мы подчас проваливались по пояс, что было особенно жутко среди одиночества ледяной пустыни…

Начиная с горы Молетто пошла приличная дорога; в полной темноте мы прибывали в Рандаццо, и здесь заночевали.

Утром городок показался нам прелестным. Белая мраморная церковь так ярко выделялась среди тёмных домов из лавы.

Мы сели в самый ранний поезд, и в десять часов утра приехали, наконец, в Мессину. В порту стояло множество иностранных пароходов, парусные судна, целая флотилия лодок… Мы отправились к маяку в рыбачий квартал. Там Мелитта отыскала своих знакомых и друзей отца. В дружеской беседе мы с наслаждением завтракали – морскими итальянскими блюдами, которых уже давно не едали.

К вечеру, по совету рыбаков, мы отправились в Giardino, где уже собралась масса публики вокруг прелестного кафе на берегу.

День был пятничный, единственный в неделю, когда в Giardino не играет оркестр, а потому нам особенно были рады. Мы удобно устроились сперва возле кафе, потом переходя из конца в конец. Мы много пели и много заработали.

Эго был наш последний концерт. Мы это знали, чувствовали, и потому мы отдали мессинцам – всю радость, всю свежесть, которая была у нас.

Когда мы уходили, чтобы сесть на пароход, – нас провожали добрыми пожеланиями, – а из кафе нам прислали на дорогу корзиночку с провизией, фруктами и вином.

Так встречают, так балуют и так провожают в Италии тех, – кто любит её, кто разносит лучи её солнца по вселенной.

Биланчиа

– Что это за местность, синьор? – спросил я своего соседа, когда, проехав Фожжиа, я увидел справа огромную горную цепь, увенчанную лесами, на фоне которых изредка блистала одинокая заброшенная церковь.

Маленький бритый старичок с угловатыми движениями отложил газету, протёр синие очки и медленно процедил:

– Проклятая местность. Вплоть до самых гор здесь никто и не живёт!

– А почему? – спросил я.

– Да лихорадка здесь… Видите, – тут на каждом шагу вода, вода и вода!

Действительно, мы перескакивали с моста на мост, и вдали виднелись маленькие озёра, реки и ручьи. А между тем в горах таилась какая-то заманчивая красота, особенно резко поразившая меня, когда я увидел рядом с зеленеющей рощей белое снежное пятно.

– А вас что здесь занимает? – полюбопытствовал старик и протянул мне длинную простую сигару.

– Да так! – ответил я. – Путешествуя, я люблю останавливаться в тех местах, которые мне понравятся. Вот и сейчас думаю слезть на ближайшей станции и поискать пути вон к тому снежному пятну.

Я отказался от сигары, – и старик, в одиночестве потягивая дым, осмотрел меня как-то недоверчиво и сказал:

– Не советую… Места скверные… Вы видите – мы уже двадцать километров отмахали, и ни одной деревни не встретили… Здесь – лихорадка бьёт, а в горах – молодцы пошаливают… Ведь вот народ какой!.. Они тут всякой контрабандой занимаются, и чего, чего только не вывозят на Албанский берег. Опасный народ!

Поезд мчался дальше, мы проскочили маленькую станцию – безлюдную, жалкую, одинокую, и опять покатили среди сырой туманной долины…

Я уже готов был отказаться от задуманной прогулки, когда старик неожиданно удесятерил моё желание.

– Храбрые канальи! – проворчал он. – Ведь совсем в двух шагах остров Тремито, куда ихнего брата ссылают и очень строго держат… А ведь вот – они тут рядышком работают, и хоть бы что!.. А горы-то и вправду красивы… Ну, вот хоть бы взять St.-Angelo!.. Ведь красота-то какая! И церковь, и замок… А в майский праздник, когда в гроте собираются тысячи народу, – вот, скажу вам, картина!.. Очень пышно!..

Когда мы подъехали к городку Сан-Северо, о котором справедливо отзываются, как о самом грязном городке в мире, – я расстался со своим старичком и бесповоротно решил побывать в горах Гаргано.

Теперь дорога пролегала в каких-нибудь десяти верстах от гор.

Как только поезд остановился, я взвалил горный мешок на плечи, и вышел.

Начальник станции «Апричена» оказался неразговорчивым и нелюбезным… Молодой, весь в бородавках и прыщах, он больше походил на хулигана, чем на королевского чиновника.

Правда, я сам выглядел неважно и в своём неаполитанском наряде мог, вероятно, казаться подозрительным.

На мой вопрос, как подняться в горы и ближе вернуться обратно, – он сухо ответил:

– Туда дорогу и так видно, а назад вам другие укажут!

Привычка к южно-итальянским нравам, и жизнь среди них приучила меня быть иногда подозрительным к любезности, а иногда весьма признательным за откровенную грубость.

Однако же, в данном случае грубость начальника предвещала мне мало хорошего впереди… но всё-таки, благодаря капризу, или упрямству, или ненасытной жажде новых впечатлений, – я раскланялся и пошёл в гору по прямой дороге, которая вела к нескольким белым домикам.

В маленьком трактирчике «Белой Голубки», куда зашёл я перекусить и справиться о местности, в первый момент я нашёл довольно радушную встречу и внимательность.

Я сел за столик, заказал спагетти с томатом, миланскую котлету и четвертушку вина… Мальчишка-cameriere разъяснил мне всю трудность затеянной прогулки, так как для этого нужно вернуться в С.-Северо, откуда идёт туда прямая дорога.

С шумом и криком вошла в трактир небольшая компания, уселась около самой стойки и распоряжалась, как у себя дома.

Я рассматривал любопытные угрюмые лица, прислушивался к их резким голосам, – и, вынув из мешка записную книжку, попробовал набросать профиль одного из них.

Не умея рисовать, я вскоре бросил эту затею и перевел своё внимание на вкусную котлету, зажаренную в яйце и плавающую в душистом масле.

От компании отделилась красивая женщина, пёстро одетая, с браслетами на руках и дорогими кольцами на смуглых пальцах.

Перебросив с плеча на плечо красный полосатый шарф, она подошла ко мне и спросила:

– Ты откуда?

Я поднял глаза, взглянул на странное грубо-красивое лицо, и ответил спокойно:

– Из Неаполя… А что?

– Ты зачем здесь? – спросила она резко, облокотившись на стол и пристально разглядывая меня.

– Путешествую! – ответил я уже нервнее, немного задетый её тоном.

– А отсюда ты куда? – спросила она громко, косясь на мой мешок и записную книжку.

Мне надоел этот допрос; чтобы кончить его, я решил отделаться шуткой и, улыбаясь, ответил ей:

– За тобой, моя милая, потому что ты мне нравишься!

В другое время и в другом месте мой ответ был бы признан находчивым и заслужил бы одобрение.

Не так случилось тут. Женщина быстро вскочила, повернулась к своим, и, среди гортанного шепота её компании, я расслышал слово «Spia»[25].

Я сейчас же почувствовал всю серьёзность положения, решив не спускать с них глаз и соблюдать полнейшую осторожность. Подозрительность этой шайки становилась очевидной. Бежать было поздно, это было бы равносильно подтверждению их подозрений. Необходимо было убедить их в обратном, вернее – в действительности.

Красавица снова вернулась ко мне и, улыбаясь, сказала:

– Ну, друг мой, если вправду я тебе нравлюсь, – за моё здоровье! Давай поменяемся, – я из твоего бокала, а ты из моего!

И она протянула мне бокал с жёлтым напитком.

Как ни серьёзен был момент, но я весело улыбнулся при мысли, что меня хотят так легко провести.

Понимая, что в её бокале какой-нибудь одуряющий напиток или даже яд, я извинился:

– Простите, синьора, но я пью только красное вино!

Она сверкнула глазами.

– Джиулио! Господин путешественник любит красное!.. Налей-ка! – крикнула красавица и обернулась к своим. В то же мгновение я быстро осушил свой стакан; когда она протянула мне новый бокал, – я перелил часть его содержимого в свой и, протягивая ей навстречу, вежливо поклонился:

– Ну-с, а теперь вы выпьете?

– Тьфу! – воскликнула она, и, при громком одобрительном хохоте, выплеснула на пол это своеобразное вино… На мгновенье я им понравился, надо было воспользоваться этим, и я спросил, обращаясь к ним ко всем:

– Простите, но что я сделал вам, что вы так стремитесь от меня отделаться?

– Поговори с ним, Винченцо! – тихо сказала Милла.

Ко мне подошёл небольшого роста брюнет какого-то смешанного типа, вероятно из албанцев. Он сел за мой столик, но прежде, чем он занялся расспросами, я сам сказал всё, что нужно…

– Я русский, вот мой паспорт. Я путешествую. Остановился здесь потому, что понравились эти горы. Хочу подняться и перейти по горам к Сант-Анджело!

К этому времени все столпились вокруг нас; когда все уверились в моей безопасности для них, то как-то подобрели и на этот раз угостили вином, которое сами пили.

То, что я русский, т. е. принадлежащий к нации, с которой ни один из них никогда не сталкивался, – это было им любопытно, и они этого не скрывали.

– Как же доехал ты сюда из России, и зачем?

Я откровенно ответил им, что живу обыкновенно в Швейцарии и сюда приехал, чтобы полюбоваться Италией.

После долгих разговоров, расспросов и выпивки они обещали проводить меня по горным тропинкам до большой дороги, ведущей в С.-Анджело, как раз мимо того снежного поля, о котором я рассказал им.

Мы вышли из трактира часа в четыре дня и мерным шагом отправились в путь. Не прошли и версты, как дорога стала круто подниматься, и с неё открылся чудесный вид на прилежащее к морю озеро, и на самое море, широкое, золотисто-синее.

Вдали виднелись острова Тремито, но я предпочитал не говорить о них с моими попутчиками, и углубился в беседу с Миллой по поводу красоты Италии. Рассматривая свою собеседницу, я отнюдь не забывал, что она не только красивая женщина, но и бандитка. Я мысленно сравнивал её с теми женщинами, которых я встречал в городской каморре, – и, Боже! – насколько прекраснее была эта горная разбойница!

Позади нас шли: её муж Винченцо, два крепких старика – безносый Меркус и длинный, как жердь, сухопарый Умберто, а ещё дальше, последней парой, совсем юные подростки – внуки сухопарого старика – Джиорджио и Мариа. Они тащили на себе какие-то мешки и, от времени до времени, распевали протяжные смешные песни. Мы свернули направо и пошли в лес. Еле заметная тропинка заставила нас разделиться и идти гуськом. Мы молчали. У каждого были свои думы, свои заботы… Через полчаса тропинка побежала над оврагом, на дне которого белел ручей.

Милла подошла к своим, а я подождал детей и, освободив девочку от ноши, сразу приобрел её симпатию. Ей было очень любопытно надеть на себя мой горный мешок, лёгкий и красивый; это дало ей возможность побегать кругом и нарвать цветов. А брат её пошёл нога в ногу со мной и рассказал мне, что часа через два мы уже придём в деревню.

Я не расспрашивал его о подробностях, но узнав, что там у него мать, бабушка и что вообще там много женщин, я решил, что эта деревня не осиное гнездо и что даже моя спутница может быть лучше, чем я это предполагаю…

– Ну, что, устал? – спросил меня Меркус, когда, перейдя по камням горную речонку – мы остановились отдохнуть.

– Нет, дед! – ответил я. – Я много на своем веку ходил и люблю ходить.

– А вот видишь, здесь направо чёрная вершина – это будет Монтенеро, а вот та, что левее, это и есть Monte Calvo, около которой лежит твой снег. Вот сегодня переночуешь у нас в деревне, а завтра тебе покажут дорогу… Прямо мимо самого снега и пойдёшь…

На закате мы пришли в небольшую деревушку, состоящую из пяти-шести нищенских изб. Мы прошли по грязной уличке к самому крайнему домику, стоявшему в маленькой рощице, похожей на фруктовый сад. Мы вошли туда втроём – Винченцо, Милла и я. Остальные застряли в деревушке.

Уже вечерело; поужинав со своими хозяевами, я лёг отдохнуть на скамье, которую мне предложили для ночёвки. Здесь же за перегородкой находилась широкая кровать молодых

– Ну, спокойной ночи! – сказала Милла, когда я лёг, – и вышла вместе с Винченцо. Последний совершенно не был занят мной и, за исключением беседы в трактире, не обмолвился со мной ни словом.

Я лёг и потянулся; случайно взглянув в окно, я увидал в саду какой-то холмик и на нём скамейку. И вот из-за этой скамейки произошла вся история.

Мне не спалось что-то. Часа два провалявшись, переворачиваясь с боку на бок, я поднялся и вышел в сад. Я искал дорогу к скамейке и, не найдя тропинки, пошёл напрямик. Под ногами захрустели сухие ветки; тревожно крича, встрепенулись какие-то птицы… Когда я подходил к холму, из-за дерева скользнула тёмная фигура, и я услышал крик: «Кто здесь?»

Узнав по голосу Миллу, я тихо ответил ей:

– Это я. Милла… Твой гость.

– Отчего же ты здесь? Ты ведь спать пошёл?

– Да, пошёл. А потом захотелось на воздух.

Я подошёл вплотную к ней, взял её за руку и ласково сказал ей:

– Чего ради ты сердишься? Нехорошо! Такая красивая и такая сердитая. И что я тебе сделал, что ты кричишь на меня? Я увидал в окно скамейку и мне захотелось пойти сюда помечтать. Давай помечтаем вместе!

Взяв её под руку, я пошёл вперёд. Она не сопротивлялась, и когда мы вышли к скамейке, то села рядом, почти обнявшись. Чувствуя близ себя её горячее тело, я наклонился к ней и в темноте, ища губами её губ, крепко поцеловал её; после мгновения как бы раздумья, она ответила мне горячим поцелуем. Мы молчали. Вдруг Милла прошептала.

– Иди ложись; если он нас застанет здесь…

– То наскочит на нож! – перебил я её и, выдернув из пояса кинжал, взмахнул им в воздухе.

Эффект был совершенно неожиданный. Милла отскочила от меня, а потом, приблизившись опять, тихо сказала:

– Ты осторожный путешественник.

Я не заметил в её тоне ни насмешки, ни угрозы и спокойно ответил ей:

– Меня предупреждали, что в горах бывает опасно.

Стараясь отвлечь её от набежавших мыслей, я опять притянул её к себе и поцеловал. Она снова ответила тем же. И мягко попросила:

– А теперь иди… Я прошу.

Глаза мои привыкли к темноте, я быстро отыскал дорогу, и вскоре крепко и радостно заснул. Но уже тогда я где-то в глубине почувствовал, что мой жест ножом может обойтись мне довольно дорого. Ещё бы!.. Желая доказать, что я в самом деле иностранец, я часто стал нарочно перевирать слова даже тогда, когда их знал хорошо, а вот теперь, в эту ночь, я неосторожно показал Милле, что хорошо знаю не только язык Италии, но и её обычаи.

На следующий день мне следовало, конечно, уйти; но случай оставил меня в деревне, а так как мне понравилась Милла, то я этим случаем и воспользовался.

Дело в том, что у одной деревенской старухи сын жил в Триенте; она получила от него письмо, что он идёт на работу в Швейцарию; а французский адрес никто разобрать не мог. Вот и позвали меня. Я, что называется, по складам прочёл письмо, разобрал адрес и, таким образом, оказался полезным… От старухи пошли к Умберто. Там выпили и закусили. Потом Джиорджио повёл меня к маленькой речке, где форели водились, – и к вечеру мы вернулись. Когда наступила ночь, я простился с Винченцо и Миллой и лёг спать. Несколько раз я просыпался в надежде, что удастся уйти вместе с Миллой, но они оба крепко спали, и я, разочарованный, тоже уснул.

Наутро, едва я выпил молока, как услышал голос Винченцо:

– Эй ты, путешественник! Не пора ли тебе и в путь!

Тон был не из дружелюбных; я решил докопаться, почему…

– Думаю, что пора, Винченцо! И сегодня, наверное, тронусь. Только жалко что-то уходить. Уж очень у вас тут славно.

– «Славно», говоришь, – прошипел Винченцо. – Ну, так вот, пока ещё славно, уходи!

Он ушёл, а я собрал свои вещи в мешок, надел его на спину и тоже хотел уже выйти, когда на пороге показалась Милла:

– Ты куда?

– Твой муж прогоняет, – ответил я с улыбкой. – Да и тебе недолго со мной хорошо было!

Она ничего не возразила, протянула мне руку и, пристально взглянув на меня, сказала тихо и отчётливо:

– Джиорджио покажет тебе дорогу. Никогда её не вспоминай и не возвращайся! – и скрылась.

Я пошёл в деревню; заглянув к старику Умберто, я обиженно сказал ему, что Винченцо прогоняет меня, как будто я что-нибудь сделал скверное. Старик взглянул на меня так же пристально, как Милла, и сказал:

– Если гонит, значит, надо! – и, пожав мне руку, ушёл.

А я, вместо того, чтобы уйти вместе с Джиорджио, присоединился к детям и, сняв мешок, стал помогать им распутывать длинную лесу огромной удочки… Так шли часы. Ни Умберто, ни мать детей не приходили; мы втроём сами смастерили обед и съели его; когда же решились тронуться в путь, то время шло к закату – идти было поздно. Мы сели за карты. Дети учили меня то гаданью, то играм, то постройке домиков. Потом легли спать. Ночью я встал, надел мешок и решил идти проститься с Миллой. Я не думал, что она спит. Я был уверен, что все мужчины где-нибудь собрались, и она одна. Подойдя ближе, я увидал в окне свет, а когда зашёл в сад, то через окно увидел, что тут происходит какое-то собрание, которое показалось мне весьма подозрительным. Доносились какие-то выкрики, жестикуляция была бурная, взгляды страшные, убийственные. Очевидно, обсуждалось большое и опасное дело. Милла стояла в дверях и сторожила. И как раз в то мгновение, когда я уже думал бросить всё и уйти, она взглянула в окно, увидела меня и кинулась к выходу. Отскочив от окна, я бросился ей навстречу.

– Что ты здесь делаешь? – шёпотом спросила она, крепко схватив меня за руку.

– Я жду тебя! Я хотел провести с тобой эту ночь!

– Со мной?.. Хорошо… Так подожди меня здесь! Я накину платок…

Она опять вошла в дом, а я не догадался подбежать к окну и посмотреть, что она делает.

Вскоре она вышла, взяла меня под руку и потащила к скамейке на холм… Она была нежной, была страстной, – и поцелуи горели на наших губах.

Когда же я спросил, не боится ли она ещё, что нас поймает Винченцо, она мотнула головой и воскликнула:

– Теперь мне всё равно!

Прошло полчаса. Мы сидели в глубоком молчании, в объятиях друг друга.

– Подожди меня. Я пойду посмотрю, не расходятся ли они. Если нет, я приду назад. Если да, – тогда до завтра! А завтра я сама провожу тебя. Ты ведь слышал, что они завтра все уходят на работу?

Совершенно машинально я ответил ей:

– Да, слышал… Ну, иди же, и приходи скорей!

Она скользнула. Но я не остался ждать, а также тихо скользнул за ней. Подбежав к окну, я увидел всю группу взволнованной. Милла что-то рассказывала со сверкающими глазами; все остальные, потрясая кулаками и оскалив зубы, что-то кричали.

Не дожидаясь её, я ушёл в домик Умберто, где уснул беспокойным, кошмарным сном… Я уже немножко разуверился в искренности Миллы и даже рад был, что дальше поцелуев мы не шли.

Утром меня разбудила Мариа и тревожно окликнула:

– Вставай скорей! Тебя ждёт Винченцо!

Выходя из домика, я заметил, что мальчик и девочка, выскочив в окно, поползли по траве в ту сторону, где стоял у дерева Винченцо.

«Что случилось? – подумал я. – Отчего они прячутся?»

Я подошёл к Винченцо. Он смерил меня взглядом и тихо сказал:

– Я знаю всё!

– Что всё?

– Мне Милла всё сказала. Сказала, что ты преследуешь её с первой встречи, что этой ночью ты поймал её, когда она гуляла, и что ты взял её силой.

– Но ведь это вздор, это неправда! – воскликнул я.

– Вздор или не вздор – твоя судьба решена! Facciamo «bilancia»[26]! – и он угрожающе поднял руку.

– Прекрасно! – ответил я. – Сведём счёты! Я не из трусливых.

– Идём со мною! Мы всей компанией отправляемся на вершину!

Подойдя к его домику, мы застали там значительную компанию, человек десять-двенадцать. Миллы между ними не было. Меня встретили спокойно, и мы все пошли вдоль той маленькой речки, где я с Джиорджио ловил форелей.

Мысленно готовясь к предстоящей ножевой драке с Винченцо, и болтая с окружающими, я заметил, что все они были навеселе; а три женщины, которые нас сопровождали, были совершенно пьяны.

У подножия горы мы остановились и теперь уже всей компанией изрядно выпили. Я сидел около Умберто и всё время твердил ему, что я не боюсь его «bilancio», потому что Милла врёт, я ничего не сделал против неё, и тут какая-то штука против меня готовится!..

– Штука? – шепелявил пьяный старик. – Конечно, штука! И вот её-то и зовут «биланчиа»!..

Проснувшись после выпивки, я сразу почувствовал какое-то странное ощущение несвободы. Я лежал на боку и руки у меня были связаны. Несколько мгновений я ничего не понимал, но потом вдруг что-то словно иглой пронзило мозг. Я почувствовал опасность. Что они со мной сделают? Неужели пытка? – прошептал я. Тихо повернувшись на спину, я увидел возле себя Джиорджио.

– Милый мой! За что меня связали? – шепнул я ему. Тут только я заметил, что глаза его полны слёз.

– Да ведь тебе же сделают «биланчиа». Разве ты не знаешь, что это такое? Тебя казнят!

– Что? Что ты сказал? – воскликнул я, чувствуя, как весь холодею, и пот выступил на лбу.

– Тебя казнят! Тебя привяжут к двум деревьям и разорвут! – прошептал мальчик и разрыдался.

Я откинулся головою к земле, и потерял сознание.

Когда я очнулся, уже смеркалось. Меня тащили два человека, не вели, а тащили, потому что я совершенно обессилел. Ужас и страх сковали меня по рукам и ногам. В горле пересохло, и я даже не открывал глаз. Мне было всё равно. Я понимал только одно, что через несколько минут – смерть.

Когда меня привели на небольшую лужайку и снова приставили ко мне Джиорджио, на котором я увидел свой мешок, мысль моя начала работать; я стал усиленно думать, я искал, перебрасываясь с мысли на мысль, – как остановить казнь.

Впереди, в нескольких шагах, группа людей сгибала молодые деревья, а слева, под большим буком, сидел старичок и записывал что-то в книжку. К нему подходили одни и другие, и до меня доносились непонятные обрывки:

– Направо – пять… Налево – три. Налево – восемь… Направо – шесть.

Я ничего не понял и обратился к Джиорджио

– Что это за счёты там? Говори скорей… И неужели ты не поможешь мне спастись?!

– Что же я могу сделать? Я хотел бы, чтобы лучше меня убили!.. А они… они играют… на голову…

– На какую голову? – спросил я, ещё не зная в чём дело, но инстинктивно предчувствуя, что здесь и гибель моя, и моё спасение.

– Они играют на твою голову… Куда её отбросит, вправо или влево.

Волосы поднялись на голове, когда я услышал эти слова… Так вот до какого безумия, до какой жестокости могут дойти люди!.. Конечно… они правы! Ведь туловище будет разорвано пополам вплоть до головы, которая останется с одной из половинок…

И вдруг я неожиданно для самого себя крикнул:

– Ко мне! Сюда!

Все лица обернулись ко мне, и многие подошли ближе.

– Я хочу знать, имею ли я право также участвовать в игре?

Вопрос был, очевидно, неожидан и в то же время любопытен.

Безносый старик с книжкой в руках, очевидно, главный в игре, посмотрел на товарищей, подумал и ответил:

– Отчего же нет? И ты можешь. Сколько?

– Нет, подожди! – воскликнул я, чувствуя, как сердце рвётся на части, и задыхаясь от волнения. – Какая ставка у Винченцо?

Старик взглянул в книжку и ответил:

– Самая крупная. Двадцать лир – направо.

Я истерически нервно рассмеялся.

– Направо? А кто из вас поставил налево?

Несколько голосов, в том числе и сам безносый старик, подняли руки.

– Вы? – воскликнул я. – Так поздравляю вас! Вы выиграете! Слушайте, господа! Подойдите ко мне. Развяжите мне руки. Вот так! А теперь… ощупайте мою шею, и вы увидите, что, благодаря болезни, которой я страдал ещё в детстве, у меня правая сторона совершенно рыхлая, а левая крепкая; и несомненно, что левая перетянет к себе.

– Левая выигрывает! – воскликнул я в то время, как возбуждённые мечтой о выигрыше «левые» теснились возле меня, готовые уверовать во всё, что я скажу, раз это подаёт им лишние надежды.

– Эй, вы, «правые», подходите, пробуйте же! – кричал я в сторону Винченцо и его группы. Потом я остановился и громко, уверенным голосом воскликнул:

– Обещаете ли вы мне честным словом, что, если я выиграю, то моя ставка признана будет законной?

Все голоса ответили:

– Обещаем. Да!

– Так вот мои условия. Я ставлю – налево. Мне – казнённому, деньги не нужны, и моя ставка такова – голова Винченцо!

– Что? Что он сказал? – раздалось кругом.

– Да. Повторяю ещё раз. Если левая выигрывает, то вы предадите «биланчиа» Винченцо, который незаслуженно ведёт меня на казнь. Тогда, по крайней мере, действительно будет «равновесие»!

В этот момент Винченцо визгливым голосом воскликнул:

– Я не согласен! Я не хочу!

– Трус! Трусливая собака! – закричал я на него; понимая, что сейчас решается моя судьба, я ещё больше почувствовал к нему ненависть, и продолжал кричать:

– В первый раз я вижу итальянского труса. Ты умеешь посылать на смерть других, а сам боишься. Где же твоя Милла, чтобы ты мог спрятаться к ней под юбку?

Кругом начался зловещий гул и ропот:

– Как? Винченцо? Ты боишься? Ты трусишь?

– Поганая вошь! – воскликнул я. – Я с самого начала заметил, что ты не настоящий итальянец! Ты презренная тварь!

– Я не согласен! Я не хочу! Кто смеет требовать моей смерти? – вопил Винченцо.

– Мы, все мы! – ответили ему десятки голосов, и, забыв обо мне, все кинулись вязать его.

В это время уже стемнело, и я, ещё стоя на прежнем месте, увидел, как его потащили к тем деревьям, которые он сам пригибал для меня.

Вдруг, вспомнив ещё одного, кто был главным виновником сегодняшних событий, рискуя своим возгласом снова привлечь к себе внимание, я воскликнул:

– Стойте, стойте! Надо позвать Миллу! Ведь она тоже имеет право участвовать в игре!

– Да, да! Джиорджио, иди за ней!

Я посмотрел, куда он побежал. Я только сейчас заметил, что женщин, сопровождавших нас сюда, здесь уже не было. Очевидно, они где-то около, и с ними Милла. Значит, она знает, что здесь происходит!..

Пока вся группа столпилась вокруг Винченцо, – я воспользовался темнотой, накинул на себя свой плащ и шляпу и тихо подкрался к компании. Здесь творилось нечто ужасное. Винченцо, связанный, рвался из рук, ожесточенно крича, брыкаясь ногами и ещё более возбуждая этим пьяную страшную ватагу.

Но вот появилась Милла.

– Как? Ещё не кончили? – воскликнула она. Винченцо услышал её голос, и крикнул изо всей силы:

– Милла! Это меня казнят!

Но, не узнав его голоса, уверенная, что это мой крик, она смеясь ответила:

– Strada bianca! (Скатертью дорога.)

Я стоял сейчас рядом с ней, с опущенной на глаза шляпой; я видел её холодное, жестокое лицо, и сладость мести проникала в мой мозг, как живительная сила.

– Какая ставка у Винченцо? – спросила она.

– Двадцать – направо!

– Тогда я ставлю двадцать пять налево! Кутить, так вовсю! – со смехом ответила Милла и, звеня браслетами, отошла в сторону.

– Смотри, проиграешь! – невольно сорвалось с моих губ.

– Я-то? Я всегда выигрываю! – ответила Милла. В это время раздался громкий приказ: – В сторону! Отойдите все!

Почти не видя друг друга, мы отскочили назад; в тот же миг, вместе со свистом разогнувшихся деревьев, страшный безумный крик прорезал ночную тьму… и горячие влажные капли упали возле нас…

Несколько минут тишины, жуткой, холодной тишины. И потом какая-то возня там, около деревьев…

Я пошел по направлению к Милле; но вот возле меня очутился дрожащий Джиорджио и стал теребить меня:

– Ради Бога, послушайся меня! Здесь в рощице стоит лошадь, на которой приехала сюда Милла. Я довезу тебя до монастыря. Скорее… иначе они убьют тебя!

В это время среди тишины раздался голос безносого:

– Все здесь?

Десятки голосов с разных сторон ответили:

– Да!

– Левая выиграла!

– А что! – воскликнула Милла. – Я сказала, что всегда выигрываю!

Тогда я подошёл к ней вплотную, приподнял шляпу и, осветив свое лицо спичкой, холодно сказал ей:

– Поздравляю!

Милла взглянула на меня, широко раскрыла глаза и, не проронив ни звука, свалилась.

Вместе с Джиорджио, я бросился бежать, и через несколько минут мы уже скакали верхом по направлению к С.-Анджело. Мне казалось, что позади себя я слышу крики, взвизги, выстрелы. Я и сейчас не знаю – казалось ли мне, или действительно, в меня стреляли…

Через полчаса мы уже были на большой дороге, и по широкому белому пути, как безумные, летели вперёд и вперёд.

Мы оба молчали. Я сидел в седле, крепко упираясь в стремена, а передо мной сидел Джорджио и беспрестанно погонял лошадь… Наконец, впереди показались какие-то здания. Джорджио утишил ход и обернулся ко мне:

– Ну, теперь мы в городке. Я побегу обратно прямо в деревню, а ты скачи на станцию, и скорее, скорей!.. Здесь идёт всё время спуск. Если не поспешишь к ночному поезду, – остановись в гостинице «Конкордия». Но уезжай обязательно на Неаполь, а не на Пескару. Здесь тебя поймают. Прощай!

Мальчик крепко прижался ко мне, поцеловал, и спрыгнул. Несколько мгновений я стоял посреди дороги, не зная, что мне делать. Джорджио уже скрылся в темноте. Вдруг мне показалось, что я опять слышу какие-то крики, стоны, свист деревьев. Я почувствовал страшный холод и, ударив лошадь кнутом, предоставил ей самой разбираться в пути; и в то время, как она бешено несла меня вниз по спиральной извилистой дороге, я думал, я мечтал только об одном: застать ещё поезд, и уехать немедленно навсегда отсюда…

Я понимал, что как только эти изверги, которые делают «весы» из человека, очнутся от своей кровавой попойки и поймут, что они из-за меня убили своего человека, – они бросятся в погоню; и пока я не попаду за Апеннины, я могу ждать нападения со всех сторон.

Было десять часов вечера, когда я прискакал в Манфредону Поезд стоял наготове. Я повернул лошадь в сторону монастыря и ударил её арапником. Она сверкнула подковами и скрылась…

Войдя в вагон, я десять минут ждал отхода поезда. Эти десять минут казались мне часами. Я запрятался в угол и ждал, ждал, ждал.

Наконец поезд тронулся, прибавил шагу, и через полтора часа я уже пересаживался в Фожжиа, на неаполитанский поезд.

В подполье

Знакомство с каморрой открыло мне все входы и выходы там, где многие блуждают и не приходят к цели. Вернувшись в Неаполь, после путешествия по Сицилии и Тунису, после пережитых ужасов в горах Гаргано, – я уже не боялся встреч ни с кем.

Дома у нас было тихо и радостно. Большой куш, заработанный мной и Мелиттой, освободил нас обоих от работы на некоторое время. Пользуясь этим, Мелитта уехала с Реджиной к тётке в Казерту, а я дни и ночи пропадал по притонам, изучая их и чувствуя какую-то внутреннюю потребность в этих подчас смрадных комнатах, безумных лицах и кровавых картинах.

Встретив как-то на улице капитана Алессио, я выразил желание побывать повсюду, прежде чем покинуть Неаполь, и вообще Италию.

Мы бродили по улицам; у обоих в кармане были деньги, оставалось только придумать, где бы их хорошо спустить.

– Скажите мне, дорогой, какого вы мнения о помпейском домике?

– А что за штука? – спросил я.

– Как, ты не знаешь? Да полно! Чуть ли не каждый форестьер знает, что это за место, только далеко не всякий попадает. Это удовольствие оплачивается очень дорого – и деньгами, да, говорят, и последствиями…

– Да нет, я, право, не знаю. Объясни!

– Да очень просто. Так как, слава богам, человечество только в некоторых отраслях шагнуло вперёд, то для любителей античных радостей остались кое-где не только приверженцы, но и воплотители былых мечтаний. Вот уже много, очень много лет, не нашими годами считая, – здесь есть три домика, где за весьма хорошую плату любезный гость может увидеть, пережить и перечувствовать всё, что только мог познать древний грек в обществе александрийской куртизанки или образованной гетеры.

– Ага! Вот что!

– Да-с. А так как последней наследницей Александрии была Помпея, где любовь царила во всех её многочисленных видах и формах, то наши домики и являются копиями помпейских – не внешне, конечно, а по своему назначению… Ты молод. И если твоя северная природа хоть что-нибудь вложила сдерживающее, то ты сможешь с большим любопытством и интересом проследить все человеческие скверны… Ну, а если самого потянет вниз, то мой совет – воздержись; а если не сможешь, то понадейся на мой выбор!

Я недолго рассуждал и решил обязательно провести эту ночь в помпейском домике.

Было шесть часов вечера и прежде, чем отправиться туда, капитан повёл меня по городу. Мы долго бродили, причём он рассказывал, что большинство девушек из этого домика – это, конечно, не уличные феи (таковых там нет), а барышни из магазинов, контор, а есть и высокостоящие, но, конечно, скрывающие свои адреса и настоящее имя. У них имеются условные телефоны, по которым им сообщают о вызове их в домик, открытый только в том случае, если заранее имеется предложение хотя бы одного гостя. В зависимости от количества и денежного качества гостей – программа меняется в сторону большей или меньшей грандиозности представления, оргии и всего остального.

Мы подошли к какому-то кафе.

– Подожди меня здесь за столиком и закажи пунш, а я переговорю по телефону. Кстати, обрати внимание на кассиршу, – вот душка-девочка!

Я сел за столик ближе к буфетной стойке, заказал пунш и, взяв газету, из-за неё смотрел на барышню. Она была по виду француженка – изящная, тонкая, с изумительно целомудренной улыбкой и в то же время неестественно пунцовыми губами. У неё были глубокие глаза, которые при упорном взгляде проникали внутрь.

На мгновение мы встретились взглядами, и она заставила меня опустить глаза. В это время вошел капитан и, сев за столик, заслонил её собой.

– Ну, вот и всё устроено! Вечер будет блестящий, – тихо, еле слышно говорил он. – Какой-то титулованный немец заплатил уйму денег с тем, чтобы ему было показано всё – борьба, бег, игры, – словом, всё. Хозяин – это наш «tamburo»… Я сказал о тебе; значит, ты будешь платить только в том случае, если останешься с кем-нибудь, и только ей, а не хозяину!

Мы выпили пунш и направились к выходу. Уходя, я несколько раз обернулся в сторону кассирши. Когда я в последний раз взглянул на неё, – она улыбнулась глазами; я уже хотел вернуться назад, но капитан взял меня под руку и вывел из кафе.

– Подожди! С ней ты ещё встретишься в другой раз. А что? Хороша, правда? Ну, слушай, дорогой! Я тебе доверяю и потому скажу больше. Ты её увидишь сегодня там. Но сам – берегись её! Она – великая мучительница… Представь себе: она там работает, и в то же время она – девушка! Она доводит до исступления с таким искусством, до которого не доходили александрийские жрицы Афродиты, – но она не принадлежит никому!

– У неё рот вампира! – тихо сказал я.

– Вот, вот. Ты совершенно прав! Она высасывает всю силу из человека! О, ты не узнаешь её, когда увидишь там; настолько иной будет её улыбка! И я не особенно хотел бы, чтобы она тебя узнала, а то она тебя живо измочалит. Ну, да впрочем, там найдутся и много лучше её!

Капитан развлекал меня разговорами, чтобы я не так легко ориентировался. После переезда в двух трамваях мы снова сошли и в темноте я не мог разобрать ни названий улиц, ни поворотов. Мы завернули в улицу с садами и скверной немощёной дорогой. Потом, свернув направо, мы около получаса шли по тропинке в глухой гористой местности, среди деревьев без заборов, без оград, неоднократно встречая маленькие ручейки. Наконец капитан отыскал какую-то калитку и, нажав невидимую кнопку, открыл дверь, которая сейчас же за мной сама захлопнулась.

Передо мной в глубине сада белела большая вилла со странной архитектурой. В ней почти не было окон. Только два-три балкона выделялись по сторонам виллы, обвитой глицинией. Аромат в саду был чарующий; когда капитан таким же приёмом, как и раньше, открыл дверь в доме, то оказалось, что и дом был полон ароматом, – но не глициний, а смеси самых сладких, самых острых растений и духов… Мы находились в тёмном коридоре; но вот вдали зажглась звёздочка и пошла нам навстречу. Человек с эллинским светильником в руках, сам в каком-то странном балахоне, приветствовал нас, и ввёл в небольшой, европейски обставленный кабинет, освещённый канделябрами.

– Синьор! – обратился ко мне хозяин, годы которого нельзя было определить, благодаря странному одеянию и бритому лицу. – Синьор! вас представил мне капитан Алессио, так что я заранее уверен в вашей скромности относительно местонахождения моего дома. В настоящую минуту у меня три гостя – два англичанина и немец. Они находятся на арене, последуем туда, так как сейчас начнутся игры!

– И неугодно ли будет вам переодеться? Капитан поможет вам, а я побегу предупредить, чтобы немножко задержались!

Он быстрыми шажками скрылся в глубине коридора, а капитан открыл в кабинете небольшой шкаф и предложил мне выбрать себе плащ и рубаху. Всё это было чисто, тонко и сделано из лучших материй. Одев на себя длинную тунику и, перебросив голубой плащ через плечо, – я поглядел на себя в зеркало и улыбнулся. И я, и переодетый капитан показались мне необыкновенно смешными.

Заперев кабинет, я осторожно пошёл вслед за капитаном. Через несколько шагов, при повороте коридора, мы увидели две лампадки перед массивной пурпуровой занавесью из тяжёлого сукна. Когда он приподнял её, я замер и невольно остановился. Зрелище, открывшееся передо мной, было для меня неожиданностью. Мы были, очевидно, в центре огромной виллы, представлявшей большой амфитеатр с овальной ареной, приблизительно, в десять сажен длины и четыре ширины. Из задней сплошной стены – по бокам выходили две огромные двери на арену, а возле дверей, округляясь вместе с амфитеатром, находились две ложи. Затем шёл полукруг, состоящий из восьми рядов, возвышающихся одни над другим почти что на полметра. Мы вошли в среднюю дверь, которая находилась не на уровне арены, а на уровне верхнего ряда, так как амфитеатр был сделан в глубине земли, внутри фундамента виллы.

В зале было светло. Масса светильников и канделябров горела над ложами; кроме того, к пяти колонкам позади и по бокам арены были прикреплены яркие факелы, благодаря какой-то примеси – горевшие почти белым огнём.

Едва я опомнился и разглядел в левом нижнем ряду двух зрителей и одного в правом – среднем (свет был только на арене и места для публики были в полумраке), как раздалась тихая мелодичная музыка флейт и каких-то струнных инструментов. Из обеих дверей вышли и расселись в ложах музыкантши, такие, каких мы представляем по песням Билитис. Странные высокие причёски, у одних – пирамидкой вверх, у других – пирамидки на затылке. Одеты они все в тюлевые, совершенно прозрачные одежды, с перевязью над грудью и по талии, причём руки обнажены до плеч, а на ногах – тонкие сандалии. В руках их были длинные флейты (вернее – дудки) и флейты-пан, а у двух-трёх – лиры. Музыка была монотонная и нежная.

Вдруг двери широко раскрылись и множество женщин – совершенно нагих выбежали на арену и выстроились в ряд. Они были различного возраста, наций и окраски. Большие и маленькие, смуглые и белые, но безусловно прекрасные все. Одни были в причёсках, другие с распущенными волосами. На одних – были ожерелья на шее и на чреслах, у других – блестящие гребенки и обручи на головах и руках. У одной были кольца на пальцах рук и ног. Странная, чудовищная картина!

Вдруг десять из них выступили вперёд и пять против пяти начали одновременно борьбу. Сначала это была действительно борьба; но вот музыка прекратилась. Все десять, бросившись вперёд, схватились, сжимая друг друга в тисках, и через мгновенье уже лежали все на золотистом песке арены.

По арене катился огромный живой ком, из которого выглядывали то груди, то торсы; доносились крики – страстные, буйные. Раскрасневшиеся тела, казалось, загорелись от взаимного трения…

Но вот новых десять женщин выбежали вперёд, заслоняя собой первых, немедленно исчезнувших. Когда новая группа разделилась пополам, то на арене был только взрытый песок…

Гуляя под руку, они его притоптали.

Музыка заиграла весело и живо – начались танцы. Я не знаток в хореографии и не могу поэтому говорить о степени их искусства, но по впечатлению скажу, что прекраснее этого я ничего себе не представляю. Ничего нескромного в этих танцах не было. Это были только жесты руками, ногами, головой, – то плавные, то страстные движения, необыкновенно ритмичные и грациозные.

Когда и они закончили свой номер, немец бросил розу маленькой изящной брюнетке, что обозначало, что он приглашает её. Но тут произошел инцидент. К его удивлению, да и к нашему, она отказалась.

– Простите, устала!

– Я дам вам пятьдесят лир!

– Не могу.

– Сто лир!

– Простите, никак не могу.

– Триста лир!

– Ну, будь по-вашему, хотя я ещё не успела отдохнуть!

Ловким манёвром заработав крупный гонорар, она при общих аплодисментах удалилась вместе с немцем.

На арене водворилась тишина. Некоторое время она пустовала. Оставшись вчетвером, мы переглянулись, и один из англичан с усмешкой сказал:

– Этот немец обойдётся нам дорого. Теперь ни одна не захочет продешевить.

– О, ошибаетесь! Просто-напросто они хорошо знают, кто этот немец! – тихо сказал капитан.

– А кто он? – спросил я с откровенным любопытством. Другой англичанин ответил:

– Ясно, что какой-нибудь немецкий принц!

– Вы не ошиблись, – сказал капитан, – и обойдётся ему это не в триста лир, а в тысячу триста, потому что, пропустив следующее отделение, он захочет его наверстать потом, а это стоит очень дорого!

Опять открылись двери; на этот раз вышло только шесть человек. Я вздрогнул, когда взглянув на них, увидал во второй паре – кассиршу из кафе.

– Ведь это она? – тихо спросил я капитана.

– Она самая; вот теперь ты увидишь её настоящей!

Пока они прогуливались по арене, прислужницы внесли три широкие софы, обитые мягкой и нежной тканью и представляющие собой мягчайшее ложе. И вот три пары расселись на этих ложах; полилась музыка, сладчайшая из всех, которую я слышал. В правом углу нежный глубокий голос пел долгую песнь на греческом языке в то время, как три пары начали свои любовные игры… Это длилось долго, и было мучительно сладостно… до боли…

Когда они сдвинули свои софы, составив одну широчайшую постель, и соединились в своей безумной, извращённой игре в одну фигуру, – я опустил голову на руку; и не только я, а и остальные, потому что это было слишком…

Общее представление кончилось, и нам оставалось только одно: или уйти, или выбрать себе пару, проведя остаток ночи с ней. Мы легко разделились и, кажется, дружно. Старший англичанин пригласил смуглую девушка из Таранто, молодой остановился на трёх, которые должны были продолжать игру в его кабинете. Я пригласил девушку-вампира. Узнав меня, она воскликнула: «От судьбы не уйдёшь!» – заткнув мою розу себе в волосы, она завернулась в плащ и сказала:

– Синьор, вы меня видели в городе и, значит, знаете, кто я. Потому разрешите мне встретиться с вами завтра, где хотите, а сегодня уйти, потому что я хотела бы провести с вами не один только вечер.

Я поклонился, поцеловал руку и назначил свиданье на завтра.

Уже спустился сумрак над городом и окружными горами, тёмным конусом виднелся вдали Везувий, когда я подходил к кафе, где служила моя барышня. Её звали – Мюзеттой. Я вошёл туда, поздоровался с ней – спокойной и прелестной, как обыкновенно, и заказал пунш. Подойдя к телефону, я стал звонить капитану, чтобы знать, где он проводит вечер. После нескольких неудач я отыскал его в ресторане Парка Маргариты, в центральном пункте его городской деятельности. Он спрашивал о вампире и предупреждал ещё раз, чтобы я не допускал игры с собою.

Я просил капитана приехать сюда, но он отказался. Дав адрес своей городской квартиры и секрет открывания двери без замка, он просил не стесняться, если будет нужно приехать к нему в его отсутствие, а оттуда в таверну, точный адрес которой он оставит у себя на столе.

Я просидел ещё около часу, просмотрев не только итальянские и французские газеты, но даже залежалое «Новое Время», которого я давно уже не видал.

Мюзетту отпускали только в 10 часов. Не желая ждать здесь последнего часа, я решил подняться и расплатиться у стойки, чтобы иметь возможность поговорить с ней. Когда я подошёл и расплатился, она, вместе со сдачей, вложила мне бумажку и спокойно продолжала записывать в книгу. Выйдя на улицу, я тут же у окна прочёл:

«По многим причинам ко мне нельзя. Придумайте, куда отправиться. Через полчаса освобожусь».

«Что это? – подумал я. – Игра или отвиливание? Очевидно, простой расчёт, что ночью без подготовительного распоряжения можно поехать только в общественное место? Ну, на этот раз она ошибается! У меня есть квартира капитана!»

Медленно прогуливаясь взад и вперёд по широкой улице, я решил действовать категорически. В половине десятого вышла Мюзетта. На ней была простая оранжевая кофточка и серая круглая шляпка с чёрным пером. Крепко пожав ей руку, я спросил у нее просто и лаконично:

– Как хотели бы вы провести этот вечер?

– Как? – улыбнулась Мюзетта. – По возможности оригинальнее! Мне хочется каких-нибудь новых для меня переживаний!

– Прекрасно! – ответил я. – Хотите, мы отправимся в какую-нибудь из матросских таверн? Там, говорят, много любопытного.

– А разве вы сами там ещё не были?

– Нет. У меня не было подходящей компании, – улыбаясь, ответил я, – а с вами, можно надеяться, что нарвусь на множество приключений и не без оригинальности.

– И как вы к ним относитесь?

– С большим интересом, синьорина! Я хорошо владею и ножом, и словом. А если будет большое дело, то и друзья там найдутся.

– Да кто вы по профессии? Я, по совести говоря, приняла вас за иностранца – артиста или писателя. Но, судя по вашим знакомствам – вы здешний, хотя говорите не совсем чисто.

– Синьорина, указать мою профессию мне очень трудно. Там, где я был до Италии, моя работа протекала в химической лаборатории; здесь я рыбачу в деревушке Мареккиано и пою по городам Италии.

– То есть, иначе говоря, вы авантюрист, искатель приключений или, может быть, тайный исследователь быта?

– Если идти дальше, то отчего вам не предположить, что я тайный правительственный шпион, изучающий отечественные курорты для болеющих излишеством денег… и эротических желаний.

– Нет, этого я не думала. Во всяком случае, то, что я пожелала встретиться с вами не только там, показывает, что я почувствовала в вас больше, чем богатого туриста. Ну, значит, едем!

– Да. Сейчас! – Подозвав фиакр, я сказал ему адрес капитана, и мы поехали.

– А там будет очень страшно? – вдруг спросила Мюзетта, понизив голос. – Может быть, и мне следует запастись чем-нибудь?

– К чему? Если вам понадобится нож, то каждый сидящий рядом с удовольствием одолжит вам свой. В этом мире крови и разврата есть свои традиции. Вас могут заставить драться, даже если вы не хотите, и убить вас, если вы откажетесь. Но напасть на вас, пока вы безоружны, это у них не принято.

– Прекрасно! Я уверена, что подерусь с кем-нибудь! Вы ничего не имеете против?

– Отчего же! Я и сам любитель сильных ощущений. Хотя сознаюсь – потерять вас так скоро, – мне не хотелось бы.

– Ну, да я надеюсь, что останусь живой! – весело сказала Мюзетта.

В эго время фиакр остановился у дома, расположенного в небольшом саду.

– Вот и приехали! – воскликнул я. Пока я расплачивался, Мюзетта подбежала к воротам, – а я приказал извозчику приехать за нами ровно через три часа. Хорошая плата разохотила итальянца, и он дал слово приехать во время. Нажав тайную кнопку у ворот, я открыл одновременно калитку и дверь дома, куда стремительно вбежала Мюзетта. Захлопнув калитку, я медленно вошёл в дом и по широкой лестнице поднялся в прелестный особняк.

– Где мы? – удивленно воскликнула Мюзетта, когда я осветил электричеством небольшую, изящно обставленную квартиру.

– У меня, моя дорогая! Здесь мы посидим немного, потом я переоденусь в рыбацкий костюм, и мы поедем!

Погасив огни всюду, кроме уютного будуара, я ввёл туда Мюзетту, здесь мы расположились. Она была бледна, и губы её казались ещё краснее. Она молча сидела около стола, пронизывая меня горящими глазами. На столе гостеприимно стояли бутылки с шампанским, и в вазах лежали фрукты. Войдя сюда, я сразу понял, что это и есть штаб-квартира «каморры». Я налил вина, очистил фрукты и, подойдя к Мюзетте, взял её за руки:

– Ну, о чём ты задумалась? Неужели ты сердишься за то, что я хочу не только иллюзии, но и жизни? Ну, выпьем – и забудем всё и всех?

Встретившись глазами, мы подняли бокалы, которые звонко ударились друг о друга. Мы стали медленно-медленно пить душистую влагу, давая ей разливаться огнёём по всему существу… Вдруг Мюзетта как-то кинулась ко мне и нагнулась; наши губы встретились, я почувствовал, как она впилась в мои губы – и пила, пила меня, втягивая, всасывая мою кровь, мой язык, мои губы. И это не было больно, но так мучительно прекрасно, так насладительно, что мне хотелось, чтобы она выпила всю мою жизнь…

– Вампир! Слышишь, – ты вампир! – бормотал я, когда, усталые, мы откинулись – она на кресло, а я на мягкую софу.

– И я люблю тебя, вампир, за то, что ты так безумна! Иди ко мне! Иди сюда! И дай вина ещё!

Так началась наша оргия. Текли минуты, протекали часы… Пробило полночь. Потом половина первого. Пора было собираться в путь.

Пока я переодевался в рыбацкое платье, которого в гардеробе капитана было немало, – Мюзетта стояла перед большим трюмо и медленно причёсывалась. Лицо её было грустно. Когда я, уже совсем готовый к выходу, подошёл к ней и тихо обнял, – она как-то покорно поддалась ласке, а потом положила руки мне на плечи и сказала:

– Вот и не стало вампира. Теперь я уже совсем другая. Меня, наверное, сегодня убьют!

– Какие глупости! – воскликнул я. – Какие там предчувствия! Едва мы переступим порог таверны, как не только ты, но и я – превратимся в ночных, зловещих птиц! Пойдём!

В последний раз мы крепко обнялись, и быстрыми шагами спустились по лестнице. Была тёмная ночь. В саду пахло магнолиями. Мы вышли на улицу.

Полусонный извозчик встрепенулся и приподнял шляпу; услышав адрес, он ударил в воздухе бичом и быстро покатил вниз. Мы ехали молча. Путь был долгий, томительный. Сворачивая в переулки, бешено погоняя лошадей, мчался лихач по узким улицам. Дорога шла вниз. От площади Данте помчались по улице Рима, свернули в сторону, пролетели площадь Биржи и, выскочив на набережную, понеслись по широкой улице, всё ближе и ближе к самому морю.

– Хоть бы скорее! – вдруг прошептала Мюзетта. – Ты хорошо знаешь дорогу?

– Да. У меня в руках план. Вот сейчас завернём влево, к речке Себетто.

Фиакр остановился.

– Отсюда будьте добры пешком! – Указав нам на домик с синим фонариком, кучер галантно раскланялся и уехал. Я взял под руку Мюзетту, и подошёл к одноэтажному дому. Я постучался. Никакого ответа. Тогда я открыл дверь, за ней была другая. Уже смутно доносились голоса. Воздух был такой сырой, спёртый.

Когда открылась и вторая дверь, послышались песни, крики, показались огни. Наконец, мы вошли в большую, увешанную фонариками, залу, где за небольшими столиками сидели матросы, рыбаки и какие-то штатские. Всё было в чаду, в дыму. Войдя, я издал условный свист, и в глубине справа мне ответили.

Едва я стал протискиваться, все заметили Мюзетту, и грубая ругань, циничные замечания посыпались по нашему адресу. Мы на это шли и, конечно, не удивлялись. Наконец, добрались до капитана, сидевшего с двумя женщинами, из которых одна была типичной испанкой, а другая – неаполитанка. Мы поздоровались с компанией и крикнули, чтобы нам дали ужин.

Сначала беседа шла о самой таверне. Капитан рассказывал о хозяине, о публике и о своих девицах, которых называл: испанку – Филой, а итальянку – Эммой.

Кругом стоял невообразимый шум. В одном углу танцы, в другом – безобразнейшая оргия с полуголыми женщинами. Тут и там на коленях иностранных матросов сидят их ночные подруги. И ласки их, ни от кого не скрываемые, кажутся кошмарными.

Сквозь синеву дыма мало что и видно. Я присматриваюсь к нашим соседям. С одной стороны – два матроса англичанина. Они молчат, пыхтят трубками и разглядывают Мюзетту, как лошадь. С другой стороны – группа итальянцев играет в «мора», другие в карты.

Пока мы были заняты вкусными макаронами в томате и жирной рыбой баккала, из правого угла донеслись крики:

– Porca Madonna! Не тронь её, тебе говорю. Если ты, австрийская образина, не понимаешь языка, – я тебя научу сталью.

– Diavolo! Teufel! Пусть тогда отдаст талер, я ей подарил вчера!

– На, скупая собака! – раздался визгливый голос; очевидно, угодили монетой прямо в глаз, так как, кроме крика австрийца, раздались вокруг аплодисменты и гудящие возгласы:

– Молодец Киара! Он теперь будет кривее собственной души!

Скандал разгорался. Ворчание кругом вырастало в крики, в вопли.

– Пойдём, пойдём туда! – воскликнула Мюзетта; захватив Филу, – мы стали протискиваться вперёд сквозь толпу, уже поднявшуюся из-за столов и смотревшую, как два моряка катались по полу, крепко держа друг друга в тисках, не имея возможности сделать что-нибудь большее. Сначала все смотрели на это, как на прелюдию, но когда выяснилось, что они не намерены изменять способа борьбы, –кругом опять раздались недовольное ворчание и крики:

– А… Собаки трусливые!.. Дерутся, как щенята в пыли… Тьфу!

Какой-то сильный голос рявкнул через всю таверну:

– Иди сюда, Киара. А не то я утоплю тебя вместе с теми дворняжками!

Киара с хохотом перескочила через борющихся матросов, и, при одобрительных восклицаниях толпы, села на колени к новому покупателю.

Мы возвращались назад, не ожидая финала. Когда мы подходили к своему столу, – идущую впереди нас Филу, презрительно-спокойную, подбоченившуюся и закутанную в пёструю шаль, – остановил один из англичан. Он попросту обхватил её за талию, но не успел и притянуть к себе, как она закатила ему такую пощёчину, что матрос, откинувшись, сильно толкнул своего товарища к стене.

– А… проклятая! – крикнул англичанин в то время, как кругом раздались смешки, а Фила спокойно села на прежнее место. – Ты мне заплатишь!

Красный озлобленный матрос засучил рукава и, выйдя из-за своего стола, подошёл к нам:

– Прочь отсюда! Я эту девку возьму у вас на столе!

Так как с краю находилась Мюзетта, то он грубо оттолкнул её, и она невольно вскрикнула. Капитан и я вскочили. Выхватив нож, я взмахнул перед лицом матроса и крикнул:

– А ну-ка, выходи!

На мгновение матрос шарахнулся в сторону. В это время я выскочил из-за стола и, сбросив куртку, кинулся на матроса.

Несмотря на то, что я был вооружён, а матрос нет, – все преимущества были на его стороне; он был силачом и, конечно, готовился сразить меня боксом; я же был хилым, тщедушным и разве только достаточно изворотливым.

Кинувшись вперед, я почувствовал момент, когда матрос выбросил вперёд кулак, направленный мне в живот, – и ударил ножом по кулаку. Англичанин взвыл, но тотчас же левым кулаком нанёс мне такой удар, что меня буквально отбросило; в глазах зарябило и мне показалось, что у меня оторвались все внутренности. Но сзади раздался знакомый голос капитана:

– Corragio, caro!

А вслед за ним и голос Мюзетты.

– Бей, бей его!

Я открыл глаза. Кругом стояла толпа и яростно ждала моего ответа. И я ответил. Как только матрос изо всей силы вторично направил кулак в живот, я увернулся, так что удар проскользнул мимо, и в то же мгновение я со всего размаха всадил нож ему в руку у плеча. Англичанин крикнул, рука его опустилась, и сам он упал на скамью.

Крики, возгласы одобрения, смех – всё смешалось кругом; я уже хотел сесть около своих, когда поднялся второй англичанин – свежий и сильный, и бросился ко мне. Отказываться было нельзя; и не успев даже смыть с моего ножа кровь, я должен был снова кинуться вперёд. Мне казалось, что теперь для меня уже всё кончено; но как только я увидел, что позади меня, держа наготове нож, стоит капитан, я сразу приободрился и, помня все заветы осторожности, приготовился к борьбе.

Не ждя на этот раз направленного в меня удара, я сразу стал нападать на матроса, варьируя кистью руки так, что нож был то сверху, то снизу, заставляя его пока только защищаться, а не наносить удар. Я понимал уловку матроса, который тоже намерен был боксировать левой рукой, и потому один из первых моих ударов был направлен в неё. Удар был несильный, но меткий. Я попал в кисть руки и, таким образом, обессилил её. Во всяком случае, она опустилась у него, как плеть, и больше о ней я уже не беспокоился. Теперь все внимание было направлено на правую руку, и я уже был близок к победе, когда вдруг кругом раздались крики: «Берегись, у него нож!»

Я невольно подался назад, но матрос успел хватить меня по плечу левой рукой, которую он обманно представил сильно раненной, а в действительности приберёг мне на угощенье.

Боль и злоба ещё сильнее напрягли моё внимание; сначала отскочив в сторону, а затем рискуя получить смертельный удар в шею, – я неожиданно пригнулся и, прежде чем англичанин обрушился на меня, я нанёс удар снизу в живот. Со стоном матрос свалился.

Я думал, что вакханалия уже кончилась. Но не тут-то было. За моим столом раздался крик вампира:

– Милочка! Ты весь в крови! Поцелуй меня!

Тогда какой-то пьяный матрос, проходя мимо нас, остановился против Мюзетты и крикнул:

– А не хочешь ли поцеловать меня? – И, наклонившись к ней, он сильно ударил кулаком по её груди, уже готовясь запрокинуть голову и поцеловать обессиленную девушку. В то же мгновение Фила схватила со стола толстую бутылку от «асти»; изо всей силы ударив по голове матроса, она раскроила ему череп… И белое пенистое вино смешалось с кровью и мозгами на прелестном лице вампира.

Мы бросились за водой, оттащили кровавую массу и, обмыв находившуюся в беспамятстве Мюзетту, – взяв её на руки, направились своей компанией к выходу. Было четыре часа утра.

Быстрыми шагами направлялись мы к берегу, где стояла лодка капитана. Мы налегли на вёсла и свезли Мюзетту к Эмме, которая жила близ Барра, и работала на фабрике стекла.

Часть следующего дня я провёл дома, но рука ныла, работать не хотелось… Узнав по телефону, что Мюзетту перевезли домой, я поехал к ней. Бледная, с широко раскрытыми глазами, она полулежала на кушетке в светло-розовом капоте.

– Ну, что? Как ты? – спросил я вампира, целуя маленькие, тонкие ручки.

– Ах, как больно груди!.. Как ужасно больно!.. Посмотри!

Она расстегнула капот, – и так резко, так жестоко засинело пятно на левой маленькой груди, – что у меня самого навернулись слёзы.

– Глупенькая, отчего же ты не приложишь компресса? Я сейчас тебе сделаю сам!

– Ах, они всё уже делали. Они такие хорошие, Эмма и её сестра. А мне уже всё равно. Я уже не та, совсем не та…

– Да, девочка! – ответил я. – Ты уже не вампир, ты только бедная славная детка, которую так нехорошо, так грубо обидели.

Я просидел у неё до вечера, а потом… меня опять потянуло. Ведь я-то оставался ещё ночной птицей…

– Приезжай ко мне, – телефонировал капитан, – сегодня есть три интересных места. Во-первых, – в Торре-дель-Греко… впрочем, об этом поговорим.

Я понимал, что раз он не докончил, то предстоит что-то действительно интересное, и незаконное.

Я застал у него двух знакомых каморристов, которые при мне переодевались в какие-то бальные костюмы: работа предстояла в высшем обществе.

Оставшись вдвоём, мы сели за стол поужинать; капитан объявил, что в Торре-дель-Греко сегодня ночью, на склонах Везувия казнят изменника-каморриста.

– Это интересно! Он, прежде чем умереть, должен будет выдать имена всех, кому он рассказал хоть слово из того, что знал!

– О, нет, благодарю, – ответил я. – Если судьба меня спасла от «биланчиа», и я ещё жив и могу ходить, слышать и видеть, то, во всяком случае, не для того, чтобы любоваться казнью других!

– Ты избежал «биланчиа?» – удивлённо воскликнул капитан. – А ну-ка, расскажи! Я что-то не слыхал об этом!

Когда я рассказал ему историю, уже известную моим читателям, – он только вздёрнул плечами, налил по стакану вина и, чокаясь со мной, сказал:

– Ну, брат, я не хотел бы быть на твоём месте! Ну, а теперь нам остаётся такой выбор: либо в таверну «Осьминога» или к ворам в Камальдоли. Я лично за последнее, сегодня у них интересная работа!

– А что же это, притон какой-нибудь?

– Нет! Просто на вольном воздухе собирается воровская братия и делит свои дневные заработки, причём любопытно и поучительно послушать, как они работают. А сегодня, я знаю, предстоит одно дельце, о котором они давно мечтают.

Мы допили бутылку и, в своих обычных костюмах, отправились в путь. Таверну решили оставить на завтра.

Мы проехались в трамвае до поворота улицы С.-Дженнаро и отсюда пошли пешком. Было восемь часов вечера и, как только мы вышли за черту города, нас окутал сумрак, среди которого и без того скверная дорога становилась неприятной, жуткой. По обеим сторонам постепенно поднимающейся в гору тропинки – шли кустарники и пинии.

Уже несколько раз нам встречались какие-то тёмные фигуры; они не затрагивали нас и сворачивали в боковые тропки.

– Ну вот, повернём направо, – тихо сказал капитан, – и старайся идти неслышно. Когда мы будем уже близко, подадим сигнальные свистки, а то здесь нас даже прикончить могут!

Перспектива быть подстреленным из-за угла мне совсем не улыбалась и, следуя примеру капитана, – я подвигался очень медленно и бесшумно.

Но вот вдали, среди кустарников, показался огонёк.

– Здесь! – прошептал капитан; вставив два пальца в рот, он издал резкий и странный свист. Через мгновение издалека донесся такой же. Приближаясь, мы увидели при свете костра, что по направлению к нам быстро двигались две тени. Одна из них мне показалась женской. Оттуда раздался новый свист; капитан на него ответил, уже выпрямившись и спокойно подвигаясь. Минут через пять мы встретились.

– А и ты, Ларгонаре, здесь? – воскликнула женщина. Я с удивлением узнал в ней Филу, профессию которой я только теперь узнал. Она была воровкой.

– Ну, как твоя Мюзетта? Ты её видел?

– Да, я у неё был. Она, бедняжка, совсем расклеилась.

– Мокрая курица – твоя девчонка. Если бы меня кто ударил в грудь, я бы скрутила ему руки, привязала бы к столбу и клещами выдернула бы все зубы один за другим. Ха-ха! Хотела бы я видеть, кто бы осмелился меня ударить!

Я посмотрел на красивую испанку, похожую при огне костра на колдунью из восточной сказки, – и поверил ей. Её спутником был юноша Роберто: он был её учеником и, под непосредственным руководством Филы, прошёл курс «ювелирного» мастерства, т. е. вытаскивания часов и стягивания брошек и браслетов.

Вокруг костра сидели человек шесть и жарили рыбу, от которой хорошо и приятно пахло. Мы громко поздоровались и легли тут же возле них. Разговорившись с Роберто, я узнал, что здесь лежат уже работавшие сегодня, а что в час ночи здесь соберутся и остальные, – тогда-то и пойдут настоящие рассказы. Часть публики ужинала, другие спали. Капитан о чём-то советовался с Филой, прогуливаясь недалеко от нас. Чтобы скоротать время, я попросил Роберто рассказать про их сегодняшнюю работу.

– Ну, так вот, Ларгонаре, сегодня удивительный день! На сегодня назначено было три общих дела, кроме тех, что каждый делает от себя. Наше дело блестяще удалось, если и у других так же будет, – то сегодня у нас здоровый куш…

– Ты слыхал, вероятно, что открылось новое общество «Диомед», вроде Кука, для иностранцев, путешествующих в Помпею, Капри, Сорренто и на Везувий. Ну, вот, узнав, что сегодня утром отправляются от них семь американцев в Помпею, – Фила нарядилась знатной дамой.

Мы достали ей и ещё двум нашим билеты от этого общества. Возле самой Помпеи, в отеле «Диомед», где предлагают путешественникам завтрак, наши присоединились к американцам, познакомились, разговорились и всячески выказывали им своё расположение. Гидом был третий из наших, вот тот, что сейчас наигрывает на мандолине, а я шёл позади.

День был жаркий, мы подошли к дому Веттиев, излюбленному всеми туристами, так как в нём хорошо сохранились фрески; здесь мы и расположились.

Когда все улеглись на каменном полу, Фила посоветовала мужчинам воспользоваться этим отдыхом, чтобы посмотреть те места, куда не допускаются женщины, а потом уже вместе продолжать дальнейшую прогулку. Американцы восторженно приняли это предложение; оставив пиджаки и сумки возле Филы, любезно взявшей на себя роль сторожа, – они ушли. Едва они завернули за угол, – как Фила и Марко (он тоже остался, говоря, что уже видел всё), – принялись опустошать карманы; кроме денег, забирали все аккредитивные книжки, которые ещё не были представлены здесь. Большинство аккредитивов было на Итальянский банк и на Коммерческий. Конечно, из кошельков не брали ничего, для того, чтобы те не заметили. Пока двое задерживали публику в лупонарии, я, нагруженный деньгами, паспортами и аккредитивами, мчался в поезде в Неаполь, где на вокзале меня ждали вот те, что жарили сейчас рыбу. Они отправились по банкам, элегантно одетые, загримированные, и получили в общем до десяти тысяч франков, да ещё наличными оказалось тысячи полторы.

После моего отъезда американцы пришли только через полчаса, оделись и поспешили, вместе с Филой и Марко, пройтись по всей Помпее. В час дня все они отправились в Toppe Аннунциата, откуда должны были брать лошадей на Везувий. К этому времени деньги были уже получены, и я летел обратно с паспортами в дер. Tre Case, где и нашёл наших путешественников. Жара была отчаянная; мы всей компанией подводили лошадей, а американцы, сняв пиджаки, отдыхали в доме, куда привёл их гид. Потом Фила попросила их на минуту выйти, пока она причешется и переменит наряд. Пока они на улице вскакивали на лошадей и пробовали сёдла, – я и Фила вкладывали паспорта по местам, так как в случае, если бы они заметили пропажу их до вечера, – мы погибли.

Хорошо ещё, что Фила запомнила их фамилии и пиджаки и ничего не перепутала. Кавалькада разделилась так: впереди ехали три американца и новый гид из Toppe, затем другие четверо американцев, а позади – мы.

Условились в пути не ожидать друг друга, а сойтись вместе в «белом домике», где решено было выпить и перекусить.

Проехав с полкилометра, медленно поднимаясь по широкой белой дороге, мы остановились у поворота налево. Кавалькада впереди стала заезжать за кладбище, и временно мы становились друг другу невидимы; тогда мы быстро повернули влево, галопом поскакали обратно и оставили лошадей в Bosco Tre Case; здесь мы заявили, что предпочитаем ехать электрической дорогой и фуникулёром; конечно, щедро расплатились, хотя и поторговались. А затем, – любезно поданная коляска помчала нас на станцию.

Таким образом, около пяти часов дня мы были уже в городе, в таверне «Осьминога», где переоделись, сняли грим и отдыхали до вечера; здесь же мы узнали, какие ещё дела готовятся сегодня… Ну, что? Хорошо обработали, не правда ли?

Роберто счастливо улыбнулся и показал мне серебряный портсигар, который ему подарила Фила. В это время уже спустилась густая, непроглядная ночь; и так уютно и приятно было сидеть у огня.

Я встал и подошел к Филе; она лежала растянувшись на спине и курила тонкую испанскую папироску.

– Молодец же ты, Фила! Мне только что рассказал Роберто сегодняшние похождения. Мне даже завидно стало!

– Завидно? Так чего же и тебе не поработать с нами? Вот хочешь, завтра в «Осьминоге» будем решать новые дела. Приходи, поболтаем!

Но вот раздался тонкий свист, из-за угла показались ещё четыре фигуры, и все привскочили им навстречу.

– Ну, как? Ну, что? – посыпалось со всех сторон.

– А вот, давайте-ка пития, а мы потом и расскажем! – воскликнул тонкий женский голосок, и четыре бенедиктинца, откинув капюшоны, подсели в кружок.

Первым из них была очаровательная девушка, хотя лицо её ещё носило следы грима, который превращал её в мужчину; остальные трое были седыми стариками, и я долго не мог понять, кто они на самом деле. Появились бутылки с вином, зазвенели стаканы и полилась беседа, во время которой три старика превратились в таких же загорелых людей, как мы, хотя и постарше нас.

– Итак, мои братцы, – сказал один из них, – мы имели честь посетить вчера вечером господина настоятеля аббатства Монте-Кашино, которому представились виноградарями из монастыря Монреале; просили приюта, ибо едем в Рим по делам монастыря к папе. Как мы узнали заранее, в этот день там гостил кардинал дель-Паккиа, который привёз от папы пожертвование в размере нескольких тысяч франков.

Я был представлен самым старшим и слепым. Доблестная Антония моим поводырём, а Томмазо и Джакобо спутниками.

Аббат был любезен свыше меры, познакомил нас с ходом работы по воспитанию детей и пр. Затем мы остались ночевать, причём нам отвели две удобные чистые кельи, откуда был прекрасный вид на всё аббатство. В половине первого ночи, когда всё кругом спало, мы вышли из своих келий, пробрались в церковь, а оттуда легко нашли путь в помещение, где ночевал кардинал. Мы не знали, успел ли передать деньги кардинал или нет, и потому разделились. Я и Антония пошли к кардиналу, а те двое – к аббату.

Бродя по огромному зданию, которому пристало быть замком, а не монастырём, – мы по заранее просмотренным дорогам пришли к кабинету кардинала, отперли отмычкой и, найдя кардинала в полном здравии и благополучном сне, распотрошили его камзол и саквояж; но нашли всего сотен шесть с чем-то, очевидно, его собственных денег. Жаль было уйти почти ни с чем. Подумав, мы пошли внутрь здания, навстречу нашим, так как, если и у аббата денег не было, значит, они в кассе, а касса должна была быть где-нибудь близко.

Мы недолго бродили, когда наткнулись на Джакобо; даже не заметя нас, он работал над железным шкафом в то время, как Томмазо сторожил обратный выход. Мы остановились. Глядим, а бедный Джакобо, весь скрючившись, силится открыть дверцу и не может. Меня даже смех разобрал. Наконец подошёл и говорю: «Что с тобой, Джакобо? Или разучился замки ломать?» А он и не оборачивается, а только шипит: «Тут какая-то дьявольская машина, не откроешь. А, ну попробуй, попридержи, а то я устал; а я попытаюсь просунуть руку и пошарить!»

Попробовал, ничего не выходит. Тут-то Антония нас и выручила. Мы оба скрючились, чтобы оттянуть пружину, а она живо просунула руку, нащупала какой-то свёрток, вытащила, посмотрели – деньги. Ну, решили, давай Бог ноги скорее, потому что ночь коротка.

Вот теперь-то мы втроём давай наводить порядок, кое-как дверцу прикрыли, хоть никак на место её не вставишь. И быстро, быстро – прежней дорогой во двор. Сначала думали остаться да рано утром уйти, а потом как-то боязно стало: а вдруг заметят? Вот мы и подошли к стене, возле старых ворот; взобрались друг другу на плечи, первыми перескочили те двое, потом перетянули Антонию и меня и побежали вовсю.

Сокращали мы дорогу не тропинками, а просто перепрыгивая с холма на холм, перелезая через заборы и прочее; чуть-чуть не опоздали на поезд, который шёл сюда около четырёх ночи. Наконец уселись, хорошо выспались, но чтобы замести след, встали мы в Канчелло, где сейчас же пересели на Авеллино. Прибыв туда, отдохнули у монастыря Монте Вержине, собрали кое-что у поселян, – как вдруг нам стало казаться, что за нами следят. Что тут делать? А переодеться, как назло, не во что! Тут мы догадались отправиться в Лоретто, к старикам-монахам и попросить приюта до вечера. Нас впустили, мы улеглись на солнышке внутри сада и так лежали до заката. Потом, отблагодарив старичков, решили разделиться и идти по одному. Я, конечно, стал зрячим, хоть и худым, Томмазо и Джакобо прицепили вместо седых тёмные бороды, а Антония стала рыжим и довольно-таки противным монашком. Все мы сели по разным вагонам в вечерний поезд, и только по дороге сюда – соединились. А вот и денежки!.. – И, расстегнув ворот, главарь их вынул толстый пакет.

Все приветствовали и поздравляли друг друга с удачей, делились подробностями и нетерпеливо ждали третью группу.

Я присоединился к Антонии и Филе, прося их рассказать, где и что делают третьи.

– Нельзя, нельзя рассказывать! – тонким голосом воскликнула Антония. – А то им не удастся! Разве ты не знаешь, что нельзя говорить, пока не сделано всё? А ты откуда? Давно у нас?

Фила меня представила как участника в деле с русским купцом.

– Ага, значит, ты по подлогам? – деловито спросила Антония. – А ты хорошо подделываешь почерки?

Это неожиданное приобщение к определённому типу мошенников так смутило меня, что я сконфузился и промямлил:

– Нет, не особенно! – И скрылся в компании капитана.

Уже было около двух часов ночи, а третья группа не появлялась.

– Ой-ой, либо попались, либо ни черта не вышло! – громко сказал главарь монастырской истории. – А жаль! Дело хорошее!

– Прав ты, дружище! – сказал какой-то спокойный, мелодичный голос. – И то, и другое верно!

Все обернулись к маленькому человечку, который выполз из-за кустарника и с трудом подвигался к нам. Все бросились к нему.

–Что с тобой, Клавдио? Да тебя, кажется, полоснули здорово? А ну, ложись-ка!

Маленький человечек, бледный и усталый, лёг на землю, другие его раздели и стали водой смывать кровь с руки и спины, и перевязывать раны. Никто ничего не спрашивал, молча помогая ему прийти в себя; потом поставили перед ним рыбу и вино. Он жадно бросился на пищу, залпом выпил три стакана и, грустно опустив голову, сказал:

– Проклятая Катерина нас выдала. Она хотела насолить Титу, а досталось всем нам. Карабинеры нас ждали. Мы не успели и взобраться, как раздались выстрелы. Тит сорвался, и они его подстрелили. Тину – ранили и взяли. Карло и я успели вынуть револьверы. Пока не расстреляли всех патронов, мы не сдавались и бежали. Но один из них всё-таки догнал нас, и саблей хватил обоих. Пока солдат поскакал в поисках других, мы бросились бежать. Повстречали фиакр, заставили везти себя почти до Доганы. Здесь вылезли, пригрозили кучеру, и вот кое-как добрались. Я хоть сюда дотащился, а Карло – лежит в лесу. Думаю, что не вытянет!

Несколько человек бросились в лес в указанном направлении.

– Ну, а мы пойдём. Нам тут больше делать нечего! – сказал капитан, и повёл меня сокращёнными путями к проезжей дороге.

Беседуя в пути, капитан советовал мне на несколько дней прекратить посещение таверн, так как эти грабежи вызовут усиленную слежку и ловлю. Но я и сам чувствовал, что уже достаточно с меня.

По возвращении домой, я узнал, что и Мелитта уже вернулась. Это сразу прикрепило меня к дому; и я почувствовал радость успокоения от всех ужасов и странностей, пережитых за эти несколько дней.

Встречи в Мареккиано

В конце нашего посёлка, возле маленькой церкви, что служила нам в туманные дни маяком, – прислонился к старинным развалинам домишко дяди Лео. Это был самый старый и самый весёлый из рыбаков. Маленького роста, с длинными белыми волосами и красным лицом, крепкий и здоровый, он любил собирать около своей избушки молодёжь и болтать с ней о всякой всячине.

К веселому старику благоволили все, – и уже давно вошло в привычку, что, как в весенние ночи, когда никого не тянет ко сну, так и в осенние или пасмурные, когда хочется объединиться у огонька, – не было большего удовольствия, как пойти к дяде Лео и за стаканом вина послушать его рассказы, да и самому вспомнить из своей жизни и поделиться с друзьями.

Особенно интересно бывало в воскресные дни, когда какой-нибудь закутивший гуляка из ближайшей остерии застрянет на ночь. Избушка у дяди была с самого края. Постучатся к нему, – он никогда не откажет.

И кто только не бывал у него! И честные люди и бродяги… а старику Лео всё равно, – лишь бы гость разговорчивый был, да от вина не отказывался. А вина у дяди было много. И не чудо! Все его любили, все и баловали. Кругом с богатейших вилл виноградари таскали ему бочонки самого вкусного белого вина.

Даже за то недолгое время, что прожил я в Мареккиано, – наслушался я многих рассказов, один любопытнее другого. Всего не перескажешь, но некоторые из них особенно застряли в памяти, вероятно, потому что были они странные, не как все.

I

– Так вот, значит, хотите верьте, хотите нет, а только слыхал я от человека умного и в старинных делах смыслящего, что в гибели Помпеи, как и в гибели всего человеческого рода, виновата женщина!

Так говорил маленький человек, не то бритый, не то плешивый, похожий всем существом на летучую мышь.

– Да-с, женщина. И не какая-нибудь, а самая что ни на есть честнейшая весталка. А случилось это так.

Человечек устроился поудобнее и, запивая холодное ризотто вином, рассказывал:

– В те годы жил и царствовал жесточайший из тиранов – Нерон. Все его антихристовы дела вы и без меня знаете, так что повторять их вам я не стану. Только должен сказать, что, ненавидимый и простым народом и знатью, которая из трусости всячески льстила ему, он создал себе врагов даже среди жреческого сословия, среди весталок.

Одна из них, по имени Лелия, была родом из Помпеи и происходила из хорошей богатой семьи. Девочкой её отдали во служение богине Весте, и к тому времени, когда воцарился Нерон, ей было уже под сорок лет. Справедливости и чистоты была она необычайной и многих, говорят, спасла от лютой казни, нарочно выходя навстречу палачам. Когда Нерон, забывши все человеческие чувства, убил не только неповинного брата, но и мать свою, хоть и беспутную, но родную мать, а ныне, изгнав жену свою – невинную Октавию, готовился и её убить, – весталка Лелия поклялась над огнём Весты, что если он осмелится на такое злодеяние, то, значит, нет в небесах богов и нет в мире ничего святого!

И как раз в это время появилось известие, что Октавия изменнически убита. Тогда Лелия отреклась от богов, погасила священный огонь и удалилась в свои покои. На следующий день, когда выяснилось преступление весталки, гордую Лелию, по обычаю язычников и по требованию Нерона, засекли до смерти. Но она успела написать завещание, которое было переслано в Помпею к её родственникам; и гласило оно, что если Помпея не отомстит за её смерть, то земля разверзнется и поглотит город развратников и трусов.

И случилось, что приехал в Неаполь Нерон, чтобы похвалиться своим искусством петь; и жители Помпей, вместо того чтобы уничтожить тирана, вместе с другими рукоплескали ему и испрашивали у него милостей.

Вдруг раздался оглушительный грохот, и в первый раз заколебалась, затряслась, растрескалась земля у подножья Везувия, и огромная часть Помпеи и Геркуланума провалилась… Тысячи женщин и детей погибли в то время, как отцы их и мужья аплодировали Нерону, который, не обращая внимания, что театр дрожит от сотрясения земли, продолжал петь.

Печально было возвращение помпеян к себе домой, и раскаяние их было поздним. Тогда одна из помпеянок, по имени Эпихарис, дала клятву взять на себя месть Нерону.

Отправилась она в Рим, познакомилась с придворной знатью, с консулами и преторами, и стала она разжигать страсти там, где они едва загорались. А между тем, новые несчастия обрушились на голову латинцев: пожар Рима, истребивший две трети города, странная комета, предвещавшая страшные времена, и, наконец, мученические казни христиан.

И вот Эпихарис удалось вовлечь в заговор многих важных лиц. Но их высокое положение послужило им не защитой, а обвинением. Кто-то выдал их, и все они погибли, а Эпихарис, перенеся страшнейшую пытку, удавилась.

Тут-то и появилась третья женщина – дочь Эпихарис. Когда дошла до неё весть об ужасной смерти матери, она созвала видных горожан Помпей и сказала им:

– Вы не отомстили за смерть Лелии, – и город превратился в развалины. Теперь вы снова ожили и, как видно, забыли все ошибки и все обеты. Теперь я пойду на смену моей матери, но я повторяю вновь проклятие Лелии. Если вы не отомстите за смерть Лелии, Эпихарис и за мою грядущую гибель, не только земля разверзнется, но огонь небесный и земной поглотит ваш город и вас самих, и никогда уже не воскреснет Помпея! – И дали слово помпеяне отомстить за них, и благословили Корнелию, дочь Эпихарис, на великую месть.

Протекали годы. Корнелия из девочки превратилась в пышную красавицу, которая ради заветной мечты продавала свою честь, своё тело, своё имя, и отдавалась всем, кто был так или иначе близок к Нерону, в надежде дойти до самого тирана и уничтожить его. Но, наконец, у неё блеснула мысль использовать чары своей красоты на тех, кто стоял против Нерона; и такового она нашла в лице Юлия Виндека, сойдясь с которым она торопила его взбунтовать войска в Галлии. Так и случилось; за Виндеком взбунтовались войска Гальбы и провозгласили его императором. А следствием всего этого была гибель Нерона.

Что же касается Корнелии, то она вернулась в Помпею, и, как говорят, приняла христианство; с тех пор её возненавидели помпеяне.

Забыв её услуги пред страной, они предали её императору Титу, обвиняя в измене религии отцов, в сношениях с христианами, которые якобы хотят уничтожить римское владычество и богов римских.

Было это тотчас же после покорения Иудеи, в год вступления Тита на царство. Однако же Тит не казнил её, а сослал в один из дальних уголков Италии, где она в августе месяце, не выдержав неволи, задушилась, как когда-то её мать.

И в тот же день показалось над Везувием странное небывалое облако, как будто женская голова с распущенными волосами поднялась над кратером. И вдруг всё окуталось тьмой. Земля дрожала. Всколыхнулось море. Потом вдруг словно сверкнули глаза у белого призрака, молния за молнией прорезали пространство; раздался небывалый грохот, и дождь из пепла и камней стал засыпать город. Напрасно кинулись жители к морю, оно бушевало и не допускало к себе.

Тогда, склоня голову пред грозной судьбой, кинулись беглецы в сторону Неаполя. И в этот момент, погребая под собою тысячи людей, огненный поток ринулся с высоты, разливаясь по склонам гигантского вулкана, и в несколько часов он поглотил и Помпею, и Геркуланум и Стабий.

Так мстили три женщины за свою смерть тем, кто не сумел отстоять свободы и чести родной страны и своих детей.

II

Другим, ещё более любопытным рассказчиком был сын церковного сторожа из местечка Сан-Себастиано, что на Везувии. В настоящее время это был высокий худой старик (хотя ему было не более пятидесяти лет), с измождённой фигурой и обезображенным лицом. Хромой и уродливый – он подчас становился страшным. Я не знаю настоящего его имени, ибо называли его не иначе, как «Serpentello di fuoco» – огненная змейка.

Видно было, что он немножко не в себе, помешан… да и не чудо, если представить, что он пережил, и послушать его самого.

Однажды, зайдя к дяде Лео, он разговорился об извержении Везувия, от огня которого случайно спасся во дни своей юности, когда ему ещё не было и двадцати лет.

В начале рассказа старик перекрестился, обвёл нас каким-то мутным тупым взглядом и залпом выпил стакан вина.

– Это было в конце апреля! – тусклым голосом начал он. – Мой отец, который служил при церкви сторожем, – уехал в Неаполь по делам, и меня оставил вместо себя. А между тем, на горе было неладно. Уже два дня слышался странный шум, и многие ходили к обсерватории и наблюдали оттуда подземный гул и усиленную работу вулкана. Никто не ожидал катастрофы. Иные, проходя мимо деревни, рассказывали, что на дне Везувия огонь виден; и мне страсть как захотелось посмотреть такую редкую штуку, благо было безопасно: волненье было только глубоко внутри, а снаружи всё спокойно.

И вот в ночь на пятницу, я решил подняться на вершину и поглядеть, что там делается. Как раз проходили мимо знакомые из Масса, и я (да простит мне Господь!), забыв запереть церковь, отправился с ними на гору. Известно, путь от нас недалёк – не больше трёх километров, и мы в полчаса уже добрались к обсерватории.

Смотрим, а народу там человек пятьдесят, слушают о чём-то профессора Пальмиери – директора. А он такой красивый старик звучным голосом что-то рассказывает.

Потом он ушёл в свой кабинет, и часть публики поднялась выше, и я с ними. А время-то близилось к утру. Вдруг словно сила какая-то потянула меня назад; оглянулся я и увидал в окне обсерватории профессора, а он машет руками и что-то кричит, кричит, а мне-то за ветром ничего не слышно. И сам не знаю отчего, но вдруг я нечеловеческим голосом крикнул: «Берегись! Спасайся!» – и кинулся бежать. За мной побежали другие, хотя ничего ещё не случилось. Но едва я достиг обсерватории, как раздался страшный грохот, и в одно мгновение наступил глубокий мрак. Внутри, под нами, что-то заклокотало, и огненная струя с безумным свистом раскроила землю, и из нескольких гигантских трещин – ринулась дьявольским кроваво-золотым потоком.

И в этот момент, неожиданно для самого себя, я вспомнил о церкви. Ведь я забыл запереть её, я оставил храм без попеченья и заботы! И может быть это само Небо мстило мне за моё святотатство! Ужас сдавил мне грудь. Я бросился вперёд по белеющей тропинке, которая, уже вся освещённая багровым отблеском, дразнила меня своими спиралями, словно нарочно удлиняя путь! Тогда я стал сокращать дорогу, прыгая через рвы и перелезая через глыбы старинной лавы.

И вот… и вот, когда передо мной уже совсем близко, на расстоянии, быть может, тысячи шагов, показалась моя церковь, словно угрожающий палец, вытянувшись своей одинокой колокольней над бегущей куда-то толпой, – в это время я почувствовал позади себя горячее дыханье… огненные камни падали вокруг меня, наконец, один из них, опалив мне голову, зажёг мою одежду. Срывая с себя шипящий огонь, задыхаясь от ужасной жары и боли, не останавливаясь, потому что лава уже догоняла меня, я бежал.

Вдруг я споткнулся и упал; лицо моё было против вулкана, и я увидел, что огненная река, сметя всё на своем пути, стремится догнать меня и охватить беспощадным кольцом.

И я кричал, я кричал, как безумный. Я взывал к Богу, я просил лишь единой милости: позволить мне спасти мою церковь. Я бросился вперёд. Вот уже совсем близко, я уже добежал к деревне. Я уже видел, как по широкой дороге убегали толпы людей. И в последний раз я обернулся.

– Боже! Иль это чудо?!.. – Я увидел, что у высокого подъёма, где я недавно упал, – лава повернула. Да, да! Она повернула влево.

Тогда я стал на колени и от счастья, от мысли, что Бог простил меня, я потерял сознанье.

Я не знаю, как долго я лежал. Может быть – минуты, а может быть – мгновенья. Но вдруг я почувствовал необыкновенный жар, как будто я лежал на костре. И я очнулся. Сернистые пары душили меня. Моя одежда тлела и жгла меня. Тогда я сбросил с себя всё – и голым кинулся вперёд. Но всё-таки я решил оглянуться. И тысячи страхов проникли в мою душу.

Перекинувшись через горный подъём, река огня, окружённая серо-жёлтым облаком дыма, текла к моей деревне медленно, но упорно. Уже одна змеевидная струйка выбежала вперёд, – и я не успел отскочить в сторону, как она обвила мне ступню. Страшная боль ожога удесятерила мои силы, и я, прыгнув, как загнанный зверь, очутился возле церкви.

Всё во мне трепетало, всё ныло и болело, но я превозмог все муки, и, с трудом открыв железную дверь, захлопнул её за собой, – и кинулся скорей к колокольне. Но здесь силы оставили меня. Я помню только страшный удар, треск поломанных стёкол и жуткие кроваво-красные лучи. А потом всё заволокло туманом.

Страшным было моё пробуждение. Церковь полна была дымом, и воздух в ней казался раскалённым. И только теперь я почувствовал всю жестокую боль ожогов. Лицо и правая ступня были в огромных волдырях; и всё тело, обожжённое и покрытое чёрным пеплом, казалось мне телом дьявола, а не человека.

Но всё-таки я должен был, я хотел знать всё. И я пополз по лестничке на колокольню. Но там стоять уже было невозможно. Кроме страшной огненной атмосферы кругом, – там медные колокола распространяли невыносимый жар. Но я дополз к окну и то, что я увидел, – наполнило глаза слезами, а душу – невыразимой скорбью.

Вся деревня вплоть до соседней Масса и ещё далеко вниз – были затоплены лавой, которая всё ещё не успокоилась и колыхалась, как море.

Местами она застывала, местами – подвигалась дальше, и облака дыма – то вздымались к небу, то ползли над самой землёй.

Я уже надеялся, что всё кончено, – и готов был возблагодарить судьбу, которая всё-таки спасла церковь. Но я ошибся. Едва наступил вечер, как снова град огненных камней и пепла, извергаясь из раскрывшегося жерла, – охватил всю полосу подножия вулкана, производя пожары, опустошение и гибель многих, кто не успел бежать в другие местности.

Так длилось ещё три дня. Я не сходил с колокольни. Без пищи, без питья я жил только одним ужасом Божьего гнева.

Я ничего не видел вокруг себя, кроме огня, пепла и дыма. И в тот час, когда я, наконец, из-за рассеявшегося дыма увидел море, я не поверил. Да, я не поверил, что в мире ещё осталось что-нибудь, кроме огня, пепла и дыма.

А потом пришли люди, сняли меня с колокольни, повезли в больницу. Меня кормили и поили. Но мне уже было всё равно. Я только помнил огненную змейку, которая обвила мне ногу. Мне вспоминается, что у нее были зелёные лукавые глаза и длинный язык. И когда она шипела, то от неё пахло палёным мясом.

Потом меня перевели в большой дом, где много людей кричало и ревело, как звери, а другие прятались по углам. А мне было скучно с ними. Они какие-то глупые… я думаю, что сумасшедшие.

Меня скоро отпустили, и с тех пор я хожу ночью по городу и собираю окурки, и мне платят за это. Иногда бывает, что где-нибудь виднеется на земле огненная звёздочка, и я кидаюсь к ней. Но это не она, это не та змейка, которая укусила мне ногу и разлила тяжёлый яд в моём мозгу.

III

Незадолго до моего отъезда разыгрался следующий трагикомический случай, в основе которого лежит необычайное суеверие итальянцев. В особенности сильна вера в народе в «дурной глаз» и в то, что в Иванову ночь происходит празднество нечистой силы.

«Дурной глаз» (malocchio) одинаково страшен для всех, и все верующие и неверующие, если не носят на себе маленькие коралловые или серебряные «corni» (рога) или «ручку» с пальцами, выставленными наподобие рогов, – то во всяком случае сами сделают указанный жест, если повстречаются с человеком «дурного глаза».

А таковых в Италии немало. И присутствие их легко узнаётся. Не повезло в чём-нибудь, сломалась вещь или расстроилось дело, ясно, что кто-то «сглазил», и тот, кто имел несчастье присутствовать при подобной неудаче, уже рискует попасть в «неблагонадёжные» в смысле фортуны.

Однажды дядя Лео объявил, что к нему придёт «настоящий племянник» из Рима. Как молния распространилась весть по всему побережью.

– Как? У дяди Лео есть настоящие родственники? Бог знает сколько лет старик живёт один, и никому не приходило в голову, что у него могут быть какие-нибудь близкие! Что же это значит? Ай, да дядя! Значит, мы вовсе и не знаем настоящей его жизни! Значит, ещё многое порасскажет нам весёлый старик!

Когда наступил час приезда его племянника, вся деревня высыпала на берег встречать его.

Было это на закате. Возвратившись с моря, многие оставили лодки и баркасы, чтобы присутствовать при появлении любопытного гостя.

Тут-то и началась странная история. Не успела подъехать лодка, в которой сидели старик Лео и красавец юноша – черноусый и смуглый, в городском платье, не успели они причалить к берегу, как у рыжего Чезаре слетела в воду шляпа, у подслеповатого деда Марко в баркасе открылась течь, быстро наполнив его водой; а главное, когда молодой брюнет, которого звали Таддео, выскочил из лодки, она так покачнулась, что старик Лео, наверное, свалился бы в воду, если бы мы не подоспели на помощь.

– Чёрт возьми! – были первые слова, произнесённые устами нашего гостя.

– Дурак! – спокойно протянул дядя Лео. – Ты в своём проклятом Риме не научился даже лодкой править. Ну, синьоры, честь имею представить моего племянника. Иди здоровайся, дурак!

Молодой человек, так неудачно дебютировавший в нашем посёлке, весело знакомился со всеми, и понемногу первое неприятное чувство рассеялось.

Только Чезаре, шляпа которого изрядно намокла, тихо сказал в нашей компании:

– Рогса Madonna! Он мне совсем не нравится. Да простит мне Бог, но у него дурной глаз!

– Молчи, глупыш! – сердито огрызнулся Джиакомо. – Скажешь глупость, другой подхватит, и будет человеку неприятность. А он просто застенчив и неповоротлив, как слон!

Некоторое время Чезаре не успокаивался и болтал о всяких приметах, но потом, когда стемнело и в избушке Лео пошли по рукам стаканчики с белым вином, всё забылось.

Мы сидели компанией человек в пятнадцать и пили. Старик Лео был с нами, а племянник возился в другой комнате, распаковывал вещи, чтобы угостить нас каким-то особенным табаком.

Старик, пока что, разглагольствовал о своём ненаглядном Таддео. Рассказал, что это сын его единственной давно умершей сестры, что юноша он скромный и честный, служит в табачном магазине и ведёт в Риме хорошие знакомства.

– Он хороший малый. Правда, денег-то от него я ещё ни гроша не видал, а вот всё-таки приехал навестить старика.

– Хе-хе! – раздался сзади чей-то плохо сдержанный смешок! – Похоже на то, дядя Лео, что он за наследством приехал. Разве ты собираешься нас покинуть?

Вместо того, чтобы обидеться за такое нелестное мнение о племяннике, старик рассмеялся:

– За наследством? Ха-ха! Нет, брат, шалишь! Старик Лео совсем не собирается в далекое плаванье. Да, по совести сказать, я сам-то его выписал, потому что мечу на него… хочу усовестить. Единственный дядя… старик, слабый, еле на ногах держится, работать не может. Ха-ха!

И тут его смех слился с общим хохотом, когда все взглянули на крепкого старика, который всех нас мог заткнуть за пояс своей силой и работоспособностью.

В это время вошел в комнату герой дня черноусый Таддео с небольшой шкатулкой в руках. И как назло в эту минуту в руках у пономаря маячной церкви лопнул стакан, слегка порезав ему палец.

– Ах, чёрт! – воскликнул он, высасывая кровь из маленькой ранки, другой рукой вытирая куртку, на которую пролилось вино.

– Опять началось! – проворчал Чезаре, пока одни пробовали новый табак, а другие, не обращая внимания на прочих, увлекались вином. И, сделав в сторону Таддео охранительное знаменье рукой, он нагнулся ко мне и сказал:

– Если не помогут два пальца, так я приложу к его носу весь кулак!

Задымились сигарки да папиросы, и в без того душной комнатке становилось невыносимо жарко и дымно.

Раскрыли окна и двери; с моря пахнуло ветерком, и полилась перекрёстная беседа. Таддео рассказывал о своей жизни, где он бывал и что видел.

– В Милане на Рождестве оперу слушал, в Риме на Пасхе хотел у папы благословенья испросить, да не допустили, потому что папа был болен. А вот в прошлое лето в лото «кватерну» выиграл, да только жаль, мало поставил.

Беседа шла своим чередом, а между тем, как ни странно, с кем ни чокнется Таддео, с тем что-либо да случится.

У Мелитты от искры рукав загорелся, у хромого Андрео вдруг на носу прыщ вскочил, у нескольких так зачесались пятки, что усидеть не было возможности. Тут всполошились все.

– А что ты делал в Иванову ночь? – вдруг прохрипел Чезаре, уставившись блестящими глазами в пришельца.

И странно! Таддео побледнел; едва скрывая волненье, он сжал кулаки и ответил:

– А тебе что? Сидишь да пьёшь, так и пей, а куда не просят, не суйся!

Но тут уже сразу атмосфера стала угрожающей и злостной. Женщины выскочили из-за стола, и, вытягивая вперёд руки с выставленными «рожками», кинулись врассыпную. Что касается мужчин, то одни из них, отплёвываясь, последовали примеру женщин, а другие, в том числе Андрео, Чезаре и озлобленный пономарь, схватили за шиворот несчастного Таддео и, вытолкав за дверь, стали колотить его и гнать вон из деревни.

Тщетно кричал старик Лео, уверяя, что Таддео только дурак, а не «malocchio». Наконец, столь неудачливый гость догадался, повернувшись лицом к нападающим, наделить их несколькими сильными затрещинами; это произвело мгновенное замешательство. Воспользовавшись им и темнотой апрельской ночи, Таддео бросился бежать, и, спрятавшись в избушке дяди Лео, заперся на ключ.

На другое утро его уже не было: он, чуть свет, удрал пешком в город, а дядя Лео объяснил нам дело так:

Смутило Таддео напоминание об Ивановой ночи лишь только потому, что в эту ночь он сотворил большую глупость. Встретясь на Корсо с подозрительной девицей, он всю ночь провёл с ней в катанье по городу, в пьянстве и разгуле, и потратил на неё массу денег. Когда под утро в каком-то загородном притоне, проснувшись раньше своей спутницы, он увидел у неё туго набитый кошелек, он стащил его и, не замеченный спящими лакеями, удрал.

Если это, с одной стороны, было отвратительным поступком – воровством, то, с другой стороны, это было и хорошей насмешкой над ним, ибо в кошельке оказались не кредитки, а всякие рецепты от скверных болезней да два-три счёта от прачки.

Много и весело смеялись мы по этому поводу, но некоторые из нашей компании ещё долго косо смотрели на дядю Лео и не могли отделаться от мысли, что всё-таки у его племянника – дурной глаз.

На озере Гарда

Вот и последний привал.

В жаркий полдень маленький белый пароход «Depretis», рассекая сверкающую на солнце прозрачную водяную лазурь, как белая птица скользил по озеру. Тишина необычайная. Кругом высятся огромные горы, то снеговые, то покрытые тёмной зеленью. Спускаясь террасами к широкому озеру, сады апельсинов и лимонов блещут золотистыми плодами.

Мы подъезжали к застроенному уголку в горном заливе. Над небольшими домиками приветливо возвышались две церковки, среди высоких кипарисов, серебристых олив и густых темнолистых каштанов.

Чем ближе подплывал пароход, тем яснее становились уютные здания, маленькая набережная и террасы отелей, обвитые плющом, виноградом и глицинией. Это был городок Гарньяно. Прямо над ним возвышались крутые горы с небольшими ущельями, в которых местами виднелись проложенные белые дороги.

Мне понравилось здесь, и я нашёл желанный отдых на открытой веранде отеля, над самой водой, в тени душистых олеандр и азалий.

В гостинице было тихо. Хозяйка – немка, как большинство содержателей отелей, а прислуга итальянская – милая, живая и предупредительная. Кроме меня, в настоящий момент постояльцев не было, и естественно, меня окружили вниманием. Дали хорошую, прохладную комнату, подали вкусный обед, и узнав, что я певец, просили вечером спеть для них.

Я не сходил с террасы. Растянувшись в мягкой качалке, я подставлял руки, лицо и развевающиеся волосы навстречу тёплому южному ветру, ласково греющему и поющему тихие нежные песни.

Вся открывающаяся картина была полна спокойствием и сладостной тишиной. Взор отдыхал, останавливаясь то на снежных склонах вершины Бальо, то на беспечной синеве озера, то на серо-жёлтых домиках маленького города.

Раздался тягучий гудок, и справа показался белый пароходик с высоко блестящей мачтой. Подошёл к пристани: по мосткам опустились несколько военных, и, снова прогудев, пароходик скрылся за соседним мысом.

На террасу вошли офицеры пограничной службы. Они вежливо поздоровались. Заказав вина, они сели за стол и приготовились играть в карты.

Уже темнело. Огоньки зажглись в городе, в горах и у нас на террасе.

– Простите, синьор? – обратился ко мне один из офицеров, когда игра была кончена. – Хозяйка передала нам, что вы певец. Если вам не трудно, то доставьте нам удовольствие послушать вас. Сегодня мы свободны от дежурства и приехали сюда из своей пограничной дыры развлечься, повеселиться. Может быть, и вы присоединитесь?

Мы познакомились, и я подсел к ним. Сыграли в «железку», изрядно выпили.

Потом зажгли свечи на пианино в салоне, отельная экономка села за инструмент, и в качестве прелюдии сыграла какие-то бравурные танцы. Ей проаплодировали и тогда взялись за меня.

Сначала мне как-то не хотелось. Почему-то мечталось соединить последний привал с настоящим отдыхом от старых и новых профессий.

Но, видя, что отказ обидел бы хорошо настроенных ко мне людей, я пошёл за нотами.

За пианино сел один из офицеров и свободно с листа проаккомпанировал мне несколько лёгких и певучих романсов.

Взрыв аплодисментов и одобрительное «браво» огласили небольшую залу, которая быстро наполнялась прибывавшими откуда-то людьми.

Подали вина, и когда я, уже с вскружённой головой, разоткровенничался о своём путешествии с гитарой, меня обступили тесным кружком; кто-то побежал наверх за гитарой, и через несколько минут я пел весь свой улично-ресторанный репертуар перед приятнейшей аудиторией восторженных слушателей.

Как хорошо мне было! Перед глазами воскресала чудесной панорамой вся моя жизнь бродячего певца. Сладостью наполнилась душа от наплывших воспоминаний, и в лице присутствующих мне хотелось отблагодарить всю Италию.

Но как отблагодарить? Чем? Ведь у меня был только голос! И вот почему мне так хорошо, так бодро, так солнечно пелось в этот вечер!

Наконец, усталый, я сел за стол, и воскликнув «Evviva L’Italia!», поднял бокал. Кто-то заиграл «марш берсальеров». Какие-то люди пожимали мне руку, и я, опьяневший, но счастливый, чокался с ними со всеми, не говоря, а только улыбаясь и слегка пошатываясь.

Был уже поздний час. На озере поднялся северный ветер – бореа; дверь на веранду закрыли, и вскоре я уже крепко спал в своей комнатке.

Встал, конечно, поздно, и опоздал проводить офицеров. Выпив кофе, я решил прогуляться вдоль озера, потом подняться в гору, а вечером проститься навсегда с любимой родной страной.

Озеро играло тысячами красок. Северный ветер сменился южным, и вода, только что блиставшая нежно-прозрачной лазурью, потемнела, покрылась теневыми пятнами, потом позеленела и расцветилась золотистыми коронками. Шёл я по берегу; встречные люди приветливо кланялись, говорили: «bravo, russo!» и улыбались мне. Это были вчерашние слушатели.

Милый, чудный народ! Сколько простоты, сколько доброжелательства и солнца в нём!

Придя к высокой церкви, похожей на римский Пантеон, но только светлой, с белыми колоннами, я загляделся на узорчатую колокольню, совершенно не похожую на холодно спокойную церковь; отсюда я поплёлся по крутой дорожке.

Тропинка шла между двумя рядами высоких каменных заборов, сначала представляя подобие дороги, а вскоре переходя в заброшенное каменистое русло горного ручья.

Неутомимо подымаясь, сворачивая в сторону, когда приходилось встречаться с настоящим ручьём, я уже поднялся над полосой нагорных домиков, и вошёл в узкое, тенистое ущелье. Густая листва каштанов, миндалей и фиг манила к себе, и я не противился желанию отдохнуть в аромате рощи. Ещё несколько шагов, и в стороне открылась чудесная лужайка, полная ярких и пёстрых цветов. Ярко-красные маки, колокольчики, жёлтая резеда и левкои, орхидеи, бархатцы и масса других, названий которых я не знаю, сочетались в узорный красочный ковёр.

Я лежал и грезилось мне, что не на север я мчусь, а снова на юг, в Неаполь, в дорогой, прекрасный Неаполь. Вспоминались последние дни, прощание с милыми лицами, среди которых я отыскал новую семью и новую родину. И я заплакал, как ребёнок, у которого нет мамы, у которого разбили беспечное детство, но оставили любимые игрушки.

И вправду, разве мои воспоминания не были только любимыми, дорогими игрушками, по которым восстановлялось всё детство возрождённой души, теперь осиротевшей снова?!..

Жар спадал; я вышел из ущелья обратно и остановился на краю обросшего каштанами утёса. С маленькой полянки раскрывалось озеро, словно безграничное море, даже извивы берега затянулись дымкой, словно на море.

Найдя какую-то тропинку вниз, я стал спускаться. Дорожка была крутой, приходилось не идти, а бежать, чуть не натыкаясь, при частых поворотах, на стены лимонных садов. Наконец, тропинка перешла в ухабистую дорогу, которая привела меня к невзрачному хмурому монастырю св. Франциска.

Я проходил мимо ворот; около забора скользнула знакомая фигура, и высокий человек, в жёлтой шляпе, с молодым приятным лицом, окликнул меня:

– Signore russo! Это вы? Откуда вы в наших краях?

Это был один из вчерашних слушателей. Он любезно пригласил меня к себе, в здание монастыря. Там уже давно не было монахов, и он принадлежал теперь акционерному обществу, возделывающему лимоны, лавр и оливковое масло.

– Так вы, значит, в горах были? Молодцом! Ну, теперь отдохните! А ваш букет я пополню моими цветами!

Мы вошли в квадратный дворик монастыря с красивой колоннадой сводчатой галереи. Во многих местах резная облицовка уже сломалась, и то там, то здесь виднелся голый кирпич.

– О, синьор! Когда вы вчера пели, вы устроили нам праздник. Ведь наш Гарньяно это глушь. Прекрасное местечко, а почему-то всех тянет в Гардоне, в Сало или в Риву. А я не променяю ни на какие курорты этот небесный утолок. Ведь это рай земной!

– Вся Италия рай земной. Вот завтра с зарёю я покидаю её, и верите ли, сердце стонет от боли, как будто от него отрывают самые глубокие, самые сокровенные частицы.

– Так не уезжайте, синьор! Живите здесь!

– А работать? – смеясь, спросил я. – Что же я буду здесь делать? Чем жить?

– Чем жить? Ведь вы же певец, вы счастливый человек! Сегодня здесь, а завтра там. Много ли вам надо? А кругом для вас и деньги, и цветы и столько открытых сердец!

Я сидел на каменных перилах внутреннего дворика, пока мой молодой хозяин срывал жасмины, нарциссы и чайные розы.

Вдоволь наговорившись и подкрепив себя вином, мы расстались; молодой человек перевязал крепким шнурком оба букета и, присоединив к ним большую лавровую ветку, протянул мне руку, и сказал:

– Бесконечное спасибо за вчерашний вечер! Когда будете снова в наших краях, у всех нас вы будете желанным гостем!

Сон мой длился долго, гораздо дольше, чем я предполагал. Когда, проснувшись, я подошёл к окну и открыл жалюзи (в Италии, благодаря жаре, они почти всегда закрыты), я с удивлением увидал, что уже вечер.

Спустился вниз, побеседовал на веранде с хозяйкой и сел в качалку. Возле меня на столике стояли букеты, опьяняя нежным ароматом.

Я закрыл глаза и отдыхал всем существом, отдаваясь грёзам о каких-то странных мирах, о цветах небесно-голубых, нездешних.

Вдруг, словно галлюцинация, словно сон, донеслись ко мне далёкие-далёкие звуки. С каждым мгновеньем они становились ближе и слышнее, будто скользили по поверхности воды. Я открыл глаза. Скользнула лодка с полуспущенными парусами, за ней другая. Наконец, показалась третья, с которой доносилось пение. Кто ж это мог здесь петь? Как красиво разносится голос над уснувшим озером!

На веранду вышла хозяйка, за ней экономка, за ней прислуга.

– Это Бернардо катается, наверное, подъедет к нам. Не правда ли, синьор, какой хороший инструмент?

– Инструмент? – удивился я.

– Ну да, конечно, граммофон. Он дорого заплатил за него, но зато какая чистота!

Лодка подъехала совсем близко.

– Бернардо! – сложив руки в рупор, крикнула хозяйка. Поставь-ка «Miserere».

И вот через мгновенье раздалось «Miserere» из «Трубадура». Пел Мазини. Как пел?!.. Нет слов, нет образов, чтобы передать всю красоту его пения. И мы аплодировали так, словно сам певец был перед нами. Его сменил Титто Руффо, разбрасывая над целым озером каскады своего могучего баритона в весёлой каватине Фигаро.

Потом лодка повернула в сторону. Кто-то крикнул откуда: «Addio!» – и снова наступила тишина.

Простившись с хозяйкой, я поднялся к себе. Собирал вещи, подводил счёты, записывал что-то в дневник.

Час был уже поздний. Вдруг, когда я уже раздевался, в тишине ночи опять раздались знакомые звуки. Я открыл окно. Лодка проплывала мимо.

Момент молчания. И страшно, судорожно затрепетало сердце, когда снова зазвучало пение. Ещё бы! В одно мгновение вся моя жизнь, вся «моя Италия» встрепенулась, и, как живая, встала предо мной. Я услышал дуэт:

«О Napoli ben mio, non ti vedró mai piu!»

Я не знаю, как передать, что со мною делалось. Я плакал, я задыхался от слёз; сердце сжималось, но не от горя, а от другой безумной боли, от боли, которую приносят счастье и радость, нахлынувшие мгновенно и заполнившие всю душу, всё существо человека!..

«Addio… un paradiso in terra,

Napoli mio, sei tu!»

«Прощай! о мой Неаполь,

Рай на земле – это ты!»

Умолкли звуки. Закрыто окно. Близится новое утро. Прощай, Италия! Прощай, единственная в мире – родина для всех! Прощай, лучшая сказка, которая сохранилась на земле, на радость человечеству!

Прощай!

Из фондов Российской национальной библиотеки

Григорий Фабианович Гнесин, плодовитый и талантливый литератор и переводчик, к сожалению, при жизни сумел опубликовать только свои «Воспоминания бродячего певца», вышедшие в революционном 1917 году и посему незамеченные, но ныне вновь предлагаемые читателю.

От его, несомненно, обширного литературного наследия – из-за ареста и трагической гибели – остались лишь фрагменты, из одного из которых позднее был укомплектован особый Фонд Г. Ф. Гнесина, № 198, в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки (бывшей Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина).

Как следует из описи Фонда, составленной в 1965 году сотрудником библиотеки Н. А. Зубковой, его материалы были переданы в два этапа: в 1923 году, возможно, самим Григорием Фабиановичем, обживавшимся тогда в Петрограде после своего периода разъездов по северо-западному региону; и в 1943 году, ещё во время ленинградской блокады.

Многообразные тексты – повести, пьесы, поэмы, стихи – ещё ждут своего внимательного исследователя. Из них для данной публикации нами выбраны три произведения Г. Ф. Гнесина.

Машинописные тексты о Верди (1930 год) и Паганини (б. г., но, вероятно, около 1930) по их структуре и стилю явно предназначались для трансляции в радиоэфире. Неизвестно, осуществилось ли это их предназначение, однако первый из текстов в октябре 2018 года был представлен как музыкальная пьеса на «Радио России – Санкт-Петербург» – на основе тогда ещё неизданной машинописи из Отдела рукописей РНБ.

Оба эти произведения отражают любовь автора к Италии, к её культуре и музыке: текст о Верди предварён проникновенными строками об этой стране. При их создании Г. Ф. Гнесин задействовал свою необыкновенную эрудицию и память, в том числе о своём итальянском опыте, а также, вне сомнения, использовал свою музыковедческую библиотеку – одну из самых больших в Ленинграде. Так, в тексте о Верди присутствуют прямые переклички с романом австрийского писателя Франца Верфеля «Verdi: Roman der Oper» (Верди. Роман оперы). При этом следует учесть, что публикуемые произведения не мыслились как научное исследование – это блестящая популяризация, преломлённая сквозь собственное, весьма утончённое, восприятие автора.

Особняком от этих и других пьес Г. Ф. Гнесина стоит его сатира «Хлюнь-Плюнь-Тьфу!», написанная летом 1908 года, когда литератор полулегально жил на Карельском перешейке, откуда затем вновь уехал в Италию. В тот момент дачную местность близ столицы колонизировала плеяда поэтов, писателей, критиков и философов, сформировавшая тот феномен, который позднее получил название «Серебряный век».

Григорий Гнесин лично познакомился со многими из них – Леонидом Андреевым, Корнеем Чуковским, Михаилом Кузминым и другими, и эти непосредственные впечатления вошли в его «трагедию», явно не предназначенную для публикации, ибо тогдашние кумиры русской публики были им представлены в карикатурном виде, не без интимных подробностей. Характерно, что Гнесин в начале сочинения поставил себе как автору эпитет «Непримиримый Овод» – явный отзвук прозвания язвительного итальянского журналиста и революционера, героя одноименного романа Э.-Л. Войнич. Уникальная сатира Гнесина, полная имён, титулов произведений и намеков, ещё ждёт своего компетентного и дотошного комментатора. Будучи черновой рукописью, с неоднократными зачёркиваниями и сокращениями, она представляла серьёзные трудности при подготовке к настоящей публикации.

Что касается остальных, всё ещё неизданных, текстов Г. Ф. Гнесина, то из них первую часть по хронологии составляют небольшие произведения, написанные до революции – не без влияния стилистики и тематики того самого декаданса, что был спародирован в пьесе «Хлюнь-Плюнь-Тьфу!» Это «драматическая картина» «Аккорд» (6 листов, 1906 год, с посвящением Елизавете Лауденбах); «драма в 3-х действиях» «Крылья» (75 листов, 1909); «драматическая поэма в стихах» «В краях вершинных» (81 лист, 1909); «драматическая поэма в стихах» «Принц одиночества» (43 листа, 1910); тетралогия «Терезита, царевна северной страны» (75 листов, 1912) – существующая также в архиве Мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной и публикуемая в данном издании; «драматическая сказка в стихах» «Беглец смерти» (15 листов, 1914).

В 1920-е годы Г. Ф. Гнесин отходит от подобной литературной тенденции и, вероятно, не сумев найти себя в лоне наступавшего социалистического реализма, обращается, как и другие литераторы его склада, к переводам, а также к радиопьесам.

Переводами он, впрочем, занимался ещё до революции. Пожалуй, самым дорогим для него европейским автором стал немецкий мейстерзингер Ганс Закс (1494–1576) – вероятно, ему был близок этот «бродячий поэт» эпохи лютеровской Реформации. Гнесин перевёл следующие произведения Закса: «Вырезывание дураков» (37 листов, б. г.); «Эуленшпигель со слепцами» (83 листа, б. г.); «Доктор с длинным носом» (32 листа, 1916); «Корзина разносчика» (75 листов, 1918); «Правде никто не даст приюта» (33 листа, 1922). Другой немецкий автор, которым занимался литератор, – Андреас Грифиус (1616–1664), тоже «бродячий» поэт и драматург – его комедию «Господин Петер Сквенц» Гнесин перевёл в 1917 году (19 листов).

Гнесин переводил и с французского, полюбившихся ему авторов, – Пьера де Мариво (1688–1763), «Арлекин, преображённый Любовью» (36 листов, б. г.) и поэта-модерниста Пьера Луиса (1870–1925), «Диалог при закате солнца» (6 листов, 1910).

Несколько особняком стоят переводы беллетристики итальянского радикального политика-республиканца и антиклерикала Джованни Бовио (1837–1903). Можно предположить, что Бовио привлек Гнесина своим народническим и бунтарским духом, выраженным в переведённых им книгах «Левиафан» (132 листа, б. г.) и «Христос на празднике Пурим» (25 листов, б. г.).

И, наконец, ценнейшая часть Фонда Гнесина – тетрадь, озаглавленная «Мои песни», охватывающая его песенное творчество с 1903 по 1936 год и насчитывающая 155 листов. Некоторые стихотворения сохранились также и в архиве дочери и теперь опубликованы в настоящем издании.

В целом Фонд № 198 в Отделе рукописей РНБ насчитывает 30 единиц хранения и 1485 листов. Из него в настоящем разделе мы публикуем 186 листов – можно представить, какое большое литературное наследие Гнесина ещё ожидает своего часа.

Благодарим за поддержку в нашей работе заведующего Отдела рукописей РНБ д. и. н. А. И. Алексеева.

М. Г. Талалай

Джузеппе Верди

Последний из могикан[27]

Италия. Италия. Сколько сладостных надежд, сколько музыки, сколько красоты скрыто в этом маленьком слове. Счастливая страна, к которой тянутся мечтою сотни тысяч сердец. Нет художника, нет поэта, нет артиста, который не мечтал бы окунуться с головой в сокровищницу волшебного искусства Возрождения; нет человека, обыкновенного простого человека, который не мечтал бы хоть на единый миг прикоснуться к бессмертной красоте Италии, – сочетавшей в себе величайшие памятники искусства прошлого с той волшебной природой, что казалась бы возможной только в сказка… счастливая страна…

Несчастная страна… Ибо от времени Древнего Рима до наших дней в этой сказочной стране льётся потоком человеческая кровь – кровь народа, порабощённого феодалами, папами, государями своими и чужеземными – от цезаря Нерона до фашиста Муссолини… Несчастная страна.

В начале прошлого столетия Италия должна была бороться не только со своими герцогами, королями и прочими владетелями своей территории, но ещё и с иностранными, могущественно организованными силами. Чтобы завоевать себе свободу и независимость, итальянцы должны приложить двойные усилия; между тем едва ли найдётся другой народ, который для достижения своей цели столько раз восставал, так много пролил крови, считал так много мучеников в истории борьбы за независимость.

Столько жертв принесла Италии, то ведя борьбу с оружием в руках на поле сражения, то теряя лучших людей своих, погибавших в темницах. Каждый город может назвать героев, павших за отечество. В каждую из её летописей занесены имена людей, проявивших высшую степень самопожертвования. Каждый час её жизни есть вместе с тем и последний час одного из детей её. Если притеснители не устают давить её, то и граждане её не устают умирать… Перемирия, пощады нет между палачами и их жертвами. Топор всегда готов для казни, как готово и оружие для сопротивления. Власть действует конфискацией, изгнанием, убийствами; граждане борются при помощи заговоров, восстаний, мести. Подобная борьба может кончиться только гибелью одной из борющихся сторон. Но которой? Народ не может и не должен умереть…

Италия восстаёт в начале двадцатых годов, но безуспешно. Она восстаёт снова в начале тридцатых годов и тоже безуспешно. Австрия торжествует и угнетает обитателей полуострова.

Народу остаётся одна дорога – путь мятежей, заговоров, тайных обществ. Люди энергичные, патриоты, писатели, учёные, находящиеся в разных концах Италии, поддерживают отношения друг с другом, обмениваются мыслями, приготовляются действовать. Энтузиазм поддерживает и возбуждает их. Когда число их уменьшается, они смыкают свои ряды, павшие – они поднимаются, поражённые – они перевязывают свои раны и продолжают действовать, не ослабляя начатого дела.

<Музыка>

1814 год. Колонна русских и австрийских войск, преследуя французский корпус принца Евгения[28], подошла к деревушке Ронкола[29] в одном из северных уголков Италии, на южном склоне Апеннин. Смерть и разрушение сопровождали каждый шаг союзников: не щадили ни городов, ни сёл, ни неприятельских солдат, ни мирных жителей, ни домов и имущества, ни женщин, ни стариков, ни детей. Вскоре и Ронколу постигла та же участь; деревушка была охвачена со всех сторон пламенем, многие жители разбежались, женщины с детьми искали спасения в церкви, но паперть и алтарь также оросились кровью невинных жертв.

Маленькая лавчонка Карло Верди[30], в которой продавались сласти и напитки, приготовленные его женой Луизой[31], разрушена, пуста. Её молодые владельцы – ещё вчера счастливые крестьяне – бегут по единственной, окутанной дымом улице.

Выстрелы.

– Луиза, Луиза… беги, беги к церкви… Там все наши женщины… Туда не посмеют войти… Прощай.

– А ты… Куда же ты…?

– Я попробую пробраться в горы…

– Да что ты. Это верная гибель. Ведь мы окружены со всех сторон….

– Так вот что… Я взберусь на крышу церкви… Я знаю там уголок, где есть выступ, за которым и спрячусь… Прощай, Луиза. Прощай малютка.

– Карло, Карло, а если…

Выстрелы.

Солдаты проникали всюду, и везде оставляли печальные следы своего посещения, забыли только о колокольне, куда вела узкая, крутая лестница, и где приютилась молодая и красивая лавочница Луиза Верди; усталая, измученная, не смея вздохнуть полной грудью и стараясь убаюкать младенца, чтобы шумом или плачем не привлечь внимания воинов-грабителей; несчастная мать провела здесь весь день, пока войска союзников не покинули Ронколы. Таким образом был спасен Джузеппе, дважды обязанный жизнью своей матери.

<Музыка>

Джузеппе-Фортунино-Франческо Верди родился 10 октября 1813 года. Рождение ребёнка с радостью принесло молодым родителям немало заботы. Они были бедны. Но в соседнем городке Буссето оказался добрый друг – торговец Антонио Борецци. Он снабдил Верди кой-какими товарами и дал ему возможность открыть небольшую лавочку, где можно было купить разной мелочи, да и тут же закусить.

Когда волна неприятельских войск, поглотившая сотни новых невинных жертв, схлынула, наконец, Борецци снова помог молодому трудолюбивому крестьянину Карло Верди.

1819 год. Тихо и мирно текла жизнь этой семьи: отец целые дни проводил за прилавком, мать работала дома и постоянно следила за своим первенцем, которого она любила до безумия.

Мальчик любил уединение, он не по летам был задумчив, сосредоточен, всегда спокоен и послушен; ничто и никто не нарушал этого спокойствия. Но когда под окном появлялось худое, бледное лицо странствующего скрипача в лохмотьях, маленький Джузеппе был неузнаваем: он мигом взбирался на подоконник или выбегал на крыльцо и здесь с увлечением, доходившим до экстаза, следил за каждым взмахом смычка, за каждым звуком. Долговязый Богассет любил играть под окнами домика, где его слушали с таким удовольствием.

* * *

– Добрый день, дядя. Что ты мне сегодня сыграешь?

– Здравствуй, малыш. О, сегодня ты будешь очень доволен. Я сыграю тебе немножко из Виотти[32]. Мы были с ним большие друзья. Мы из одной деревни, он сын нашего кузнеца и мы учились вместе; только из меня вот ничего путного не вышло, а он теперь знаменитость, за границей живёт… Я сыграю тебе из его сонаты… Это очень хорошо…

<Музыка, скрипка>

– Чудесно, чудесно. Только дядя Богассет, ты совсем забыл, что обещал мне сыграть Госсека[33], ты даже сказал мне, что он большой ре… ре… а вот дальше не помню…

– Революционер. Да… И он написал удивительные вещи.

– А что это значит… революционер?

– Тише, тише… об этом не надо громко говорить. Мы живём в такое время и в такой стране, где надо быть осторожным… Видишь ли, маленький, он хочет быть свободным…

– А что значит быть свободным?

– Это значит… Нет, нет, ты не поймёшь… Лучше слушай музыку.

<Музыка, скрипка>

– А, ну, что скажешь, малыш?

– Как красиво. Спасибо, дядя…

– А в следующий раз я приведу с собой старого Винченцо. Он играет на виолончели, и мы сыграем тебе дуэт…

– И вы мне скажете, что значит быть свободным…

* * *

– А, здравствуйте, Богассет. Вы развлекаете нашего мальчика. Спасибо. Вот вам немножко мелочи и разрешите угостить хорошим табачком. Вчера из города принёс.

– Ах, дорогой Верди, спасибо вам. Но должен вам сказать правду, что я чувствую себя счастливцем, когда играю для маленького Джузеппе… Из него выйдет огромный толк. Займитесь им… Верди, и займитесь скорей.

* * *

В том же году в одно из воскресений Карло Верди повёл своего сынишку в церковь, где местный органист Бейстрокки[34] сопровождал службу игрой на органе.

<Музыка, орган>

– Папа, папа… Как это хорошо. Отчего же он молчит? Я хочу ещё… ещё…

– Пойми же… это не концерт, а молитва… Он сыграл столько, сколько надо…

– А можно подойти поближе и посмотреть?

– Ну, хорошо, пойдём. Вот сейчас окончится служба, и мы подойдём к нему.

* * *

Вернувшись домой, мальчуган не мог успокоиться. Он умолял отца учить его играть на органе. И, видя в сыне стремление к музыке, Верди достал поддержанные клавикорды, и с тех пор для мальчика началась новая пора… пора самостоятельных исканий… Он подбирает знакомые мотивы, он отыскивает благозвучные аккорды, и, наконец, в шестилетнем возрасте становится учеником органиста Бейстрокки.

– Ну, синьор Карло, сынок у вас удивительный. Он так быстро схватывает всё, что ему ни покажешь, что – вот вам моё слово – через два-три года он станет заменять меня.

– Ну, что вы, маэстро, может ли это быть? Ведь ему всего лишь восемь лет. Ведь он совсем маленький.

– Что значит маленький? А Гайдн, а Моцарт? Разве они не концертировали чуть ли не с шести лет? Неужели в итальянской семье не может родиться гений, равный немецкому?

– Что вы, что вы? Вы кружите голову мне, и боюсь, что вскружили её ребенку.

– Синьор Верди, вчера Джузеппе показал мне маленькую фугу, которую он написал два дня назад… Я старый человек и мне врать не к лицу. Но я говорю вам – Джузеппе Верди – обессмертит не только ваше имя, но и моё, если не забудет, что первые уроки музыки ему дал я.

<Орган>

1824 год. Прошло три года. Органист Бейстрокки умер, мальчик Верди занял его место… Но мечты уносят его в края совсем иные. Ни церковный орган, ни струнные дуэты Богассета и Винченцо – всё это уже не удовлетворяет его. Он стремится в город, чтобы учиться не только музыке, но и наукам; им овладевает жажда слышать музыку, но самую разнообразную. Он ещё ни разу не был в театре, в настоящем театре… И наконец, свершилось… Отец пошел навстречу желаниям сына – и Джузеппе поселился в городке Буссето, в доме ремесленника Пуньяте.

Здесь жизнь Джузеппе текла так же тихо и мирно, как в Ронколе; утро он проводил в школе, остальное время было посвящено музыке; в праздничные и воскресные дни приходил домой, в деревню, для исполнения своих служебных обязанностей, т. е. для игры на органе; в качестве органиста он получал 20 рублей в год, и весь этот доход уплачивал за стол и квартиру в доме Пуньяте. Мальчик часто нуждался и во многом себе отказывал.

Видя стеснённое положение сына, Карло Верди года два спустя обратился к старому приятелю Барецци[35], в складе которого он много лет закупал все товары для своей лавочки. Он представил похвальные отзывы учителей Джузеппе и просил принять его в контору склада для письменных занятий, для записей товаров. Молодой Верди был принят охотно и переселился в дом своего нового покровителя.

* * *

1826 год. Вечернее солнышко ясного летнего дня бросало светлые лучи сквозь стёкла небольших окон в мрачное помещение товарного склада. Долговязый мальчик заделывал несколько мешков, наполненных изюмом и коринкой. Вдруг он бросил работу, поспешно подошел к большой бочке, на которой лежал лист белой бумаги, и, схватив карандаш, начал наносить на бумагу длинный ряд нотных знаков. Неожиданно растворилась со скрипом тяжёлая дверь, и в склад проскользнула маленькая девочка.

Длинные тёмные локоны ниспадали с миловидного личика на белое платьице; тёмные глазки плутовски улыбались мальчику.

– Я, кажется, пришла вовремя. Дай мне, Джузеппе, немного сладкого из этих противных мешков, пока ты их ещё не успел завязать.

– Ты маленькая лакомка, Маргарита; но делать нечего, я не в силах тебе отказать.

– Как, опять пишешь ноты. Ха-ха. Джузеппе, ты все продолжаешь воспевать свой изюм и коринку. Нет, нет, не морщи, пожалуйста, лба. Я ведь знаю, что ты сочиняешь только серьёзные вещи, ты – господин органист в Ронколе, к которому я питаю глубочайшее уважение. Ха-ха… Дай мне коринку.

– Не шути надо мною. Ты можешь жить по своему желанию, тогда как я навеки прикован к ремеслу, которое ненавижу. Вместо сухих цифр мне постоянно приходят на ум чудные мелодии и я себе не нахожу покоя, пока не изложу их на бумаге.

– Лично мне работа среди этих ящиков, бочек и мешков представляется гораздо более занимательной, чем сидеть за спинетом[36] или органом; но если тебе так хочется, то почему ты не изберёшь ремесло музыканта?

– Потому что мой отец не имеет достаточно средств, чтобы дать мне основательное музыкальное образование. Раньше мне казалось, что достаточно выучиться играть на столько, насколько умеет дряхлый и бедный Богассет, странствующий музыкант, игру которого я так охотно слушал, но теперь я иного мнения. В особенности с тех пор, как стал посещать концертные собрания филармонического общества, мне стало ясно, как много требуется для того, чтобы быть хорошим исполнителем.

– Папа богат, я попрошу его, чтобы он тебе помог.

– Ради Бога, не делай этого. Так поступать – значит злоупотреблять его добротой. Он и так уже уделяет мне много свободных часов для моих занятий и разрешает присутствовать на всех репетициях и концертах общества… Сегодня вечером я буду играть в присутствии Провези[37], капельмейстера филармонического общества; быть может, он примет меня в ученики.

– Конечно, без сомнения, он примет тебя. А пока прощай. Поеду с мамой кататься. Arrivederci!

* * *

Джузеппе играл перед полным собранием членов филармонического общества, председателем которого был его покровитель Барецци. Он до того увлёкся своею игрою, что забыл обо всём окружающем. Все собравшиеся слушали его исполнение так сосредоточенно, словно были прикованы к месту: в исполнении мальчика слышалась уже мощь будущего властелина. Вдруг к ногам юноши упала роза; её бросила Маргарита; старый Провези, слушавший до этого в немом восторге, вскочил с места и торжественно произнёс:

– Я вменяю себе в особую честь, Джузеппе Верди, быть твоим учителем. Настанет день, когда твоё имя будет покрыто неувядаемой славой.

* * *

Под руководством нового учителя, известного в своё время композитора и поэта Провези, молодой Верди делает необычные успехи. Как-то на репетиции большого концерта филармонии Провези подошел к Барецци, который об руку с дочерью прохаживался в полуосвещённом концертном зале, и указал рукой на молодого Джузеппе, стоявшего за дирижёрским пультом.

– Вы видите? Поверьте мне, я не шучу. Ученик мой знает уже больше меня. Мне уже нечему учить его… Его ожидает блестящая будущность.

– Да, он умеет работать, и он хочет учиться, а это большое достоинство… Я хочу помочь ему устроиться в Милане. Что вы думаете об этом?

– Прекрасная мысль… Там есть учителя, там театры…

– Да, да… Он как-то признавался мне, что мечтает об усовершенствовании, об основном изучении искусства, о консерватории, о жизни в музыкальном центре…

– Помогите ему, Барецци, помогите. Здесь ему уже нечего делать.

* * *

Репетиция кончилась, и Джузеппе подошёл к беседующим. Узнав о том, что мечты его сбываются в ближайшем будущем – он вне себя от счастья. Но вдруг он замечает на очаровательном личике Маргариты румянец сильного волнения. Тихо, но с чувством, она говорит ему.

– Эта противная музыка навеки отнимает тебя у меня; ты всё будешь учиться и никогда более не вспомнишь обо мне.

– Маргарита, тебя я никогда не забуду.

* * *

И вот Милан. Барецци сделал всё, что мог. Он определил Джузеппе в одну из общеобразовательных школ, и благотворительное общество Monte di Pietà назначило ему стипендию; со своей стороны Барецци тоже выплачивал Джузеппе ежемесячную небольшую ссуду, – и тут то произошёл знаменательный, но странный случай.

Миланская консерватория воспитала в своих стенах многих знаменитостей; быть может, никто из них не стремился к ней с такой беззаветной любовью к делу, к искусству, чем Джузеппе Верди; а между тем имя его не встречается в числе учеников Миланской консерватории; она отвергла его.

Экзаменаторы при виде долговязого, грубоватого, нескладного юноши, шушукались между собою и улыбались, поощряемые директором Консерватории – теоретиком Базили[38], которого шокировал провинциальный, почти деревенский вид юноши.

– Говорят, что в Буссето его признали гением.

– Хе-хе. Бедный Провези кажется к старости потерял нюх и цыплёнка принял за куропатку…

– Да уж, действительно – дичь… Хе-хе. А ну-ка пощиплем-ка её… немножко.

* * *

Экзамен. Все, что касается практических задач, выполнено без запинки, быстро и точно. Но вот раздаётся вопрос директора:

– Ну, а скажите мне, пожалуйста, кто является величайшим итальянским композитором наших дней?

Верди молчал. В Буссето в филармоническом обществе он много слышал, много играл и даже дирижировал. Он привык к симфонической музыке, к ораториям, кантатам. Настоящего театра, оперы в Буссето видеть он не мог.

И немного подумав, Верди сказал:

– Керубини[39].

– Ха-ха. Вы слышали? Керубини. Который бежал в Лондон, застрял в Париже и вероятно даже забыл говорить по-итальянски.

– Спонтини[40].

– Ха-ха-ха-ха. Ещё лучше. Этот немецкий прихвостень, перекочевавший в Германию и пишущий оперы на немецком языке…

Лицо Верди было красным от напряжения и стыда. И шепотом, полувопросительно он назвал ещё одно имя.

– Россини[41].

– Ну, слава Богу, наконец доехали… Да, молодой человек, такое имя надо знать… Ну-с, достаточно… Отправляйтесь вы назад в Буссето, и не мечтайте больше о консерватории.

* * *

Отвергнутый профессорами, Верди отправился к директору театра Scala – Лавиньи[42], показал ему свои работы и просил руководить занятиями.

И с этого времени начинается артистическая слава Джузеппе Верди; в Милане он пишет множество пьес для фортепьяно или пения и для оркестра – марши, увертюры, серенады, кантаты…

Первым выдающимся событием в артистической жизни молодого музыканта было исполнение под его управлением оратории Гайдна «Сотворение мира».

Как-то Барецци приехал по делам в Милан. Джузеппе со счастливой улыбкой рассказывал о своих успехах:

– Миланская филармония поставила «Сотворение мира». Лавинья советовал мне присутствовать на репетициях, чтоб лучше познакомиться с образцовым произведением гениального симфониста. На одной из таких репетиций не оказалось дирижёра, и мне предложили занять его место за клавикордами, чтобы только подыграть басовую партию; помимо одобрений окружающих лиц, я вскоре почувствовал себя совершенно свободно в своей новой обязанности, и, подыгрывая на партитуре бас левой рукой, правой дирижировал всё массой исполнителей – оркестром и хором. Оратория прошла с таким успехом, что мне предложили дирижировать ею в концерте, потом в Собрании и даже во дворце.

* * *

В 1833 году Верди вернулся в Буссето. Старый Провези умер; с его смертью в городском соборе открылась вакансия органиста; кандидатура Верди казалось была настолько ясна и непоколебима, что другое имя даже не произносилось… Но вдруг совершенно неожиданно – таковое новое имя всплыло. Католическое духовенство выставило кандидатуру некоего Феррари, находя «медного музыкантика», как говорили они, неспособным к духовной музыке. Тогда всё население города разделилось на две партии – вердистов и ферраристов, к первым принадлежала местная интеллигенция и члены филармонического общества, они отобрали в соборе все принадлежавшие обществу ноты и инструменты, писали сатиры и карикатуры по адресу своих противников; ферраристами были сторонники духовенства, старавшиеся мстить первым разными декретами, преследованиями и даже арестами.

Тогда – впервые за многие десятки лет – была нарушена традиция, в силу которой директор филармонии общества был в то время и соборным органистом.

На должность директора пригласили молодого Верди. И это был единственный человек в городе, который был спокоен в то время, как весь мирный город разбился на враждующие партии.

Относительно спокоен, так как в сердце юного директора, дотоле бившемся для одного лишь музыкального искусства, закралась любовь.

* * *

Маленькая комната в доме Барецци, где живет Верди. Окно выходит в небольшой уютный сад. Весенний день. Джузеппе ходит из угла в угол.

Окно полуоткрыто, и Верди поминутно выглядывает из него, словно ждёт чего-то…

Целый рой мелодий – одна другой нежней и сладостней зарождается в его мозгу.

<Мелодия из …>

Маленький камушек ударил в стекло, и Верди, махнув платком, как безумный выбегает из комнаты.

– Знаешь, Джузеппе, я сегодня достала чудесную книгу… Ты читал Пеллико[43]? Нет, не читал. И не слыхал о нём… О, это очень интересно… Это один из наших главных борцов за свободу… Три года назад он был выпущен из тюрьмы, где его держали и мучили долгие годы… Отчего ты улыбнулся, Джузеппе?

– Я невольно вспомнил один момент из своего раннего детства. Старик Богассет, который был в те дни моим единственным музыкальным светом, как-то говорил мне о композиторе Госсеке, о том, что он революционер, о том, что он боролся за свободу, и всё собирался Богассет объяснить мне, что такое революция, да так и не объяснил… Все эти годы я так был погружён в музыку, что вся другая жизнь осталась как-то вне меня… Просвети меня, Маргарита.

– Ну, куда мне просвещать. Только знаю я, что и у нас на полуострове, особенно на юге множество кружков тайных. Понимаешь ли – ведь мы всё время в тисках чужих народов. Смотри, целые области – в руках врагов. В Лигурии царствуют французы. Венеция в руках австрийцев… И наша Ломбардия – наша дорогая родина – тоже в их руках.

– Какой же выход?

– Подожди. А юг, а центр – все в руках либо Франции, либо Австрии, либо папы, который заигрывает и с теми, и с другими…

– Какой же выход?

– Выход один: все итальянцы севера и юга должны объединиться. Только единая Италия сможет противостоять всем врагам. Наша свобода – в нашем единении. И вот к этому зовёт нас Мадзини[44], который организовал общество Молодой Италии.

– Маргарита, Маргарита, когда я бежал сюда, чтобы встретиться с тобою, я думал только о свете твоих глаз, твоих голубых глаз… Но сейчас, сейчас ты наполнила меня светом жизни, ты осветила мне дорогу в будущее… Маргарита, я только музыкант, но ведь музыка может так же звать к свободе, как слово… Но ты сказала, что принесла новую книгу, какую…

– Это трагедия Пеллико о Франческе… Вот, слушай – я прочту тебе отрывок…

И оба, склонясь над книгой, увлеклись прекрасными стихами и той картиной, что рисовал поэт.

Робкая сдержанность, с какой Маргарита встречала Джузеппе, приводила юного маэстро в неописуемый восторг. Детское чувство привязанности, которое они взаимно испытывали во дни ранней юности, окрепло и выросло в жгучую страсть; теперь он в её присутствии сам начал испытывать робость, и сердце его предательски сильно билось.

Порою их взгляды встречались и тогда чудные глаза Маргариты открывали ему то, чего она не осмеливалась выразить словом… Петля любви стягивалась всё крепче и крепче, и в один прекрасный момент девушка очутилась в его страстных объятиях, и его пламенный поцелуй сорвал с его уст признание любви.

<Музыка из «Франчески»>.

«И в тот день они уж больше не читали».

* * *

Вскоре Джузеппе Верди стал счастливым мужем Маргариты. Между тем в Буссето стали ценить талант забаллотированного органиста. Популярность его, постоянно возрастая, превратилась, наконец, в настоящее боготворение. Он сделался кумиром городского населения, с замиранием сердца внимавшего ему, когда он по воскресеньям после вечерней службы исполнял в монастырском храме свои мелодичные музыкальные темы и мессы.

В своём раннем браке Верди нашёл счастье, которое немало содействовало широкому развитию его могучего таланта. Он работал неустанно и в короткое время закончил свою первую оперу «Оберто ди Сан Бонифачо». После устранения нескольких затруднений опера была поставлена на миланской сцене 17 ноября 1838 года и прошла с беспримерным успехом. Импресарио Мeрелли[45] сделал композитору почётное предложение писать для миланской сцены каждые 8 месяцев по три комических оперы за весьма высокое вознаграждение.

Гордый и счастливый своим необычайным успехом, возвратился Верди домой. Ни его серьёзный образ мышлений, ни характер его дарования не соответствовали весёлому жанру порученных ему музыкальных произведений, но, упоённый счастьем и успехами, он твердо надеялся, что его талант окрылит его пламенную любовь к Маргарите, для которой он всеми силами стремился создать беззаботную и блестящую жизнь. Увы, опьяняющий летний сон его молодой привязанности был быстро и беспощадно разрушен.

В несколько недель безжалостная смерть вырвала из его объятий и жену и страстно любимых детей.

<Музыка>

Старый импресарио Мерелли нашел Джузеппе в одной из таверн за городскими воротами Милана. Верди был неузнаваем.

– Успокойся, Джузеппе, и расскажи мне все по порядку. Как всё это случилось?

– Как случилось? Как случилось? … Да… когда вы заказали комическую оперу, я долго перебирал соответствующие рассказы и остановился на «Лже Станиславе»… Едва успел я написать несколько страниц, как жестокая ангина уложила меня в постель; кошелёк мой опустел, болезнь вызвала множество новых неожиданных расходов; почта отправлялась в Буссето очень редко, и я не смог обратиться к тестю за подмогой; тогда я попросил одного приятеля занять небольшую сумму у вас… Но почему-то он не решился исполнить мою просьбу и ответил, что вы… отказали… мне…

– Какая ложь. Какая ложь. Я абсолютно ничего не знал об этом.

– Не знаю, каков был бы исход из этого грустного положения, если бы моя дорогая жёнушка не решилась продать свои драгоценности… чтобы уплатить главный долг – за квартиру…

Выздоровев, я вновь принялся за партитуру… Но тут-то и начинаются самые ужасные бедствия. В начале апреля заболевает мой сын, доктора не могут определить недуга, ребенок умирает на руках матери, убитой горем… Этого мало… Через несколько дней заболевает девочка; конец болезни такой же ужасный… Но и этого мало: в начале июня моя молодая жена заболевает воспалением мозга и 19 июня от меня выносят третий гроб…

Я был один… один. В два месяца я потерял три дорогих сердцу существа; у меня более не было семьи… И при этих то условиях я обязан был сдержать данное слово и написать комическую оперу…

– Бедняга…

– Но я сдержал слово… Я написал «Лже Станислава»… И, конечно, опера провалилась… И всё провалилось… И сейчас я больше не могу и не хочу работать…

– Полно, Джузеппе… С горем можно бороться только трудом, а не вином… Работай, работай, дружище. Помни, что я всегда готов принять твою рукопись… Провал «Лже Станислава» нисколько не должен изменить наших отношений и не должен тебя огорчать. Верь моей старости и опытности…

– Никогда я в жизни не буду писать комических опер…

– В таком случае попытайся обработать вот эту серьёзную тему. Это либретто Солера[46] дал немцу Отто Николаи[47], который хочет в Милане сделать себе карьеру, но тот от него отказался, а между тем, это ценная вещь – недурными стихами и очень театральная.

* * *

Мерелли ушёл, оставив синюю тетрадь с круглым почерком и с каллиграфически исполненной надписью на обложке «Навуходоносор».

Долго Верди и не прикасался к ней, обессиленный, как человек, перенесший тяжёлую болезнь… Внезапно тетрадь сползла со стола и упала на пол. Верди поднял её и невольно прочел следующий стих:

«Мысль, лети на крыльях золотых».

Тут грудь его судорожно сжалась; мускулы напряглись, готовые лопнуть; в сдавленном горле что-то задрожало; и слёзы, которых не могли вызвать ни смерть трёх любимых существ, ни катастрофа избранного поприща, эти слёзы исторг наконец, спасительный стих… Из этих слёз родилась мелодия… А вслед за ней целый поток мелодий ринулся из души поэта и в несколько дней опера вчерне была закончена…

<Музыка>

С обновлёнными силами Верди разучивал с артистами свою оперу и под конец убедился, что они хорошо подготовлены. Однажды во время репетиции в зале занимались рабочие, которые сначала шумно между собою переговаривались, но когда хор запел «Мысль, лети», – вдруг в зале настала могильная тишина: рабочие затаили дыхание и, неподвижно внимая с высоты лесов, казались изваянными фигурами; лишь только хор закончил пение, как с лесов раздались бешеные рукоплескания. При виде рабочих, пришедших в экстаз под влиянием его музыки, Верди воспрял духом. Теперь он мечтал уже о том, как он выйдет из всех препятствий победителем и проложит себе дорогу в сердце народа.

Первая постановка оперы «Навуходоносор» 9 марта 1842 года сопровождалась блестящим успехом. Публика была глубоко потрясена и до того взволнована, что у многих были слёзы на глазах. Имя Верди прогремело по залу, по коридорам и по всем площадям и улицам Милана.

<Музыка «Навуходоносора»>

В маленьком кафе на площади близ театра Scala собрались музыканты, журналисты, люди искусства. Горячие экспансивные итальянцы, волнуясь и жестикулируя, обсуждали последнюю премьеру.

– Позвольте, позвольте: я не спорю о таланте, но ведь там больше шуму, чем музыки. Я ещё никогда не слыхал, чтобы медные инструменты стали центром спектакля.

– Да, да. Маэстро ошибся. Оперу следовало назвать не «Навуходонос – ор» (золото), а Навуходонос – Кюивр» (медь).

– Шутки шутками, а главное вы прозёвываете.

– Тише, тише. Среди нас маэстро Доницетти[48]. Представим ему слово.

– Просим, просим.

– Друзья мои. Что в опере много шума – это правда. Но что такие музыкальные страницы, как хор первого действия или проповедь Захарии войдут в мировую литературу, как классические – это вне всякого сомнения. Я лично приветствую Верди, как крупнейшее музыкальное явление.

– Браво, браво, маэстро.

– Браво, Верди.

– А я скажу ещё следующее: не забудьте, господа, что и мы находимся в Вавилонском плену, у австрийских навуходоносоров, и я приветствую всякого, кто напоминает нам о нашем рабстве.

– Браво! Ура! Да здравствует Верди!

* * *

Импресарио Мерелли оценил успех оперы по достоинству и предложил Верди новые условия работы; по новым обязательствам число опер, которые должен написать Верди для театра, не обусловлено, и определение гонорара предоставляется автору.

Верди сидел в будуаре примадонны театра Джозефины Стреппони[49], так способствовавшей своим замечательным исполнением успеху опер Верди и поднесшей автору первый лавровый венок.

С болезненной тоской думал Верди о светлом образе той, ради которой он стремился к славе и богатству… Но образ Маргариты уже бледнел. И Верди очнулся для новой жизни, когда в прелестных и умных глазах певицы он уловил зарождавшийся огонек, вселивший в него надежды на светлое будущее.

– Маэстро, вы просите моего совета. Как вам сказать… С одной стороны, надо воспользоваться случаем и не стесняться в требованиях, с другой, не злоупотреблять вниманием антрепренёра и не забывать о гонорарах, выплачиваемых знаменитым композиторам…

– Ну, а сколько они получали?

– Недавно Беллини получил за оперу «Норма» 6800 франков, и мне кажется, что больше этой суммы вы, как молодой автор, не в праве просить…

– Благодарю вас, я так и поступлю…

– А теперь скажите же мне, какую оперу вы замыслили?

– Я боюсь, что несколько повторяюсь; я с удовольствием написал бы что либо близкое к нашим дням, к нашим мукам, но ведь над нами «победители»… Всё приходится говорить иносказательно; но если нельзя говорить об освобождении сердца Италии – Рима – от поработителей, то я буду говорить о ломбардцах, идущих крестовым походом освобождать Иерусалим… Кто слышит, тот поймёт.

– О, да, маэстро; итальянское сердце чутко. Кто слышит, тот поймёт…

* * *

Год спустя опера «Ломбардцы» была готова, и репетиции начались. Австрийские власти преследовали всё то, что напоминало Италии о её прошлых днях, о мирной, самостоятельной жизни её; в то же время духовенство стесняло искусство и литературу, преследуя всё то, что, по его мнению, указывало на недостаточность уважения к церкви. Новизна мелодий Верди, их пламенная страстность, сменяющиеся напевами, полными грусти, сожаления и отчаяния; текст этих мелодий, описывающий страдания и надежды, вооружили против «Ломбардцев» Миланскую администрацию и духовенство; появились доносы и жалобы, цензура потребовала изменений и сокращений. Верди наотрез отказался явиться к цензору.

– Опера пойдёт в том виде, как она написана, или же я её совершенно сниму с репертуара.

Когда к цензору отправились Мерелли и Солера, оба настойчиво отстаивали неприкосновенность каждого текста, каждого слова; они убеждали, просили; наконец, цензор ответил:

– Господа, не я притесняю вас; не я стремлюсь обрезать крылья многообещающему таланту… Продолжайте репетиции. Я всё беру на свою ответственность.

И опера «Ломбардцы» была в конце концов разрешена и поставлена.

* * *

Всё это заранее возбудило интерес общества к представлению, в день спектакля публика с трёх часов дня осаждала кассу и занимала места, взяв с собою остатки обеда, которые доедали в театре, распространяя вокруг ароматы жареной и варёной провизии.

Опера была встречена восторженно, многие номера сопровождались единодушными и шумными требованиями повторения, некоторые сцены вызывали даже демонстрацию публики, например, хор евреев, поющих парафразу псалма «На волнах Вавилонских», повторение которого было остановлено полицией.

Уже в этой опере ярко выступают индивидуальные особенности Верди: лиризм, естественная декламация, богатство ритма и мелодии и необыкновенное звучание оркестра.

И вот, как из рога изобилия, – каждый год появляются опера за оперой. «Эрнани», «Двое Фоскари», «Жанна Д’Арк» и «Аттила».

Уже одни названия показывают, что темой оперы избирались события, которые могли быть политически отнесены к событиям переживаемого момента; поэтому цензура силилась изменить, сократить, выбрасывать целые сцены, но, несмотря на это, в каждой опере были моменты, которые воспламеняли сердца итальянцев надеждой на освобождение страны от чужеземцев, на объединение всех итальянцев в одно мощное государство.

И Верди – как человек, как гражданин, как художник – был в те дни гордостью и любовью всего народа. И всюду разносившиеся крики «Да здравствует Верди» заменяли собою всюду запрещаемый полицией возглас «Да здравствует Италия».

В 1847 году была поставлена новая опера «Макбет». Конечно, пылкая чисто итальянская мелодика как-то мало вяжется с мрачной философией драмы шотландских героев, но и в ней есть незабвенные по красоте и силе страницы.

Когда испанец Пальма – знаменитый тенор – исполнитель партии Макдуфа – выступил в 3 акте оперы со своей арией (кстати сказать, написанной на текст знаменитого поэта <пробел>[50]), то при словах:

«Преданная родина плачет

И призывает вас.

Братья, настало время

Идёмте ж и спасем её» [51],

толпа встала с мест, и оглушительные рукоплескания сливались с криками «Идёмте и спасем её».

Во всей Италии, по всей Европе прошли постановки «Макбета», всюду вызывая одинаковые восторги и демонстрации, несмотря на сокращения и изменения текста. В России «Макбет» прошёл только через восемь лет и то под названием «Сивард Скиталец» и с выброской самых «опасных» мест.

«Макбет» оказался одной из тех искр, из которых раздулось пламя революции 1848 года. Песня Макдуфа звучала как сигнал.

И революция грянула. От страны к стране от народа к народу перекатываются могучие валы мирового восстания. И общество «Молодая Италия», возглавляя революционное движение своей страны, призывало под своё знамя всех, кому дорога свобода…

* * *

Известие о революции застало Верди за границей. На пути из Лондона, после постановки там новой оперы «Каскадьери» на тему «Разбойников» Шиллера, Верди остановился в Париже. Когда 24 февраля 1848 года Франция была объявлена республикой, Верди пишет своим друзьям:

«Франция свободна. А мы? Неужели мы менее нуждаемся в свободе… Но прежде всего – единение. Но кто же объединит всех нас?».

В Лионе Верди получил письмо отца:

«Джузеппе, умоляю тебя оставаться во Франции и переждать там смутное время. То, что творится у нас, неописуемо. Мы оказались гораздо слабее, а австрийцы гораздо подлее, чем сами мы могли предполагать».

Но Верди стремится на родину и снова пишет друзьям:

«Надеюсь, вы сделаете всё, что в силах. Объединяйтесь вокруг Мадзини, и я верю в него не только как в апостола великой идеи, но как в человека несокрушимой воли и энергии. Через несколько дней я буду с вами».

* * *

По приезде в Италию Верди нашел страну, истекающей кровью; восстание подавлено, а колыбель его славы – Милан – в глубоком трауре и печали по тысячам кровавых жертв.

Верди пробовал усесться за работу, но писать было трудно. На вопросы, почему он молчит, Верди писал одному другу:

«Настоящее душит искусство; всё в прошлом или в будущем, всё в воспоминаниях или в надеждах… Ещё прежде, чем пламя революции смутно выступило на горизонте, кто не слышал её трепета, её призыва в моем «Навуходоносоре» и в «Ломбардцах»? Но сейчас, когда вся Италия, охваченная пожаром Революции, не только не сожгла ненавистных поработителей, но ещё больше чем в прежние дни превратилась в сплошную тюрьму и каторгу… Что писать? Как писать?»

* * *

Тем не менее в декабре 1849 года в Неаполе прошла премьера оперы «Луиза Миллер» на тему «Коварство и любовь» Шиллера…

Новым толчком для усиленной работы, для светлого вдохновенного творчества послужило важнейшее событие в личной жизни Верди. Джозефина Стреппони – знаменитая певица, увенчавшая лаврами молодого композитора в первые дни его успехов, – стала ныне его женой, и с этих пор становится неразлучной спутницей композитора до конца своей жизни.

И поселились они на вилле Сант-Агата в маленьком именьице, которое приобрёл себе Верди возле городка Буссето, и где отныне работает не только как композитор, но как земледелец и виноградарь, сам обрабатывая своё маленькое, но горячо любимое владение.

<Музыка из «Эрнани»>

1851 год. Венеция. Театр «Фениче». Здесь когда-то с триумфом прошла «Эрнани». И здесь же в кабинете директора три человека ожесточённо спорят. Сам директор, композитор Верди и либреттист Пиаве. Обсуждается постановка новой оперы «Король забавляется» на тему одноимённой пьесы Виктора Гюго.

– Дорогой маэстро. Но может быть вы всё-таки займетесь какой-либо другой темой?

– Синьор директор, вы знаете меня не первый год; либретто вполне соответствует моему замыслу; для того, чтобы написать оперу, мне остаётся только сесть и записать её, потому что вся она от начала до конца у меня в голове; и я не уступлю.

– Да, но поймите же, что и цензор и полиция сказали мне определённо: пьесу с таким сюжетом они не пропустят.

– Я же говорил, что единственная уступка, на которую я согласен, – это изменить название. Пусть опера называется «Проклятие».

– Ах, маэстро, да ведь и я был вместе с директором, и мы говорили о новом названии, но австрияки и слышать не хотят; они против самого сюжета.

– Ну, что же я могу сделать? А мне этот сюжет нравится, вероятно, по той причине, почему австриякам он не нравится… И так или иначе, но я буду сейчас писать именно эту оперу, а не другую…

В кабинет вошел полицейский комиссар Картелло, известный своим рвением по службе, т. е. преданный австрийскому правительству и упорно преследовавший всякие патриотические вспышки итальянцев.

– Спорить не о чем. И упорствовать незачем. Откажитесь от изображения на сцене короля, замените его каким угодно титулом и перенесите действие в какую либо провинцию и тогда мы пропустим.

– Маэстро, маэстро, не будем же настаивать. Как автор либретто я вполне соглашаюсь с подобной комбинацией. Превратим короля в Мантуанского герцога и дело в шляпе; а назовем её «Риголетто, придворный шут». Вы не протестуете, господин комиссар?

– Мантуя, так Мантуя.

– А вы, маэстро?

– Что ж… Мантуя, так Мантуя…

* * *

11 марта 1851 года опера «Риголетто» с потрясающим успехом прошла в Венеции. В том же году она облетела весь мир и везде производила фурор, причем песенку герцога её последнего действия напевал и стар и млад. Новизна, красота музыкальных приёмов, драматическая сила музыка Верди покорили даже принципиальных врагов его. А враги были, потому что творчество Верди всё больше и больше отходило от старинной манеры несоответствия между текстом и музыкой. Оркестровка его с введением целого ряда инструментов, которых прежние композиторы обычно не трогали, – все это было многим итальянцам – приверженцам Беллини и Доницетти – не по вкусу. С другой стороны, во Франции грандиозный успех «Пророка» поставил имя Мейербера[52] на огромную высоту…

Но «Риголетто» покорил всех. Монолог шута – это образец драматического речитатива; песенка герцога – это шедевр простоты и изящества, и наконец, знаменитый квартет – бесспорно бессмертная страница.

<Музыка из «Риголетто»>

Следующая постановка 1853 года – опера «Трубадур» – прошла в Риме. Этой оперы ждали с нетерпением и огромным интересом.

Был январь. Грязь, дождь, ветер и обычные в это время года наводнения Тибра. Но публика, стоя чуть ли не по колено в воде, осаждала кассу, чтоб услышать оперу, само название которой говорило о музыке, о песне. Промелькнувшие в газетах сведения о содержании оперы были очень скудны, но всё-таки из них становилось ясным, что главное действующее лицо восстаёт против властителя и погибает на эшафоте.

Наконец премьера состоялась. Успех у публики превзошёл успех «Риголетто», но в кулуарах театра среди музыкантов, рецензистов и любителей – несмолкаемые споры.

– Конечно, достоинства огромны – драматические эффекты, изобретательность мелодий, оригинальных и страстных… но стиль, стиль… пожалуй, что вовсе нет стиля…

– А инструментовка какая-то дикая, лишённая разнообразия; бедная гармония; и при том нет цельности, связности между номерами; фразы как то отрывисты, как будто и не поются…

– Да, отрывисты, но естественны. Совершенно очевидно, что автор стремится к речитативу, близкому к человеческой речи.

– Оставьте… оставьте… Я, как француз, могу быть объективным… Про Верди можно сказать, что в системе планет современной культуры он займёт положение ниже Беллини, которому уступает в разборчивости средств и нежности, ниже Доницетти, которому уступает в гибкости, и на таком расстоянии от Россини, что последний вправе назвать его варваром…

– Сильно сказано, но не слишком верно; скажем точнее, что именем Россини закрывается страница старой итальянской школы, а именем Верди открывается новая страница, вернее новая глава, а может быть, и новая книга в истории оперного искусства.

Таковы были суждения о новой опере, в день её исполнения. Но мы должны отметить, что в ней заключается несколько моментов исключительной красоты, и эти моменты ещё долго будут трогать человеческие сердца.

<Музыка из «Трубадура»>

Но вот в 1855 году опять в Венеции опять в театре Фениче идет «Травиата» по драме Дюма «Дама с камелиями», и страшный провал этой оперы прозвучал резким бессмысленным диссонансом по отношению ко всей деятельности Верди за последние десять лет.

Свист, шипенье.

– Довольно, довольно. Да ведь это же прямое безобразие.

– Мы брали билеты на спектакль, а не на репетицию.

– Актеры без париков, без цветных костюмов, чуть ли не в обыкновенном смокинге.

– Это же насмешка. Дать этой толстухе Донателли играть чахоточную… Ха-ха.

– Да, действительно, такой умирающей ещё не видел, вероятно, ни один врач.

– Ну, а музыка?

– Какая тут музыка. Тенор болен, баритон мечется как угорелый… Но всего ужасней – это пустота на сцене. Что это за театр, где действие происходит чуть ли не в моей квартире?

* * *

А за кулисами театра тоже шли беседы.

– Да, конечно, полный провал… Но моя ли в том вина или певцов… Время решит.

– Простите, маэстро, но право же, роль отца настолько второстепенная, что её можно было дать кому-либо другому.

– Нет, простите меня, маэстро, во второй раз я на такую пытку не пойду. Уж кажется, я пела достаточно хорошо, а между тем я сама себя не слышала – от этого наглого хохота… И почему они смеялись, не понимаю… Я кажется, не так толста…

– Да, да… вы правы… петь было трудно… И всё-таки не моя вина в том, что артисты не поняли своих ролей…

* * *

А через полгода на другой сцене в другом составе «Травиата» привела всех в восторг, и Александр Дюма сказал:

– Спустя пятьдесят лет никто не вспомнил бы о моей «Даме с камелиями», но Верди обессмертил её.

Вот лучшие страницы этой оперы.

<Музыка>

Это было в том же 1855 году. Политическая атмосфера в Италии сгустилась. В то время как в Неаполе и Сицилии – Фердинанд Бурбон, в Риме и в центре Италии – папа, в Ломбардии и Венеции – австрийцы – каждый по своему угнетали свои страны, – в маленьком северо-западном уголке полуострова, по соседству с Францией, в Пьемонте, зарождается мысль о создании Соединенного Итальянского королевства.

Министр-дипломат Кавур, используя Крымскую войну, протягивает руку Наполеону III, чтобы идти против России в надежде, что Наполеон поможет разбить австрийцев и папу… А ненависть к австрийцам росла не по дням, а по часам.

И вот Верди в центре Франции в Париже пишет и ставит оперу, в которой изображается изгнание, избиение, уничтожение французов в XIII веке в Палермо, когда колокол, призывавший к вечерней молитве, послужил сигналом к восстанию против угнетателей.

Опера «Сицилийская вечерня» вызвала во Франции оживленную критику. Адольф Адам[53], ограничивая двух корифеев итальянской оперы – Россини и Верди – писал:

«Первый никогда не мог иметь того успеха, который имеет второй; всё написанное первым было как бы продолжением того, что создавали его знаменитые предшественники, тогда как Верди открыл публике совершенно иные, новые горизонты; у него появилась страсть сильная, мужественная, отчасти дикая».

* * *

Что касается Италии, то там, где царствовали французы, пьесу не разрешено было ставить в том виде, как она есть; чтобы не разжигать страсти, действие пьесы было перенесено в Португалию, и называлась она «Джованни Гузман».

* * *

Вскоре последовали новые произведения. На этот раз Верди взял темой «заговор Фиеско»[54], как одну из интереснейших страниц истории итальянских восстаний, но пьеса эта, «Симон Бокканегра», не принадлежала к числу удачных, хотя отдельные места очень красивы.

Между тем судьба Италии становится весьма интересной. Король Пьемонта Виктор-Эммануил II и его министр Кавур по окончании Крымской войны, в которой погибло немало итальянцев, с негодованием увидели, что они не выиграли, а проиграли. Наполеон III, которого они считали врагом папы и австрийцев, а следовательно, своим союзником, резко изменил поведение… Он не только встал на сторону папы, но даже предоставил ему свои войска для охраны Рима от возможных военных действий против папы. Эта измена была оценена по достоинству всеми итальянцами…

Но вот во Франции появляется опера Обера[55] «Густав III», из истории шведского короля, убитого на маскарадном балу, по одним слухам по причине политического характера, по другим – как результат романтических похождений.

Этот сюжет очень заинтересовал Верди и он загорелся истовой работой, беспрестанно думая о пьесе, дающей живую картину придворных интриг, злодеяний, и наконец, гибель короля. Он писал эту оперу по заказу неаполитанского театра Сан-Карло и писал с неимоверной быстротой, так как в январе 1858 года она должна была быть поставленной…

И вдруг 14 января 1858 года итальянец Феличе Орсини бросает бомбу в экипаж Наполеона III, подъезжавшего к театру Парижской Оперы. Наполеон остался жив, а Орсини, конечно, казнён. Но вся политическая ситуация мгновенно изменилась… во избежание вполне возможных волнений в Италии цензура не решалась пропустить в постановке оперу, где изображается убийство короля. Тогда директор театра потребовал от Верди уплаты неустойки, или переделки либретто, или же представления совершенно новой оперы. Но Верди отказался от каких либо переговоров, предлагая принять оперу в том виде, как она написана.

Все эти пререкания дошли до высших правителей страны и наделали много шума: толпа восторгалась настойчивостью и законностью требований композитора; на всех перекрёстках раздавались крики: «Да здравствует Верди», декорации её грозили быть опасными в политическом отношении, а потому решено было освободить композитора от неустойки и предложить ему немедленно оставить Неаполь.

Известие о том, что Верди имеет готовую партитуру, которую не допустили к постановке, вскоре разнеслось всюду; первым явился к нему с предложением своих услуг директор римского театра «Аполло»; он брал на себя все заботы о переговорах с полицией, цензурой, властями и т. п., но и его хлопоты не увенчались успехом.

В результате Густава III пришлось заменить графом Варе-ком и место действия перенести из Швеции в Америку. Но партитура осталась неизменной и в таком виде была дана 17 февраля 1859 года.

Опера «Бал-маскарад» принадлежит к наиболее удачным произведениям Верди. В особенности хорош второй акт – сцена у колдуньи, где дуэт цыганки и Амелии естественно переходит в трио и разрастается в один из лучших ансамблей современной оперы.

Но политическая роль значительно утерялась, так как либреттист построил убийство короля на романтической почве и значительно приукрасил образ короля.

Вот несколько страниц из оперы «Бал-маскарад».

<Музыка из оперы «Бал-маскарад»>

Покушение Орсини ускорило ход событий, и вскоре начались совместные военные действия Франции и Пьемонта против Австрии. Австрийцы не выдержали, и наступил момент той военной удачи, когда можно было диктовать условия и раз навсегда изгнать австрийцев из пределов полуострова. И снова Наполеон III предал итальянцев, совершенно неожиданно подписав мир после победы у Сольферино и оставив в руках австрийцев всю Венецианскую область.

Тогда итальянцы поняли, что они представлены самим себе и из этого сознания выросло новое грандиозное народное движение. Весною 1860 года во всех областях Италии произошло народное голосование, огромным большинством присоединявшее их к Пьемонту. И в марте был созван первый итальянский парламент.

* * *

Джузеппе Верди был избран членом Совета в Парламенте и депутатом от провинции Буссето.

– Уверяю вас, граждане, что я не способен и не призван к политической деятельности, право же я предпочитаю скромную и уединённую работу в области искусства; мне кажется, что я гораздо лучше, удачнее и сильнее выражу все это в музыке…

– Пусть так. Никто не хочет делать из вас политического деятеля, но в нашем первом национальном Парламенте должна быть представлена Италия, как в области науки, так и искусства. Кому же как не вам быть представителем объединённой Италии?

– Но звание депутата обязует к ответственности и большой работе.

– И вы не только с ней справитесь, но будете примером для других… Мы знаем вас не только как композитора. Мы знаем, что весь округ Буссето обязан вам школами, библиотеками, даже больницами… И то, что вы делали до сих пор, тратя собственные средства, вы продолжите, опираясь на государство…

* * *

Общественная работа отрывала Верди от композиторской деятельности в продолжении целого ряда лет. Между тем события в Италии захватили всецело не только руководимую группу, но и всех людей мысли и искусства.

Народный герой, казалось, одарённый сверхъестественной силой Джузеппе Гарибальди самой своей личностью популяризовал идею объединения Италии. Овладев Сицилией с Неаполем, откуда он изгнал Бурбонов, шёл теперь на Рим, чтобы вырвать сердце Италии из когтей папы… С другой стороны войска прусские и итальянские изгнали австрийцев из Венеции, и таким образом и эта область вошла в объединённое королевство. Волна глубокой радости охватила всю Италию. Теперь оставалось только отвоевать Папскую область.

<Музыка>

Поставленная в Петербурге в 1869 году «Сила судьбы» – местами очень сильная и драматическая – в общем, не представляет собой большой ценности.

Зато поставленная в Париже опера «Дон Карлос», написанная с изумительным оркестровым мастерством, впервые показала совершенно новые инструментальные краски.

В середине 1867 года Верди был избран 23 голосами из 37 в члены французской Академии искусств на вакантное место умершего Мейербера; в фойе поставили его прекрасный бюст работы известного Дантана[56], его воспевали в стихах, ему посвящались целые статьи. А виновник всего этого уединился в Генуе и года три провёл почти в полном бездействии, огорчённый внезапной смертью отца, сам чрезмерно утомлённый и больной.

В 1868 году умер Россини. Верди был глубоко взволнован этой смертью и обратился к своему издателю Рикорди[57]:

– Дорогой мой! С целью почтить память Россини я бы желал, чтобы все лучшие композиторы Италии написали Реквием к годовщине его смерти; я бы желал, чтобы эти композиторы и исполнители, кроме личного участия, заплатили бы сами все расходы по исполнению мессы; никто, кроме сынов Италии и искусства не должен участвовать в этом деле. Месса должна быть исполнена в церкви Сан Петронио в Болонье, бывшей истинным отечеством Россини. Это сочинение, конечно, будет страдать отсутствием единства, тем не менее оно покажет насколько сильно в нас почтение к человеку, потерю которого оплакивает все человечество.

* * *

Тем не менее, Реквием, хотя и был написан, исполнен не был. Католическая власть не хотела допустить участия женского хора в церкви, а композиторы во главе с Верди не соглашались изменять написанное. Вне сомнения, что лучшая часть Реквиема принадлежит Верди.

<Музыка>

В конце 1869 года к Джузеппе Верди прибыл из Каира представитель только что отстроенного там театра. У Верди гостил в это время его ученик и друг Эммануил Муцио[58].

– Уважаемый маэстро, я к вам прибыл с поручением и просьбой. Напишите оперу с сюжетом из египетской жизни, патриотическую и с национальным колоритом. Просвещённый Хедив Египта Измаил-Паша надеется таким произведением поднять значение нашего театра и привлечь в Египет лучшие артистические силы Европы.

– Я крайне изумлен этой неожиданной и небывалой просьбой. Что скажешь ты, Эммануил?

– Совершенно ясно, маэстро, просите 4 тысячи фунтов стерлингов и беритесь за работу. Это и новая, и свежая мысль.

– Ну, а скажите мне, синьор, как мне быть с либретто. Оно уже существует?

– Хедив поручил составление сюжета известному египтологу Мариотту Бею[59], который и будет переработан в либретто.

– Прекрасно. Если мои условия вас устраивают, то я берусь выполнить заказ. А текст я поручу разработать Гисланцони[60]. Это большой писатель и знаток Востока.

* * *

1870 год. Джузеппе Гарибальди совместно с войсками Виктора-Эммануила вошел, наконец, в Рим. Лишённый светской власти папа заперся в Ватикане, оставаясь только духовной главой католичества.

Наконец Италия свободна. Мечты националистов, стоившие стольких жертв, замученных в застенках, в подземельях и на эшафоте, благороднейших сынов Италии – мечты эти сбылись всецело. От иностранцев Италия свободна.

И Верди, получивший звание сенатора, окруженный глубоким почётом всей страны, работает дни и ночи над египетской оперой, чувствуя в себе совершенно новые настроения, новые мысли и совершенно новые звучания…

* * *

В Каире, едва получив партитуру «Аиды», немедленно приступают к репетициям. Париме спешно готовит декорации, а Муцио работает над той же оперой в Милане, где она должна пойти вслед за каирской премьерой.

Помимо колоссального гонорара, из Каира приходят торжественные приглашения лично прибыть к премьере, предложение орденов и почестей. Но Верди остается в Италии. За исполнение он спокоен: директор Боттезини знает своё дело, да и музыкальный критик Филиппе не даром находится в Египте и следит за постановкой.

* * *

Генеральная репетиция. Она началась в 7 часов вечера и продолжалась до 3½ часов ночи.

Хедив был среди массы публики, наполнявшей театральный зал; репетиция сопровождалась восторженными долгими овациями… Боттезини принуждён был останавливать неуместные аплодисменты криком: «Ещё не окончено»…

Более всех был доволен Хедив, отправивший поздравительную телеграмму композитору. Корреспондент французской газеты «Журналь де Деба» Рейер взволнованным голосом говорил:

– Я никогда не был ревностным поклонником таланта Верди, но должен заметить, что он представляет самый наглядный пример движения к перемене в искусстве. В «Аиде» уже слышен новый Верди, отказавшийся от старых формул для мелодий, он предпочитает широкие, захватывающие сцены декламации, новые неожиданные и оригинальные, красивые гармонические обороты и модуляции; интересные, самостоятельные аккомпанементы… Нет, на этот раз Верди превзошёл себя. Да здравствует Верди!

* * *

То, что происходило в Милане во время премьеры неописуемо. Подобных оваций едва ли можно встретить в истории театров; во втором антракте композитору поднесли скипетр слоновой кости в египетском стиле с громадной бриллиантовой звездой вверху, из крупных рубинов была составлена на жезле надпись: «Аида», с другой стороны жезла драгоценные камни составляли имя «Верди».

При постановке «Аиды» в Неаполе автору устраивали серенады по улицам и провожали его с длинными трубами, игравшими марш из «Аиды»…

Здесь же было предложено Верди занять место дирижёра Консерватории. Приглашение передавал архивариус Консерватории Флоримо.

– Дорогой Флоримо, если это может льстить моему самолюбию, то, конечно, это предложение… Жалею, что не могу ответить тем, чем бы желал, на подобное доверие. Но с моими занятиями, с моими привычками, с моей любовью к независимости, мне невозможно взяться за такие тяжёлые обязанности.

– А искусство?

– Прекрасно. Но ведь я сделал всё, что мог, и если в силах ещё что-либо сделать, то должен быть свободен от всяких забот.

– Я не вижу иного, кто бы мог кроме вас с честью носить звание, которое носили основатели школ Скарлотти, Дуренте и Лео. Мы бы прославились образованием учащихся по суровой и строгой системе этих отцов искусства.

– Да, я бы стал одной ногой в прошедшее, другой в настоящее и будущее, потому что «музыка будущего» меня совсем не пугает, и сказал бы молодёжи: «Упражняйтесь в фугах постоянно, упорно до тех пор, пока вы смело и свободно могли бы управлять нотами по великому желанию. Изучайте Палестрину и его современников, потом переходите к Марчелло и вникните в речитатив. Учитесь, учитесь и учитесь…».

Но чтобы осуществить эти лёгкие с виду задачи, надо следить за обучением с таким вниманием, что для этого, так сказать, двенадцать месяцев в году будет недостаточно… А ведь я сам не так уж учён… был и остался недоучкой… Как же мне заняться этим делом…

Будьте же любезны, дорогой Флоримо, представить вашим коллегам и музыкантам Неаполя глубокое моё сожаление о том, что лишён возможности принять столь почётную для меня должность. Желаю вам найти знатока, строгого в обучении. Вольности и заблуждения в контрапункте могут употребляться, и даже хороши в театре, но в консерватории никогда. Возвращайтесь к античному, в этом прогресс. Прощайте, друг мой.

* * *

Вот лучшие страницы оперы «Аида».

<Музыка>

В 1873 году умер в Милане знаменитый писатель и кумир своих соотечественников Александр Манцони. Смерть эта опечалила композитора, проживавшего в то время в своей вилле Сант-Агата. Верди прибыл в Милан, остановился в гостинице и сейчас же сообщил городскому голове – сенатору Белинцаги – о своём намерении написать Реквием и исполнить его в годовщину смерти поэта. Белинцаги явился к Верди с благодарностью.

– Мне не нужно никакой благодарности, ни вашей, ни членов Совета. Это побуждение или вернее потребность моего сердца почтить по мере сил память о великом человеке, которого я уважал как писателя, как образцового и благородного патриота. Когда работа моя будет готова, я сообщу вам обо всем необходимом для того, чтобы исполнение было достойно страны и человека, которого оплакивает родина.

* * *

И 22 мая 1874 года в Милане под личным управлением автора был исполнен Реквием силами лучших оперных артистов и музыкантов Италии.

В этом произведении соединены священное умиление Моцарта, мистическая глубина Баха и величественность Бетховена.

<Музыка из Реквиема>

И вдруг в момент такого небывалого расцвета величия и славы голос композитора смолк. Шли годы, долгие годы, а Верди отдыхал зимой в Палаццо Дориа в Генуе, а летом у себя в имении. Зимою он днями и ночами сидит над какими-то рукописями, ни с кем не делясь, словно скрывая свой труд от окружающих, а летом проводит целые дни в прогулках, в спорте, охотно принимая во всякое время друзей, приятелей и туристов – посетителей.

Над чем же работал Верди в эти долгие годы молчания? Над какими партитурами просиживал он целые часы в своей зимней резиденции?

Человек, чья жизнь которого была беспрерывным творчеством впереди всех современников, этот человек почувствовал и понял, что есть в мире один, кого он не только не победил, но, может быть, уже и сейчас побеждён им.

Вагнер – немецкий богатырь – со своим новым звучанием и совершенно новой формой оперы…

– «Риенци» … Что «Риенци»… Это же пустяк. Там он весь во власти Мейербера. Но «Летучий голландец»… Какая странная манера письма… Только у героини есть одна баллада, а всё остальное – это цепь, музыкальная цепь, где звено связано со звеном – без всяких арий, без всяких передышек… Какая свобода гармонизации, какое неслыханное изобилие хроматизма… Но дальше… дальше… «Тангейзер», «Лоэнгрин». Какая грандиозная феерия! … Какая глубина мысли. Какая красота звучаний… Да, это богатырь… Никогда не мыслилось, что величайшие достижения в оперном искусстве возможны с двух сторон. Я, Верди – подошёл с одной, он – Вагнер – подошёл с другой… И мы должны встретиться и в творчестве и в жизни…

* * *

1883 год. Венеция. Театр «Фениче». В полуосвещённом проходе гулко разносились шаги старика, одетого в темно-зелёную ливрею капельдинера. Старик вел возбуждённую и мрачную беседу с самим собой. Шумно шагал он взад и вперёд, как будто поставил себе целью показать людям в зале, что он что-нибудь значит, что он находится на своем посту… Вдруг он поднял голову, его слегка сгорбленная фигура приостановилась и он двинулся навстречу господину, тихо приближавшемуся по коридору.

– Сегодня вход закрыт. Вход воспрещается. Здесь частное празднество.

Встреченный этими словами человек был одет в тёмно-коричневое пальто и держал в руке чёрную мягкую шляпу. Он спокойно остановился перед капельдинером и посмотрел на него медленными, очень голубыми, слегка влажными глазами. Несмотря на то, что его неподстриженная короткая борода была почти совсем седой и мягкие, юношески густые волосы уже совсем побелели, никому не пришло бы в голову назвать этого человека старым.

– Вход воспрещён. В театре частное торжество.

– Вот как. Значит, я должен уйти, Дарио?

Старик капельдинер онемел, глотнул воздух и как бы поражённый молнией, вытаращил глаза и начал бить себя по щеке.

– Ах, я болван… Он узнал меня, а я его не узнал. О, синьор маэстро! Что мне делать? Сердце моё трепещет. Вы неизменны, а я вас не узнал. Вы почтили нас. Какая неожиданность. Давно вы не удостаивали нас, синьор маэстро. Постойте-ка: в шестидесятом году вы в последний раз почтили нас… Голова идёт кругом от шума и от этой безумной музыки…

– Меня радует, что вы всё служите в театре, Дарио.

– Ветеран, бедный ветеран… Я помогал ещё при «Эрнани». Вот музыка, вот красота. Там я знал всё, наизусть всё… Сорок лет служил я наверху, работал в хоре, гримером, ламповщиком, механиком… Вы меня узнали, маэстро… Вы почтили нас… Я бегу к секретарю… Вас должны принять.

– Наоборот. Ни один человек не должен узнать о том, что я был здесь. Я один день провел в Венеции, сегодня еду домой… Это только каприз, что я решил ещё раз взглянуть на ваш старый театр…

– Понимаю. Молчу. Инкогнито…

– А там внутри?

– Там внутри. Они чествуют немца.

– Какого немца?

– Ну того, что сегодня именинник. Впрочем, может быть, это именинница. Возможно, такое, что они производят эту музыку ради святого праздника…

– Как зовут немца?

– Вагнер. Арриго или Федерико, или что-то в этом роде. Они играют его симфонию. Эта симфония тянется уже почти час. И за ней не последует опера. Вообще этот Вагнер чудак и дьявол. Мне много что рассказывали про него.

– Что же рассказывают?

– Он хочет уничтожить антракты в театре. Подумайте только, сеньор маэстро, вам придется слушать подряд три или четыре или пять актов, тихо сидеть. Не вставать, не говорить, даже нельзя сморкаться в продолжении целой оперы. Что за безумие, я вас спрашиваю? Человек прослушал один акт, получил удовольствие, довольно; он хочет немного пройтись, немного покурить, осмотреть публику, завести разговор, покритиковать певцов. Но нет, это будет запрещено, как уже запретили «бисы».

– Это все его преступления?

– Ах, мне рассказывали ещё худшие вещи. В одной пьесе этот еретик выносит на сцену святые дары. Это ведь богохульство. Разве это полагается на сцене?

– А что полагается, по-вашему, на сцене, Дарио?

– Хорошее пение. Пение, которое захватывает. Опера с хорошим пением.

В этот момент заключительный аккорд торжественно оборвался в высочайшем крещендо литавр…

– Я должен помогать там, у буфета. К сожалению, это моя обязанность. Простите. Вам недолго придётся здесь.

– Сейчас вернусь к вам назад.

* * *

Чествование окончилось. Несколько мальчиков-учеников пробежали мимо Верди вниз по коридору, чтобы приготовить гондолы к отплытию.

Наконец, появился сам великий человек, окружённый толпившейся и теснившейся вокруг него группой людей. Вагнер накинул светлое пальто на фрак и держал цилиндр в руках. Его бледный, слегка покрытый белым пушком, изборождённый морщинами лоб, сиял, точно очарованный волшебным светом. Его маленькая фигура напрягалась в неистовой энергии, безудержно изливавшейся из него.

Он очень долго говорил на своем экспансивном немецком языке; он поучал, объяснял, шутил… Молодые люди, к которым Вагнер обращал свои слова и жесты, не владели собой. С глазами исступлённых фанатиков, с отвисло-разинутым ртом пьяных, впивали они слова, которых не понимали…

Маэстро Верди стоял спокойно, в тени высокой дверной ниши. Когда он увидел приближающуюся опьянённую толпу, у него мелькнуло, что несмотря на бурные овации и факельные шествия, несмотря на поклонение, которое оказывал ему настоящий народ, всё это обоготворение относилось в конце концов не к нему, не к творцу этих мелодий, а к самим мелодиям. Личность же его за этим творчеством оставалась немой, жила неведомой по ту сторону деяний и побед. И, увидев эту окружённую толпой фигуру, маэстро внезапно почувствовал ещё одну вещь: это не творчество, это – человек. Его подвиг связан с ним, его слава – он сам…

В это мгновение Вагнер остановился около дверной ниши и увидел человека наверху в тени.

Облик Верди внезапно изменился. Приятная мягкость исчезла с лица; мрачно-замкнутое выражение его молодых лет заменило её… Голубые впалые глаза стали холодными. Взгляды обоих встретились, и этот миг был – событие.

Взгляд Вагнера встретил лицо, которого он не знал, лицо чужое, не поддающееся власти его очарования, лицо жёсткое, замкнутое и не льстящее ему, как другие. Он увидел лучи, исходящие из глаз, полные гордости и неприступного одиночества, неутомимую силу, которая в нём не нуждалась и которая существовала и действовала вне затаённого тяготения покорить мир.

Взгляд Верди увидел сначала вопросительные, поражённые и как бы обеспокоенные глаза. Но тотчас исчезло смятение, и присущее этим глазам сияние вспыхнуло вновь: призыв любви, желание увлечь, что-то почти женственно могучее, что-то вечно пламенное, немой вдохновлённый крик: «Будь моим».

Компания скрылась в темноте подъезда. Доносилась перебранка гребцов. Маэстро всё ещё стоял неподвижно на своем месте.

* * *

– Я – Верди, ты – Вагнер… Мы оба старики – родились в одном году… Он двигает всё и парит над всеми… Я нерешителен и безмолвен, все еще робкий крестьянин из Ронкола… Вот в чём истина…

Ещё недавно, совсем недавно мне казалось, что я должен умереть… Я слишком много создал… Да, я много создал… Сегодня или завтра я должен умереть… Но всё то, что я сделал, больше не принадлежит мне. Его нет. Я вычеркнул его. Как двадцатипятилетний юноша я должен ещё совершить мое настоящее дело… Но не поздно ли…

Десять лет пустоты… Но здесь это должно удаться. Только здесь. Кто же во всём виноват, как не он… Если бы не было его, я мог бы работать… Это какое-то колдовство…

До сих пор я боялся себя. Да, чёрт возьми, боялся. Но теперь я восстаю. Теперь я восстаю. Это безумие. Но я ясно чувствую, что будет борьба. Бороться. Да, бороться.

* * *

Верди садится в гондолу и закрыв глаза, отдавших покою тихого канала, вновь возвращается к то сладостным, то мучительным думам.

Через полчаса он сидел в кабинете своего старинного друга – одного из крупнейших революционеров Италии, спутника Гарибальди во всех его боях, а ныне отставного сенатора.

– Верди! Я чувствую, что теперь уж не то, что было прежде. Что у тебя теперь не только несколько явных и грубых, но множество тайных и коварных врагов. Что-то неуловимое носится в воздухе, что-то оскорбительное.

– А? Ты это тоже почувствовал? Этот вопрос занимает меня больше десяти лет. Это началось с «Аиды» и даже ещё раньше. Я стал замечать иногда в отношении ко мне не то, что враждебность, а скорее приглушённое презрение.

– Даже сюда, в Италию, проникла эта зараза. О, неблагодарные, о, собаки! То, что молодёжь покидает тебя, быть может, лежит в природе вещей. Но если синдик и городская дума Болоньи избирает почётным гражданином этого Вагнера – это возмутительно, Джузеппе, возмутительно. Следовало бы отказаться от родины.

– А что, если они правы?

– Правы? Правы?! Верди! Час настал. Величайший час твоей жизни. Ты должен давно доказать, кто ты. Ты должен в пыль втоптать этих остряков. Я всё обдумал. Хотя мы оба почти однолетки, ты, однако, намного моложе, у тебя есть сила, сила для двадцати произведений. Новой неожиданной вещью ты должен их испугать, поразить, устыдить. Ты должен восстановить свой божественный мир! Это – твой великий долг.

– Во-первых, дорогой мой, не может художник создать хорошую вещь, если он заранее намерен напугать, поразить, устыдить. Малейшее щегольство, маленькая надуманность – червь, подтачивающий тело произведения… И, во-вторых – такое повсеместное ко мне отношение имеет, очевидно прочное основание. Мы оба, друг, должно быть, остановились и сами не ощущаем всю огромную тяжесть этого. У каждого есть свой день, но только один день; он бывает раньше или позже.

– Но у тебя было уже много дней, Верди… Создай себе ещё один.

Пауза.

– А что, если я работаю над новой оперой?

– Ты пишешь?! О, я счастлив, Верди. Теперь ты покажешь варвару и всем этим людям кто ты такой. Доверься мне, я буду молчать даже на пытке. Это та «Марион Делорм», о которой ты мне некогда говорил? О, если хочешь, не говори мне ничего.

– Послушай, я даже хочу показать тебе два отрывка из этой оперы. Меня очень интересует, какое впечатление они произведут на тебя. Но прошу тебя, своё мнение скажи после второй вещи.

<Музыка из «Отелло».

1. Из дуэта Отелло и Яго.

2. Из песенки об ивушке>

– Это вечное, Верди, вечное. Лучшее, что ты когда-либо писал. Победа! Победа!

– А как тебе понравилась первая вещь?

– Первая вещь? … О, всё, что ты пишешь, великолепно. Но, может быть, я ещё не понимаю. Но это… тяжело… Прости, но это совсем не итальянское… Но песенка, песенка – это божественно.

* * *

Надменный и чуждый стоял перед ним маэстро. Волосы и борода, эмблемы поседевшей доброты, почернели, голубые глаза потемнели, выражение лица стало замкнутым.

– Первая вещь – речитатив дуэта – очень хорош, даже замечателен, а песенка – это пустяк, старая приманка для публики. Теперь я по крайней мере знаю, что ты смыслишь столько, сколько понимала публика 30 лет тому назад. И ты хочешь, чтобы я написал новую вещь? Если бы я это сделал, ведь ты первый не последовал бы за мной. Если у меня нет никого, кроме врагов слева, то ты – мой враг справа. Я гибеллин для гвельфов и гвельф для гибеллинов. Прощай.

<Музыка>

У молодой, талантливой Маргариты Децорци собралось большое общество. Говорили, конечно, о музыке, причем консерваторы низводили до нуля Вагнера, а прогрессисты – Верди.

– Вагнер не только музыкальное, но и поэтическое, философское и героическое воплощение эпохи, а Верди, о чисто музыкальных достоинствах которого можно очень спорить, – просто несчастье итальянского искусства. Сперва умелый кропатель, потом ловкий журналист в музыке, связанной с политикой, он в конце концов достиг известной высоты художественного сочинительства, которое ещё опасно, так как прикрывает грубость и пошлость стиля.

– Да, я тоже так полагаю, что Верди, а не Россини и не Беллини, сделал смешною в глазах Европы прекрасную оригинальную форму нашей лирической драмы. Его оперы до смешного напоминают пародию на итальянские оперы, какую можно видеть в лёгких театрах. Они и в самом деле пародии…

Децорци слушала беседу с большим неудовольствием и медленно ответила:

– Вы очень не правы, господа. Мне кажется, что вы не совсем правильно понимаете музыку Верди. Виноваты певцы и во вторую очередь капельмейстеры, которые ужасно схематично исполняют её… Его оперы, поверьте мне, меньше всего мёртвые. За несколько лет, что я играю на сцене, я научилась чувствовать публику. Когда играют Верди, театр захвачен как никогда во время исполнения других опер. Тогда мы, певцы, не слышим ни кашля, ни болтовни, ни движений, даже дети тихо сидят. Я часто говорила об этом с товарищами. Мы чувствовали, что снизу, в зале, каждый про себя поёт с нами наши мелодии. А в не очень благовоспитанных театрах это делают и не про себя. О, господа, большинство из вас хорошие музыканты, но сейчас вы судите слишком поверхностно, впрочем, я хочу вам доказать, что на вас может совсем по иному подействовать наш старый Верди. В ближайшие дни мы ставим «Силу судьбы». Позвольте пригласить вас всех.

– Правильно, совершенно правильно. Если Вагнер сверхчеловек, то поступают несправедливо, когда хотят убить этой сверхчеловеческой силой человека как Верди. Синьора Децорци нашла удивительное слово. Да, когда играют музыку Верди, то слушателя «захватывает». Пусть тексты у него кукольные, приёмы избиты, но он чувствует ритм, он – душа ритма… Вот послушайте…

<Музыка>

– Браво. Браво. Брависсимо.

– И не забудьте, господа, что ещё двадцать лет назад Верди писал в одной статье: «Я утверждаю, что буду пылким сторонником музыки будущего, но лишь при условии, чтобы эта музыка была не системой и теорией, а музыкой».

* * *

Однажды Верди столкнулся с молодым музыкантом – немцем. Последний не узнал, кто перед ним, и жаловался на ужасные условия существования, при которых трудно пробиться талантливому человеку.

– Разрешите мне сказать вам кое-что, молодой человек. Вы – музыкант, и я не сомневаюсь, что очень даровитый музыкант. Оставим в стороне ваши критические теории. Я думаю, что вы с вашим творческим духом могли бы прекрасно устроиться в настоящее время. Ведь так мало натур, способных к творчеству… А мир изголодался по музыке как никогда.

– Мир… жаждущий насладиться, по моей музыке не изголодался.

– Надо попробовать. В Германии может найтись издатель, который захочет напечатать ваши пьесы.

– В Германии? В Германии Листа и Вагнера, оглохшей от концертов? Или в Германии унылых романсов? Нет, там не может найтись издатель для меня.

– В таком случае в Италии найдётся издатель, если вы занимаетесь настоящей музыкой.

– С этим надо покончить. Я пишу не для современников.

– Вы верите в будущие поколения?

– Это мне не менее безразлично. Я просто воспроизвожу в моих композициях сущность музыки, как дерево – сущность природы. Меня не интересует, будет ли мир что-нибудь делать с моей музыкой или нет.

– Вы говорите, что современность вам безразлична. Но послушайте: перед вами ещё полстолетия впереди. Вам со временем будет всё труднее оставаться равнодушным.

– Этого я не боюсь. Я хочу становиться умнее, а не глупее.

– Теперь, милый друг, после всего высказанного, я горю желанием выслушать как-нибудь ваше произведение.

– Я ненавижу старый оркестр, напоминающий ржанье, и ещё в тысячу раз сильнее – современный балаганный оркестр, полный тины и сладкого звукового болота. Для пения я тоже не пишу. Пение изуродовано оперой. Мне остаётся (за исключением разве струнных квартетов) писать для темперированных инструментов… Посмотрите, вот несколько рукописей…

– Так сыграйте же что-нибудь из них.

<Музыка>

<Пауза>

– Вы, конечно, заранее знали, что я старый человек, не могу понять в этом ничего. Так как я считаю вас за искреннего и честного человека, то ясно, что я сам этому виной. Предположим, что я ещё старше, чем на самом деле. Может быть, теперь уже имеются или когда-нибудь найдутся уши, которым ваша пьеса скажет многое. Я во всяком случае не имею ни малейшего понятия, как должны быть устроены эти уши.

– Ясно, что вы не сможете сразу же постигнуть мою музыку. Прежде всего, вы должны освободиться от всех звуковых предрассудков.

– Вряд ли я окажусь способным к этому.

– Вспомните, чему только не научился музыкальный мир с течением времени.

– Это правда. То, что теперь кажется устаревшим, было во времена моей молодости освистано, как какофония.

– Ну, вот, видите. Через некоторое время эта музыка, так пугающая вас, станет совершенно доступной. Поверьте, хотя вы пока не узнаете, но это настоящие мелодии.

– Мелодии… Я, как человек романской расы, имею узкое и теперь уже устаревшее представление о мелодии… Я признаю, что ваша музыка может быть со временем понята, если люди будут обладать к тому времени соответствующим музыкальным ощущением… Дайте мне с собой одну или две пьесы. Я должен изучить их…

* * *

Верди, сидя в комнате гостиницы, копался в старых бумагах, дневниках и письмах. И сам с собой беседуя, он как бы издевался над своей судьбой.

– Безумие, безумие. Вот уже сорок лет я с чудовищным напряжением борюсь за проигранное дело. Опера, влечение к которой я наследовал в своей крови, – безнадёжное занятие… Никто не подозревает, насколько обессилены мои нервы этой безрезультатной борьбой. Мои победы были только выигрышем времени для прикрытия отступления. Меня оттесняли с одной стороны позиции на другую…

«Навуходоносор» и «Ломбардцы» после неслыханного успеха были сразу же забыты. Я создал оперу совсем иного стиля «Эрнани». Эта опера царила повсюду, но знатоки осмеивали её. А я, закусив удила, писал новые и новые оперы. Я написал «Жанну д’Арк». В то время как итальянская публика нашла оперу непонятной и революционной, в Париже она через несколько лет провалилась, как старый завалявшийся хлам.

Я не торопясь работал над «Битвой при Леньяно». Это должно было быть чем-то неслыханным. Я схватил стремительный пульс освободительных войн. После успеха премьеры, эта опера увяла. Её противоположностью была интимная «Луиза Миллер», полная грустной, сладкой мелодии. Она покрывается теперь плесенью на двух-трёх жалких провинциальных сценах.

И дальше, дальше без всякого успеха… Я хочу постигнуть переменчивую истину. «Риголетто», «Трубадур», «Травиата» написанные в два-три года. Уверенность, что я наконец достиг вечного идеала. А между тем теперь это только живые пережитки той, что давно уже не существует.

Опять надо было взять новый разбег. «Сицилийская вечерня», «Симон Бокканегра», «Бал-маскарад». Ну что же. Та или иная вещь ещё осталась на поле, усеянном обломками разрушенного строя.

Еще раз вперёд: «Дон Карлос». Тысячи звуков были неумолимо поднесены новой музыкальной воле. Гигантская партитура, в которой нет ни одного простого такта. Она стоила сотни бессонных ночей, от захода солнца до мутно брезжащего парижского рассвета.

Результат. В первый раз в газетах и в кулуарных разговорах стали шипеть и хихикать: эпигон Вагнера. Каждый технический нюанс, каждая гармоническая утончённость считалась подражанием Вагнеру, и я тогда ещё не знал ни одной ноты немца…

И, наконец, «Аида»… Последняя неимоверная вылазка из осажденной крепости… А говорят, что Вагнер осудил её… Да, да. Поистине я сражался за погибшее дело…

Разве кто-нибудь хоть раз задумался о том, что я столько раз спасал своим мужеством и горячностью прирождённую родной Италии художественную форму? Охранял её против враждебного века, когда раздвоенные люди не доверяют своим радостям и относятся с сомнением к чистому восторгу искусства. Десятки раз удавалось мне это. Но не в одиннадцатый. Старый солдат стал инвалидом. Его гибель предрешена.

И всё же. И всё же в этой неприветливой Венеции я как отшельник в пустыне, должен подвергнуться последнему искушению…

* * *

Машинально Верди перелистывает ноты. Вдруг ему попадается под руку один из тех листочков, на которые он заносит иногда свои мысли.

– Если у меня загорится дом и я, онемев от ужаса, вспомню, что в одной из комнат самое дорогое для меня существо подвергается в эту минуту смертельной опасности, неужели же я буду давать сложные объяснения прибывшим на помощь пожарным, как разыскать эту комнату. Нет, я в двух словах, с наивозможнейшей краткостью и ясностью скажу им, необходимо, чтобы они меня поняли, безошибочно поняли… То же самое делает и искусство. Искусство – это крик тоскующего сердца о помощи. Но разве подлинный крик о помощи может не желать быть понятным, может звучать неотчётливо? Нет. Нет. Такой крик происходит не от действительной нужды…

Ах, все они путают, все, все, все. Для них это не самое главное в жизни… И я путаю… Из безотчётного страха перед будущим. И я путаю…

И всё-таки довольно… Надо бросить всё это… Надо перестать писать… Нет-с, Рихард Вагнер. Нет, я не лишу себя чести. Я умру старым оперным композитором…

<Музыка>

Рихард Вагнер в кругу своих молодых поклонников, фанатиков новой музыки будущего горячо говорил:

– Всё, всё в этой жизни заблуждение. Я это испытал много раз. И ужаснее всего заблуждаются догматики… Вот вы… вы ставите итальянскую оперу слишком низко, и я прямо обижен вашей руганью… Да, иначе я не могу выразиться, я просто обижен.

Конечно, в тридцатые годы, когда Россини решил замолчать, с певучей оперой было покончено. Но что новое должно прийти на смену – истина, и она пришла. Но что знает современная молодёжь о подлинных музыкальных сокровищах старой оперы?

Легкомысленный Россини был достоин всяческого уважения. Бетховен очень правильно говорит, что фортуна одарила Россини влюблённейшими мелодиями в мире. Теперь я знаю, что нужны были силы и гений, чтобы написать «Цирюльника»… Да, друзья мои, когда вы компонируете сейчас, то вы пользуетесь всеми новыми завоеваниями… Все вы учитесь на оркестре из «Гибели богов»… А я, я открыто говорю, что Беллини – отец первой мелодии высокого размаха и что он имел решающее влияние на всю последующую драматическую музыку. И в настоящее время рядом с безвкусием и пошлостью можно слышать немало удивительного… Несколько дней тому назад во время карнавала духовой оркестр на площади играл фантазию из какой-то оперы… Я не знаю этой вещи… Кажется, «Аида»… Это была настоящая музыка…

<Музыка>

Верди просматривал клавир «Тристана и Изольды» Вагнера. Первым его впечатление было разочарование. Он раскрыл «Тристана» на дуэте второго акта и нашел музыку, отнюдь не ослеплявшую своей новизной, нашел формы, которые он разрабатывал самостоятельно в своих операх после «Бала-маскарада».

Не было только отдельных арий. Но это не могло его смущать, потому что он в «Аиде» сократил закрытые арии и превратил их в оперную формулу не из рутинности, а из сознательного упорства, из страстного патриотического желания сберечь традиции итальянизма в опере. И сам мятежник Вагнер был, по-видимому, в глубине души подданным великой властительницы оперы. Потому что сотни раз, если не в голосах, то в оркестре воскресала самая настоящая ария. Однако, ставшая явственной, она как бы начинала стыдиться себя и, минуя финальный аккорд, переходила в новую ситуацию… Сплошь и рядом встречались старые формы сопровождения, хотя и несколько изменённые. Мелодия тоже не представляла собой картины, незнакомой маэстро. Нет, он чувствовал, что ему как музыканту нечего было стыдиться перед Вагнером…

Он ожидал найти в этих нотах уничтожающее для себя. И, однако, вникая в созвучия, он чувствовал эту музыку красивой, дурманящей, томной, мечтательной, но не выходящей за пределы, отведённые ей современностью.

Маэстро отложил ноты в сторону. В нём не пробудилось и тени зависти к Вагнеру. Эта музыка доказала ему только то, что он давно уже подозревал. Несмотря на все противоречия, именно Вагнер, а никто другой, был его братом…

И, вспоминая первую встречу, в подъезде театра, Верди с теплотой думал об этом человеке, не умевшем сдержать бившей в нем через край жизни, и ему хотелось скорее повидаться с Вагнером и сказать ему:

– Я не отрекаюсь от моих произведений. Но с моей «Аидой» развитие итальянской оперы завершено. Наша молодёжь отходит от национальных традиций и приемлет вас и вашу музыкальную драму. Я, правда, не знаток ваших творений, но голос мира говорит, что ваше творчество не имеет равного и подобного себе в истории искусства. Я рад приветствовать вас…

* * *

Но свидание, которого так хотелось Верди, не состоялось, потому что Рихард Вагнер внезапно умер.

Верди вернулся в Геную опустошённым и в то же время обогащённым. Он испытывал безумную боль при мысли о гибели музыкального титана, в котором он почувствовал богатыря, сумевшего перевернуть страницу музыкальной истории всего мира, и в то же время совесть подсказывала ему необходимость упрочить созданное им, утвердить и на итальянской сцене новую оперу, достойную похвалы Рихарда Вагнера…

– Я – Верди, ты – Вагнер. Мы вместе перевернули эту страницу, но ты… ты умер, а я ещё жив… и я должен закончить. Но где взять силы для такой работы? Сумею ли я?

* * *

Одолеваемый сомнениями Верди долго не верил в это чудо, однако, оно, неожиданное, безнадёжное свершилось. Десятилетнее бессилие, кризис, затемнение творческой силы – всё исчезло…

Уже в ближайшие недели во время частых прогулок в горы всё более и более властно возникали музыкальные образы. Образы, а не нотные представления. И странно: Верди сопротивлялся.

Но однажды сопротивление оказалось напрасным. Пред ним было готовое, его новое создание. Суровое, упрямое, дрожащее.

Три годы работы над «Отелло» были для Верди событием неомрачённой красоты… Впервые без тени сомнения наслаждался он восторгом мастерства. Нигде его не подстерегала больше западня, которую он не мог бы миновать. Ему не надо было прибегать к судорожным усилиям, чтобы побороть препятствие. Он парил!

<Музыка из «Отелло»>

В январе 1887 года имя Верди опять появилось среди прочих светил современного искусства, но это был уже не тот Верди, которого все знали по «Травиате» и «Риголетто», и «Трубадуру», не преемник Беллини и Доницетти, не та планета, которая ярко сияла в созвездии представителей итальянского искусства XIX века; автор «Травиаты» появился вдали от этого созвездия – обновлённый, перерождённый, почти неузнаваемый.

Постановка «Отелло» в Милане – неслыханный триумф. Все музыкальные группы и партии в одинаковой степени приветствуют гениального композитора, сумевшего в семидесятилетнем возрасте по-юношески воспринять и претворить новые течения, новые возможности – создать изумительный шедевр.

* * *

Съехавшиеся со всех сторон мира корреспонденты выдающихся газет и журналов на банкете после премьеры обсуждали постановку в самых разнообразных замечаниях.

– Верди появился среди плеяды вагнерианцев.

– Верди изменил так называемой итальянской музыке и обратился к стилю декламационному.

– В музыке нет ни оформленных номеров, ни фиоритур и прочих особенностей итальянских опер, но нет в ней и тех тенденций, которыми задавался Вагнер.

– Новый стиль Верди можно считать осуществлением принципа Глюка – полного согласования слова с музыкой, но в таком осуществлении деятельность композитора вполне самостоятельна.

* * *

Банкет закончился речью командора Негри:

– Господа, вы дивитесь гению Верди, но вы не знаете, какой любовью и каким уважением окружено его имя в Италии. Италия чтит в нём артиста, который в тяжёлые и печальные годы её жизни умел своими чудными напевами облегчать её страдания и поддерживать бодрость её сынов; она чтит в нём человека, никогда не склонявшегося ни пред угрозой, ни пред лестью, человека, безупречная, трудовая и скромная жизнь которого для всех от мала до велика должна быть образцом.

* * *

С мудростью гениального и многоопытного художника Верди разрешил труднейшую задачу: сочетание значимости музыкальной стороны произведения с подчинением её интересам правдивого и убедительного развёртывания драматического действия.

В «Отелло» нет «соловьиных» трелей и колоратур, отвлекающих слушателя от сцены. Но тем не менее певцу дана огромная работа, как актёру. И в этом отношении композитором предъявляются к нему очень серьёзные и строгие требования.

Особого внимания заслуживает ориентировка «Отелло», заботливо приспособленная к доходчивой подаче слова. Глубокая, оригинальная по тонкости рисунка музыка Верди, изобилующая прекрасными мелодиями, драматически необычайно гибкая, по изобретательности необычайно находчивая, звучит в оркестре удивительно мягко и вместе с тем разнообразно.

Все эти картины музыкальных страниц «Отелло» ставят оперу на высоту огромного мастерства.

Вот одна из лучших страниц оперы «Отелло».

<Музыка>

В конце 1893 года Верди окончил «Фальстафа». Вступив на путь, продиктованный когда-то Глюком, – полного согласования слова с музыкой, – Верди в последних двух операх «Отелло» и «Фальстаф» осуществил в одной вдохновенной и гениальной форме этот принцип. Жизненность, полнейшая естественность, изумительная изобразительность в музыке типов, эпохи, психологии – вот достижения Верди.

Он окончательно порывает со старыми традициями итальянской оперы, для освобождения от которых ему понадобилось полвека.. Но тем решительнее был разрыв Верди со старыми навыками, когда необычайно развитое в нём тонкое чутьё драматурга громко заявило, наконец, о своих правах.

Восьмидесятилетний композитор по смелости изобретения, по оригинальности и яркости музыкальной мысли оказался цветущим юношей, полным творческого порыва и устремления к новым формам оперного искусства.

Первое представление «Фальстафа» имело характер грандиозного народного празднества, в котором участвовали вся образованная Италия. На успех и на неуспех нового произведения Верди смотрели с точки зрения национального события. Политические и другие вопросы дня были отодвинуты на задний план перед этим спектаклем. Весь умственный цвет нации был налицо.

Возбуждение при постановке оперы «Отелло», как известно, было также чрезвычайно велико, но оно бледнеет перед тем напряжённым состоянием, в котором публика находилась перед премьерой «Фальстафа».

Таинственность, с которой происходили репетиции оперы, судебное следствие, которому хотели подвергнуть газету «Вечер» за самовольное использование нескольких стихов из либретто, неимоверные цены на места – все это усугубило и без того уже сильный интерес спектакля… Уже с раннего утра в день спектакля площадь перед театром представляла оригинальное зрелище, она казалась превращённой в полевой лагерь…

Представители печати всех почти стран были налицо, но не было репортеров из Америки.

Из композиторов были Масканьи и Пуччини.

В 8 час. 25 мин. капельмейстер дал знак к началу спектакля. Всё умолкло. Опера начинается без увертюры, и после вступительных текстов занавес подняли. Успех оперы и спектакля быстро возрастал к концу акта. Публика была уже в восторге, когда занавес впервые опустился. Все поднялись со своих мест и начали громко и единодушно вызывать маэстро Верди. Было такое ликование, какое даже у самых пылких итальянцев трудно было предположить.

Финал спектакля был настоящим апофеозом композитора. Его вызывали нескончаемое число раз. Несколько раз должен был также выходить и либреттист Арриго Бойто.

Овации продолжались и вне театра; толпа поджидала композитора у подъезда с ликованиями и криками, на руках принесла его в гостиницу. И там она не скоро хотела расходиться. Верди должен был появиться несколько раз на балконе… Газеты ещё в час ночи выпустили отдельные брошюры с описанием этого спектакля.

Это был последний триумф живого Верди. Спустя четыре года болезнь унесла его подругу Джозефину Стреппони. Сорок восемь лет Пеппина сопровождала Верди: сначала как лучшая исполнительница его опер; затем, когда старость стукнула в дверь, она оставила сцену и до последних дней охраняла покой любимого и великого человека.

Смерть жены глубоко расстроила Верди. Он не мог больше переносить пустоту Сант-Агаты и переехал в Милан, где жил как ребенок, охраняемый и питаемый заботливым хозяином «Гранд-Отеля».

Однажды под вечер в необычный час Арриго Бойто вошел в рабочую комнату старика, который очень испугался и сделал виноватое лицо. Бойто увидел на столе груду нотной бумаги. Не обращая внимания на смущение Верди, который, так как не оставалось никакого спасения, напряжённо смотрел в окно, любопытный Бойто набросился на рукопись. Он всегда подозревал, что безделье маэстро, о котором тот постоянно говорил, не совсем правда. Эти уединённые послеобеденные часы, когда никто не смел его тревожить, казались слишком странными, и такой же странной казалась резкая отрывистая игра на рояле, которая иногда раздавалась в коридоре первого этажа отеля. Но, несмотря на все хитрости, даже верному Бойто не удавалось раскрыть эту тайну.

Он продолжал читать и вдруг вышел из себя:

– Но, маэстро, маэстро. Ведь это же самое невероятное, самое смелое, что вы когда-либо писали. Как же возможно, чтобы вы скрывали такие сокровища?

– Дорогой Бойто, вы, по-видимому, не имеете ни малейшего понятия о музыке. Это всё пустяки, забавы, безделки, эксперименты старческой немощи; баста!

– Это самое радикальное из всего, что я видел когда-либо… Маэстро, дайте мне эти ноты.

– Нет, нет, нет, мой друг.

– Я только хочу их спокойно прочесть.

– Нет, нет, право не стоит… Вы лучше расскажите о вашем «Нероне»… Кстати, я прочёл недавно французскую статью, где в числе моих последователей называют отчасти вас, а затем Леонкавалло, Масканьи и Пуччини. Там в довольно шутливой форме сказано, что стремление к сценическому воспроизведению действительности – веризм – на итальянской почве не может вырваться из плена вердизма. Автор говорит, что если идеей они связаны с Бизе, то выражением мысли, формой они не могут выйти из моей орбиты… Так ли это?

– Дорогой маэстро. Мой путь вы знаете слишком хорошо. Мой «Мефистофель» – это конечно сплошное вагнерианство. Но мой «Нерон», которого я кстати уже закончил, конечно, обязан во многом и «Отелло» и «Фальстафу». Так же точно и другие… Но… да простят мне мои коллеги, я многого не жду ни от Леонкавалло, ни от Масканьи. Они уже сказали всё в «Паяцах» и «Сельской чести». Недурно сказали, но уже сказали всё… И, конечно, они не в силах вырваться из орбиты Верди ни теперь, ни после…

– Ну, а Пуччини? Ведь он много талантливее их.

– Пуччини, да… Этот пойдёт вперёд, и можно думать, что скоро вступит на совершенно самостоятельный путь… Во всяком случае это единственный, кто после вас останется как представитель итальянской школы…

– И после вас, мой друг, в моём кабинете ваша скромность излишня…

– Ну, что касается меня, то я, кидаясь от поэзии к музыке и от музыке к поэзии с моими «Мефистофелем» и «Нероном», как то стою в стороне от всех… Слишком лёгок для вагнерианца, слишком тяжёл для вердиста…

– Моя музыка какая-то интернациональная…

– Музыка, музыка… а ведь не правда ли наступит когда-нибудь день, когда не будут говорить о мелодии, о гармонии, о немецкой, о итальянской школах, о будущем, о прошлом и прочее и прочее. И тогда, быть может, придёт царствие музыки. А сейчас… давайте-ка сыграем одну из этих успокаивающих и превосходных сонат Корелли. Но только одну. Больше мои глаза не выдержат…

<Музыка>

И вдруг, словно внезапный пушечный выстрел разнеслась по всей Италии, по всему миру роковая весть – Верди умер.

Это было 27 января 1901 года. Для Италии это было национальной катастрофой… Город за городом, зданье за зданьем облачаются в огромные чёрные полотнища. Закрываются магазины, кафе, прекращаются занятия в школах, в учреждениях. Тысячи людей толпятся возле редакций газет, возле киосков и витрин, где ежечасно выпускаются сведения о последних минутах Верди… Все в состоянии панического безмолвия… Впечатление такое, будто бы умер не композитор, а вождь, народный вождь…

* * *

И подлинно Верди был вождём. С первых дней своего творческого пути он неустанно звал к борьбе: его страстные мелодии звучали не только песнями любви, но и трубным призывом к восстанию. И поскольку для Италии XIX века революционная дробь имела целью объединение Италии и освобождение её от иностранного владычества, постольку Джузеппе Верди с честью и славой может быть поставлен рядом с народными героями Италии – Мадзини и Гарибальди.

28.03.1930

Жизнь и смерть Никколо Паганини, чародея звуков[61]

1 часть

Слушайте, слушайте. Вот перед вами жизнь мага и волшебника, чародея звуков, гениального скрипача Никколо Паганини, как рассказывают о нем его сын и его современники.

1

<Тюрьма в городе Мантуе. Общая камера арестантов.

Музыка – скрипка «Дьявольские трели»>

– Браво, браво.

– Здорово.

– Истинный дьявол.

– Да ты, чёрт возьми, переплюнул самого Паганини.

– Кто сказал – Паганини?

– Я сказал.

– А, ты это сказал.

– Ха-ха. И не раз.

– Да, и я слыхал.

– И я. И я.

– А ты что и думал? Мы не всегда одним воровством, да разбоем заняты. Иногда между делом и музыку хорошо послушать.

– И где это ты так играть научился?

– А что, если я и есть Паганини?!

– Ха-ха. Вот так отмочил.

– Хотел бы я повидать, кто бы осмелился такого молодца засадить.

– Если вы хотите слушать, то я расскажу вам кто и за что.

– Валяй. Валяй.

– Выбалтывай.

– Коли ты так хорошо врёшь, как играешь, то я с удовольствием тебя послушаю.

– Что ж, отчего мне и не рассказать вам? Кто знает? Может быть, среди вас я найду больше правды и справедливости, чем нашел я их за стенами тюрьмы.

<Музыка>

2

Генуя. Город пышных дворцов. Здесь даже бедные дома облицованы скульптурными украшениями, и таковым и ныне выглядит дом Наталии Паганини в крохотном переулке Gattamora, «Чёрной кошки», под номером 98.

Купеческий маклер Паганини очень беден. Он раздражителен, капризен и порою очень злобен. Ему не везёт в делах. Целыми днями он снуёт по городу, расточая, где нужно улыбку, а где нужно и брань. А браниться он умеет и здорово. Единственное, что приводит его в хорошее настроение, это музыка. Он способен забыть о всех делах, если откуда-нибудь доносится хорошая музыка… Сам же он играет на мандолине и при этом скверно.

1790 год. Маленькому Никколо Паганини ещё не было шести лет, когда отец решил учить его играть на мандолине.

<Музыка: мандолина>

Tre giorni son che Nina, che Nina, che Nina, che Nina. (Три дня уже как Нина, как Нина… как Нина… как Нина)[62].

Вот дьявол. Кажется – пустяк, а вот не могу перескочить, да и только. Никак не сдвинусь с этого аккорда…

– Папка. Папка. Да ты сыграй другую песенку, да получше.

– Молчать… Всё дело именно в том, чтобы сыграть эту песню, а не другую. Ну, иди сюда… Я буду тебя учить… Ну, вот, возьми мандолину… Так. Теперь надавливай струну пальцами, там где я скажу… Ничего, ничего – достанешь – у тебя пальцы словно паучьи ноги длинные… Так. А этой рукой ударяй по струнам… Ну.

<Мандолина>

Tre giorni son che Nina, che Nina, che Nina, che Nina.

Чёрт. Да ты не там надавливаешь. Дурак. Ничего из тебя не выйдет.

<Плоский удар по руке>

А… Мама. Мама. <Плач> Меня папка по руке ударил.

– Что такое? … Что случилось? … Нико, мой бедный мальчик.

– Пусть учится, пусть понимает. Мой сын должен быть музыкантом, а не маклером. И он должен соображать сразу, и не брать «фа», когда нужно «ре».

3

Так начиналось учение… Уроки доставались недёшево. За маленькую ошибку отец оставлял сына довольствоваться хлебом и водою, да и ремень нередко прогуливался по тонким и длинным рукам мальчика…

Но что такое мандолина? Какое от неё удовольствие? … Вот скрипка – это совсем другое дело…

И вот однажды случайно скрипка попала в руки ребёнка. Ему было всего лишь семь лет. И вдруг, словно какой-то колдовской силой мальчик, пробуя извлечь на скрипке звуки, сразу уловил неслыханные пассажи и глиссандо.

<Скрипка – пассажи и глиссандо>

– Нико. Нико. Мой мальчик. Да кто же это научил тебя так играть? О, я знаю, я знаю кто.

И пока кругом собирались соседи и друзья, мать с восторгом и упоением рассказывала всем о видении, которое посетило её этой ночью.

– Да, да. Ты, сын мой, будешь великим музыкантом. Ангел блистательной красоты предстал в нынешнюю ночь передо мной. Он объявил, что выполнит одно из моих желаний и мне самой предоставил выбор. Я попросила сделать тебя первейшим скрипачом в мире, и ангел обещал мне…

В комнату завалился маклер Паганини. Он был навеселе. Не слишком верующий и достаточно охмелевший, он удивился, увидев в руках мальчика скрипку.

– Ха-ха. Так значит, ангел дал обещание, ну, а выполнять его будет чёрт. А ну, покажись-ка и мне.

<Скрипка – пассажи и глиссандо>

– Здорово, честное слово, здорово. Ха-ха. На свою, брат, голову… Слышишь. На свою голову… Теперь я буду лупить тебя ремнём, пока не выполнишь ангельского обещания… Ха-ха.

4

И действительно, ремню была работа. Но и успехи ребенка были чрезвычайны. В несколько месяцев он обучился воспроизводить всякого рода музыку, раз услышав её. Его учителя – отец, а позже регент капеллы Коста… обратили внимание на его феноменальные способности, и толкали его в этом направлении.

И вот, когда мальчику было 9 лет, ему впервые пришлось сыграть концерт в одной из церквей, а вслед за этим принять участие в большом концерте в городском театре, в день бенефиса знаменитого певца сопраниста Маркези.

В то время (1793 год), когда вся Европа всколыхнулась благодаря Французской революции, когда республиканские песни Парижа разливались по всему миру, что могло быть более близким, более сильным и более возбуждающим, чем «Карманьола».

И маленький Паганини среди других вещей сыграл своим соотечественникам вариации на «Карманьолу».

<Скрипка. Вариации на «Карманьолу»>

– Браво, браво.

– Брависсимо.

– Простите, ведь вы – отец этого удивительного ребенка?

– Да, я – Антонио Паганини.

– Очень рад познакомится. Я маршал Ди Негрю. Я нахожу вашего сына настолько исключительным, что разрешу себе невежливость задать вам вопрос – что вы намерены с ним делать?

– Как это… Конечно, учиться.

– Но у кого и где? Так вот, позвольте мне быть вам полезным и снабдить вас некоторыми рекомендациями и для Италии и для Парижа. Прежде всего отвезите его в Париж, там сейчас расцветает наше итальянское искусство, там сейчас наши виднейшие мастера и композиторы – Ролла, Паэр и старик Джиретти.

5

Мальчику было двенадцать лет, когда отец и он перешагнули порог маленькой квартирки, где жил композитор Ролла. Он был болен и лежал в постели. В соседней комнате, куда вошли они, на столе лежала скрипка, а на пульте белели нотные листы – рукопись последнего сочинения знаменитого музыканта.

Одно мгновение и блестящая мысль проносится в голове отца, и он наклоняется к уху мальчика.

– Нико. Решается твоя судьба. Ты видишь эту рукопись. А ну-ка. Раз. Два. Играй её с листа.

– Сейчас, отец, сейчас.

<Скрипка. Отрывок из концерта Ролла>

– Браво. Браво. Но кто же это там решил мне сделать такой сюрприз? Это, конечно, маэстро Джиретти… Но отчего же я не узнаю вашего смычка? То ли вы помолодели, или моя вещь гораздо талантливей, чем я сам предполагал. Спасибо, спасибо. Я уже поднялся и иду… Ну, вот и я.

– Привет вам, маэстро. Простите, что мы потревожили вас.

– Позвольте, позвольте… Но кто же только что играл здесь мою вещь?

– Вот этот мальчик.

– Что вы сказали..? Не может быть. Я никогда этому не поверю.

– Так убедитесь… Сыграй, Нико, для синьора маэстро.

<Скрипка. Тот же отрывок>

– Изумительно. Изумительно. Нет, нет, дорогой Паганини. Я ничему не могу научить вас. Поступайте к Паэру. Со мной вы только время потеряете.

6

Но если в области теоретических знаний юный Паганини стал учеником Паэра – соперника Россини – и в быстрейший срок изучил все тонкости контрапункта, то как скрипач-виртуоз он был предоставлен самому себе, и рос, как совершенно исключительный самородок. С необыкновеннейшей быстротой изучив на своём инструменте произведения всех великих мастеров скрипки – Корелли, Вивальди, Тартини, Пуньяни, Виотти – он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы стать совершенно самостоятельным и самому зарабатывать на жизнь. Он решил выйти из-под надзора отца, который и ныне обращался с ним чрезвычайно резко, запирая его в квартире, чтобы тот играл упражнения и никуда не уходил.

И вот 1798 год. Паганини едва минуло 14 лет. В городе Лукка в Мартынов день происходит большое музыкальное празднество. Чтобы присутствовать на этом торжестве как чужестранцы, так и свои, приглашённые и неприглашённые, путешественники стекаются туда со всех концов Италии.

<Скрипка. Гаммы и упражнения>

– Ну, вот и прекрасно. Сиди дома и занимайся. А то ты вчера очень мало работал… И что это за вздор я слышал от матери, будто ты хочешь отправиться в Лукку?

– Да, отец, и я очень прошу тебя об этом. Ведь пойми, как интересно, как радостно мне будет выступить перед таким собранием.

– Вздор, глупости. И не подумаю. Я слишком занят, чтобы сопровождать тебя, а одного я тебя никогда не пущу…

– Но, подумайте, отец, ведь я же достаточно обучен всему, чтобы иметь право идти своей дорогой.

– Своей дорогой?.. Твоя дорога – та, которую я тебе укажу…

– Но, отец…

– Довольно. Играй свои упражнения… В день Мартына ты также будешь сидеть дома, как и я.

7

Но случилось иначе. В последние минуты накануне Мартынова дня Паганини вырвал, наконец, у отца согласие, и бросился в объятия свободной жизни счастливый как птица, вылетевшая из клетки.

<Скрипка. Отрывок из концерта Виотти>

– Браво, брависсимо.

– Очаровательно.

– Гениально.

– Приезжайте к нам в Пистойю. У нас ещё не слышали такой игры. Приезжайте, условия назначьте сами.

– Позвольте представиться, я – швед, моя фамилия Мальстрем, я уже давно ищу человека, который бы умел писать такую музыку, которую было бы очень трудно исполнить. То что я услыхал сегодня, меня поразило чрезмерно. Приезжайте к нам в Ливорно, и напишите кое-что для меня, условия назначьте сами.

– Вы, конечно, посетите Флоренцию. Там вашего концерта будут ждать как праздника. Приезжайте прежде всего к нам, а условия назначьте сами.

* * *

Так распространялась слава и успех молодого Паганини, а вместе с ними и вообще молва о нём.

– Да, знаете ли, это необычайно талантливый юноша, но жизнь его ужасна. Его отец – тиран. Он чуть ли не до сих пор угощает его плёткой.

– Ну, теперь ему уже не задеть сынка. Ведь он убежал из дома, едва успев захватить скрипку и больше ничего.

– Да, а вы знаете, какие предложения он имеет? Одно блестящей другого.

– И он перелетает из города в город как птица.

– Да, что отец его очень строг – это видно, по поступкам сына чувствуется неправильность воспитания.

– А что?

– А то, что вырвавшись на волю, он стал необузданным, и во зло употребляет ту самую независимость, о которой он так мечтал.

– Он, кажется, играет?

– Да, нашлись молодцы, которые втягивают его в карточную игру, другие сводят мальчишку с женщинами…

– Да, в таком случае он на опасном пути… Старая истина, что у талантливого человека гораздо больше врагов, чем друзей.

8

Два года спустя Паганини был предоставлен самому себе уже по одному тому, что отец его умер. Началась бродяжная жизнь, полная успехов и денег, полная самых разнообразных встреч и приключений.

Увлекаемый игрой в карты, он в один вечер проигрывает плоды многих контрактов. Всё же, если его необычный талант не мог предостеречь его от подобных заблуждений, то всегда доставлял ему возможность выпутаться из затруднительного положения. Деньги легко доставались ему, как скоро он имел в них нужду, а нередко и дорогие инструменты получал он в награду за восхитительную музыку.

Вот он в доме богатого купца Лаврона. Он зашёл сюда мимоходом с одним из друзей. А там чуть ли не бал. Но скрипки он не захватил с собой. Хозяин протягивает ему драгоценную скрипку работы Гварнери.

– Сыграйте, прошу вас, сыграйте, что хотите, но я особенно буду благодарен за Тартини… «Дьявольские трели»… Они действительно требуют сверхфантастической силы.

<Музыка. «Трели» Тартини>

– Брависсимо. Брависсимо.

– Ваша скрипка чудесная. Разрешите вернуть её вам с благодарностью и благоговением…

– Нет, нет… я никак не решусь осквернить своей игрой тех струн, которые коснулись ваши пальцы… Моя скрипка принадлежит вам.

Ателье художника Пазини. Модный богатый маэстро устраивает у себя нечто вроде салона, куда стекаются все любители искусства.

– Знаете, дорогой Паганини, я слышал вашу игру и конечно нахожу ее бесподобной. Но… эти вещи выученные вами… Но я не верю, что с такой же лёгкостью вы сыграете à livre ouvert[63] любое музыкальное произведение, любой многосложности и трудности.

– Вы не верите. Это ваше право. Заставить вас поверить – это моя обязанность. Дайте мне вещь, и я буду счастлив удовлетворить ваше желание.

– Прекрасно. Вот вам концерт Бетховена, которому предвещают великое будущее, а вот вам скрипка работы Амати: эта скрипка сделается вашей, если исполнение будет соответствовать произведению.

<Скрипка. Концерт Бетховена>

– Скрипка – ваша.

– Брависсимо. Брависсимо.

– Браво, Пазини.

– Да здравствует Паганини.

– Да здравствует Паганини.

9

Тюрьма в Мантуе. Общая камера арестантов.

– Ха-ха. Так вот как значит… Да здравствует Паганини!

– Здорово. Ловко, кавалер.

– Ну, всё-таки, как ты к нам то попал?

– За какую игру?

– Не бойсь, не за скрипичную.

– Да и не за карты.

– Чтобы к нам попасть, надо ножичком поработать… Ха-ха.

– Ну ка ты, Паганини, ты или нет, а уж коли начал рассказывать так досказывай.

– Я и доскажу… Только вы не мешайте.

10

<Музыка «Вечное движение» – скрипка>

Блестящий салон принцессы Элизы Боччиони, сестры Наполеона, победителя Италии. Паганини только что сыграл «Вечное движение», и, окружённый толпой, выслушивает комплименты и восторженные отзывы своих поклонников. Другая толпа поклонников окружает графиню Беату, красавицу, влюблённую в знаменитого скрипача и восторженно аплодирующую ему. Рядом с ней блестящий капитан Луиджи.

– Капитан, вы мне нужны на два слова.

– Распоряжайтесь мной, графиня. Что я должен сделать?

– Сделайте так, чтобы отвлечь всю эту толпу от Паганини и дать мне возможность поговорить с ним наедине. От этого зависит очень многое в моей жизни. И я никогда не забуду вашей любезности.

– Я это сделаю, графиня, хотя клянусь вам, что открывать путь счастливому сопернику – нелёгкая и не слишком благодарная задача.

– Но…

– Графиня, это будет сделано, раз вы этого хотите.

2 часть

11

<Музыка. Оркестр играет Бальный вальс>

Дворцовая оранжерея. Паганини стоит возле мраморной скамьи. Лицо его полно таинственного величия, взгляд неподвижен и сосредоточен.

– Маэстро, маэстро… вы слышите меня… вы слушаете меня… Я люблю вас, я люблю вас с таким безумием, с такою страстью, какой вы никогда не встречали и не могли встретить… Маэстро, неужели вы не чувствуете моей любви? Неужели ни красота моя, ни жажда моя не вызывают в вас ответного чувства?

Паганини не замечает признаний графини. Левая рука прогуливается по грифу скрипки; вероятно, новое произведение приковывает его внимание.

Вдруг, схватив его за руку, графиня опускается на колена. Паганини брезгливо отдёргивает руку:

– Графиня, я люблю лишь свою скрипку.

Униженная и разбитая безнадёжностью любви к Паганини, графиня ищет способ устранить соперницу, преграждавшую ей путь к сердцу Никколо.

– А, так ты любишь её… Так я уничтожу её.

<Бальная музыка>

12

Час спустя, прогуливаясь в той же оранжерее с блестящим капитаном, графиня внимательно выслушивала своего поклонника.

– Так вы говорите, что маэстро так не воздержан к карточной игре, что проигрывает большие суммы?

– Настолько крупные, что под час ему приходится подумывать о том, чтобы заложить свою скрипку…

– Капитан, вы мне подали гениальную мысль. И я опять-таки надеюсь на вашу помощь.

– Я вас слушаю, графиня.

– Капитан. Час назад маэстро Паганини разговаривал со мной так, как мне этого не хотелось бы… Я хочу отомстить ему. И вы мне поможете. Я хочу устроить так, чтобы Паганини проиграл не только свое золото, но и любимую кремонскую скрипку Гварнери.

– Вот вам моя рука, графиня. Будет сделано так, как вы хотите.

– А вот вам моя.

<Поцелуй руки>

<Бальная музыка>

12

Игорный дом. Подставные игроки и шулера – все между собой находятся в заговоре, заставляя Паганини проигрывать всё больше и больше. Но вот постепенно исчезают на его стороне приготовленные для ставок груды золота. Паганини весь бледен, нервно ерошит руками волосы, потирает лоб, глаза лихорадочно устремлены на руки, сдающие карты… Последняя ставка и Паганини проигрывает всё оставшееся золото.

– Маэстро, маэстро, что с вами?

– Я еще никогда не был в таком странном состоянии. Я проиграл настолько всё, что мне буквально нечего поставить, чтоб попытаться отыграться.

– Что вы, маэстро? Да вы бы поставили на очередь вашу скрипку.

– Что? Что? Да вы с ума сошли. Нет, нет и нет. Мне остаться без любимого детища, без скрипки Гварнери.

Паганини долго думает, закрыв глаза и откинувшись на спинку стула. Все глаза партнеров устремлены иронически испытующе на него.

– А что, если я в самом деле отыграюсь?

– Ну, конечно. Я даже уверен, что фортуна пойдет вам навстречу.

– Вы уверены? Какое странное чувство. Вот-вот кажется сейчас перед тобой откроется черная зияющая яма: дух захватывает, сердце перестает биться… И вдруг весь просияешь, открыв карты…

– Ну, конечно. Полно, маэстро. Еще одна ставка и вы вернете всё.

Паганини кладёт на стол скрипку, руки дрожат, но что-то заставляет его надеяться.

Последняя сдача карт – на скрипку – она лежит посредине стола.

– Ваша карта бита.

– Ах.

Паганини в изнеможении опускается на стул. Скрипку моментально хватают цепкие руки и исчезают вместе с ней за дверь.

* * *

– Стой, стой, дьявол, я не отдам тебе её.

В темной аллее сада гигантскими прыжками Паганини стремится догнать человека, взявшего скрипку. Но вот он видит, как кто-то другой, закутанный в плащ, хватает эту скрипку и скрывается в сторону. Но Паганини настигает его и между ними происходит борьба.

– Нет, ты отдашь мне её или я убью тебя.

Мгновение, и Паганини, не помня себя, выхватывает кинжал и вонзает его в руку неизвестному.

– А-а.

Крик раненого, вернее раненой, потому что это была сама графиня Беата. Паганини арестован. И вот он в тюрьме.

14

Хохот. Шум. Лязганье цепей.

– Эх ты, музыкант. Держался бы ты за свой смычок, а то гляди и за кинжал схватился… Руку проткнул… Ха-ха…

–Да, брат, в картишки ты неважно играешь, а вот дурака хорошо сыграл.

– Да уж, объегорили голубчика, что и говорить.

– Ну, а скрипка то с тобой та самая?

– Да, да… Это она. Поглядите на неё хорошенько. Разве она не прекраснее всех женщин на свете?

– Только как же тебе её вернули? Ведь ты уже проиграл её, да и не полагается это по закону…

– Не знаю, право, сам не знаю… Очевидно, кто-нибудь из друзей позаботился обо мне… Я им сказал, что я лишу себя жизни, если у меня отнимут скрипку…

15

<Скрипка. Мелодия из «Танкреда»>

Ночь. Паганини заперт в отдельную камеру, потому ли что общество каторжников было найдено не подходящим для него, или обратно – его общество могло плохо подействовать на остальных… Но, словом, Паганини заперт, и в музыке изливает своё горе и отчаяние.

<Та же музыка>

– Вы слышите, Луиджи… Вы слышите, он играет из «Танкреда»… О, боже мой, как я хотела бы помочь ему…

– Уже почти все сделано, графиня. Стража подкуплена настолько, что осталось только немногое с нашей стороны, чтобы организовать бегство.

– Но что говорят тюремщики? Как он себя чувствует?

– Он ужасно взволнован и угрожает покончить с собой. Я думаю, что сейчас скрипка в его руках может быть опасной… Четырёх струн вполне достаточно, чтобы сделать хорошую петлю…

– Боже, что вы сказали..? Немедленно, слышите, немедленно сообщите страже, чтобы во время его сна часть струн обрезали…

– Что значит часть..? Оставим ему одну струну… Для такого чародея, как он и этого вполне достаточно.

– Как вы меня напугали, Луиджи… Ах, эта музыка «Танкреда». Какая глубина и мука… Какое вдохновенье…

<Та же музыка>

16

<Крики петуха. Проходящее стадо и свирель пастуха. Перекличка часовых: «Слушай…» Отдалённые звуки трубы и барабана…>

Утренний час. Паганини проснулся. Первым движением его было желание взять скрипку, чтобы разыграть руку.

– А-а… Кто это сделал? Кто это сделал? Варвары… Убийцы… Подлецы…

Паганини кинулся к закрытой двери и стал стучать в неё кулаками. Потом бессильно пустился и, глядя на скрипку, зарыдал.

Три струна были оборваны. И сиротливая квинта одна желтела над темной декой скрипки…

– Ха-ха. Так вот как, господа… Вы оставили мне одну струну… Не беспокойтесь с моими пальцами одна струна будет стоить четырёх…

<Скрипка. Венецианские пиццикато на одной струне>

– И никто не слышит. Никто не слышит…

* * *

Но он ошибся. Внизу под самым окном башни, в которой был он заключен, стояла графиня Беата, окружённая преданными ей людьми.

– Ну, Луиджи, как обстоят дела?

– Все благополучно… Сторож подкуплен… Его уже связали. И через несколько минут наши люди войдут в тюрьму.

<Та же музыка. Резко обрывается>

– Что? Что? Ничего не понимаю.

– Одевайтесь, мгновенно одевайтесь. Вы свободны.

– Свобода. Свобода.

<Выстрелы. Тревожные сигналы. Свистки. Крики>

– Графиня, благодарю вас за спасенье.

– Скорее, скорее на площадь, Луиджи. Вы проводите маэстро до Миланской дороги.

– Благодарю вас, графиня.

Выстрелы ближе.

– Скорее, скорее…

Выстрелы совсем близко.

– Стой, стой, кто вы такой?

<Пауза>

– Я вас спрашиваю? Это вы, сударыня, и что вы здесь делаете?

<Пауза>

– Это вы помогли бежать заключённому?

– Да.

– Ваше имя?

– Графиня Беата.

– Простите, графиня, но я принужден арестовать вас.

– Теперь, когда он на свободе, арестуйте меня.

3 часть

17

<Музыка «Пляска ведьм» – скрипка>

– Чёрт возьми, вы видали когда-нибудь такую технику? Вы слыхали когда-нибудь такую чертовщину?

– Ну, уж чертовщина. Менее всего здесь применимо это слово. Я понимаю шарлатанство в картах и других комбинациях, но в музыке, где каждый пассаж связан с усилием, с затратой труда, где артист отвечает за каждое движение – если б это было так легко, то таких шарлатанов много было бы на свете – и значит Паганини как выдающегося виртуоза не существовало бы…

–Эх, что там ни говорите, а дыма без огня не бывает… Я лично готов держать пари, что во время игры Паганини за его спиной двигалась чья-то тень, которая управляла его рукой и смычком… А если вы обратите внимание на схожесть его лица с чёртом, то я думаю, что вы сумеете сделать из этого надлежащие выводы.

– Какой вздор. Какая галиматья…

– Одно во всяком случае является истинным… Это то, что он просидел восемь лет в темнице, скрипка была с ним, и он упражнялся на ней с утра до вечера. При таких условиях и без чёрта можно научиться чему угодно…

– Но позвольте, откуда же вы взяли эти 8 лет, когда 6 лет назад я сам слышал его в Падуе?

– А я вас уверяю… Он самым подлым обманом убил своего друга, бывшего его соперником…

– Нет, нет, вы путаете. Я тоже слышал, что он сидел в тюрьме, но совсем по другим делам. Он связался с какой-то разбойничьей шайкой в Неаполе, ну его там и засадили…

– Да, странный человек. Всё время он в разъездах. То здесь, то там – денег загребает тьму. Отовсюду на него сыплются подарки… Подобного успеха никто никогда не знал… И как это он сумел бежать из тюрьмы… Нет, совершенно ясно, тут дело не спроста… В таких случаях хочешь не хочешь, а поверишь в чёрта…

* * *

Так судила толпа о величайшем виртуозе. Совсем иначе смотрели на него музыканты его времени.

Знаменитый скрипач Шпор и композитор Россини обменивались впечатлениями с музыкальным критиком.

– Маэстро Россини, слово за вами. Ведь вы, говорят, брали уроки скрипичной игры у Паганини и являетесь его учеником…

– Да, и при этом учеником, который должен подтвердить, что так называемый «секрет Паганини» – это вовсе не легенда. Примите к сведению, что когда я взял впервые в руки скрипку, то я не знал, как собственно за неё взяться, а через пять месяцев я уже играл некоторые этюды Паганини, а вы ведь знаете, что его этюды – это не просто этюды.

– Да, я должен вам сказать, что его ученик Сизори – мальчишка, который правда обладает прекрасным слухом, но всё же через три дня после начала занятий уже отлично играл две-три пьесы.

– Мне известен и другой факт. Это случай с виолончелистом Даманделли. Весьма посредственный виолончелист вдруг после одной беседы с Паганини совершенно преобразился и стал выдающимся виртуозом… Значит, надо признать, что помимо технических упражнений, которых ничем не заменишь, есть ещё какой-то секрет… есть что-то необыкновенное и загадочное… Что же это такое? Маэстро Россини, мы ждём этого ответа от вас.

– Я скажу своё мнение потом. А сейчас, читая на лице маэстро Шпора недоверчивую усмешку, я предпочёл бы выслушать его мнение…

– Должен вам сказать, что я не разделяю тех преувеличенных восторгов, которые в такой степени окружают имя Паганини. В Италии о нём рассказывают невероятные истории. Его иначе не называют, как магом и волшебником. А между тем, то, что дало ему имя «Недосягаемого» – это не что иное, как ряд, правда, удивительных фокусов, но только фокусов. Я ожидал встретить в нём представителя старой скрипичной школы, полной благородства и величия… Но нет… Его метода – эта виртуозная техника, граничащая с дешёвым балаганным фокусничеством. Он крайне самобытен. Он не принадлежит ни к какой школе. И надо отдать ему справедливость – нашёл в скрипке такие звуки, присутствия которых никто никогда не подозревал. Самые большие, казалось бы, непреодолимые трудности исполняются им шутя. И всё-таки это игра виртуоза, а не художника. Когда он сидел у меня в гостях, он отказался сыграть мне что-нибудь, указывая, что его игра рассчитана на большой зал… У меня же осталось впечатление, что он стеснялся показать мне свой секрет пользования смычком с маленькой подставкой.

– Маэстро Шпор! Я не берусь оспаривать мнение такого скрипача-художника, как вы, но должен сказать, что вашей точки зрения не разделяю. Сила Паганини именно в том, что если в «Пляске ведьм» он поражает чудовищной сверхъестественной техникой, то играя вариации на моего «Моисея» он исторгает невольные слёзы такой глубиной и художественностью исполнения, для преодоления которых нет слов.

– Да, пожалуй… Я всё-таки не прав… Его исполнение – это смесь гениального с детско-наивным и безвкусным… Но между прочим он очень интересный, веселый и остроумный собеседник…

18

<Музыка скрипки. «Звон колокольчика»>

Палермо. 1826 год. После нескольких лет совместной жизни с певицей Антонией Бианки, спутницей и подругой знаменитого артиста, у них родился сын, названный Ахиллом.

Паганини счастлив. Любуясь подрастающим младенцем, он пророчит ему величайшую будущность. Прелестный ребенок уже держит своей ручонкой смычок и силится найти мелодии и аккорды.

– Право, он мой соперник. Ха-ха. Вы не находите этого, друзья мои… Антония, не сердись, но его голос уже и сейчас приятней, чем твой… Ха-ха…

– Дурак. Мне надоели твои шутки… Ты сможешь презирать меня, если я когда-нибудь не разобью всех твоих скрипок о твою голову или об пол.

Эти сцены в доме Паганини происходили всё чаще и чаще. Чем становился старше Ахилл, тем нежнее к нему относился отец, в то же время отношения артиста с женой заметно ухудшаются.

Красивая еврейка Антония обладала приятным голосом, но характер у неё был капризный, своенравный, и в ревности своей она доходила до неистовства. Уже не раз соседям удавалось спасать коллекцию скрипок от её разгрома, так как угрозы её – это не были только слова…

19

<Садовая музыка. Оркестр играет вальс Штрауса>

То, что делалось во время гастролей Паганини неописуемо. Все и всё – были полны им.

– Пойдёмте, пойдёмте, маэстро. Должны же вы видеть, как принимают вас восторженные венцы. Посмотрите в витрины магазинов. Бюст Паганини из масла, а здесь из кристаллов сахара. Шляпы и брюки а ля Паганини. Трубки, шарфы… смотрите, даже хлебцы а ля Паганини… Вы знаете, маэстро, даже в биллиардной игре уже имеется удар кием а ля Паганини.

– Но позвольте, ведь я даже не играю в бильярд…

– О, это пустяки… А вот смотрите дежурное блюдо в ресторане – макароны а ля Паганини.

– Действительно, моя популярность начинает меня самого пугать. Зайдёмте сюда, мне нужны перчатки… Пожалуйста, синьора, покажите мне перчатки…

– Вот вам самые модные а ля жирафф.

– Нет, нет, синьора, какого-нибудь другого животного.

– Тогда вот эти – а ля Паганини.

20

<Скрипка. Ария из «Моисея»>

21

– Пожалуйста, войдите. У меня не прибрано, простите… Нам всем некогда… И мне, и жене, и даже моему мальчонке… Мы все работаем.

– Но вы за всех… А хорошо зарабатываете, синьор?

– Как? Как вы сказали?

– Я говорю, что ваши дела весьма блестящи; по крайней мере так говорят кругом. И я пришёл поговорить с вами, брат мой…

– Позвольте, позвольте… Хотя на вас сюртук, но вы, кажется, из тех, что носят обычно сутану… Да или нет?

– Да, вы совершенно правы!..

– Так что же вам нужно от меня? Говорите скорее!

– Я хочу напомнить вам, что сила вашего таланта была ниспослана вам, как милость Бога и вашей матери, женщине, воззвавшей к нему. Богу и ей вы обязаны вашим богатством и духовным и земным… Воздаёте ли вы им и что и как?

– Коли это вас интересует… то матери я выплачиваю ежемесячную ренту…

– А Богу?

– Богу? … а вот… Богу-то как будто ничего… То есть, нет, позвольте… Коли уж на то пошло, то моё творчество – это своего рода воздаяние…

– Неправда… Ваше творчество – это дань вовсе не Богу, а дьяволу, который научил вас всякими безумствами и грехам… Что вы играете? «Дьявольские трели», «Пляску ведьм», «Танец дьявола»… И это вы называете воздаянием Богу?

– Но какого же воздаяния вы хотели бы?

– Денег!

– Денег?

– Да, денег на церковь… Вы могли бы ежемесячно давать на бедных детей не менее 500 франков.

– Это прекрасная мысль. И я весьма признателен вам за неё.

– Вот и отлично! Я с удовольствием возьму на себя все хлопоты… И сообщу Святейшему престолу, что вы примирились с Богом.

– Ха-ха! … Но я же никогда с ним не ссорился, так как не имел чести быть с ним знакомым! … А что касается детей, то я очень рад им помочь… Но вас посредником я во всяком случае не приглашу… Простите, я очень занят… и взволнован… Лучше всего, пока я не рассердился отправляйтесь с Богом!

– Но…

– А не хотите с Богом, так отправляйтесь к чёрту!

– Господин Паганини!

– Баста!

– Когда-нибудь вы пожалеете об этом!

– Вон!

Паганини в восторге. Уже 20 концертов прошло с необычайным успехом. Золото лилось в его карман как бы магическим потоком… И вдруг…

<Скрипка «Ля клонетт» вдруг обрывается>

– Антония, завтра мы едем в Прагу. Мне нужно полечиться. У меня в нижней челюсти творится что-то неладное.

– Лечиться? Ехать лечиться сейчас, когда ты можешь остаться здесь и дать ещё ряд концертов и заработать десятки тысяч.

– Антония, если у меня разболится челюсть, то я совсем не смогу играть.

– Несчастная я женщина. Не успели трёх месяцев посидеть в одном городе, уже надо опять скакать куда-то дальше. И куда? И зачем? И потом я должна тебе сказать, что ты должен выпускать меня как певицу в каждом твоём концерте, а не только в некоторых.

– Но что же делать, Антония, если не все организации приглашают нас вместе.

– Ты должен требовать моего участия.

– Ха-ха… А что, если благодаря такому требованию станут уменьшаться приглашения..?

– Дурак! Сын дьявола! Вот эту проклятую скрипку я разобью сейчас…

– Стой, стой, безумная… Мой Гварнери, мой Гварнери. Помогите, помогите мне…

<Шум голосов, крики, спор>

– Эка ведьма!

– Да я бы выгнал её из дому.

– Ещё бы. Еще минута и от скрипки одни осколки остались бы.

– Ведьма…

<Вальс Штрауса>

22

– Ах, дорогой маэстро, вы простите меня, но право, мне даже как то страшно. Вместо того, чтобы всецело отдаваться искусству, вы принуждаемы лично вести переговоры с городами, театрами, лицами… Кстати, когда вчера докладывали королю о ваших условиях играть во дворце за 25 тысяч франков, его величество нашел эту сумму несколько большой и предлагает вам половину.

– Так вы скажите королю Георгу, что его величество может услышать меня гораздо дешевле, если пожелает присутствовать на моем концерте в театре. Я не хочу, чтобы со мной торговались… А ваша мысль о том, чтобы кто-нибудь другой за меня возился бы с переговорами – мысль трезвая, но кажется нигде не принятая.

– Вряд ли это должно вас останавливать, мистер Паганини. Я берусь взять на себя весь этот труд. Рискните. Ну, хотя бы на три месяца вашего путешествия по Англии и Бельгии.

– Мистер Ватсон. Я с вами согласен. И отдаю себя вам.

23

<Скрипка>

– Но ведь это же неслыханно. Великий артист продаёт свой талант и какой-то жалкий бездарный человек развозит его, как зверя в клетке и наживается на нём, как самый наглый торгаш.

– Мало этого. Я слыхал, что дочь этого торгаша влюблена в маэстро и того и гляди окрутит его.

– Друзья мои… Да вы совсем отстали… Смотрите газету – вот последние новости. Это ведь прямо позор и стыд. Читайте. Мистер Ватсон публично обвиняет Паганини в том, что тот увёз его дочку в Италию…

– Да не может быть!?

– Да. Отец нагнал их в Болонье и потребовал чуть ли не женитьбы, а маэстро доказал, что девица сама поехала с ним, когда его контракт с Ватсоном окончился…

– Странный, странный человек. Великий мастер, каждый шаг которого это эксцентричный скачок от проявления гениальности до проявления глупого чванства и бесшабашности…

– И от бесшабашности до исключительного благородства…

<Оркестр играет Берлиоза «Гарольд в Италии»>

24

– Ну, иди, иди, мой мальчик. Господин Берлиоз, позвольте вам представить моего сына Ахилла. Ему уже 12 лет. И мы вчера вместе слушали вашего «Гарольда в Италии». Это совершенно удивительная, потрясающая вещь. Я восхищён, я чувствую, что перед вами грандиознейший путь.

– Маэстро Паганини, вы право, преувеличиваете… Я глубоко тронут вашим вниманием. Оно мне особенно дорого и ценно после провала моей оперы «Челлини»…

– Это всё пустяки… И вот, что я скажу вам, мой друг. Бетховен умер и только Берлиоз смог его оживить. Примите же от меня в знак искреннего восхищения этот чек, который даст вам возможность работать для себя, по своему вкусу, не завися от критиков и директоров театра…

– Но… позвольте, маэстро, ведь это же чек на 20 тысяч. Это подарок Креза.

– Моё здоровье плохо… И я спешу помочь тем, кто идёт своим путём, а не чужими дорогами. Я сам делал то же самое. И считаю, что если за мной есть заслуга, то это прямая линия, взятая мною в искусстве. Я вижу, что ваше мужество и гениальность готовы, может быть, разбиться в тяжёлой борьбе с завистливой посредственностью и безразличным невежеством. Для нас же с Ахиллом это самая большая радость. Не правда ли, сынок?

– Да, господин Берлиоз, мой отец очень ценит вас, а денег у нас очень много. Папа говорит, что когда он умрёт, то оставит мне миллионы.

– Спасибо, мальчик, спасибо вам, маэстро… Будем надеяться, что смерть не так скоро придёт к такому благородному и чудесному музыканту как вы…

25

<Скрипка. Отрывок из Бетховена вдруг обрывается>

– Что с тобой, отец?

– Мне нехорошо, мой мальчик… У меня такая боль в глотке… Мне очень трудно говорить… И это так ужасно, что я чуть ли не год как не выступаю перед публикой… Мне это очень тяжело, но врачи предписывают полный покой…

– Вот, видишь, отец, а ты все время волнуешься.

– Я волнуюсь от того, что я своевременно не записал всего, что касается особенностей моей игры, а сейчас вокруг меня нет никого, к кому бы я мог передать свой «секрет»… Смешные люди, болтуны… Здесь не «секрет», здесь только знание всех особенностей собственного организма… Мне трудно говорить… Дай мне скрипку… Я хочу еще раз попробовать из Бетховена.

<Отрывок из того же концерта обрывается.

27 мая 1840 года Паганини умер в Ницце>

26

– Господин епископ. Я сын скрипача Никколо Паганини. Он умер вчера, и я прошу вашего разрешения предать прах моего отца погребению в родной земле. Я хочу перевезти его тело в Геную.

– Ваш отец не может быть предан церковному погребению. Он даже на смертном одре отказался от помощи церкви, и из всех своих миллионов не оставил церкви ни одного франка. Вот до чего довели его сношения с нечистой силой, помогавшей ему так играть на скрипке.

27

Стук гвоздей, заколачивающих гроб.

Вот уже три года забальзамированное тело Паганини находится в гробу со стеклянной крышкой. Гроб стоит непогребённым в лазарете Виллафранка, близ Ниццы. Под стеклом бледное, худое, измученное лицо и длинные, тонкие, словно высохшие руки…

Губернатор князь Чессоло – большой поклонник Паганини – ничего не может сделать, так как бороться с папскими прелатами ему не под силу. Официально он не может идти против них.

– Простите меня, князь, я бедный еврей, и, конечно, если меня поймают, то и мне и всей моей семье будет худо. Но, если вы позволите, то я рискну вынести гроб из лазарета и тайно увезти его в Геную.

– Что вы сказали? Кому вы предлагаете этот путь? Губернатору?

– Нет, другу великого музыканта, другу, который не может допустить, чтобы тело знаменитого скрипача валялось на задворках лазарета, непогребённым в земле, словно собака…

– Вы правы… Действуйте и рассчитывайте на мою помощь.

28

<Оркестр. Музыка бури и звукомонтаж>

– Не волнуйся, Ахилл. Главное сделано, мы уже в море. Если в Генуе нам не удастся вынести гроб, я зафрахтую пароход, и мы перевезём тело в Англию.

– Бедный отец, даже по смерти ему нет покоя… Вы слышите, какая буря? Я даже не представляю, где мы сейчас.

– Скажите, капитан, когда вы надеетесь прибыть в Геную?

– В Геную? Вы лучше спросите, куда и как я вообще пристану, чтобы спастись от бури. Я не слишком суеверен, но вот матросы поговаривают, что это всё от гроба. Позвольте полюбопытствовать, чей прах мы перевозим?

– Это тело моего отца скрипача Паганини.

– Паганини! Этого дьявольского музыканта… Чёрт возьми, может быть, матросы и правы…

– Капитан! Капитан! Ветер несёт нас к Леринам. Мы у самого Фаресля.

– Простите, господа, но я принужден буду причалить к берегу и спустить гроб на землю.

<Барабанная дробь>

Крохотный скалистый островок Сан-Ферноль. С трудом вырыв углубление посреди островка, матросы опустили гроб и кое-как покрыли его землею.

Несколько недель спустя Ахилл Паганини был в Риме и добился личного свидания с папой. Григорий XVI – вялый, трусливый и в тоже время жестокий, предоставивший всю власть Святой Инквизиции, задавивший в Папской области все зачатки просвещения, свирепый враг революции, встретил Ахилла в Ватиканском саду.

– Что? Как? Хоронить? Кого?

– Моего отца скрипача Паганини, которого ваши предшественники Лев XII и Пий VIII весьма высоко ценили…

– Они ценили. Ну, пусть бы они и хоронили.

– Но… отец мой умер уже при вашем понтификате…

– При моём. Ну, а хоронить его будут при моём преемнике. Ха-ха.

Тем не менее, путём всевозможных протекций и подкупов удалось добиться разрешения перевезти тело на континент и похоронить его без всяких церемоний близ Генуи в саду виллы, принадлежавшей семье Паганини.

С тех пор прах великого виртуоза, дьявольского скрипача перекочевывал с места на место ещё несколько раз.

В 1853 году из негостеприимной земли Генуи его перевезли в Пармские владения, но не в самый город Парму, а в предместье. В 1876 году уже после объединения Италии тело Паганини, наконец, похоронили на Пармском кладбище. Но в 1893 году оказалось, что земля кладбища оседает, показались памятники, спутались кресты, да и гробы заползали под землею. Снова гроб был вынут и даже вскрыт в присутствии Ахилла Паганини и венгерского скрипача Дидржичен. Тело мало изменилось, только ещё более высохло и съежилось. И только в 1896 году, когда было открыто новое кладбище в Парме, беспокойный дух Паганини смог, наконец, успокоиться.

<Музыка органа>

29

Кардинал епископ Пармский по окончании церемонии освящения нового кладбища мирно беседовал с красивым седовласым старцем.

– Да, да, синьор Паганини, много странного и диковинного пришлось мне увидеть на своем веку, но такой странной судьбы, как у вашего отца я не знавал. Всё, о чем только может мечтать суетное человеческое сердце – всё было у него. Посмертные богатства, величайшая слава, все почести, какие только можно себе представить, – всё это было при жизни человека. Но едва он умер и что же? Ему отказано в том, в чем каждый смертный обеспечен, – в погребеньи.

– Да, монсеньор, я был мальчиком, когда умер мой отец, и нужна была вся моя долгая жизнь, чтобы добиться для отца спокойной могилы… Шутка ли сказать – 56 лет…

– Вы простите мне мой наивный вопрос… Но скажите, как вы сами находите: было ли в вашем отце что-либо сверхъестественное, и даже скажу грубое – дьявольское?

– Вы простите и меня, монсеньор, но я отвечу вам – да. В нем было сверхъестественным то, что он был воистину гениален… При этом он терпеть не мог прелатов, на церковь он смотрел только как на концертный зал, а служителей церкви всегда считал торгашами. Он никогда не молился; и когда в последние дни жизни кто-то предложил ему пригласить священнослужителя, то он, язвительно улыбаясь, ответил: «Нет, этого удовольствия я им не доставлю…» Так что с этой стороны, как вы видите, дело обстояло не без дьявольского наущения…

– Вы шутник, сеньор Паганини. До свиданья… Кстати, это верно, что ваша мать была еврейка?

– Да.

– Так-с… И при этом кажется артистка?

– Да.

– Но как же вы умудрились получить место для такого грешника, как ваш отец, на главной аллее нового кладбища?

– Я уплатил 50 тысяч франков.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч…

– О, это хорошая цифра… Ну, мне надо идти… Благословляю вас, друг мой… Я очень рад был познакомится с сыном такого гениального скрипача, как Паганини. Я, к сожалению, сам не слыхал его, а я очень люблю музыку, в особенности бодрую, зажигательную… У моей племянницы мальчишка учится в Консерватории, и вот он иногда наигрывает эти… как их называют… этюды… да… Так я с удовольствием слушаю… А вот вашего отца я не слыхал… До свиданья.

* * *

На этом мы заканчиваем повествование о жизни Никколо Паганини, рассказанной на основании его собственных мемуаров и воспоминаний о нём его современников.

Хлюнь-Плюнь-Тьфу!

ТРАГЕДИЯ, ЗАМЕЧЕННАЯ МНОГИМИ И ЗАПИСАННАЯ МНОЮ

Соч. Гр. Гнесина – Непримиримого Овода

Подготовка текста и комментарии М. Г. Талалая [64]

Памяти погибших

«ХЛЮНЬ-ПЛЮНЬ-ТЬФУ!»

Внемировая трагедия [65]

Лица бездействующие, но говорящие:

Огородное Чучело (Пугало), именующее себя Гением [66]

Туманы

Блуждающие огни

Время – Старик

Нос Городецкого [67]

Борода Рукавишникова [68]

Лохматые локоны Година [69]

Целое сонмище больших и маленьких творцов moderne [70] , имя же им Легион

Действие происходит в литературное безвременье, в местах не столь отдалённых, вдали от суетного света.

Болотистая местность. Забор, отделяющий поле от болота… Около него торчит Пугало, представляющее деревянный шест, одетый в лохмотья, с перевёрнутым разбитым горшком, пучками жёлтой мочалки и разорванной шапкой наверху. Наступают сумерки…. Тишина.

Пугало (качаясь на ветру):

– О ночь волшебная, как тихо дышится!..

Моя душа во мгле колышется…

В груди ползут ехидны влажные,

Родят стихи… весьма неважные…

Тоска по «ней» меня измучила!..

Как жаль, что – я лишь только чучело,

Что стан мой тонкий – шест деревянный,

Костюм мой – тряпки, и сам я пьяный;

Туда-сюда весь день качаюсь,

И сам своей башки пугаюсь…

А ведь по правде башки-то нету,

Но есть мочалка под цвет навозу!..

Она подходит ко мне – поэту;

Я в ней, наверно, похож на розу!

[Самодовольно улыбается. Проходит стадо. Последние коровы. Одну из молодых тёлок Пугало задерживает рукой. Но та не движется.]

Пугалo [71] (нежно и гордо):

Моя подруга! Не будь надменной!

Тебя люблю я, – и ты моя!

На всём болоте, во всей вселенной –

Нас только двое… Ты, да я!..

(Тёлка бодается и уходит)

Пугало (в уединеньи):

Где ж справедливость? О наслажденьи

Родную тёлку молить напрасно…

В любви скотины ищу забвенья

Но скот… рогатый… Весьма опасно!

[Надвигается Ночь… В темноте спускаются Туманы, в виде голых женщин с соблазнительными формами.]

Туманы (глухо, хором):

– Кто здесь воет, кто здесь ноет

Нас, Туманов, беспокоит…

Сам не знает, что желает;

О любви глупец мечтает!..

Что за свинство! В двадцать лет

Головы всё нет, как нет!

(Располагаются кругом)

Пугало (вздыхая):

Я слышу голоса: кого они бранят?

Что, есть ещё один, кого они клеймят?

Я чувствую к нему понятный вихрь стремлений:

Вот он – мне брат; он тоже – гений!

(Туманы подползают ближе)

Туманы: Мы бродим здесь – болотные туманы,

Мы полны глупостью, и сыростью мы пьяны.

Мы медленно ползём, прельщая те мозги,

В которых проблеска – ни зги…

Мы есть реакция их скверных элементов.

Пугало: Но кто вы?

Туманы: Бредни декадентов!

(Пугало преклоняется)

[Лунный полусвет. На одной из кочек появляется Нос поэта Городецкого, рядом с ним Локоны Година.]

Нос Городецкого:

Я вызвал к жизни солнца «ярь»,

И нараспев, как пономарь, –

Стихи слагал с порывом жарким…

Но всё ж не стать от яри – ярким…

Я – нос великого юнца

И знатока девичьих спален…

Немножко остр, немножко сален,

Но гениален… без конца…

(удлиняется, вдруг, неожиданно, приплясывает)

С вас, о нимфы, снимем лиф мы,

Нимфы – рифмы, рифмы – сны…

Дня грядущего ведь миф мы

Логарифмы белены…

Если ж нимфы, вы безлифны,

То обратен мой порыв,

Чтоб вы не были противны,

Я одену рифмой в лиф!..

Локоны Година:

Свою прикованность к тоске

Мы пишем рифмой на песке…

Узнав, что «северные девы»

Поют прелестные напевы, –

Мы стали стих им посвящать,

И новый дух в девиц вселять!..

(завиваются)

Нос Городецкого: Ну-ну, не очень-то хвались!

Не всякой бабе ты по нраву!..

Локоны Година (благоговейно): Молчи!.. И Пильскому[72] молись!

Он выдаст нам «патент» на славу!

[Появляются под руку Пильский и Чуковский, стараясь удержать на плечах Тяжёлое Остроумие. Со всех сторон выползают Поэты.]

Пильский и Чуковский:

Привет вам, милые поэты!

Мы можем осчастливить всех.

Тащите к нам свои монеты,

А мы – подарим вам успех!..

[Протягивают руки за «оброком»; остроумие от своей тяжести падает и разбивается… Осколки подбираются присутствующими… Появляется между кочек Борода Рукавишникова; она прыгает и дрожит.]

Борода Рукавишникова:

Я желта, я суха,

Я – бородка петуха!

Я – красива и нежна,

И в одном лишь я грешна:

Ведь во мне вся прелесть тона,

Сила Нового Самсона!..

Рукавишников – поэт

Шлёт собранию привет!

[Борода топорщится, вытягивается и приседает. Медленно подвигается Ан. Каменский[73]; он ведёт под руку Леду… Она несколько в дезабилье, что однако не смущает окружающих.]

Каменский (нагло):

Исполнив долг, я выиграл победу!

Тебя раздев, я разозлил невежд!..

Зато все юноши в мечтах ласкают Леду,

Представшую пред ними – без одежд!

[Он садится на кочке. Леда, в золотых туфельках и с кистью винограда, – у него на коленях… Быстро и победоносно выскакивает Арцыбашев[74], верхом на «Санине». Обоими руками держится за его солидный хребет. Без седла.]

Арцыбашев: Вперёд, смелей, товарищ Санин!

Ты – приз на скачках получил!

Я – счастьем славы отуманен;

Ты – вихрем розовых кобыл!..

[«Санин» скребёт копытами, ибо видит Андрея Белого, приближающегося в обществе Ослицы.]

Анд. Белый:

О милая подруга! Согрей меня, согрей!

Хотя бы там, средь луга… отдайся мне скорей…

Что пред тобой, родная, краса земных девиц?

Любовь и счастье рая – лишь только меж ослиц!

И вам, ослицы мира, дарю я вольный стих,

Красу моих симфоний и гордость чар моих!

На крыльях каруселей взлетишь, как журавли,

Пока «Клубок метелей» нас не сметёт с земли!

[Устраивается неподалёку от Арцыбашева. Появляется «как денди лондонский одет» – Оскар Норвежский[75]. Лицо у него довольное, хотя не без следов различного рода воздействий.]

Оскар Норвежский: Нет, не Уайльд я, я другой –

Уж всеми ведомый избранник, –

Оскар Норвежский – вечный странник, –

Как он, – с «нездешнею» душой!..

Нас было трое – все «ростовцы»,

И все достигли до вершин…

И так как там паслися овцы,

То мы построили овин,

И став в России пастухами

Вели – бессмысленных овец…

Серёжа Сватиков[76] – словами

Их убеждал, как Сам Творец…

Он был философ – по диплому,

Но в жизни – глупый человек…

Азеф[77] – работал по иному –

И будет славен он во век…

Он сам овцою наряжался,

И так же блеял и скакал,

И, когда к бездне приближался,

То всех овец туда толкал…

А я… я выбрал путь кратчайший, –

Не провоцирую, не лгу…

Я с миной гордой и сладчайшей –

Валяюсь в травке, на лугу…

Сергей продаст себя – за Славу,

Азеф – за денежный мешок…

А я… могу сказать по праву,

Что не покинул свой шесток…

Я пью из лужи, пью я травы…

И я горжусь, горжусь собой –

Моё бесславье – выше славы!..

Друзья! И вы ж – гордитесь мной!..

[Театрально раскланивается, улыбается и садится в лужу.]

[Там же на мгновенье показывается Модест Гофман[78] и потом исчезает. В руках его жезл с надписью: «Соборный индивидуализм».]

Модест Гофман:

Как будто были дни… Я что-то лепетал

И даже кажется создал… себе дорожку

В журналы видные… Потом вождём я стал

«Соборной глупостью» бессмертья не стяжал,

И… так и умер понемножку!..

(скрывается)

Потёмкин [79] (раздувается из ничего):

«Смешной любви» – смешной поэт –

Из рифм варю я винегрет…

Гогочет гусь, кудахчет курица…

Эй, кто со мной пойдёт амуриться?

[Так как не слышит отклика, то удовлетворяет сам себя.

Шатаясь, появляется на горизонте Рославлев[80]. Он распевает на мотив: «Ах вы сени, мои сени».]

Рославлев:

В кабаке гуляла муза,

Мне придумала стихи…

Разум – вот моя обуза,

Песни – вот мои грехи!..

(приплясывает)

Эх вы песни, эх вы сказки!

Песни пьяные мои!

Нет в них смысла, есть в них пляски!

Эх вы, милые мои!..

(падает)

[Показывается в виде неуклюжего бородатого гнома с книгой, на которой есть надпись: «Слава Эросу!» – Стих. Вяч. Иванова.]

Стих. Вяч. Иванова:

Я бедный пасынок Эллады,

Я беспокойный гордый муж…

Я мало чувствую отрады,

Затем, что сам я неуклюж…

Бредя вперёд, искал я свет,

Искал всё новых, вещих знаний…

И, наконец, нашёл ответ

В красе славянских окончаний.

Туманы: Но кто же ты, худой старик?

Твой благороден древний лик!

В твоих руках – «Эросу слава»…

Стих. Вяч. Иванова: Стих декадента Вячеслава!

[Облекается в древнеславянское одеяние.

Быстро приползает в виде ассирийского таракана Максимилиан Волошин.]

М. Волошин:

Я полз по пирамидам,

Папирусы читал,

И к декадентским гнидам

От скуки я пристал…

Любил кровосмешенье

(С ним – есть куда придти!)

В минуты опьяненья

Я создаю статьи…

Царапаюсь ногами…

Вокруг меня ни зги…

И потчую стихами

Дурацкие мозги…

[Он мотает усами и рассматривает Туманы.

В дали в одежде тоскующего Гамлета появляется Ал. Блок, ведя под руку Незнакомку. Чуть не наступив на ассирийского таракана, спотыкается.

(Дурной признак!) В одной руке – книжка «Лирические драмы».

В другой руке – он сжимает маленького паяца – Мейерхольда.

Последний звенит бубенцами и тяжело вздыхает. На спине Блока, в виде уродливого горба держится Дм. Цензор[81].]

Ал. Блок:

С тех пор, как создан «Балаганчик»

Меня зовут поэт-болванчик,

И лишь пред дверью балагана

Меня приветствуют «Осанна!»…

Но дни прошли… Я стал большим,

И «Незнакомку» взяв в подруги

Я – Кудровласый Херувим

Лечу язычные недуги…

Нет слова «крылья», – есть: «Крыла»,

Как есть «враньё», но не «вороны»…

И так кричите мне: «Хвала

Лейб-медик русского жаргона!»

(самодовольно улыбается)

Дм. Цензор:

Уже давно сижу на Блоке,

Учу им данные уроки;

И, как на Блоке, я держусь:

Скользить – скольжу, но не боюсь,

Что вдруг слечу и уж не встану

И я – пою тебе «Осанну»!

[Незаметно вытаскивает из бокового кармана Блока готовые рифмы и образы… Показывается Андрусон[82]. Он надувает резиновую подушечку, готовится ко сну; говорит сладко.]

Андрусон:

Я – друг ваш милый – Андрусон,

Я навожу стихами сон

И на себя и на других!..

Звучи мой колыбельный стих!

[Ложится и засыпает. Появляется Ос. Дымов[83]. Говорит самосознательно. Вообще похож на своих героев (однообразен).]

Ос. Дымов:

Когда-то я создал «солнцеворот»

И похвалил меня читающий народ.

Затем создал я ряд ненужных драм

И тут меня постиг великий срам.

(Отправляется на немецкую сцену.)

[Появляется Куприн. На нем следы недавнего тошнотного состояния. Говорит, как бы ожидая сочувствия.]

Куприн:

Так всколыхнул меня удачный «Поединок»,

Что с этих пор – не в силах я писать;

И после нескольких из Библии картинок

«Морской болезнью» стал хронически страдать.

[Отходит в сторону и падает в «яму», им созданную.]

[Показывается Георгий Чулков[84].]

Чулков:

И я любил… Не вашею любовью…

Любить на улицах, в домах я не могу…

Я полон северной, суровой кровью…

Позвольте рассказать вам про тайгу…

Тайга!.. Люблю тайгу!.. Я рифмою тугою

Обязан лишь тайге… Нет. Нет… Я не могу…

Мне душно без тайги… Ведь я взращён тайгою…

О если бы и вас сослали всех в тайгу!..

[Показывается Леонид Андреев в костюме средневекового инквизитора; обвешан атрибутами пыток.]

Л. Андреев:

Тень По Эдгара нас усыновила,

«Мятущимся» из гроба нарекла,

Тенденцией к безумствам наделила

И в жертву нам Россию обрекла…

[Точит нож и готовит драму под номером n + 1]

В «Жизнь человека» я «Царь голода» направил,

В «Дни нашей жизни» я cтудентов старых ввёл,

Своё призвание «В тумане» я оставил,

Под «Чёрной маскою» свой гений я нашёл!

И сидя в челноке с «Анфисою» любимой

Я в «Океане» с ней чуть-чуть не потонул;

«Любовью к ближнему» так искренно-томимый

«Разбойник Жегулёв» – лишь руку протянул.

И вот я на земле. «Анфису» я бросаю…

В синематографе есть место для нея…

Я ж к «Похищенью Сабинянок» призываю

И гордо сознаю, что здесь нашёл себя…

[Вдруг в дыму и в трупном запахе – разлагающегося – появляется в виде страшного призрака Тень покойного Горького.]

Тень Горького:

Я здесь, друзья; я жив и, как всегда, с Россией!

Но вы так холодны? Иль вам я не знаком?

Разве в другие дни, не я был тем Мессией,

Что к вам пришел великим босяком?

Вы сердитесь, друзья? Вы холодны со мной?..

Позвольте ж пригласить вас всех к себе на виллу…

Там буревестник мой не реет над волной,

Там бури нет совсем, и, право, очень мило…

Когда-то я писал талантливо, красиво…

Иль, может быть, не я, иль может, лишь во сне?

Теперь я стал другим… Пишу я прихотливо,

Для публики – тоска… И самому тоскливо!..

(Вдруг вскрикивает…)

Страна родимая! Сицилия в огне!

Прощай, прощай – и помни обо мне!

[Бросает вниз целый рой последнего шедевра «Землетрясение в Сицилии и Калабрии»[85] – и затем исчезает. Присутствующие поэты удивлены. С трудом освобождается. Появляется в костюме кузнеца]

Скиталец [86]:

Я чистокровная российская дубина!

Я песнь пою!

Вы вошь поганая, плины, угри, трихины!

Я вас убью!

Поэты, публика – вы стали моим стадом, И я вас пас!

Вы надоели мне! Я становлюсь к вам задом!

Общие голоса: И в добрый час!

[Присутствующие поэты выстраиваются в шеренгу. Звуки марша. Ф. Соллогуб раздает нотные листки, берет дирижерскую палочку – и, ударяя ею по звенящему лбу Д. Цензора, – жестом обрывает шум.]

Ф. Соллогуб: Господа! Объявляю заседание открытым!

(Шум возобновляется)

Ф. Соллогуб: Господа, я дряхл и стар!

Весь дрожу от «навьих чар»…

Но при старости моей

Всё же я – вас всех умней!

(сурово) Эй вы, черти, «мелкий бес»!

Я к вам послан от небес –

Поучать вас – простофиль

Соблюдать новейший стиль!

Ну-с… Кричите по складам!

(Я урок вам лёгкий дам)

Ф. Соллогуб (в одну сторону):

[НОТЫ] Чижик, чижик, где ты был? На Фонтанке – водку пил!

(в другую сторону):

[НОТЫ] Выпил рюмку, выпил две; зашумело – в голове!

Волошин, Цензор, Блок (баритоны) [в унисон]:

[НОТЫ] Чижик, чижик, где ты был? На Фонтанке – водку пил!

Борода, Нос и Локоны (тенора):

[НОТЫ] Выпил рюмку, выпил две – зашумело в голове!

Ф. Соллогуб и Анд. Белый (баритоны):

[НОТЫ] Чижик, чижик, где ты был?

В. Иванов, Ан. Каменский и Леда (2 тенора и меццо-сопрано):

[НОТЫ] На Фонтанке – водку пил!

Ф. Соллогуб: Ну, а дальше?

Пильский и Чуковский (баритоны):

[НОТЫ] Выпил рюмку, выпил две!

Андрусон (пытается дать высокий звук):

[НОТЫ] Зашумело – в голове!

Ф. Соллогуб: Нет, это не годится! Начнём сначала! (В одну сторону) Вы, господа, пойте: «Чижик, чижик, где ты был?», а вы (в другую сторону) – «на Фонтанке водку пил». Ну, а остальные – вместе. (дирижирует)

Волошин, Цензор, Блок (из другой оперы): Чи-жик, чижик, где ты был?

Блок (solo):

[НОТЫ] На Фон…

Каменский (перебивая): Оставьте, это у нас!

В. Иванов, Ан. Каменский и Леда (гордо).

[НОТЫ] На Фон-тан-ке водку пил…

Анд. Белый (solo) (мечтательно):

[НОТЫ] Выпил рюмку, выпил две…

[Оглушительный крик Ослицы: И-a! Общий шум.] Слышны голоса: «Пожалуйста, успокойте вашу подругу!.. Она мешает заниматься!»

Анд. Белый: Да нет!.. Она, право, тихая!..

Блок (волнуясь): Ну, а дальше, дальше! У кого же «зашумело в голове»?..

Общие голоса: Кажется, у всех!..

[Декаденты начинают ожесточенно спорить и иногда кувыркаться.] [А в стороне уже начинаются танцы. Декаденты становятся в пары с Туманами, кружатся и запевают хором.]

Хор и танец: «Мы глупцы, мы творцы,

Вдохновенные скопцы!

Без голов, без мозгов –

Дураки из дураков!..

Мы все машем телом нашим,

Средь болот мы пляшем, пляшем!

Хлюнь-Плюнь-Тьфу!

Хлюнь-Плюнь-Тьфу!

Хлюнь-Плюнь-Тьфу!..»

ОРГИЯ

[Слышно только сладострастное завывание. Общий танец. Когда он доходит до сильнейшего fortissimo и до быстрейшего allegro vivo, – декаденты сваливаются в изнеможении – между кочек литературного болота. Музыка обрывается. Томительная тишина.

ПАУЗА.

Среди этой тишины вдруг раздаётся.]

Голос Пильского: У меня стянули часы!

[Вслед за ним крик Дм. Цензора:]

А у меня стянули оригинальные рифмы!

Председатель Соллогуб (обращаясь к обоим): А они у вас были?

[Раздается шушуканье, возгласы, выражающие сомнение и негодование.]

Годин (скромным, вкрадчивым голосом):

Г-н председатель! Позвольте Вас спросить, как собственно ваша фамилия: Сологуб или Салогуб?

Соллогуб: Сологуб… А что?..

Годин: В таком случае я предложил бы переименовать тов. Каменского в Салогуба, ибо с его губ непрерывно слетают сальности!..

[Одобрительный шум… Его покрывает голос председателя.]

Соллогуб: Господа. На очереди вопрос, принять ли в нашу уважаемую среду г-жу Гиппиус Зинаиду? Кто-нибудь из вас её знает?

Многие голоса: Я! – И я! – Как же не знать!?

Нос Городецкого (вяло): Она писала стихи разумные!..

Д. Цензор (презрительно): Раз умные, а сто раз глупые.

Чуковский (утешая): Конечно, с вами этого не случается! Вы и один раз не станете изменять самому себе! У вас такая определённая поэтическая фигура, что нельзя отличить ваших последних стихов от тех, которые вы посвящали своей няне в возрасте до четырёх лет. Удивительная неизменяемость!

Цензор: Хотя я вас и не понял, но прошу оставить меня в покое; я ведь видел, как Вы в «Вене»… А ещё – Критик!

Соллогуб: А! Я вижу к нам пожаловал г-н Измайлов[87]… Чую, вы, наверное, угостите нас чем-нибудь, так сказать, новеньким и приятным!

Критик Измайлов (выходя на середину): Здравствуйте, здравствуйте, милые люди! Если позволите, то я, пользуясь вашей любезностью, представлю вам мою Литературную труппу и покажу вам в её исполнения туманную картину, изображающую довольно наглядно и не туманно – Суд современного Париса, где в роли последнего движется критик-публицист, а в роли богинь – различная современная литература… Итак, если позволите!..

Соллогуб: Пожалуйста, пожалуйста! Мы всегда рады – видеть справедливый суд, – а в данном случае – даже заинтересованы в нём!

Измайлов: Прекрасно! В таком случае прежде всего – представляю вам:

Господа богопризывники! Очень милые люди! Прошу любить и жаловать!.. Они будут изображать Юнону! [Бердяев, Мережковский и Розанов[88] раскланиваются и исчезают за экраном.]

А вот – господа богоборцы… Хорошо говорят; жаль, что мало делают… Изображают воинственную Минерву… Тоже милые люди!..

Голос из публики: А отчего они на цепочке? Разве они кусаются?

Измайлов: Нет, где уж тут кусаться. И зубы выпали и когти срезаны… А это только так, чтобы не убежали… А то они всё норовят за границу скрыться…

[Базаров, Богданов и Луначарский[89] раскланиваются и отходят, на цыпочках, в сторону.]

А вот вам – моё главное сокровище, моя, так сказать, примадонна – г-жа Вербицкая[90]. Она любезно согласилась взять на себя роль представительницы литературы порнографической… виноват, художественной, или как принято её называть изящной… Она одета современной Венерой… Не правда ли – у неё есть данные для этой роли?… Вы все молчите?.. Я очень рад… Молчание – знак согласия… Как видите, она вся укатана – маленькими и большими ключами… Это всё – ключи счастья, которые после представления раздаются бесплатно…

Голос из публики: А отчего у нее так свирепо раздуваются ноздри?

Измайлов: А это она изволила перенять у своих героев… Странная, но постоянная привычка… По всей вероятности – борьба за счастье – имеет свои особенные свойства, действующие на ноздри, как вентиляторы…

[Вербицкая кланяется и идёт к экрану.]

Что же касается роли Париса, то черты лица его весьма неопределённы; почти что без лица… [Проходят фигуры и скрываются за экраном.]

Итак, приглашаю почтеннейшую публику к вниманию!.. [Туманы, сгущаясь, образуют как бы экран, посреди которого появляются следующие лица:

Юнона – литература христианско-социалистическая. Высокая, солидная. Имеет две большие головы Мережковского и Розанова, а посередине одну маленькую – Бердяева. Сидит на самодельном пьедестале. Одета скромно, чисто. На троих – девиз: «Нет Бога, кроме Бога, и мы ха-эсы[91] – его пророки».

Минерва – литература марксистская. Толстая, неряшливая… Имеет среди бесчисленных ничтожных головёшек – три заметные головы – Базарова, Богданова и Луначарского. Одета в тряпье из смятых знамён с потёртыми девизами. Сидит на «детском стуле».

Венера – одета институткой (Вербицкая). Обстановка – Приятная для глаза. Деревья, луг, цветы – словом картина из того места современного романа, где описывается грехопадение героини или героя.]

Я – в трёх лицах, но едина!.. [Рука Юноны с беленьким платочком поднимается и поочередно помогает каждому из них – сморкнуться.]

Минерва [голова Базарова – весьма серьезна. Голова Луначарского – так себе. Голова Богданова – вся в «утопии».]

Базаров

(стукаясь затылком с затылком Луначарского. Говорит в сторону Юноны):

Не страшны нам эти мистики!

Мы с тобой марксизм упрочим!

Луначарский (улыбаясь):

Два-три па эквилибристики,

И от истины отскочим!..

Богданов: Что нам истина?.. – Фантазьи…

Базаров: Просто: – глупость буржуазьи…

[Увидя приближающегося Париса – обе головы подмигивают друг другу, и напускают на себя важность.]

Богданов: Вперёд, смелей!

Луначарский: Вперёд, смелей!

Базаров: Оставим жалких палачей…

Луначарский: И, перейдя к книгописанью,

Напрём на левую компанию!

Базаров: Мы учим юных граждан рать –

Забыть ненужное приличье…

Луначарский: И вносим в книжную печать

Принципиальное двуличье!..

[В полном благодушии дрыгает ногами. Венера всё время молчит, поглядывает в зеркальце. Сама достаточно некрасива. Пишет свои мемуары. Приближается Парис. В его руках яблоко, с надписью:

«Высший приз».]

Парис: Передо мной сидят богини,

Одна… ужаснее другой…

Кому ж вручить я должен ныне

Мой «высший приз»?.. Кто – красотой

Или умом, или отвагой

Его заслужит между вас?

Минерва.

Базаров: Вооружась пером, бумагой,

Я поступила в низший класс…

Луначарский: Учась по «эрфуртской программе»,

Я познавала Маркса суть…

Богданов: И долго топала ногами,

Чтоб удалось хоть как-нибудь

Своё явить существованье…

Луначарский: Затем прошло немало лет –

И всю премудрость завыванья

Постигла я… Чего лишь нет

В моей для записи тетради? –

Базаров: Всё речи… речи без конца!..

Луначарский: И для удобства, славы ради,

– Всегда имела два лица!..

Базаров: Во время жаркой революцьи

Я «правых» рушила… в речах;

Луначарский: Но не дождавшись конституцьи,

Меня постиг нежданный крах!..

Базаров: Теперь от скуки и безделья

Лежу на травке вниз брюшком…

Луначарский: И, ради пущего веселья,

Дурачусь фарсом и стишком!

Парис:

Ну и дурачься! Это – дело!..

Но не тебе я приз мой дам!

Юнона:

Внемли! – Присядь! – Мы судим зрело!

Бог есть, – Он здесь, – Он тут и там! –

Он в нас – и вне – Земляк, послушай! –

Дай мне ты… – яблочко, – Потом, –

Присядь-ка – к нам – и вместе кушай!.. –

Ты видишь сам, что здесь ни в ком –

Великих – мыслей ты не встретишь! –

Но с нами – Бог, – всесильный Бог; –

И, если нас – перстом – отметишь, –

Он пригласит – тебя – в чертог,

Где ты – вкусишь – отраду рая!..

Парис:

Благодарю!.. И так я сыт!…

Ну нет-с, Юнона, дорогая,

Мой приз тебе не надлежит…

Да и зачем плоды земные

Для тех, кто с Господом в ладах,

Кто может рвать плоды иные

На райских праведных кустах!..

[С удивлением разглядывает «гимназическую Венеру».]

А ты… ты кто?

Венера (жуя резину): Сама Венера!..

Парис: Ты что здесь делаешь?

Венера (подбирая платье): Пишу!..

Парис: В твоих руках стихи Гомера…

Венера: Лишь так, для вида!.. Я дышу

Мечтой о новых наслажденьях

(Вытаскивает из-под передника Н<ата> Пинкертона[92])

Передо мной – Нат Пинкертон!

Какая мощь в его твореньях,

Какой живой, изящный тон!

(кокетливо)

Хоть я юна, но не безгрешна…

Уроки жизни я брала

У модных авторов успешно!..

И где ж я только не была?!

В былые дни мой друг Андреев,

(Он репетитором мне был!)

Ища вершины корифеев,

Пред миром «бездну» он открыл;

Туда завёл меня однажды

И там… невинности лишил…

С тех детских пор полна я жажды

Всех наслаждений, всех красот!..

И уж давно утерян счёт

Моих отважных приключений!

И так… дай яблочко!.. А я, –

Зато с безумным упоеньем

Все тайны сладости тая,

Тебе отдамся… Здесь красиво.

Светло, тепло… над нами ива…

К тому ж писатели – они

Меня давно уж приучили

К сырой земле… и в наши дни

Природу в «ложе» обратили…

И так, твоя!.. Ликуй, взгляни!..

(Начинает обнажаться)

Парис (растерянно закрывает глаза руками):

Нет, нет! Слова твои мне чужды!

(волнуясь) Не раздевайся, не дразни…

Не искушай меня без нужды!..

[Открывает глаза. Перед ним Венера – в костюме Ольги Десмонд[93]]

Парис (вскрикивает): Ах!

[Не в силах перенести Литературное Безобразие, падает навзничь; яблочко закатывается далеко в траву – и остаётся неприсуждённым]

Венера (обмахивает Париса передником):

Очнись, Парис!

Парис (почти уничтожен): Кто надо мной?

Венера (гордо): Я, – вдохновлённая весной,

– Новейших дней Ли-те-ра-тура!..

Парис (уже в сознаньи): Дура!

[Вся картина закутывается туманами. Раздаются аплодисменты. Уходящего Измайлова провожает группа присуствующих. В это время на авансцене происходит следующий диалог между Бородой Рукавишникова и Носом Городецкого.]

Борода (прислушиваясь к Носу):

А вы слышали, голубчик мой, что роман «Мелкий бес» написан собственно на пари… С автором кто-то спорил, что он никогда не сумеет написать роман.

Нос: Ошибаетесь, право!.. Вы спутали. Такой случай действительно был с Уайльдом.

Борода: Каким Уайльдом?

Нос: Да, который отсидел два года крепости.

Борода: Ах да, слыхала… Он был, кажется, редактором эсдековской газеты…

Нос: Помилуйте, что вы?! Он англичанин…

Борода: Ну да, конечно… английский социал-демократ.

Нос: Да нет же!.. Он сидел за извращение…

Борода: Ну да!.. За извращение фактов… Это он сообщил о смерти какого-то человека…

Нос: Да что вы?.. Это автор «Саломеи»…

Борода: Вот, вот!.. О смерти автора «Саломеи». Я не помню его фамилии…

Нос: Так его же фамилия и есть Уайльд!

Борода: Ну да, конечно! Я же и говорю об этом!

Нос (нетерпеливо): Пхчи! (громогласно чихает)

Борода (сторонясь): Чихайте, да только в меру. Совсем обрызгали меня!..

Нос (сердито). Ничего, не околеете!

[Из кружка отдельной группы слышны голоса по адресу Бороды и Носа.]

Голоса: Эй вы, галёрка… тише!..

Борода Рукавишникова: (презрительно) Старая острота!..

Ед. Голос: Голубчик, спойте! Господа, просите! Господа, кричите: «просим!»…

[Общество в лице прежнего голоса – единогласно восклицает:

«Просим! Просим!»

Ал. Блок выходит на авансцену; говорит, как поёт…]

Ал. Блок: «И юбка пела:

Какое дело

Кому из вас,

Какое тело

И как одета

Я в этот час!»

[аплодисменты]

Чуковский (подходя): У вас, кажется, … хи-хи, идут пикантные рассказы… Хе-хе!.. Это по моей части…

Пильский (тихо): А я всё-таки хотел бы знать, где мои часы?..

(громко) Слушайте, Чуковский! Не знаете ли?.. У меня стянули…

Чуковский (не расслышав): А? Что?.. Да, да… Это по моей части…

[КАРТИНА]

[Появляются Блуждающие Огни. Они колеблются.]

Блуждающие Огни:

Откуда ветер? Откуда дует?

Такой сквозняк и запах скверен…

Ага! Сегодня у нас ночует

Весь сонм поэтов, творцов moderne…

Тогда понятно! Уйдемте, братья!

(Погасают)

[Усталые поэты, засыпая бормочут.]

Поэты: Кто здесь шептания, нас называл?

Огни… Напевы… Стихи… Объятья…

О как прекрасен полночный бал!..

[Уснули, слились с землёй… Туманы витают над ними и вокруг. Входит Михаил Кузмин. Он без костюма, но в шляпе.]

Кузмин:

Напрасно я писал «Любовные куранты».

Толпа не признаёт великие таланты!

(осматриваясь) Кто здесь? Всё духи, да виденья!

И нет мужчин!..

А значит – нет и наслажденья!

(увидя Пугало) Эй, чортов сын!

Я вижу мужскую шляпу

Поверх немужских волос!

Но ты – мужчина! Дай мне лапу!

(Разнимает тряпьё)

Как? Ты – бесполый?!.. О Эрос!

Я в этом чучеле нашёл

Моих героев отраженье!

Он глуп, он молод, он беспол.

Ко мне, на грудь!.. О вдохновенье!

(Пугало пошатывается)

[Наступает любовная мимическая сцена, когда М. Кузмин, обнимая Огородное Чучело, тщетно силится вызвать в нём взаимное упоение…

Уставши от чувств, сомнительных ласк, Кузмин засыпает. В дали появляется рослый старик Время. Присутствующие не слышат его приближенья.]

Время:

Эй вы, проснитесь! Настал ваш час!

[Все просыпаются; остаются в оцепенении]

Одно мгновенье! – Не стало вас!

[Делает жест рукою, и в мгновенье весь легион поэтов исчезает с лица земли навек.]

ЗАНАВЕС

<на отдельном обрывке листа:>

Сергеев-Ценский [94]:

Всё, что пишу, – пишу я не для вас…

Но я печатаю… Читайте, коль хотите!..

Но вот вам мой сердечнейший приказ:

Рецензий не пишите!

Да и к чему писать? Меня лесная топь

Заставила с прямой дороги сбиться…

Ну, мне и поделом – всё вязну в ил и грязь…

Но вам к чему топиться?

(Заболотился)

9/10 июля 1908 г. Неввола [95]

Обработано май-июнь 1909. Рим.

Из фондов Мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной

Архив Григория Фабиановича Гнесина, который хранится в Мемориальном музее-квартире Ел. Ф. Гнесиной, необычайно интересен и совершенно уникален. Материалы этого архива свидетельствуют о том, сколь многогранно одарённым от природы был Григорий Фабианович, проявивший себя и в качестве певца, снискавшего славу в самой Италии (о чём можно судить по его книге «Воспоминания бродячего певца»), и в качестве замечательного поэта и писателя, о чём свидетельствуют его неопубликованные литературные сочинения (например, сказочная тетралогия «Терезита», неоконченная рукопись о Леонардо да Винчи, стихи разных лет), и в качестве талантливого актёра и даже режиссёра, организовавшего, в частности, театральную студию в Петрозаводске (в архиве сохранилась фотография сцены из спектакля по Гансу Саксу в переводе Г. Гнесина «Доктор с длинным носом», 1918 год).

Небольшая часть фотографий и некоторые рукописи были в своё время, после ареста Григория Гнесина в 1937 году, спасены его братом Михаилом Фабиановичем, однако многое из этого погибло в блокадном Ленинграде. Уцелевшая часть нотной библиотеки Григория Фабиановича Гнесина (о чем свидетельствует соответствующий штамп) содержит уникальные издания, среди которых полностью и фрагментами представлены духовные хоровые сочинения разного рода, в том числе старинные гармонизации псалмов, редкие издания кантат, мотетов, «Лирические стихи религиозного содержания» 1784 года издания и др. Эта часть архива включена в общую мемориальную коллекцию нот (личная библиотека Ел. Ф. Гнесиной) музея.

Все материалы архива, оставшегося у родных, были переданы в музей дочерью Г. Ф. Гнесина, Евгенией Григорьевной[96]. Они типологически сгруппированы в четырёх разделах (всего 103 единицы хранения): «Письма», «Рукописи», «Ноты», «Фотографии» (в числе последних различные фотографии семьи Гнесиных).

В первом разделе архива – письма к родным, которые он отправлял из Германии (Дармштадт), Швейцарии (Женева) в 1902–1903 гг., из Италии (1910). Чаще встречаются письма к брату, Михаилу Фабиановичу, с которым он был особенно близок не только потому, что они были почти ровесниками – и в юности, и в молодые годы (годы учения в Петербурге) их объединяли общие политические взгляды, типичные для творческой интеллигенции и студенчества, сочувствующего революционным настроениям. Однако Григорий, отчасти в силу характера (как он сам признавался, «природной неугомонности») вынужден был, не окончив учёбу, уехать за границу, спасаясь от ареста. При этом он всегда и везде стремился учиться – брал уроки вокала, совершенствовал языки, изучал искусство, играл в театре. По натуре он был человеком артистичным, активным, любящим театральные подмостки, и вместе с тем – тонким поэтом-лириком. Нередко в его письмах появляются стихи, посвящённые образам природы, проникнутые благоговением перед красотой мира – как в стихотворении «В бурю»:

«Проснулось наконец ликующее море

И снова гимн борьбы там грозно прозвучал!

И гул могучих сил в бушующем просторе

Забился, загудел, заплакал… застонал!..».

Но иногда в его стихах проявляются чувства отчаяния, тоски, печали, как, например, в стихотворении «Звуки»:

«… Опять зазвучало…

Опять эти муки!..

Откуда они – эти злобные звуки?!..

Не черви ль упорные дерево точат,

В ночной тишине мне о смерти пророчат?!»

(1904)

Брату он писал часто и отовсюду – из-за границы, из Ростова, из Алушты во время летнего отдыха. В одном из писем из Алушты он сообщает о выступлении вместе с сестрой, Ольгой Фабиановной, в спектакле местного драматического театра. В письме из Рима от 31.05.1910 г. пишет о том, что зарабатывает на жизнь уроками и печатанием на машинке, а в письме из Петрограда в Екатеринодар от 7.04.1920 г., после длительного перерыва в переписке, повествует о своей жизни: с 1914 по 1916 год он жил в Фннляндии, в Куоккале; в 1918 году – в Мурманске, где работал в просветительском отделе на постройке Мурманской дороги, с марта 1918 года заведовал театральной студией в Петрозаводске, а в феврале 1919 года эвакуировался в Петроград. В этом же письме сообщает о своей женитьбе 6 июня 1919 года на Марии Владимировне Рудневой.

В архиве есть письма и открытки сёстрам, жене, дочери. Некоторые стихи, адресованные дочери, собраны в «Альбоме Жени Гнесиной» вместе с её рисунками. Эти короткие и простые стихи полны юмора, нежности и любви к дочери, радостного, детски-наивного восприятия жизни и природы. Например:

«Мой маленький, мой славный пёсик,

Тебе здесь мягко и тепло.

Но отчего ты поднял носик

И даже смотришь как-то зло?

Ты только осмотрись кругом,

Ты не один попал в альбом.

Здесь превесёлая компанья!

Лишь только надобно желанье,

И ты найдёшь себе друзей

Среди цветочков и зверей!»

Эти стихи он писал дочери («Женюрке») в 1931 году, в совсем не весёлый период своей жизни.

В архиве Григория Гнесина важное место занимают литературные материалы, которые представлены и в рукописи, и в машинописном виде, и в печатных изданиях. Так, его тетралогия «Терезита. Царевна северной страны», публикуемая в настоящем издании – это машинописный текст (51 лист), в конце рукой автора написано: «Октябрь 1912 г. С. Петербург. Гр. Гнесин». Эта сказка в стихах представляет собой «либретто» пьесы, которую автор даже пытался поставить в Художественном театре и просил брата Михаила написать музыку к спектаклю. Рукописные материалы – чаще всего, стихи (и его собственные, и переводы – из Гейне, Гофмана, с итальянского языка – в основном, песен), но есть и проза – например, текст о Леонардо да Винчи. В этой прозе соединены жанры исторической публицистики и художественной биографии – возможно, рукопись представляет собой наброски будущего романа. В архиве есть интересная тетрадь, в которой содержатся тексты совсем другого рода – записи материалов по всемирной истории искусств, которые отражают его просветительскую деятельность.

Сохранилось единственное изданное литературное произведение Григория Гнесина – книга «Воспоминания бродячего певца. Очерки Италии» (Петроград, 1917). В музее, в мемориальной библиотеке хранится экземпляр с дарственной надписью Елене Фабиановне Гнесиной. В архиве же представлены изданные сборники неаполитанских песен с его переводами текстов (два выпуска – 1935 и 1936). Есть и нотный сборник, в котором и музыка, и тексты – Григория Гнесина: это «Детские песенки» (1917).

Важное место в архиве занимают фотографии. Их немного, но они дают представление о внешнем облике Григория Гнесина в разные периоды его жизни – с детских лет до последнего года жизни. Есть фотографии Григория на отдыхе в Алуште в 1911 году, на даче в Финляндии в 1912 году, во время жизни в Женеве, в Дармштадте. Есть семейные фото – родителей, его фото с матерью и братом Михаилом, фотографии сестёр, их семей, его семьи (жены, дочери), в том числе – последние семейные фотографии, сделанные в августе 1937 года, за три месяца до ареста Г. Ф. Гнесина. Немалую часть архива составляют фотографии друзей и знакомых, многие из них – с дарственными надписями. В наше время эти фотографии представляют не только исторический интерес – как иллюстрации биографии, но и имеют художественную ценность, так как многие из них сделаны в знаменитых фотоателье конца XIX – начала XX века. Например, фотографии родителей сделаны в ателье В. Петраковского в Ростове-на-Дону; фото Григория Гнесина 1901 года – тоже в Ростове-на-Дону, в ателье Е. М. Ледермюллер; фото Григория с сестрой Марией – в Москве в «Фотографии классного художника Фр. Опитц»; фотография сестры Елизаветы с мужем Е. Витачеком и сыновьями – из мастерской А. Штейкера в Москве; фото друга (А. Чапыгина) 1907 года – в С.-Петербурге в мастерской «Изящная Светопись Фотографа И. И. Недешева». Оригинальный экспонат – фотооткрытка, выпущенная нотными магазинами Российского музыкального издательства (Москва, С.-Петербург, 1912 г.) – портрет Максимилиана Штейнберга (известного композитора, друга Михаила Гнесина).

В целом архив, небольшой по объёму, но очень разнообразный по содержанию, даёт яркое представление о жизни, особенностях личности и творчества Григория Фабиановича Гнесина – талантливого и оригинального представителя этой выдающейся, уникальной семьи.

Л. В. Голубева

Терезита, царевна северной страны

Тетралогия[97]

Посвящается Т. Ф. Л.

1912 г.

С. П. Б

Посвящение

Среди озёрной тишины,

Склонясь к холодному граниту,

Под сводом ласковым сосны,

– Я встретил ночью Терезиту –

Царевну северной страны…

Золотовласая, как сон

Как солнце, радугой сверкая, –

Она дремала… Тихий звон

Волны звучал со всех сторон,

Её баюкая, лаская…

И я запел… Я пел нежней,

Чем вихрь, ласкающий дыханьем

Цветы блуждающих огней…

И разбудил её желаньем

И сказкой музыки моей…

Ту сказку я в душе таю,

И рад излить её… внемлите…

Я снова молод… Я пою,

И посвящаю песнь мою –

Золотовласой Терезите…

I

Сказка летнего вечера

Сказочные лики:

Девушка

Юноша

Павитель[98]

Розовый куст

Сиреневый куст

Сосна

Ель

Осина

Звёздный свет

Летняя ночь

Из-за спущенного цветного занавеса – медленно выходит Автор. Он приглашает публику жестом к вниманию

Автор

То, что сегодня в первый раз

Пройдёт пред вашими глазами

Прошу принять – не как рассказ,

Обильный правдой и словами…

Здесь жизни нет; здесь лишь мечта,

Мечта влюблённого поэта…

В ней есть порыв и красота,

В ней много музыки и света…

Сегодня вас впущу я в храм,

Который создан мной из ласки –

И пусть, как солнце, льются к вам

Мои порывистые сказки.

И пусть у вас против меня

Не возродится злое чувство

За то, что грёзы хороня,

Я претворил Любовь в Искусство…

(исчезает)

Слева широкая терраса, выходящая в густой северный парк. Её задняя сторона – представляет зелёную стену из вьющейся павители и дикого винограда. Внизу, под балконом, клумбы цветов и кустарник роз. А дальше вглубь все гуще и гуще – тянутся сосны, ели, осины… Где-то, в самой дали, сквозь деревья, блистает далёкое озеро. Перед вечером. Темнеет.

В глубоком кресле, устремив взгляд в неопределённую даль, сидит Юноша.

Юноша

Уходит день, и молкнет шум в лесу…

Сквозь бледных сумерек немую полосу

Спускаются вечерние видения…

Сильнее запах роз… спадает душный зной,

Всё дышит радостью, всё полно тишиной.

И только сердцу – нет успокоенья…

Ни шёпот лепестков, ни лепет ветерка,

Ни песни вод лесных меня не утешают…

Во мне живёт болезнь, тревожная тоска…

Пред голосом её – все голоса смолкают…

Откидывается на спинку кресла. Сумрак сгущается и постепенно начинается превращение, оживление природы. В деревьях, в кустах, становятся видными Лица их – причём одежды сливаются со стволами… Цветная Павитель оживает одной из первых. Её милое нежное личико – в венце лиловых лилий…

Юноша взволнован, напряжённо вслушивается и вглядывается.

Павитель

Тоскуешь ты? По ком?

По розовым ли далям?

Розы

Быть может, мы найдём

Исход твоим печалям?

Ель

Скажи нам, милый друг, ты ищешь или ждёшь?

Чем вызвана тоска и что её утишит?

Осина

Скажи. Не бойся нас. В природе ты найдёшь

Всегда друзей души…

Сосна

Он нас или не слышит

Иль странная боязнь смыкает лепет уст…

Ты ближе нас к нему, благоуханный куст…

Поведай ты…

Розы

Внемли. Мы властны разбивать

Цепь человеческих страданий и сомненья…

Ответь же…

Юноша

Странно мне – душевно отвечать

Вопросам призраков больного сновиденья…

Я слышу голоса… Их мелодичный звон

Мерцает в сумраке серебряною пылью…

Но это – сон и бред.

Сосна

То, что сегодня – сон,

То завтра может стать загадочною былью…

Скажи: источником твоих больных тревог

Не Божества ль бесплодное исканье?

Юноша

К чему мне Божество?… Природа – вот мой Бог.

Искать других богов – нет смысла, нет желанья.

Ель

Ты хочешь светлых грёз?

Юноша

Их много у меня.

Сосна

Быть может Вечности?

Юноша

Её желать не смею…

Осина

Так, значит, Истины?

Юноша

В неё не верю я.

Чего хочу – сказать я не умею.

Тихо спускается Звёздный Свет – серебристый Юноша в плаще, от которого изливаются волны света.

Звёздный Свет

Чего не знаешь ты – я знаю за тебя…

В тебе рождается неведомое чувство.

Ты хочешь знать Любовь. Ты веришь, что любя,

Ты в этом знании найдёшь свое искусство.

Любовь – твоя мечта, тревожная мечта…

Юноша

Какое странное, непонятое слово.

Любовь… Оно всю жизнь летит из уст в уста…

Оно древней, чем мир, и всё же вечно ново…

Но в чем её краса?… И в чём конец тревог?

И если в ней, в Любви – весь смысл существованья,

Я б успокоился, когда бы знать я мог, -

Где есть Любовь, и в чём её призванье?

Звёздный Свет

Любовь вокруг тебя, Любовь в тебе самом.

Твоё стремление, твой труд лишь только в том,

Чтоб угадать среди людской долины

Ту, чьё владычество и вечно и едино…

Среди живых цветов, цветов благоуханных

Один лишь для тебя, как ты – лишь для него…

Найди его…

Юноша

Но как среди страстей туманных

Ты повелишь искать мне – счастья моего?..

Звёздный Свет

Очами острыми вокруг себя взгляни,

Прислушайся к сердечному биенью,

Забудь свою тоску, дай место вдохновенью.

Надейся и желай. Усни,

И верь пророчеству вечернего виденья.

Зажгися бодростью, желанием труда.

Избавься от всего, что скорбно и плачевно…

Любовь всегда светла, Любовь всегда горда, –

Она владычица-Царевна…

В то время, как глаза Юноши смыкаются, занавес медленно опускается – и через несколько мгновений поднимается снова.

Сцена представляет собой тот же северный парк, с такой же террасой, только справа. В общем, та же обстановка. Под балконом – кусты лиловой сирени. Перед вечером. Темнеет.

В глубоком кресле, устремив взгляд в неопределённую даль, сидит Девушка.

Девушка

Как сладостна вечерняя прохлада…

Уходит день, и тишь не слышит ветерка…

Мне радостно сейчас… мне ничего не надо…

И отдых мой хорош, и жизнь моя легка…

(задумывается)

Я говорю – легка… Но отчего ж порой

Какой-то знойный вихрь мучительно-тревожный

Мне давит грудь тяжёлою горой,

И делает мне жизнь печальной, невозможной?…

Откуда этот вихрь мгновенный и больной,

И неизменный и текучий?

Сирень

Откуда? Из тоски…

Девушка

Кто говорит со мной?

Чей голос слышится мне нежный и певучий?…

Как и в предыдущей сцене – природа оживает, преображается, принимает неясные человеческие облики.

Сирень

То я – сирень…

Скрывает тень

Лиловый блеск

Моих цветов…

А тихий плеск

Лесных ручьёв

Глушит собой –

И шорох мой,

И манит в даль:

Оставь печаль.

Оставь печаль.

Девушка

Кто б ни был ты –

Ночной ли призрак, бред ли сонный –

Но, если слышишь ты мечты, –

Тогда ответь: зачем в бездонной

Глуби сомнений мрачно-злых

Вдруг меркнет радость дней моих?

Сосна

Попробуй дать ответ сама…

Мы проясним твой ум тревожный…

Ты что-то ищешь? В сердце ль тьма?

Иль может есть в нём свет, но ложный?

Ель

Ты веришь в Истину?

Девушка

Не знаю.

Осина

Ты хочешь верить?

Девушка

Не могу…

Сосна

Ты Знанье ведаешь?

Девушка

Желаю…

Павитель

Ты вся в других?

Девушка

Нет, я в кругу,

В своём кругу; – рукой судьбы

Начерчен он вокруг меня…

(словно взволнованные, деревья заколыхались)

Ель

Ты хочешь мира иль борьбы?

Девушка

Я жажду света и огня…

Сосна

Огня любви?

Девушка

О нет. Любовный

В душе давно пылает свет.

Осина

Огня надежд?

Девушка

Тот свет неровный.

Ель

Огня побед?

Сосна

Величья?

Девушка

Нет.

Павитель

Так значит, цель твоих исканий

Какой-то вечный Свет?

Сирень

Внемли.

Взяв аромат моих дыханий,

С небес бездонных до земли –

Вечерний Звёздный Свет струится…

Глядит он безднами очей…

Пусть твоё сердце не боится

Его пророческих речей…

Звёздный Свет – Серебристый Юноша спускается, озаряя прекрасный задумчивый парк.

Девушка

Желанный свет… В одной природе

Так несказанна красота…

Звёздный Свет

Душа Любви. В твоей невзгоде

Тебя спасёт твоя мечта…

Взгляни на полог серебристый

На безмятежный тихий свет –

Неиссякаемый, лучистый –

Скользящих в вечности планет…

Душа Любви и Аромата…

То отражённый свет, не мой…

Но там вдали, в одежде злата

Уже грядёт за мной другой.

Он всем приносит жизнь и силы.

Он из себя рождает свет…

Всему есть смерть, всему – могилы…

Лишь только Солнцу – смерти нет.

Девушка

Всегда, в беспечности ль, в заботах, –

Его безудержно любя,

Я солнце видела в высотах,

Но не видала близ себя…

Звёздный Свет

Теперь увидишь… Без волненья

Вступи в природы звучный храм…

Кто видит Солнце в час рожденья –

Тот возродится в жизни сам…

К тебе придя, тебя лелея, –

Взликует вечный Гость и Царь.

Девушка

Приди ж ко мне. Приди скорее.

Несу Любовь на твой алтарь,

Твоим же светом пламенея…

Звёздный Свет

Теперь усни… Пока заря

Ещё трепещет в отдаленьи,

Ты в вещем сне узришь Царя,

Познав судьбу в ночном виденьи…

Занавес медленно опускается в то время, как глаза Девушки смыкаются, и через несколько мгновений поднимается снова. – Широкий лесной ландшафт. По краям у рампы углы террас, на которых сидят Юноша и Девушка… Лес густой, высокий. Далеко в глубине озеро. Звёздный Свет… По мере того, как воздух начинает золотиться, раздвигается лесная стена, Юноша и Девушка становятся невидимыми… Откуда-то доносится тихая, лёгкая, звучная музыка трепещущих, словно молящихся скрипок… Виденье становится ярче и ярче, находясь где-то в глубине и в высоте, но занимая своим светом всё пространство… Выясняются фигуры – облачённой в цветочные одежды Царевны на цветочном же троне – и вблизи неё Солнечного Юноши в лучистом ореоле – с протянутыми к ней руками, от которых изливается Солнечный Свет… Лица их загадочно-прекрасны, полны восторга и взаимного любованья… Они неподвижны…

В то же мгновенье, как выясняется картина, из глубины раздаётся ласково звучащий голос, которому нежно аккомпанируют голоса скрипок. Это Летняя Ночь убаюкивает тех, кого любит и объединяет.

Летняя Ночь

Шагом неслышным над берегом сонным

Стелется белый туман…

Полон дыханьем цветов благовонным,

Дремлет, узором убран…

Дремлют в саду ароматные лозы…

В поле склонилася рожь…

Шепчутся тихо чудесные розы:

«Жизнь не тревожь. Не тревожь».

Дремлют красавицы гроздья сирени…

Вот от росистой травы

К небу поднялись тяжёлые тени

Спите же, люди, и вы…

Спите, влюблённые, мной усыплённые…

Мглы звездовласая дочь –

Вас охраняет, сердца утомлённые,

Тихая Летняя Ночь…

Ещё звучит музыка скрипок. Виденье становится туманнее и бледнее, пока, наконец, не исчезает… Снова вырастает тёмная лесная стена… Последние аккорды… Занавес падает.

II

Сказка осенней ночи

Сказочные лики:

Девушка (Царевна Терезита)

Юноша (Странник)

Сосны, Осины, Мох, Гранит

Тени, Грёзы

Фея лунного света

Фея тишины

Фея музыки и Фея эха

Брусника, Вереск, Фиалки, Незабудки, Грибы

Северный ландшафт. По обе стороны сцены – видны огромные гранитные глыбы, окружённые цветущим вереском, серебристым мхом и пёстрым ковром последних цветов и кустарников… На левой глыбе – сидит одинокая Девушка в светлом одеянии. На правой глыбе – одинокий Юноша в светлом плаще. Они не видят и не слышат друг друга, ибо высокая густая зелёная стена дикого северного леса – стоит между ними – заглушая голоса человеческие, закрывая путь их глазам, которые могли бы встретиться… Но в туманной дали – им обоим виднеется затерянное в глубине – лазурное озеро, и взгляды их, устремлённые к нему, как бы соединяются, встречаются в другом миру, – и подсказывают сердцам волненье, и зовут их к общей цели, на общий путь… Час восходящей луны, в начале осенних дней…

Девушка.

Как ясен воздух сентября…

Юноша.

Как мягко ночи дуновенье…

Девушка.

Пришла вечерняя заря…

Юноша.

И сердце ждёт успокоенья…

Девушка.

Моя душа стремится в даль…

Юноша.

Моя душа полна мечтою…

Девушка.

Уйдёт тоска, уйдёт печаль…

Юноша.

Я зачарован красотою…

Девушка.

Встаёт над озером туман…

Юноша.

Туман над озером сгустился…

Девушка.

Как этот вечер долго ждан…

Юноша.

Я грёзой тайною пленился…

Девушка.

Как бледны месяца рога…

Юноша.

Луна бросает луч на землю…

Девушка.

Я замираю… Ночь долга…

Юноша.

Я неземным напевам внемлю…

Девушка.

Я к блеску озера сойду…

Юноша.

Вперёд, к природе несказанной…

Девушка.

Быть может, там я сон найду… (спускается)

Юноша.

Там я найду покой желанный… (спускается)

Девушка.

Я слышу дальний тихий звон…

Юноша.

Я слышу дальний тихий звон…

Девушка.

Мечта и Сон…

Юноша.

Мечта и Сон…

Луна прячется за тёмную медленную тучу… На некоторое время мгла скрывает от глаз зрителя – прежнюю картину… Когда туча начинает сползать – и свет расстилается в пространстве – открывается новая спокойная картина…

Серебристое озеро. Берег и глубь небольшого озёрного острова. С разных сторон вбегают Юноша и Девушка, и останавливаются. Несколько мгновений – они молча глядят друг на друга – и затем, словно чувствуя свою затаённую близость, сходятся вместе. Тихими шагами они приближаются к самому берегу, где над спокойным озером склонилась одинокая серая глыба Гранита.

Девушка

Мечта и Сон меня толкнули

Идти в лесную глубь… А ты?

Юноша

Тебе знакомые мечты

Мне те же тайны развернули…

(берет её за руку)

О расскажи, когда ты шла,

Какой-то силою влекома, –

Чего в грядущем ты ждала?

Девушка

Разве не так же ли знакомо

Моё желанье и тебе?..

Юноша

Конечно, да… Идти к судьбе,

Любви навстречу нам хотелось…

Девушка

Навстречу Солнцу и Любви.

Юноша (с движением вперёд)

Мы сядем здесь… В моей крови

Каким-то зноем загорелось

Желанье ласки, тишины…

Девушка

Мы сядем здесь… Лесные сны

Слетят по этим тихим склонам, –

И зачаруют…

(они оба садятся у подножья гранитной глыбы)

Юноша

Мы одни…

Девушка

Да, мы одни… Как хорошо нам.

Мы так уснём…

Юноша

Да, да… Усни,

Я охраню твой сон любовью,

\И сам склонюсь я к изголовью…

Девушка (тихо)

Там за холмами ночь родится…

Укрылся в тучи небосклон…

Небо покрывается тучами. Становится темно, спускается тюлевый занавес. Доносятся слова Юноши.

Юноша (тихо)

Мы слышим тихий дальний звон…

Что этой ночью нам приснится?..

Снова поднимается занавес. На сцене нет уже никого. Тучи сползли с Звёздного неба и открывается снова прежняя картина.

Северный вечер – и природа, замкнутая в как будто бы бездушный мир, – оживает… В глубине земли и воздуха выделяются фигуры – призраки – сливающиеся с той формой, в которую они заключены. Так сливаются со стволами старые и молодые лица сосен в красных плащах и осин в серых.

На тёмном фоне земли – выделяется светлым пятном широкое лицо старика Мха, всё обросшее гигантскими седыми прядями… Плащ его серебрится по всей земле… Среди ковра опавших листьев и хвои, из-за кустиков Брусники, выглядывают детские головки в красных шапочках; из-за Вереска – такие же в лиловых коронках… Тут и там – стройно выскакивают из-под земли – белые и красные грибы… Всюду мелькают белые и синие шапочки фиалок и незабудок… Над волнами, в стороне, словно чёрная подушка над зелёным холмом – темнеет мрачная фигура Гранита… Озеро спокойно…

Старая Сосна

Вечер поднялся над чёрным холмом.

Первые звёзды зажглися.

Всё замирает и нежится сном…

Грёзы и тени сплелися…

Показываются скользящие Девушки Грёзы в светлых одеждах и Тени в тёмных. Сплетаясь руками в красивую гирлянду, они плавно покачиваются из стороны в сторону.

Тени

Лишь только солнце вернулось к горам, –

Время пришло показаться и нам,

Время вечерних скитаний…

Грёзы

Лишь только тени поднялись с земли, –

С ними сошлись мы и цепи сплели,

Цепи любовных желаний…

Заметно светлеет. В лучах луны спускается Фея Лунного Света. Молодые Сосны и Осины – поднимают головы навстречу ей.

Сосны и Осины

Тише… Спускается с неба сестра…

Здравствуй, прекрасная фея…

Всем нам очнуться от дрёмы пора,

Блеском твоим пламенея…

Фея Лунного света

Здравствуйте, милые. Всем вам привет.

Где ж Тишина? Где Забвенье?

Мох

Долго сбираются… Многих ведь нет…

Скованы дрёмой и ленью…

Фея Лунного света

Надо привлечь их волшебным огнём…

Вы, светляки и гнилушки,

Ярче блистайте, зовите… Мы ждём…

Набегает туча; темнеет… Во множестве загоревшиеся светляки и гнилушки – ярко блещут на берегу. Из вод озера выплывают две красавицы-русалки – Забвенье и Прохлада.

Русалки

Забвенье и Прохлада

Здравствуйте, подружки,

Дочери земли…

Праздничную радость,

Аромат и сладость

Мы Вам принесли…

Из глубины слева – тихо выходит фея Тишины.

Фея Тишины

Здравствуйте, подружки. Из дали туманной

В мир страстей тревожных, скованных тоской,

Принесла я радость, луч благоуханный,

Мир, благоволенье, нежность и покой…

Сосны и Осины (шелестят)

Тише, подруги, слушайте пенье…

Музыка тихо спускается к нам…

Грёзы

Ночь любованья…

Тени

Ночь наслажденья…

Грёзы и Тени

Светлой молитвою полон наш храм…

Фея Музыки спускается, окружая длинной и широкой серебристой фатой листву деревьев. В руках её – воздушная лютня.

Фея Музыки

Мягко скольжу я от края до края,

В рощах гуляя, – со всеми дружу…

В души гляжу я, – и, песней лаская,

В воздухе тая, – я тихо дрожу…

Мох

Тише… Молчите… Я слышу шаги…

Лёгкую поступь воздушной ноги…

Сосны и Осины склоняют свои ветви и шелестят.

Сосны

Радуйтесь, сёстры.

Царевна идёт…

Осины

Слушайте… тише…

Царевна поёт…

Наступает молчание. Из глубины доносится светлый воздушный голос – серебристой полосой – приближающийся к центру. Словно звон лиловых колокольчиков раздаётся голос Терезиты, царевны Северной страны.

Терезита

Что-то сегодня весь день мне поётся…

Сердце трепещет и радостно бьётся…

Кто-то нарушит мой сон…

Что-то желая, о чём-то гадая,

Я улыбаюсь, причины не зная…

Кто-то нарушит мой сон…

Вся я зарделась и жду с упованьем

Песен, проникнутых вечным лобзаньем…

Кто-то нарушит мой сон…

Кто-то незнаемый, тайно желанный,

Дальний и близкий, родной и незванный…

Кто ж это? Кто ж это он?

Царевна Терезита появляется, одетая в серебряное платье, с распущенными золотистыми волосами. Взгляды всех устремляются к ней. Все приветствуют любимую Царевну.

Феи

Здравствуй и властвуй, Царевна лесная.

Счастье дарит нам твой ясный приход.

Рады развлечь тебя, сны навевая…

Мы – твои дети, твой верный народ…

Русалки

Сядь между нами, обрадуй нас лаской;

Мы развлечём тебя песней и пляской,

И наклоняясь над тобой,

Мы охраним твой покой…

Феи и Русалки

Слава и почесть тебе, Терезита.

Ты – сказка жизни, ты – сказка любви…

Всё, что в природе из радости слито,

Всё, что прекрасно – твоё, Терезита…

Ты – наше счастье, и все мы – твои…

Терезита

Здравствуйте, здравствуйте, милые дети…

Слышу я светлую бодрость в привете…

Здравствуй и ты, мой старик серебристый,

Дедушка славный – мох шелковистый!..

Дай я тебя поцелую…

Мох

Рад, Терезита, увидеть тебя;

Вечно любуясь и вечно любя, –

Бархатным ложем балую…

Терезита уже в центре – окружена цветами.

Терезита

Здравствуйте, малютки,

Детки-незабудки…

Даже вы поднялись

В этот тайный час…

Милые гвоздички,

Алые бруснички,

Цветики, грибочки,

Как люблю я вас…

Хорошо мне с вами,

С верными друзьями…

Светел ваш наряд…

Милые игрушки –

Светляки, гнилушки

Сказочно горят…

Здравствуйте, фиалки,

Феи и русалки…

Вот пришла и я…

Будем наслаждаться,

Жизнью упиваться…

В круг ко мне, друзья!..

В то время как Царевна направляется к Граниту, вся её чудесная свита начинает тихий воздушный танец, постепенно смыкая, сужая свой круг, в центре которого Царевна.

Терезита (к Граниту)

Все нежны и гибки,

Все полны улыбки,

Ты один молчишь.

Гордый и холодный

Над лазурью водной

Сумрачно глядишь…

Только у Гранита,

Что стоит суров, –

Тщетно Терезита

Ждёт приветных слов…

Гранит

Светлая Царевна, ты прекрасно знаешь,

Что с тобой я дружбой связан с детских дней;

Когда ты, бывало, близ меня играешь,

Я гордился счастьем – близости твоей…

Но теперь я стражду, горестью томимый;

Мысль мою тревожат сумрачные сны,

Потому что с нами нет моей любимой –

Лучшей из русалок – ласковой Волны…

Русалки

Нет её и вправду… Может быть, влюбилась…

Феи

Изменила старцу… Путь забыла к нам…

Терезита

Не шутите, дети… Что-нибудь случилось…

Кто-то неизвестный в наш стремится храм…

Слушайте меня вы… Вещие виденья

Мне пророчат образ… Странной красотой

Он меня пугает… Я полна смятенья…

Жажды и томленья… Я больна мечтой…

Я ищу в пространстве образ незнакомый,

Кровь моя пылает, я полна истомой…

Я устала, дети… Вы же смейтесь, пойте…

В пляске хороводной взвейтесь надо мной…

Я усну немного… Вы меня укройте…

Кто-то этой ночью сон нарушит мой…

Царевна Терезита ложится на холме, опираясь головой на Гранит. Цветы закрывают её своими головками. Феи и Русалки кружат тихий хоровод.

Фея Музыки

Песни певучие, сны безмятежные,

Лейтесь, звучите, медлительно-нежные…

Мир наполняйте призывами страстными

В души вникайте порывами властными…

Пусть в бесконечности жизни стремительной

Вьётся в беспечности звук упоительный…

Пусть, услаждая волшебною пляскою,

В мире блуждая обманною сказкою

Сны зачаруют пыланьем и холодом

Всех, кого встретят, объятыми голодом… Вдруг все начинают вслушиваться… Где-то далёкие колокольные часы бьют «четыре».

Сосны

Тише, я слышу… к нам шум приближается…

Чёрная точка над гладью качается…

Чёрная точка растёт, извивается…

Донн!..

Осины

Чёрная точка в ладью обращается…

В лодке – гребец…Он к воде наклоняется…

Молний быстрей – он вперёд устремляется…

Донн!..

Феи

Нас ожидает судьба непонятная…

Вечно слепая и вечно превратная…

В воздухе слышится песня раскатная…

Донн!..

Русалки

Близится, вижу, Волна запоздалая…

Здравствуй, Волна. Отчего ты усталая?..

Что ты изведала, сверстница малая?.. Донн!..

Юная русалка Волна подкатывается к граниту и прильнув к нему, говорит.

Волна

Здравствуйте, здравствуйте, сёстры и братья.

Гость к нам неведомый мчится в ладье…

Кто он, откуда – не в силах узнать я.

Чёлн его мчится стрелой по воде…

Вдруг издалека раздаётся сильный голос.

Голос

Ла-ла!

Фея Эха – мгновенно вскакивает и, сложив руки в рупор, отвечает.

Фея Эха

Ла-ла!…

Голос (уже ближе)

Ла-ла-ла!

Фея Эха

Ла-ла-ла!

Тёмная лодка выплывает из дали и, подгоняемая ветром, врезается в песок. Из неё выходит Странник в туманном плаще.

Странник

Итак, я у черты последнего предела,

Душа моя давно его познать хотела…

У цели я… Окончен долгий путь.

И здесь мне суждено от странствий отдохнуть…

Феи, Русалки, Деревья, Цветы

Кто б ни был ты, наш гость случайный,

Чей голос звонок, как ручей…

Пусть не пугает образ тайный

Твоих взволнованных очей…

Мы рады пляской хороводной

Развлечь тебя – в земном раю…

И песней нежной и свободной

Заколдовать тоску твою.

Странник

Страна чудесная, страна очарованья,

Мир заповедных грёз… Какая тишь вокруг…

Склонитесь надо мной, вы, отзвуки мечтанья,

Я к вам пришёл, как брат, как неизменный друг.

Феи и русалки окружают его.

О наконец я здесь – в глубоких тайниках

Легенд чарующих – где лёгкая отрада

Дарит душе покой… Мне чужд напрасный страх, –

Я не боюсь теней… Я чувствую… Прохлада

Склонилась надо мной… певучая Волна

Ласкается ко мне… И тайное Забвенье

Коснулось сердца моего… И Тишина

И Лунный Свет со мной… И неземное пенье

Волшебной Музыки неслышной, но живой –

Все здесь – в стране любви; все здесь и все со мной.

Снова начинаются танцы. Странник любуется ими… Но понемногу лицо его становится беспокойнее, движения порывистей. Он ищет, он ждёт чего-то.

Феи

Ты беспокоишься? О чём?

Чего ты ищешь?

Русалки

Ты взволнован?

Вдруг лицо Странника светлеет, проясняется… На его чёрной одежде появляются золотистые нити и полоски.

Русалки

Ты вместе с нами зачарован.

И сам становишься Лучом…

Странник

Я вижу там среди теней

Чудесный лик, меня пленящий…

И я хочу подняться к ней –

И разбудить тот образ спящий…

Кто дремлет в сказочном гробу

Вся средь цветов, среди гранита?..

Я вижу в ней свою судьбу…

Феи

То спит царевна Терезита…

Тогда странник выпрямляется и смелыми шагами направляется к ней. Цветы поднимают головки навстречу ему. В глазах их – блещут капельки росы – радостные слёзы… Странник склоняется над царевной – и поёт:

Странник

Вдали от красочных огней,

Среди людских чужих теней –

Я видел в грёзах образ ясный

Царевны дальней и прекрасной…

И знал, что где-то близь волны,

В стране озёр, где дремлют сны, –

В глубинах северного леса

Живет лазурная принцесса.

Услышь меня, от сна очнись,

Проснись, желанная, проснись.

Во мраке ночи я блуждал,

Тебя я звал, тебя искал…

Еще не знав тебя – влюблённый,

Уже прикованный, пленённый…

И сердцем путь я угадал…

Твой терем в звёздах увидал,

И на ладье своей крылатой,

Огнем и трепетом объятый,

Я отыскал тебя… Проснись,

И в душу грёз моих вглядись…

Я – раб любви и властелин,

Я вечный странник, я один…

Великим царством наделённый,

В твой образ радостно влюблённый,

Я приношу в храм красоты

Мои бессмертные цветы…

И от тоски ищу защиты

У златовласой Терезиты…

Проснись, желанная, проснись.

И к новой жизни вознесись!

Постепенно Странник становится всё светлее и светлее. Он осыпает царевну «бессмертниками»… Она начинает пробуждаться… Наконец, он наклоняется, целует её в уста, и беря её за руку – помогает ей подняться… Она восторженно глядит на него, в то время, как все присутствующие окружают их обоих.

Терезита

Странник желанный, твой голос певучий

В сердце холодном огонь разбудил…

Твой поцелуй – и сладчайший и жгучий

Новую жизнь предо мною открыл…

Кто ты? Откуда? И кто тебе мог

Путь указать в мой далёкий чертог?

Странник садится у ног её, и по мере его рассказа кругом светлеет и все тени и призраки становятся бледнее.

Странник

Кто я? Путник одинокий, светлый луч во тьме жестокой

Луч бессменный, неизменный

Свет бессмертный, незабвенный…

Жаждал я к тебе прильнуть, в ласках-грёзах отдохнуть,

Странник мысли, странник жизни

С детских лет к твоей отчизне

Я искал далекий путь…

В час лучистого заката, когда волны в блеске злата

Рассыпались и ласкались,

К чёрным скалам удалялись,

На корме немой ладьи, с лёгким трепетом в груди,

Я стремился к синей дали,

Где уж звёздочки мелькали,

С лунным блеском впереди…

Миг за мигом убегая, мчался, лодку подгоняя…

Ночь рождалась, улыбалась,

В ясных волнах отражалась…

Наконец, как блеск очей, в дымке радужных лучей

Засиял в дали волнистой

Словно месяц серебристый

Дивный остров – остров фей…

Вёсла плавно опуская, чёрной точкой в волнах тая,

Весь блестящий, весь скользящий,

Я летел на остров спящий…

Вот уж близок островок… Вот пронёсся ветерок

И, с волшебным песнопеньем,

Бросил лодку на песок…

Вдруг раздался перекличный звон, как пенье мелодичный

Звон зовущий, звон поющий

Звон, как плеск волны бегущей…

И мгновенно из ветвей, извиваясь лентой змей,

В блеске звёзд – дождём блистая,

Опустился, в красках тая,

Рой воздушно-тонких фей…

Сердце трепетно забилось, но не к ним оно стремилось.

И с волненьем, с наслажденьем

Стал искать я с нетерпеньем

Среди всех красот ночных – красоты очей твоих…

И найдя тебя, склонился,

Жаждой страсти распалился,

И тебе принёс мой стих…

Я пленился этой вечной жизнью сказочно-беспечной;

Улыбаясь и ласкаясь,

С хором фей перекликаясь,

Вековечно молодой, – становлюсь твоей судьбой…

Я примчался в терем дальний

Весь таинственно-хрустальный –

Чтоб склониться пред тобой…

Странник склоняется перед ней. Она поднимает его, и беря за руку, смотрит ему в глаза.

Терезита

Вещие сны твой приход предсказали…

Я и ждала, и болела тобой…

Сердце дрожало, и думы дрожали…

Знаменье дай, что ты прислан судьбой.

Странник

Вот тебе знаменье.

Он раскрывает свой плащ – и весь золотистый, увенчанный короной, становится Солнечным Лучом – от сияния которого бледнеют, исчезают все призраки и тени. Над озером густой туман.

Терезита (восторженно)

Солнце… Родимый…

Стелется свет твой цветами в крови…

Здравствуй, жених мой… Здравствуй, любимый.

Сердце открылось для вечной любви…

Царевна приникает к нему. Сцена любованья. Затем медленной поступью – они трогаются, обнявшись, в путь.

Наступило утро

В то время как Царевна и Странник скрываются в глубине рощи – раздаётся голос незримой феи Музыки.

Фея Музыки

Солнце вступило на остров таинственный,

Утро разбило рукою воинственной

Призраков красочный мир…

Скрылись виденья, феи, русалки…

Стали немыми и вереск, и фиалки…

Стелется в листьях зефир…

Падает с глаз золотая повязка…

Тихо кончается светлая сказка…

Солнце царевну берёт…

Всё засыпает и всё увядает…

Рано иль поздно, но всё умирает…

Только Любовь не умрёт…

Полосы тумана застилают весь лес, всю площадь; когда, через короткий промежуток времени туман начинает редеть и таять в солнечном просторе, – открывается прежняя картина… На берегу озера, у подножья гранитной глыбы, сидят, склонившись друг к другу – Девушка и Юноша. Солнце, бросив им рассветные лучи, пробуждает от сна.

Юноша (просыпаясь)

Ах, Солнце надо мной… И солнце… и она –

Осенних дней весеннее виденье…

Как хорошо кругом… Знакомая волна,

И шелесты листвы, и ветров дуновенье…

Проснись, скорей проснись…

Девушка (просыпаясь)

Ах, где мы?.. Кто ты?.. Ах.

Так это не был сон?.. Ты здесь со мной, о милый?

И солнце блещет нам, и слышится в кустах

Шуршанье, переплеск…

Юноша

И песней синекрылой

Встречает нас в тиши лазурная вода

И серебристый мох…

Девушка

Скажи мне, мой любимый,

Откуда мы пришли, и держим путь куда?

И что связало нас мечтой неуловимой?..

Юноша

Откуда мы пришли? Из жизни, из тревог…

Из мира, где любовь всегда закрыта маской…

И вот коснулся нас какой-то новый бог,

И души осветил пленительною сказкой…

Он звал нас за собой, и мы пошли за ним,

И открывались нам неведомые страны…

Всё прежнее ушло, рассеялось как дым,

Как в солнечной заре расходятся туманы…

Чужие до сих пор, – мы шли одним путём…

В стране загадочной друг друга нагоняли;

И, наконец, сошлись… и разожглись огнём…

Мы в сказке встретились, и сказкою мы стали…

Ты помнишь?

Девушка

О молчи… Я помню всё теперь…

Как хорошо кругом… Как хорошо быть сказкой…

Но сон ведь кончился?

Юноша

О, нет, родная, верь.

Верь в празднество любви, согрей ты сердце лаской,

И Вечность бросит нам бессмертия цветок…

Девушка

Как хороша Любовь… Мы царствуем, мы – боги…

Юноша

Смотри, какая жизнь… Как мирно и светло…

Девушка

Все это наше, да?… Безмерные чертоги,

Где мы блаженствуем…

Юноша

Как тонкое стекло

Спокойно озеро…

Девушка

То озеро забвенья…

Юноша

А волокнистый мох, как бархатный ковёр,

Как ложе пышное, как ложе наслажденья

Серебряным плащом раскинут средь озёр…

Девушка

Счастливый день любви…

Юноша

Сосновые аллеи,

Открыв широкий мир, зовут нас в даль.

Девушка

Куда?

Юноша

Туда, где спрятались русалки, тени, феи…

Где мы останемся царями – навсегда…

Девушка и Юноша поднимаются и, прислушиваясь к звукам леса, озера, и к шумному биению сердец влюблённых – оборачиваются лицом к Солнцу.

Юноша

Я слышу зов…

Девушка

То зов напевный

Чудесной музыки зари…

Идём скорей…

Юноша

Идём, царевна

Девушка

В сердцах огни…

Юноша

То алтари

Перед божественным престолом…

Идём скорей…

Девушка

Вперёд, вперёд…

Юноша

Нам Солнце ярким ореолом

Венчает – в жизнь лазурный вход…

Девушка

В душе – покой…

Юноша

Душа светла… Какая тишь…

Девушка

Какие краски…

Юноша

И если сказка – сном была, –

Пусть будет жизнь прекрасней сказки…

Девушка

Идём… Я слышу тихий звон… Мечта и жизнь…

Юноша

Любовь и сон…

Девушка и Юноша идут вдоль берега озера – Светлые, бодрые, бессмертные… Солнце венчает их… Тишина…

III

Сказка зимнего утра

Сказочные лики:

Девушка (Царевна Терезита)

Юноша (Странник)

Фея Тишины

Фея Ветра

Фея Света

Тени

Снег

Местоположение то же, что и в предыдущей сцене, заключающей «сказку осенней ночи». Только озеро замёрзло. Глубокий гладкий снег покрывает все лесное пространство, нависая в белеющих деревьях – и расстилаясь ярким ковром между ними… Холодный ветер. Метель. Раннее утро.

Из глубины выбегают на лыжах – впереди Юноша, позади его Девушка… Они измучены, усталы, с трудом подвигаются вперёд.

Юноша

Сюда, сюда, спеши, моя подруга!..

Здесь, защищённые от ветра, переждём, –

Пока над озером промчится эта вьюга,

И путь откроется…

Девушка

О да, мы отдохнём!..

Устала я… Как долго мы бродили…

Где были мы – не знаю я… А ты?

Юноша

В стране загадочной, в стране чудесной были,

Сбирая пред зимой последние цветы…

Любили мы…

Девушка

Любили и стремились

Вперёд, вперёд, к неведомой судьбе…

(сжимается от холода)

Юноша

И оба потому так сильно утомились,

Что в жизненном пути мы не дали себе

Большого отдыха!..

Девушка

Хотелось жизни, жизни!..

Не сна, а бодрости порыва!..

Юноша

День за днём

Мы делали свой круг, чтобы придти к отчизне

Уже сплетёнными любовью и трудом!..

Девушка

Устала я… Боюсь, не хватит силы

Ещё идти вперёд… Дойдём ли к цели мы?

И не откроются ль нам снежные могилы

В сугробах сумрачных сверкающей зимы?

Юноша

Не бойся, не теряй ни веры, ни надежды!..

Должны прийти в наш край, и значит – мы придём!..

Закутайся теплей в печальные одежды,

Прижмись ко мне, и я – своим теплом –

Тебя, желанная, утешу и согрею…

(садится на глыбе гранита)

Девушка

Мой дорогой, скажи: ещё далёко нам

Идти в свою страну?..

Юноша

Далёко ль? О родная,

Как странно!.. Посмотри…тот остров… Да ведь там

Мы сказку видели… Смотри, того не зная,

Мы вновь пришли сюда, к началу наших дней,

К источнику любви…

Девушка

О, неужель, любимый,

Здесь в ночь осеннюю под пенье стройных фей

Ты подошёл ко мне в огне, но неспалимый?!

Юноша

Здесь я познал Любовь, здесь я нашёл тебя…

Так верь же, что теперь близки мы к нашей цели!..

Девушка

Опять мы здесь, в стране, где лик твой возлюбя –

Себя познала я…

Юноша

Смотри! Уж нет метели…

Родится тишина… Усни, мой друг, усни!..

Разверзлись облака… И солнце вновь над нами

Бросает нам с небес маячные огни!..

Девушка

Уснём, и снова в путь победными шагами!..

Замолкла метель. Сквозь тучи проглядывает солнце. Девушка прижимается к груди Юноши и засыпает… Спускается тюлевый занавес и поднимается снова.

Всё яснее и яснее вырисовывается лесная поляна. На снежной равнине высится хрустальное тронное кресло – от подножья которого в обе стороны тянется полукругом хрустальная скамья. Невдалеке виднеются горные отроги… Словно дикие причудливые цветы свисают с них замерзшие каскады. Вдруг на сцену выбегают увешанные крохотными, серебристо звучащими колокольчиками, Феи в белых одеждах… Фея Музыки начинает играть на звучной лютне… Раздаются чудные волшебные звуки – под которые другие феи исполняют лёгкий волшебный танец. По бокам – феи Тишины и Света, а в центре фея Ветра… Красиво развеваются белые одежды… Потом звуки становятся тише, почти замирают… Феи садятся по левую сторону подножья, фея Музыки в центре… Снова выбегают четыре девушки – Тени. Опять усиливается музыка и Тени танцуют свои танцы, по окончании которых садятся по правую сторону подножья.

Фея Тишины

Сядем, сёстры, в круг игривый

И поверим в добрый час

Мы друг другу все порывы,

I Тень

Все мечты, которых в нас

Зародила наша юность!..

II Тень

Наша вечность, наша власть…

III Тень

Ярких песен многострунность,

Лёгких танцев – ритм и страсть!..

Фея Ветра

Я была на льду озёрном;

Там, одеты в сапожках,

Дети – полчищем узорным

Раскатились на коньках…

Ветром буйным и задорным,

Их загнала до реки…

И движением проворным –

Я кидала в них снежки!..

Фея Света

Я в лесу бродила

По чужим следам…

Как там чудно было!..

Вдруг, гуляя там,

Средь сугробов милых

Лыжи я нашла…

Кто-то обронил их…

Я себе взяла…

Мучилась, старалась,

Падала, смеялась…

Побежать хотела

Резво, как дитя…

Хлоп! – и полетела…

Так и не сумела

Научиться я!..

(Феи весело смеются)

IV Тень

Я спустилась низко

По лесным снегам…

Подошла я близко

К горным деревням…

Волки завывали,

Мой тревожа слух…

Где-то в тёмной дали

Закричал петух…

Фея Тишины

Тише, я слышу шагов приближенье…

Поступь воздушно-легка и тиха…

Пусть же навстречу – летит наше пенье…

Это – Царевна ведет Жениха!..

Феи и Тени

Здравствуй, царевна вечно-прекрасная!

Здравствуй, жених горделивой Мечты!..

Дети природы – солнцу подвластные –

Славят владык неземной красоты!..

В глубине появляются Царевна и Странник… Они всходят на трон… Царевна садится, Странник стоит позади неё.

Феи и Тени

Звёзды снежинок алмазом блистают,

Светлой царевны наряд украшают…

Зелень елей и ползучего мха –

Словно цветы на груди жениха!..

Слава, Блаженство! Бессмертною песней

Мы окружим вас, как вечным венцом…

Пусть ваша жизнь будет ярче, чудесней

Песен и сказок!.. И пусть пред концом

Долгой зимы, пред весенним рожденьем

Солнце согреет нас нежным лучом!

Царевна

Сладкая нега певучим томленьем

Душу ласкает…

Странник

Ты плачешь? О чём?

Царевна

Плачу от счастья, божественной радости;

Плачу от ласки, от неги и сладости…

Солнце, склонись надо мной!

Странник склоняется над ней, изливая свет, падающий на всех.

Странник

Пусть моя ласка волной согревающей

Души наполнит мечтой несмолкающей,

Верой, что с новой весной –

Солнце с Любовью навек обручится!..

Феи и Тени

Верим, мы верим, и жаждем и ждём!..

Всё растворится, всё претворится,

Всё возродится под светлым лучом!..

Царевна

Осенью ль тёмной, зимой ли туманной

Летом ли знойным, весной ли желанной, –

Раз живо солнце – жива красота!

Феи и Тени

Всё здесь прекрасно: и холод и вьюга…

Всё здесь ласкает и любит друг друга…

Солнце открыло в мир счастья врата!..

Лежащая посереди полукруга перед троном белая фигура снега – приподымается.

Снег

Раз живо солнце – нет смерти природе!

Сброшу я белую маску зимы,

Ринусь я в пропасть – всё дальше, к свободе,

Всё обмывая: утёсы, холмы…

Вниз, через бездны, весенним потоком

Громко и звонко прольюсь я вперёд!..

Там, в океане безбрежно-широком,

В зеркале вечных ликующих вод, –

Спрячется солнце лицом золотистым!..

Феи, ликуйте!.. Не бойтесь зимы!..

Бог среди нас!.. Он дыханьем лучистым

Нас зачарует от мрака и тьмы…

Царевна

Дети, приблизьтесь, и в круг соберитесь,

С тихою лаской друг к другу прижмитесь…

Ну, а теперь, когда вы близ меня, –

Пусть вас возрадует тайна моя!..

Все сближаются возле неё; Снег у ног её; Странник, окружённый ореолом, – светло улыбается.

Помните ль, ночью осенней однажды

Песню я пела… И радость и стон

В сердце звучали, исполненном жажды…

«Кто-то сегодня нарушит мой сон»!

Помните ль, – сон был нарушен… Из дали

Странник явился в наш северный край…

Очи его свет зари излучали –

Сам он был строен и весел, как май…

Юноша тайный был Солнцем… И страстно

Вашу Царевну давно он любил!..

Ныне – я Страннику – Солнцу подвластна…

Светом он душу мою полонил!..

Ныне я счастлива… Жду с упованьем

Дня, когда все мы от зимнего сна

Бодро очнёмся!.. И нашим венчаньем

Будет грядущая Радость-Весна!

Феи и Тени

Славьтесь, владыки земли и небес,

Сказочной жизни и вечных чудес!..

Царевна

Пойте, как пели!..

В пространство, вперед!

Феи и Тени

В вихре метели

Вскружим хоровод!..

Вперёд выступают Фея Ветра и Снег… Они начинают танец, который становится всё быстрее и быстрее… Разлетаются снежинки, которые заволакивают всю ликующую группу. Солнце продолжает сиять…

ЗАНАВЕС БЫСТРО ОПУСКАЕТСЯ

Следующая картина представляет собой – запущенный парк – перед домом, стоящим влево от зрителя. Зимняя природа… Из глубины показываются Юноша и Девушка… Они стремительно бегут на лыжах.

Юноша

Вперёд, вперёд! Теперь – одно мгновенье –

И, после долгих дней скитанья и терпенья, –

Заслуженный покой откроется для нас!..

Девушка

Как радостен, как свеж – прихода ранний час!

Юноша

Здесь каждая тропа желанна и знакома…

Вперёд, ещё вперёд!.. Мы у себя!.. Мы дома!..

(Подбежали к дверям и снимают лыжи)

Девушка

Благословен тот день, когда в далёкий путь

Ушли мы для того, чтоб души встрепенулись!..

Благословен тот день, когда мы вновь вернулись,

Чтоб вместе бодрствовать и вместе отдохнуть!..

Юноша

Здесь ждёт нас новый мир!..

Девушка

Мир Солнца и Любви!..

Юноша

Мир светлого труда…

Девушка

Рожденья новой жизни!..

Юноша обнимает Девушку и оба поворачиваются, воздевая глаза к небу.

Юноша

Великий Бог Любви, внемли, благослови

Детей, вернувшихся для радости – к отчизне!..

Солнце становится ярче, багряней – освещая дверь дома, стоящего в стороне.

Девушка

Бог Солнца и Любви, наш вечный покровитель

Указывает путь сияющим лучом!..

Юноша

Смелей вступай в родимую обитель!..

Войдём, любимая, войдём!..

Вся сцена застилается ярким светом Солнечного Сияния. Юноша открывает дверь, – и пропускает девушку вперёд… Она вступает смело и свободно.

Занавес

IV

Сказка весеннего дня

Сказочные лики:

Девушка

Юноша

Феи

Тени

Та же обстановка, что и в предыдущей сцене, последней сцене «Сказки зимнего Утра»… Весенний день… Всюду молодая зелень… Ликованье природы… Щебечут птицы.

Из разных концов парка идут навстречу друг другу Юноша и Девушка… В руках последней полевые цветы.

Юноша

Я из лесу… А ты?

Девушка

Я только что сбирала

Цветы и травы на лугах…

Юноша

Как хорошо в лесу!.. Всё пело, щебетало!..

Всё шумно и светло!.. В деревьях и кустах –

Всё полно жизнью!..

Девушка

Ах, как радостно мгновенье,

Когда весенняя воздушная волна

Вливает в грудь струю блаженства, вдохновенья…

Она пьянит меня…

Юноша

Волшебница-весна

Меня обвеяла дыханьем ароматным,

И я почувствовал в себе источник сил!..

Я жить хочу, да, жить – в союзе благодатном

С тобой, любимая! Нас Рок благословил!..

(Обнимает девушку)

Девушка

Ты слышишь, друг мой?.. Гром гремит…

Юноша

Блистают первые зарницы…

Девушка

Лес призадумался, молчит…

Юноша

Замолкли в ожиданье птицы…

Девушка

Что вижу я?

Юноша

Прижмись ко мне!..

Девушка

Всё небо в красках и огне!..

Юноша

Бежим вперёд…

Девушка

Опять виденье

Юноша

Опять пророчество судьбы!..

Девушка

Пойдём склонимся на колени,

И солнцу вознесём мольбы!..

Юноша и Девушка быстрыми шагами направляются в сторону опушки леса. Небо краснеет и золотится.

Занавес

Открывается горный лесной ландшафт. На краю холма стоят коленопреклоненными Юноша и Девушка. А в пространстве впереди их – картина III-й сцены «Сказки Летнего вечера». На цветочном троне Царевна, возле неё с протянутыми к ней руками Странник Солнце… Окружая их пёстрой гирляндой – всех цветов радуги – танцуют Феи и Тени.

Феи и Тени

Весна пришла, весна пришла!

Настал великий час венчанья!

Да вознесётся к вам хвала,

Привет и песни ликованья!..

Пускай торжественно звучит

Гром гимна брачного над нами;

Венок из молний окружит

Ваш трон огнистыми стрелами!..

Пусть тучи в бдении суровом

Обнимут вас своим покровом,

И скроют таинство любви

От взоров неба и земли.

Тёмные грозовые тучи закрывают Странника и Царевну. Наступает полумрак… Гром и молния… Юноша и Девушка прижимаются друг к другу.

Феи и Тени

(невидимы)

Хвала весне! Она полна

Огня любви и вдохновенья!..

Хвала, да здравствует весна

И новых жизней зарожденье!..

Гром и молния продолжаются, освещая долины и холмы. Падает тюлевый занавес и картина меняется.

Лесная поляна. Юноша и девушка обнявшись стоят на траве, под тенью одинокой берёзы… Далеко вверху виднеются в лучах солнца Странник и Царевна. От них до юной четы возлюбленных протягивается радуга – состоящая из гирлянды Фей и Теней.

Юноша и Девушка пробуждаются от сна любви… Виденье меркнет, бледнеет…

Юноша

Над нами радуга!..

Девушка

О сладкий миг любви!..

Пред богом истинным мы таинство свершили!

Юноша

Весна внушила нам желания свои,

И сны весенние навек нас обручили!..

Девушка (проникновенно)

Теперь настанут дни, недели и года,

Когда за часом час мы, связаны мечтою,

В кругу свободного прекрасного труда

Наполним жизнь бессмертной красотою!..

Юноша (проникновенно)

И если в смертный час, час нисходящей тьмы

Бог – Солнце спросит нас: «Что делали? Чем жили?»,

С безумной радостью ответим оба мы:

– Что делали? – Любили!

Горячо обнимает девушку. Общее ликованье: Солнца, Весны и Любви.

Занавес

Послесловие

Итак, я сон свой рассказал,

Что снился мне осенней ночью,

Когда в душе огонь дрожал,

Когда казалось, что воочью

Я вижу фей – воздушный бал…

Проснулся день… И сон исчез…

Но сон тот – сказкой обернулся –

И вновь звучал певучий лес,

Лучи сверкали из небес,

И рой видений – вновь очнулся…

Но сказка кончилась… и спета…

И снова жизнь ворвалась в грудь…

Прощай, мой друг, Царевна света.

Прощай. И в грёзах – не забудь

Тебя воспевшего поэта…

Октябрь 1912 г.

С.-Петербург

Гр. Гнесин

Стихотворения разных лет[99]

Из письма к О. Ф. Гнесиной [100]

Ты помнишь ли ту песнь? – Охваченный любовью,

Твой первый поцелуй я с уст твоих сорвал…

Ты помнишь ли, как звучно и как нежно

В тиши ночной тогда он прозвучал….

Но время шло вперёд. – Ты помнишь, как-то ночью

Я у пруда тебя в последний раз встречал,

Ты помнишь ли, как глухо, но как нежно

В последний раз тебя поцеловал…

Ты помнишь ли меня? Расстались мы навеки,

Но в сердце я твой лик запечатлел…

Ты помнишь всё: и ночь, и парк, и те аллеи,

Но ты забыла песнь, что соловей нам пел!

19/VIII 1901 г.

Из письма к М. Ф. Гнесину из Женевы от 26/13 ноября 1903 Г. [101]

Поток

Припав к сырой земле, прикованный к скале

Стоял могучий дуб… И стоя, он смеялся

Над тем, что пасть раскрыв, грозил ему обрыв…

Он слишком крепок был и смерти не боялся!

* * *

Внизу же клокотал, ревел, стонал, рыдал

Поток, бегущий с гор… Смеялись и колоссы,

Стоящие кругом, поросшие уж мхом

Старинные друзья, могучие утёсы…

* * *

Лишь только злой поток, неотразим, как рок,

Работал без конца, шумел… но не смеялся!

Он скалы подмывал, рвал камни ото скал,

И, полный свежих сил, он дальше пробивался!

* * *

За годом мчался год, за веком век… и вот,

Однажды ночью гул раздался над землёю…

И дуб затрепетал… Поток загрохотал

И прорвался вперёд – под гордою горою!

* * *

И грохнула скала, и вместе унесла

Она и дуб с собой – в пучину волн потока,

А он… Он клокотал, стонал и хохотал,

Гордясь пред миром тем, что отомстил жестоко!..

* * *

Так и в душе моей цвела и развивалась

Средь каменных основ невинности моей

Всех мыслей чистота… И зло она смеялась

Над грязью чувственных и пошленьких страстей!

* * *

Однако шли года… И вот однажды в ночь

Коварных чувств волна – фундамент тот подмыла…

И рухнула скала, и всё откинув прочь

Что выросло в скале, – волна всё затопила!

* * *

И чувствую теперь, что там, в душе моей

Какой-то демон злой от радости трясётся…

Я знаю… То поток осмеянных страстей,

Гордясь победою – над чистотой смеётся!

25.X.03

Из письма к М. Ф. Гнесину из Алушты в Неаполь от 29 ноября 1905 Г. [102]

Осенняя тоска

В лесу, бледнеющем в зелёной глубине

Склонившись головой над влагою кристальной

Ключа змеистого, на почерневшем пне

Смеялась женщина улыбкою печальной…

Бродить уставшая, осенняя тоска

Уселась у ручья, растрёпанная, злая…

Всегда беспечная и вечно молодая,

Она, неслышная, скользит, как облака.

В лохмотьях, грязная, в лесу сидит она

И пыльною ногой о воду ударяет…

И с тихим ужасом пугливая волна

От странной женщины поспешно убегает…

Тоска встаёт и поступью ленивой

Плетётся к деревням, затерянным в лесу.

Дыханьем огненным она сушит росу;

И падают листы с боязнью суетливой.

Пришла… стучит в окно. На треснувшей печи

Лежит сухой старик и тихо умирает –

И шёпот в полусне: «Эй, кто там? Не стучи!»…

…Тоска идёт вперёд и песню напевает…

Пришла… Толкнулась в дверь… здесь девушка лежит,

Её лицо горит и светится любовью…

Тоска вошла, приникла к изголовью,

Шепнула что-то той… И та уже не спит;

Рыдает… и в глазах любовь уже остыла,

И слышится укор в надорванных словах…

Лицо тоски улыбка озарила…

Она закрыла дверь и спряталась в кустах…[103]

В лунную ночь

Словно звёздами незримо подожжённое

Море искрится [светится], как камень слёз – опал…

Мне мерещится виденье белолонное…

Это Ночь-красавица бродит между скал…

* * *

Не шуршат деревья, напоённые

Свежим запахом трепещущей волны…

Спят и скалы, тихим морем опьянённые,

Между них скользят во мгле сказочные сны.

* * *

Облака расплылись, бледно-тонкие…

Еле движется беспечно-сонный вал…

И доносится лишь пенье нежно-звонкое…

Это Ночь-красавица бродит между скал.

Из письма М. Ф. Гнесину из Алушты в Санкт-Петербург от 8 сентября 1906 Г. [104]

В бурю

Проснулось наконец волнующее море,

И снова гимн борьбы там грозно прозвучал!

И гул могучих сил в бушующем просторе

Поднялся, загудел, заплакал, застонал!

Гремя каменьями, сверкая солнцем пены,

Стеной бесстрашных вод из сумрака ползут

Валы безумные, и рушатся на стены

Прибрежных скал, и бешено ревут!

Вот-вот… ползёт волна… ударилась… упала…

Распалась брызгами сверкающих огней…

Столкнулася с другой, её в объятьях сжала…

И, с воплем ужаса, разбилась вместе с ней!

Порыв

Безмолвно мечтая,

Беззвучно рыдая,

Я грёзами даль неземную ласкал…

И в воздухе чистом,

В просторе лучистом

Незримый, бесшумный мой гений витал,

Прекрасный, как солнце, как счастье – безумный,

Прозрачный, как горный кристалл.

О, радость творенья!

Волны вдохновенья

Меня закружили, спустили на дно –

Глубокого моря

И ласки, и горя,

Где смех и рыданья слилися в одно,

Где сердцу страдальца за годы терзанья

Награду найти суждено!

Из письма М. Ф. Гнесину в Санкт-Петербург от 8 декабря 1906 Г. [105]

* * *

Дрожат, скользят огни… свистя, шары смертельные

Поют над родиной напевы колыбельные:

«Спи, гордая страна, под пологом кровавым…

Свободной воли нет стремленью твоему…

Нет места на земле твоим героям бравым…

Смерть уготовила им вечную тюрьму!»

Нет, рано тешиться своей кровавой тризною

И шутовски плясать над скорбною отчизною!

Всё торжество шутов – не более, как маска…

Безумным ужасом трепещут их сердца…

Они предчувствуют, что эта злая пляска –

Движенье судорог, агония конца…

Нет, рано ликовать над родиной печальною

И петь с насмешкою ей песню погребальную!

Настанет день весны…Он близок… Он чудесен!

С кровавым саваном сползёт тяжёлый сон…

И вот, в могучий хор свободных, новых песен

Вольется благовеста звон!

Сонет

Мои песни, как осени слёзы печальные,

Как туманные дымки усталых вершин,

Как улыбки ручья молчаливо-хрустальные,

Как дыхание ветра цветущих долин…

В этих песнях дымятся огни погребальные,

В них хоронятся грёзы минувших годин…

И звучат одиноко напевы зеркальные

Оттого, что и сам я был вечно один!

Я люблю эти песни, как волн еле слышные сказки,

Как старинные саги мятущихся горных ветров,

Как в заката часы, светло-нежные, звучные краски

Полусонных, немых, бесконечно-живых облаков,

Или слышатся в них, как в рыданиях эха лесного

Трепетания сердца больного!

Остров фей (фантазия)

В час лучистого заката, когда волны в блеске злата

Рассыпались и ласкались,

К чёрным скалам ударялись,

На корме немой ладьи, с лёгким трепетом в груди

Я стремился к синей дали,

Где уж звёздочки мелькали

С лунным блеском впереди.

* * *

Час за часом, убегая, мчался, лодку подгоняя…

Ночь рождалась, улыбалась,

В ясных волнах отражалась…

Наконец, как блеск очей, в дымке радужных лучей

Засиял в дали волнистой,

Словно месяц серебристый,

Словно терем лучезарный – дивный остров, остров фей!

* * *

Вёсла плавно опуская, чёрной точкой в волнах тая,

Весь блестящий, весь скользящий,

Я лечу на остров спящий…

Вот уж близко островок, вот пронёсся ветерок

И с волшебным песнопеньем,

Томным звоном и гуденьем

Бросил лодку на песок!

* * *

Из ладьи я встал, усталый… Остров странный, небывалый,

Полон песен, был чудесен…

И, мечтой своей занесен,

В этот тёплый край ветров, я бродил вдоль берегов,

Там, где в воздухе, объятом

Сладко-нежным ароматом,

Расплескается шептанье засыпающих цветов…

* * *

Остров светлый, остров чистый, то в полянах, то скалистый,

Весь цветущий и поющий,

К жизни весело зовущий,

Полный бледных тубероз, колыхающихся лоз

То глициний, то сиреней,

Полный нежных дуновений

Бледно-розовых мимоз…

* * *

Желтоглазые нарциссы и лиловые ирисы…

Мак прекрасный, мак опасный,

Мак, как пламя страсти, красный

Иль, бросая томный взгляд, – водных лилий стройный ряд,

Ряд магнолий белоснежных,

Анемон безмолвно-нежных,

Очи лотоса-красавца ярким пламенем горят.

* * *

Вдруг раздался перекличный звон, как пенье, мелодичный,

Звон цветочный в час полночный,

Звон, как песнь волны проточной…

И мгновенно из ветвей, извиваясь лентой змей,

В блеске звёзд, дождём блистая,

Опустился, в красках тая,

Рой воздушно-тонких фей!

* * *

Обнимая стан мимозы, заиграли гимн стрекозы,

Раздались в тиши рулады,

Трели странницы-цикады….

И под песню светлых вод фей лазоревых народ

От дневного сна очнулся

И по лесу растянулся

Разноцветною гирляндой их волшебный хоровод!

* * *

С камня прыгая на камень, зажигая в рощах пламень, Обнимаясь и лобзаясь,

Тихо, нежно улыбаясь,

Феи пляшут тут и там, по долинам и камням;

Пляшут группами, попарно,

То беспечно, то кошмарно,

По земле и по волнам!

* * *

Разжигая жаждой счастья, чудной негой сладострастья,

Феи бьются и смеются,

Их тела, как нити, вьются…

Аромат их знойных тел, белоснежных, словно мел,

С роз дыханием сливаясь,

В чистом воздухе купаясь,

Расплываться сизой дымкой, растворяться не хотел!..

* * *

Снова слышен перекличный звон, как пенье, мелодичный.

Снова феи, точно змеи,

Расползлись в цветов аллеи…

Вдалеке, из тёмных туч, из ущелий горных круч

В блеске красок перламутра,

Луч ликующего утра,

Вышел первый, нежный луч!

* * *

Сквозь ветвистые оконца виден диск родного солнца…

Я очнулся, оглянулся, Сел в ладью и оттолкнулся

Я веслом от чёрных скал… и на дно ладьи упал…

И, проснувшись, понял ясно,

Что мне грезилось прекрасно,

Что я – остров фей чудесный – лишь во сне своём видал.

К «Инайали»

Переливчатые песни, сказки звонко-золотые,

Точно звёздные бокалы, блеском солнца налитые…

Я хочу венец устроить из гирлянды песен нежных

И вплести в него алмазы, перлы грёз хрустально-снежных

И один венец лучистый на головку Инайали,

Той прекрасной Инайали, в чьих очах – закат печали,

Чей призывный голос льётся, как ручейное журчанье;

Чья ласкающа улыбка, словно лунное лобзанье,

Чьи глаза синее неба, чья душа горит в раздолье,

Чья любовь нежней и звонче песен жаворонка в поле,

Так звучите же вы, песни, блёстки солнечной эмали,

В честь её, кого я прóзвал, с тихой лаской – Инайали!

Победно

Греми, о море, в родном просторе,

И, хмуря очи, ночь обойми!

И в гневе бури, с груди лазури

Тунику звёзд – ты без слов сними!

Пусть в страхе боги раскроют тоги

И спрячут небо за цепью туч…

Греми победно и скрой бесследно

Свою добычу в ущельях круч.

Валов гремящих, валов гудящих…

И утром – солнца не пропускай!

Греми и смейся, о землю бейся!

Трепещут боги…Молчи… Пускай!

Когда же к ночи ты взглянешь в очи

Богов – и схватишь их жалкий взгляд….

Тогда с улыбкой из пены зыбкой

Ты вынь тунику – и брось назад!

Замок мечты

Я счастьем ласки напоён,

Я сердцем девы вдохновлён.

Во мне горит огонь стремленья.

И это новое влюбленье

Дарит мне рай и обновленье

И новых грёз лазурный сон,

И серебристых песен звон!

Я в зное счастья ввысь стремлюсь,

Кому-то Высшему молюсь

И, полный жажды обладанья,

На нитях страсти и лобзанья

Я строю замки из желанья

И к этим замкам я парю,

И в них люблю я и царю!

В тумане

В тумане путь. Опасен шаг.

Как будто[106] крыльев трепетанье

Иль[107] волн скользящих лепетанье,

И вздохи непонятных саг…[108]

Не знаю я, что предо мной…

Быть может, это море плещет,

Тревожный[109] ветер парус хлещет

И мой вещает[110] путь иной…

Быть может, я достиг долин,

Где освежительной струёю

Источник бьётся над землёю,

И это – горный властелин –

Орёл крылом разит простор,

И эта песня – гимн весенний.

А может быть, туман сомнений

Несёт мне вещий приговор…

И царство смерти предо мной

В двух-трёх шагах дымится кровью…

Уже я близок к изголовью!

То тихо плещет кровь струёй,

То крыльев смерти слышен шум,

Та песня – сердца содроганье…

Идти иль нет? Молчит сознанье…

Мой разум мрачен и угрюм!

Хотелось б сердцу отдохнуть

От завлекающей тревоги…[111]

Пора идти!.. Но нет дороги!

Опасен шаг…В тумане путь!

3 стихотворения разных лет из письма М. Ф. Гнесину из Финляндии [112]

Звуки

В ночной тишине каждый звук монотонный

Звучит, точно колокол. В совести сонной

На стук этот – эхом мой страх отзывается,

И в сонмы видений ночных расплывается…

Опять зазвучало… Опять эти муки!..

Откуда они – эти злобные звуки?!

Не черви ль упорные дерево точат,

В ночной тишине мне о смерти пророчат?

(1904)

Волна

В одежде белоснежной из пены невесомой

Волна бежит на берег, беспечно молодая…

К могучему утёсу бессильно припадая,

Лобзая камень моря с влюблённою истомой,

И нежится, и плачет, объятий ожидая…

В одежде невесомой из пены белоснежной,

Утесом горделивым отброшена сурово,

Она бежит и плачет… Но в мире нет другого,

Кто б был его прекрасней!.. И с верой безнадежной,

Она, полна печали, к нему стремится снова!..

(1905)

Бывают дни, когда в душе усталой,

Как будто оживлён волшебною игрой, –

Проснётся ласковый, цветистый, как опалы –

Неспетых песен рой…

Когда-то… в юности я песен знал немало,

И лучшие я скрыл во имя светлых дней…

Но не пришли те дни… Жизнь таяла, сгорала…

И смех отчаянья – был песнею моей!..

И вот, когда любви улыбка – на мгновенье

Безмолвно и светло мелькнёт передо мной, –

Тогда из глубины, как слёзы откровенья, –

Прольётся песен рой незримою волной…

И в эти дни – в стране обетованной

Меня ведёт – надежд развёрнутая нить…

И жизнь, мне кажется, становится желанной,

И я хочу – любить!..

(1908)

Стихи разных лет без датировки [113]

Баллада

Быв скован цепью кудрявых грёз,

Я задыхался от горьких слёз.

Эх, кабы мог я оковы снять,

Над морем смерти орлом летать!

И мощь в себе я вдруг ощутил,

И цепь мечтаний я вмиг разбил…

Над морем смерти я стал парить,

Простор и волю, и жизнь любить…

Но вот из тучи – огнём стрела

Летит навстречу – убить орла…

Крыло трепещет… в крови вся грудь…

Клокочет море… мой кончен путь!

Эх, кабы цепи, да в эту ночь

Меня подняли от моря прочь!

Я снова полон кровавых слёз,

Зачем я сбросил цепь дивных грёз?

Гроза

Грозы колесница гремит в облаках

И рвутся могучие кони.

Под гневом богини рождается страх…

Улыбка змеится на мрачных устах…

И ей ли бояться погони?

Меж тем, на востоке, умывшись росой,

Лучистым мечом потрясая,

Бог Солнце в погоню спешит за грозой…

И хмурые тучи легли полосой,

В тумане богиню скрывая…

И к западу мчатся… И вот их уж нет!

Привет победителю-Богу!

И льётся отвсюду серебряный свет,

И радужной лентою мир разодет,

Закутан в лазурную тогу!

Тоска

Опять надвинулись седые облака

И снова от меня сиянье дня закрыли…

И птица старая – унылая тоска

Расправила опять свои стальные крылья.

Опять сижу один… Свеча едва горит…

Большая голова склоняется всё ниже…

А птица чёрная в окно мое стучит

И бьётся об стекло, и каркает «Впусти же!»

Капли

Мы в недрах родились свободных облаков;

Дождём рассыпались мы в высохших долинах…

А на горах седых, в подоблачных вершинах

Из глуби сумрачных безжизненных снегов

Давно текут ручьи, питая лес сухой…

И мы, свободные, в одно сольёмся с ними,

И вместе протечём потоками большими,

Разрушим вместе мы преграды пред собой!

* * *

Смерти нирвана, как дно океана,

Тайною манит бесстрастной…

Дни без просвета, как тучи средь лета,

Тянутся вдаль безучастно…

Муки людские, как волны морские,

Катятся в вихре потока…

Счастье ж земное, как солнце дневное

Где-то далёко…далёко…

Ущелье

В ущелье сырое, безвыходно тесное

Луч солнца проник. И, к утёсам прильнувши,

Лобзаньем своим обратил он в чудесное

Мир мрака и скорби…

И филин уснувший

Проснулся от света, и, света боящийся,

Он ринулся в пропасть…

Вверху же в ущелье

Бежал этот луч полосою светящейся,

И птицы, и камни о нём только пели!

Несчастье

В дупле бездонном, в лесу дремучем

Живёт несчастье, и ядом жгучим

Блестящих в мраке кривых лучей,

Бегущим в воздух из недр очей,

Всё умерщвляет…

И лес живой

Трепещет в страхе сухой листвой;

И змей, и птицы ложатся рядом,

И оба гибнут под тяжким градом

Лучей слепящих… И в тьме ночной

Всё слышны стоны да ветра вой.

В лесу

На кладбище лесном, средь зелени ветвистой,

Среди затоптанных, заброшенных могил,

В тени сосны, печальной и душистой,

Свою мечту я хоронил.

Живая иволга рыданьем заливалась;

Кукушка плакала уныло за рекой…

И смерти песня глухо раздавалась,

Звуча знакомою тоской…

И поднялись цветы навстречу новой гостье;

И лес, шумящий лес, в печали слёзы лил,

Когда в вечерний час на брошенном погосте

Свою мечту я хоронил.

Смерть

Докучливой рукой мороз в окно стучится…

Кружится яркий снег в расщелине домов,

Ложится полосой меж морем облаков

И черною землёй…

Мне душно, мне не спится!

Деревья голые дрожат. На их верхушках

Повис тяжёлый снег… от плошек льётся свет…

Старуха умерла… её сухой скелет

Безжизненно застыл на сморщенных подушках…

Недвижная, она лежит в своей постели,

И слёзы на щеках застыли, как роса…

Под окнами лежит сугробов полоса…

Весёлые огни ещё не догорели…

Весна

Шумит беззаботно развесистый лес!

Как нежно звучат его сказки!

Как стройно глядят с отдалённых небес

Лучи из-за облачной маски…

* * *

Змеистую струйку со смехом несёт

На берег волна за волною;

И всё веселится, смеётся, поёт,

Всё дышит цветущей весною…

* * *

От леса до неба, от моря до гор

Весну прославляет природа…

И песня великая льётся в простор:

«Да здравствует жизнь и свобода!»

Кипарисы

Не спят кипарисы печально-спокойные…

Вдали зеленеет их ряд.

И звуки в их шелесте слышатся стройные;

Таинственно-нежен их взгляд…

И холодом веет от листьев душистых;

И скорбь эта так хороша,

Что кажется, будто меж веток смолистых

Запряталась чья-то душа…

Часы

Тики-так, тики-так!..

Этот медленный звук

Режет слух мой, как лезвие стали…

Для часов нет ночей; вечно слышен их стук!

Хоть бы раз, хоть на миг замолчали!..

Они шепчут о том, что в могиле сырой

Я засну в белоснежной одежде…

А они, заведённые новой рукой,

Будут тикать и тикать, как прежде!..

Водопад

В полутёмной, прохладной расщелине скал

Извиваясь, как змей, водопад громыхал…

Разбиваясь о стены, растрёпанный гул

Поднимался всё выше… и в небе тонул…

Вдруг из тучи навстречу, грохочущий гром,

Прокатившись по небу, могучим ядром

В мглу расщелины рухнул…

И здесь, между скал,

Гул потока в объятьях могучих он сжал

И скатился с горы…

Среди чёрных громад,

Точно молния в небе, блистал водопад.

Цветы

(Флоренция)

Чудесные поля! Волшебный, чудный мир,

Где смешан аромат нарциссов, роз и мака,

Где, в сладком забытьи ночного полумрака

В душистом воздухе колеблется зефир…

С волшебным запахом в окно влетает яд…

Он опьяняет мысль… Я счастлив, я купаюсь

В реке забвения… Вот, я на дно спускаюсь,

Ко мне спешит толпа русалок и наяд…

Блестящей чешуей спешат они одеть

Меня… Я их люблю! Меня пленят их ласки!

Я знаю – это смерть пришла в одежде сказки…

Я счастлив, что могу любимым умереть!

Стихи «Женюрке», посвящённые дочери Жене – Евгении Григорьевне Гнесиной [114]

Наш день летом

Было трое, трое нас,

Шли мы долго, целый час,

Шли по травке, по пыли.

Наконец, к реке пришли.

Возвращаясь от реки,

Собирали васильки,

Мы на камне отдыхали,

Поперёк его лежали.

Наконец, пришли домой,

Начался наш водопой.

А потом мы улеглись

И на солнышке пеклись.

Когда ж вечер надвигался,

В город снова я собрался.

27.VI.31

Папа

* * *

Жила была Женюша, Женюша, Женюша,

Страдала от коклюша, страдала очень, да!

Бывало, ночью вскочит, да вскочит, да вскочит,

Закашляться захочет, захочет, хочет, да!

Идём ли мы в прогулку, в прогулку, в прогулку,

Вдруг Женя к закоулку откашляться бежит.

Но я надеюсь очень, да очень, да очень,

Что кашель будет кончен и кончен навсегда!

27.VI.31

* * *

Ты улыбаешься чему-то?

Поведай мне сию ж минуту,

Чем вызван смех весёлый твой,

И посмеюсь – и я с тобой!

Папа

2 фев.1931 г.

* * *

Вот перед Вами мой букет.

Скажите, – нравится иль нет?

Не правда ль, пахнет он чудесно

И выглядит букет прелестно?

Папа

19 янв. 1931 г.

* * *

Жил был мак.

Как?

Рос он близ дороги.

Проезжали дроги

И задели колесом цветок.

Надломился стебелёк.

Вот я сжалился над бедненьким цветком

И приклеил его Женичке в альбом.

Папа

18 янв.1931 г.

* * *

Мой маленький, мой славный пёсик.

Тебе здесь мягко и тепло.

Но отчего ты поднял носик?

И даже смотришь как-то зло?

Ты только посмотри кругом:

Ты не один попал в альбом,

Здесь превесёлая компанья!

Лишь только надобно желанье, –

И ты найдёшь себе друзей

Среди цветочков и зверей!

Папа

26.I.31 г.

* * *

Не скучай, моя кошечка!

Подожди-ка немножечко:

Скоро гость придёт,

Тебе кость принесёт!

Скажет вежливо, ласково: гау, гау, гау!

Ты споёшь ему песенку: мяу, мяу, мяу!

Скоро станете оба большие друзья,

Буду очень довольна и я!

Папа

29.I.31 г.

Е. Г. Гнесина

О моем отце[115]

Все мои воспоминания – это память девочки до 16 лет.

Самое главное воспоминание – это папино пение. В детстве он для меня сочинял всякие детские песенки. Сначала, действительно, для того, чтобы я засыпала. Потом это стало ритуалом. Можно было капризничать, можно было шуметь, можно было оттягивать время, чтобы не заснуть до того самого момента, пока папа не садился за рояль и не пел. Этим заканчивался день. Дальше можно было спать, не спать, притворяться – это было уже моё дело, но уже ни единого слова говорить было нельзя. Папа свою задачу передо мной выполнил. Так было всегда, я не помню, чтобы был пропущен хотя бы один день. Это был обязательный ритуал. Дома в моём детстве он пел много и часто.

Но последние годы папа почти не пел. Когда он выступал, то страшно волновался. Всё в доме переворачивалось. Он надевал свой старый, синий бостоновый костюм, который, конечно, в это время вышел из моды. Я раза три в детстве слышала эти выступления. Мне они нравились намного меньше, чем выступления, которые были дома. По-видимому, от волнения он был более зажат. Некоторые выступления были, например, у мамы на работе по какому-то там случаю. Там он себя чувствовал в такой небольшой компании легче, пел больше и с большим удовольствием. Весной часто, когда бывали открыты окна, и он пел, то со всего двора (у нас двор был замкнутый), из всех окон раздавались аплодисменты. И вот эта невидимая им публика, она ему, пожалуй, доставляла самое большое удовольствие. Он был всё-таки, наверное, камерный певец. Пел он и дома, по каким-то праздникам, когда ко мне или к маме приходили гости. Приходили редко, обычно на большие праздники, в основном на мои именины, Рождество и мамин день рождения. Это все совпадало: 6 января мои именины, 7-го – Рождество, 8-го – мамин день рождения. Вот тогда папа всегда пел. Обычно в его комнате гасился свет, он садился за рояль: любимая его поза – руки на рояль, голова откинута, глаза закрыты. Рояль стоял около самой двери в столовую, где все сидели за столом. Пел он не для нас. Он пел для кого-то из той давней жизни, которая у него самого осталась как самое светлое воспоминание, он пел кому-то там в далёкой Италии. И ему не хотелось даже нас видеть, чтобы не переключаться к действительности.

Вот тут уже с ним мирились все мамины родственники, все слушали с удовольствием. Петь он обычно начинал с неаполитанских песен, с ними он когда-то вернулся из Италии. Реже пел что-нибудь своё. А из любимых вещей, которые он исполнял, были романсы «Для берегов отчизны дальной», «Выхожу один я на дорогу» и, особенно, «В полночный час в долине Дагестана». И пел обычно или что-нибудь из «Севильского цирюльника», или знаменитую арию Риголетто.

Я, правда, с превеликим удовольствием слушала ещё его чтение рассказов Чехова. Ой, как он чудесно читал юмористические рассказы! Я все рассказы Чехова, в основном, помню в его исполнении. Когда я болела, около меня обычно сидел папа. Рассказывал или читал сказки, легенды, истории из своей жизни. А когда спину жгли горчичники, обязательно что-либо смешное, чтобы отвлечь от боли.

У меня были его песни. К сожалению, всё оставшееся пропало в блокаду. Нот записывать он не умел или не любил. Он специального музыкального образования никогда не получал. Ноты он записывал так, как записывают играющие на гитаре. Какими-то значками, какими-то буквами. Вот только так. И подбирал себе по слуху аккомпанемент.

Было когда-то музыкальное издательство «Тритон». И в этом издательстве было много его переводов. А потом «Тритон» закрыли. Как я понимаю, эти исполнения шли где-то на периферии, где мало нот. Эстрадные певцы исполняли эти неаполитанские песни. В основном, видимо, пели «Веер чёрный, веер драгоценный». Во всяком случае, эта любимая эстрадная песня всегда шла в его переводе. К сожалению, и его песни, и всё остальное, оставшееся после ареста, пропало в блокаду. Всё его рукописное наследие…

Самое его большое музыкальное произведение – это детская опера, написанная им для меня. Называлась она – «Бал игрушек». Главными действующими лицами были все мои игрушки. У меня их было не так много, я их до сегодняшнего дня могу перечислить по пальцам, я их все помню. Преимущественно игрушки были сшиты мамой – всякие там пьеро и так далее. Дело в том, что когда зашла речь об издании этой оперы, то оказалось – не то, что там плохая музыка, нет! – не подходил по содержанию текст для того времени. Там действовал Дед Мороз, была и Снегурочка, а это был тот период, когда ёлки ещё не были реабилитированы, когда вообще никакого Рождества не было. И папе сказали: «Надо, чтобы обязательно был пионер, надо, чтобы был красноармеец, что вы дурите головы какими-то дедами морозами и снегурочками!» Таким образом, эта опера не пошла. Я помню, что у папы в комнате на дверях даже висела декорация, сделанная какой-то художницей для этой самой оперы.

Второе, что я помню в папе, – это театр. Театр не как его актёрские выступления, а театр как его увлечение. Это детский дом, в котором он преподавал, где он вёл драмкружок для ребятишек детского дома. Это была, видимо, самая большая для него «отдушина». Я помню, когда я маленькая приходила в этот детский дом, какие-то взрослые, с моей точки зрения, дяди и тёти говорили: «Здравствуйте, дядя Гриша, здравствуйте, дядя Гриша!» Я думала – для кого дядя, для кого и папа.

Потом этот «дядя Гриша» стал выступать в детских передачах на радио. Все детские передачи начинались с его выступления. Он очень много писал музыки на детские стихи Маршака и Чуковского. Всё это сначала исполнялось у нас дома и часто исполнялось на радио. Иногда ему давали возможность выступать по радио просто с пением. По-видимому, из уважения к нему. Пел он неаполитанские песни. К сожалению, в 1937 году всё было стерто, я пыталась потом хоть что-то получить из отобранного, но ничего не осталось.

Также он вёл по радио передачу «Старинная музыка». Дело в том, что у него, кроме колоссальной по тем временам книжной библиотеки, была и нотная, которую Академия наук всё время хотела взять на учёт, чтобы он был хранителем этой библиотеки, но, к сожалению, все наши учреждения очень долго раскачиваются, а судьба распорядилась несколько по-иному. Я, правда, знаю, что часть папиной библиотеки уже после ареста попала в Салтыковку[116]. Дело в том, что мамина приятельница работала в библиотеке Салтыкова-Щедрина в Ленинском отделе, и она маме сказала: «Знаешь, что Гришина библиотека находится у нас в подвале? Я видела книги с его печатью».

Но это остатки. Самое богатейшее из всего, что у нас было – это его нотная библиотека. В детстве я это мало понимала. Но когда потом я заглядывала к старым букинистам, а все букинисты папу знали и меня знали, поскольку он меня по всем этим подвальчикам таскал, они сокрушались: «Кто же у нас теперь будет покупать эти ноты?» Таких специалистов, которые всё это забирали бы, в Ленинграде были единицы.

У него была и очень интересная книжная коллекция. Не надо забывать, что до войны в магазинах не было обилия книг, как сейчас – всё завалено пускай дорогостоящими, но великолепными книгами, иностранными изданиями, особенно в букинистических магазинах. А в те времена этого было очень мало. Раньше, с детства листая эти иллюстративные материалы, проглядывая просто картинки, я многое узнавала, запоминала. А потом, когда папа водил меня в Эрмитаж, я всё это узнавала вторично уже в подлиннике. Этим запасом детства я живу до сегодняшнего дня.

Он хотел, по-видимому, создать нечто типа учебника, словом, какой-то книги по истории искусств с систематизацией по художественным школам всего мира – от первобытных времён до настоящего времени, всю мировую живопись, не только европейскую, а всю мировую, то есть и американскую, и европейскую, и азиатскую. Он собирал книги по этой теме на разных языках, перепечатывал или переписывал разные статьи, вырезал иллюстрации из старых журналов, сидел в библиотеках, музеях. У него была масса вырезок. Они были наклеены, распределены по папкам, к ним была опись – где, в каком музее находятся эти вещи. Я всё это листала в детстве – картинки смотрела. Так я приобщалась ко всей мировой культуре. Как досадно, что почти ничего не сохранилось. Шкафы, полки были в коридоре. Всё, что было в комнате отца, исчезло подчистую. Забрали даже папин портрет. Его не разрешили нам сохранить для себя. У папы был приятель – художник. Он сделал очень хороший карандашный портрет отца, очень похожий. Прекрасно передал его вдохновенное состояние во время пения. Вот маленький рисунок тушью я успела схватить и сохранила его, а большой портрет так и пропал.

А всё, что было в коридоре, вся литература начала XX века, все эти папки, Михаил Фабианович увёз к себе. Часть всего этого погибла в его квартире в Ленинграде. В его дом попала бомба, был разрушен потолок как раз над тем местом, где лежали папины материалы. Долгое время комната засыпалась снегом, поливалась дождем, всё превратилось в такую кашу, которую разобрать было невозможно. Многое пропало с последующими переездами Михаила Фабиановича. Ко мне вернулось только кое-что, да и то слишком поздно, только после смерти Галины Маврикиевны[117].

Нотную библиотеку в радиокомитете он организовал сам. Из своего же собрания. По-видимому, у нас в доме была такая традиция. Мама из дома всё тащила на работу, и папа всё тащил из дома на работу. Сначала он все старые экземпляры отправил туда, а потом стал покупать всё в двух экземплярах: один себе, другой – туда. Насколько я понимаю, радиокомитет за это ему никаких денег не платил. Я никогда этим не интересовалась, поскольку это были его дело и его жизнь. Из работ, которые, к сожалению, были уже совсем-совсем сделаны, но так и не вышли, я помню очень интересную работу по собиранию мелодий к песням Беранже. Дело в том, что Беранже пел свои песни на самые модные мотивы, которые были при его жизни. В те годы, я знаю, папа работал над таким новым собранием. Это должна была быть новинка, которую он вот-вот должен был отнести в издательство. А тут случилась беда – арест. И куда всё это делось, и кто стал заворачивать селёдки в эту его работу – этого я уже не знаю.

Театр вошёл в мою жизнь через марионеток, которые делал мне папа и показывал их мне и всем моим сверстникам с нашего лестничного пролёта. Дворовые мальчишки редко к нам заходили, но в этом случае они собирались все. Странно, что мне гораздо интереснее было смотреть не на то, что происходит на сцене, а как папа руками шевелит, а они все ручками и ножками двигают. Техника меня интересовала гораздо больше.

Кроме того, дома я о театре слышала бесконечно, о разных спектаклях. Привыкла к театральным фамилиям, о которых шёл разговор. Мама перешивала какие-то костюмы, папа сидел в гриме в разных ролях. Однажды он меня очень напугал, потому что пришёл домой абсолютно лысый, в какой-то генеральской форме. Страшно – чужой человек, а глаза папины. Я тогда разревелась, и родители с величайшим трудом меня успокоили.

На сцене я папу по-настоящему видела один раз. Это было уже незадолго до его конца. По-моему, это где-то в начале 1937 года в Ленинградском театре Радлова[118]. Был спектакль Гольдони «Слуга двух господ». Папа был приглашён туда как консультант. И, чтобы доставить ему удовольствие, как я понимаю, Радлов ввёл совершенно необязательную интермедию во время чистой перемены. Выходили трое певцов и исполняли итальянские песни.

А в день премьеры, утром, мы проснулись от папиного хрипа. И когда пришли в его комнату, он лежал с кровавой пеной у рта. По-видимому, это было нечто близкое инсульту. Был страшный переполох, вызвали «скорую». Врачи долго с ним возились. Как потом папа рассказал, они не ожидали, что смогут вернуть его к жизни.

Вечером премьера спектакля. А папа – театральный человек. И хотя его роль крошечная, сорвать премьеру он не мог. Ему хоть из гроба встань, а иди. Мама его, конечно, отговаривала. Но он всё же настоял на своём. Мы с мамой поехали с ним. Я не скажу, что он пел плохо, но всё-таки не так, как мог. Мы с мамой его пения практически не слышали. Сидели и думали: «Только бы не упал, только бы допел до конца». Это вот единственный и последний раз, когда я видела его на сцене. В концертах я его видела, он много раз выступал.

И книги… Я выросла среди его книг. Если вы меня спросите, какие были в папиной комнате обои, то я вам не скажу, потому что они были закрыты книгами от пола до потолка. Мои библиотечные сотрудники говорят: «Как не надоело тебе жить среди стеллажей? Вот потому у тебя и астма. Как и чем ты дышишь?» Я говорю: «Вы поймите, что книжная пыль у меня в крови, я с ней родилась, мне она не вредна».

Книг было очень много, они были расставлены по странам, а внутри в алфавитном порядке. Поэтому детские сказки, научные труды, бульварная литература и прочее находилось вместе, если это было у одного автора.

Да, папина обязанность была покупать книги. Я всегда помню – папа с получки идет с рюкзаком и в нём книги. Я считала, что это обязанность всех пап. Надо мной страшно смеялись, когда мне было 8 или 9 лет – я пришла к подружке и она радостно сказала: «Знаешь, у папы сегодня получка!», я говорю: «Он принесёт книги?» «Нет», – сказала она. «А что, папа не приносит с получки книги?» Она говорит, что нет. «А зачем тогда папа?» – спросила я. Они долго надо мной смеялись. А я вполне серьёзно считала, что это просто обязанность всех пап приносить в дом книги, не что-нибудь другое, а именно книги. Он привил мне любовь к книгам настолько, что когда меня спрашивают: «Как и когда Вы стали библиотечным работником?» – я говорю: «В три с половиной года, когда впервые мне папа дал печать, и на первой, пятнадцатой (раньше была пятнадцатая, а теперь семнадцатая) страницах ставила эти печати, а в пять лет я уже совершенно свободно читала».

Папа руководил моим чтением. Маленькой я всегда спрашивала, что мне читать, позже тоже спрашивала, но уже читала и без разрешения. Папа говорил: «Да бери, читай». А если он говорил: «Это тебе рано», то читала, когда его не было. Был какой-то инстинкт, я стремилась прочитать как можно больше и читала без какой-либо системы. Тем, что я прочла тогда, я живу всю жизнь.

Во мне соединились и папины, и мамины интересы: папина любовь к искусству и мамина специальность экскурсовода по этнографии. Мой «детский сад» – это музей этнографии в Ленинграде, где работала мама[119]. Меня она отдавала в фонд на «хранение», мне там выдавали безномерные игрушки, и я ими играла. А иногда папа брал меня с собой куда-то, и я по его работам путешествовала. Папа меня разумно водил по Эрмитажу. Некоторые думают, что Эрмитаж можно обежать. Но это без толку. А папа сначала мне покупал разные детские книжки, подходящие для моего возраста (например, о Египте – египетские сказки, легенды), а потом ходил со мной в Египетский зал. Это уже было осмысленное хождение. Появлялось очень приятное чувство узнавания. Точно так же было в отношении Греции – мифы греческие, я читала сама более лёгкие переложения Илиады (полное мне в возрасте семи лет было не одолеть), Илиаду пересказывала мама. Я видела много греческих скульптур, знала авторов, все это было на глазах. А потом мы шли в Греческий зал, там мне было уже всё знакомо. Так было с Римом и со Средневековьем. Папа доставал всякие книжки со средневековыми легендами. Вот так и шло моё постепенное образование.

У меня была напарница – нянина дочка. Она появилась, когда мне было шесть лет, и мои родители сделали очень разумно, что сблизили нас. Без неё, я знаю, из меня получился бы баловень. Я была поздний ребенок, единственный, болезненный, но вот появилась девочка, моя ровесница, волею судьбы тоже Евгения. Она была названа так в память того же человека – маминой сестры. И обе мы были Григорьевны. Нас разделяли во дворе по масти – Женя чёрненькая и Женя беленькая. Она была блондинка, а сейчас мы обе беленькие.

Воспитывали нас абсолютно одинаково. Мы ходили к одной преподавательнице музыки, мы вместе занимались французским языком, вместе пошли в школу. Нас одинаково одевали – были две одинаковые девочки. Я была лентяйка, на уроках в школе читала книжки, о чём говорилось – я всё пропускала, а она была добросовестной, училась на пятёрки, а я – на двойки. Поэтому в театр её папа водил гораздо чаще, чем меня. А меня оставлял и говорил: «Сиди, занимайся!» Я сначала ревела, а потом, когда все уходили, брала книжку и устраивалась читать. Ну что делать, я не в пример всему семейству Гнесиных. Они были примерные, а я – лентяйка. А когда я была не лентяйкой – запоминала всё, о чем папа мне рассказывал.

Вообще он с нами, со мной и няниной дочкой, очень много ходил по музеям. Она до сих пор вспоминает: «А помнишь, как мы с дядей Гришей ходили туда-то, ходили сюда?» Он был свободнее мамы. Работу обычно кончал в пять часов. Все пригороды Ленинграда – Петергоф, Детское село – всё исхожено с папой. Он всё нам показывал, рассказывал, так что то, что я получила в детстве, это сохранилось надолго.

Дома у нас было так: няня занималась хозяйством – готовила, покупала продукты. Её резиденцией, конечно, была кухня. Мы все её слушались, когда приходили обедать. Мама работала на двух работах, я её видела вообще мало. Папа приходил, как правило, в пять часов. Если я была больна, то около меня всегда сидел папа – то читает мне, то что-то рассказывает. Рассказывал папа великолепно.

В свое время, в 1905 году, когда студенты Петербургской консерватории решили не пускать некоторых преподавателей в аудитории, сорвать занятия, то вспомнили, что у Михаила Фабиановича брат Григорий учился в Технологическом институте. Он организовал в консерватории химическую завесу[120]. Ну, Михаил Фабианович из этого дела как-то выскочил, а папу вскоре выслали из Петербурга, вначале в Вологодскую губернию, а потом в Финляндию. А в Финляндии он познакомился с компанией К. И. Чуковского.

Есть такая книжка – «Чукоккола»[121]. В ней Маяковским нарисован портрет папы, и есть папино стихотворение, посвящённое Евреинову[122]. Действительно, в детстве я эту фамилию часто слышала. Папа очень любил Евреинова. (Впоследствии почти все книги Евреинова долгое время были только в так называемом служебном фонде. Как хорошо, что я успела прочесть их в свои 16 лет!)

Теперь о папиных песенках. Это те песни, которые мне пелись, когда мне было два-три года.

Спи, мой детик дорогой,

Спи тихонько, я с тобой.

Вот идёт лесовичок,

Добрый гномик-старичок.

Обойдя со всех сторон,

Он навеет сладкий сон.

И под песенку мою

Скажет баюшки-баю.

В тихом тереме моём

Под березовым листком

Я для девочки моей

Спрятал множества сластей:

Две маленьких чернички,

Две пунцовых землянички.

Всем тебя я угощу.

Спи тихонько – бай-баю.

Вот это одна песенка. Вторая несколько иная:

Как у моря синего,

На зелёной елочке,

Под берёзой белою

Красный дом стоит.

На постельке маминой

В одеяльце шёлковом

Женечка голубушка

Сладко, сладко спит.

Баю, детик маленький,

Глаз не открывай.

Потемнело в спаленке.

Бай, бай, бай.

Вот такие песенки папа мне пел. Потом другие песенки были: «Детки в клетке», «Дом, который построил Джек», их много было, всяких песенок, они и по радио передавались. Конечно, я знала не только их, но весь папин репертуар наизусть. Не понимая итальянского языка, я пела все эти песни. Честно говоря, когда-то лет в 15 я была уверена – папа поёт, и я буду петь, чем ещё я буду заниматься? Уж, конечно не педагогической работой, как мама! Но получилось так, что 20 лет занимаюсь именно ею. А из пения ничего не вышло.

Папа тоже преподавал, только преподавал историю музыкальной культуры. Я помню, как-то раз он взял меня на свою лекцию. Это было так интересно, что я в какой-то момент забыла, что это папа, что это лекция… сидела, раскрыв рот.

Еще у него была большая работа по переводу Страстей Баха. Это когда приезжал Штидри. Волнений по этому поводу было очень много, так как работа была очень серьёзная, ответственная. Музыкальный перевод отличается от обычного перевода тем, что смысловые ударения в тексте и в музыке должны совпадать. Но на разных языках ударения разные. И сохранить ритм текста и правильный музыкальный смысловой акцент – это очень сложно.

У папы был такой опыт с неаполитанскими песнями. Он пел их на всех итальянских диалектах, а их много. Ему это ничего не стоило, так как он совершенно свободно говорил на всех диалектах. Ему помогал музыкальный слух. Он очень быстро осваивал речь и язык и совершенно свободно изъяснялся на них. Правда, когда он пытался учить кого-то итальянскому языку, ему это было трудно, так как он не знал итальянской грамматики. Он свободно разговаривал, но этого мало. Все мы говорим по-русски, но преподавать грамматику вряд ли кто возьмётся. Мне всегда было интересно, когда он дома пел одну и ту же песню так, как она поётся на севере Италии, на Юге, в Сицилии.

Моя двоюродная сестра рассказывала мне такую историю. Она поехала куда-то на Кавказ: «Там собралась молодёжь, и вдруг все куда-то побежали и увлекли меня: «Идём, идём скорее!», а по дороге мне объясняют: «Тут есть один интересный человек, мы любим вечером собираться в салоне и слушать его. Знаешь, когда он приехал, мы были недовольны. Мы собирались идти в горы, и с нами, с молодёжью, пошел какой-то старик. Ну, думаем, теперь будет волочиться сзади, отставать. И действительно – мы бодро идём, а он волочится в конце и говорит нам: «Вы идите, идите, меня не ждите, я эту дорогу знаю». Мы шли быстро. Не привыкшие ходить по горам, скоро стали уставать. Потом мы все выбились из сил, а он всё идёт и идёт ровным, спокойным шагом. И оказалось, что именно он-то и умеет ходить по горам». Потом учил и их этому. Водил их повсюду за собой». Сестра была несказанно удивлена, когда «стариком» оказался дядя Гриша: «Я дома никогда его таким не видела!» – говорила она.

Он был сутулый. В своё время, когда в молодости он был в Европе и работал одно время в английском порту, таскал мешки – моряки решили над ним посмеяться и дали ему груз, который был намного больше полагающегося. Он взял этот груз, сделал привычное движение и тут же потерял сознание, упал. Рассказывал, что слышал, как в его спине что-то хрустнуло, и разогнуться он уже не мог. На всю жизнь остался слегка сутуловатым. По-видимому, там были порваны какие-то связки.

А что касается характера – характер был трудным. Он был очень нервным. Там, где он себя чувствовал, что называется, в своей тарелке, он был очень весёлый, жизнерадостный, общительный и умел быть в центре внимания, чувствовал себя великолепно. Дома это был человек очень занятой, молчаливый. Единственной, с кем он был всегда ласковым, была я.

Я этих трудностей не видела. Другие ощущали. Он часто приходил домой хмурый, недовольный, захлопывал двери. И все в доме ходили на цыпочках. Позвать обедать поручали мне – мне это можно. Когда мне было уже лет пятнадцать, и я «пропадала» с мальчишками на набережной, в доме начинался переполох. Отец возмущался – девочка пропала, и никто не знает, где она. В волнении сам идёт искать. Но когда я приходила домой, мне никаких замечаний не было, мне разрешалось всё.

Человек он был очень неровный, поэтому те, кто общался с ним, когда у него было хорошее настроение, сохраняли впечатление о нём, как о человеке общительном, обаятельном, интереснейшем. Те же, кто попадал в его другое настроение, были о нём другого мнения. Он был раздражительным, готов был их уничтожить.

У Гнесиных у всех разные характеры, двух одинаковых среди них не было. Самый добрый был Михаил Фабианович…

Тех немногих людей, которые изредка появлялись у нас дома, могу по пальцам перечислить – я всех их помню. Я помню, как у нас однажды был Мейерхольд. Я была ещё маленькой, мне было лет шесть с половиной. Меня тогда поразил его нос и длинные, из-под стола вылезающие ноги. Я любила рисовать и нарисовала его в профиль на маленькой бумажке. Как я понимаю, если бы этот рисунок показать теперь, он, вероятно, был бы воспринят, как очень хорошая карикатура. А Мейерхольд посмотрел, положил к себе в карман и сказал: «Сохранить!»[123]

Второй человек, который однажды появился, – это отец моей подружки. Но выяснилось это позже, перед самой войной, когда папы уже не было. Придя к ним в дом, я увидела портрет на стене и сказала: «Вот этот человек был у нас в доме». Это был чтец – Владимир Степанович Чернявский. Замечательный человек, редкой доброты. Пока мои родственники выясняли, где же мне жить, я два месяца жила у Чернявских. И он всегда относился ко мне как к родной дочери. Знакомство их было давнее. Они работали в одном театральном коллективе в те времена, когда папа работал в Петрозаводске и на Северной железной дороге, немного – и в театре Гайдебурова[124].

Дважды на улице я видела, как папа обрадовался своим друзьям. Один был какой-то Иван Иванович – по-видимому, актёр – фамилии не знаю – огромный, толстый и улыбающийся. А второй был Борис Пронин[125]. Вдруг папа оставил меня, бросился к какому-то человеку, и они оба, обнимая друг друга, закрутились на месте. Потом, когда они расстались и мы пошли дальше, он говорит: «Ну ты пойми – это же Борис Пронин!» Мне пришлось приставать к нему, чтобы он рассказал, кто такой Пронин. Вот так я впервые услышала о «Бродячей собаке», о людях, собиравшихся там.

Однажды, я на всю жизнь это запомнила, к моей маме пришли её друзья. Её приятельница, Елена Александровна, должна была уезжать вместе с мужем (он был геолог-золотоискатель) куда-то в Сибирь. Был устроен прощальный вечер, и папа пел, и был он в особенном ударе. Я помню, как Елена Александровна сидела тихо, смотрела на папу мечтательно. И несмотря на то, что с ней рядом сидел её муж, она вдруг сказала: «Вот за таким голосом я бы встала и пошла куда угодно». На что мама ей ответила: «Я так и сделала». Именно так оно и было.

С папой маму познакомил её брат – архитектор Лев Владимирович Руднев[126]. Это было через «Бродячую собаку». Дядя Лёва там часто бывал. Папа пел неаполитанские песни. Они познакомились. Выяснилось, что папе негде жить. Мама и брат жили вместе в одной квартире. В три часа ночи дядя Лёва приволок домой какого-то очаровательного молодого человека, сказав маме: «Вот, Муня, познакомься. Ты знаешь, как он поёт? Он приехал из Италии, будет жить у нас!» Сам дядя Лёва в это время очень ухаживал за своей будущей женой, и ему было ни до мамы и ни до кого-нибудь. Потом он уехал в Севастополь, а Севастополь отрезали от России, и было неясно, вернётся ли он когда-нибудь оттуда.

Основное, что не нравилось маминой сестре, когда мама выходила замуж за папу, так это его положение: ни кола, ни двора, ни квартиры, ни положения, ни вообще какой-либо работы – ничего.

Они мечтали поехать вместе в Италию. Все мамины сёстры и брат – все бывали за границей. Кто учился, а кто просто так ездил. А мама была самая младшая. И она нигде никогда не была. Не было возможности: она сидела с больной матерью.

Вообще было много перемен, скопленные деньги превратились в ноль, и, конечно, стало ясно, что никакой поездки в Италию уже не может быть. Художник Андрей Тырса говорил маме обо мне: «Я знаю, почему у Вашей девочки такие голубые глаза – она родилась в мечтах о Средиземном море». Голубые глаза у меня были довольно долго, даже не голубые, а синие. У многих людей глаза меняются в зависимости от настроения. Во всяком случае, когда я однажды сидела в классе, на переменке мне было очень весело, и мои девочки сказали мне: «Слушай, у тебя синие глаза». Они были серо-голубые и вообще непонятно какие. А мечта о Средиземном море всё-таки была.

К тому времени, как дядя Лёва вернулся, то тут была уже семья, была уже я. В те времена казалось невозможным проживание двух семей в трёхкомнатной квартире. Коммуналки появились чуть позже. Выселить маму с ребенком дядя Лёва, естественно, не мог. Поссорившись с папой (они наговорили друг другу резкостей), дядя Лёва с семьёй вынужден был искать себе квартиру. Маме он заявил, что ноги его в этом доме больше не будет. Слово своё сдержал. И появился в доме только после ареста папы.

От людей, которые сами сидели и вернулись, знаю, что формулировка эта означала расстрел. Приговор ведь был такой: 10 лет без права переписки, дальше – восточный край, это означало – человека не будет. Я ждала его. Ждала и через десять лет, и через двадцать лет. Меня очень сбили мои бывшие соседи по лестничной клетке, которые, когда я как-то приехала в Ленинград, сказали мне, что после войны приходил один человек, очень похожий на Григория Фабиановича, который спрашивал, не знает ли кто, где мы…

Ну, мне сказали, – если хотите, подавайте на кассацию. Но зачем мне это было, человека же не вернуть? А остальное мне не важно.

Единственное, что осталось, – это письма отца ко мне. Это всего-ничего, какие-то там открыточки с его знаменитым почерком, которого никто прочесть не мог. Его открытки летом всем родственным кланом пытались прочесть, и каждый читал открытку по-своему. Когда папа возвращался (он обычно летом уезжал в Крым, в горы), мама его спрашивала: «Григ, а что ты здесь написал?» – «Что ты от меня хочешь, – говорил он, – это же было месяц тому назад». Он тоже не мог прочитать. Действительно, я помню – прочесть было невозможно.

Библиографический список

1. Гнесин Григорий. Воспоминания бродячего певца. Очерки Италии. Петроград: Издание М. Семенова, 1917. 193 с.

2. Гнесин Григорий. Отзвуки Италии, стихотворения: Венеция, Флоренция, Рим, Сорренто // Стожары: Сборник [рассказов и стихотворений]. Авт.: Григорий Гнесин, Н. Баршев, Н. Кашменский, Олег Русанин, Ник. Жервэ. Петроград: Север, 1924. С. 3–5.

3. Гнесин Григорий. «Грот бессмертных» / Публикация и предисловие В. В. Троппа // Музыкальная жизнь, 1995, № 1. C. 33–35.

4. Гнесин Григорий. Воспоминания бродячего певца. Предисловие О. Ахматовой «Гнесин из рода Гнесиных» // журнал «Россияне», 1997, №№ 10–12 (октябрь-декабрь). 144 с.

5. Ахматова О. В. Григорий Фабианович Гнесин (по сохранившимся архивным материалам) // Гнесинский исторический сборник: Записки Мемориального музея-квартиры Ел.Ф.Гнесиной. М., 2004. С. 192–202.

6. Talalay M., Sini S. Grigorij Gnesin: un cantante vagabondo e la sua favolosa testimonianza su Ischia [Григорий Гнесин: бродячий певец и его феерическое свидетельство об Искьи – на итальянском] // La Rassegna d’Ischia. 2008, Anno XXIX, n. 6. PP. 27–33.

7. Талалай М. Г. Il caso Gnesin, spia italiana [Дело Гнесина, «итальянского шпиона» – на итал.] // Stalinismo e Grande terrore / A cura di M. Clementi. – Roma: Odradek, 2008. PP. 71–78.

8. Талалай М. Г. «Дядя Гриша рассказывает»: трагическая судьба петербургского Гнесина // Невский архив / Историко-краеведческий сборник. Вып. IX. СПб, 2010. С. 251–264.

9. Гнесина Е. Г. О моем отце // Семья Гнесиных: Записки Мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной. Вып. 2. М., 2011. С. 109–123.

10. Sini S. Ricordi di un cantante vagabondo: la musica del Mediterraneo secondo Grigorij Gnesin [Воспоминания бродячего певца: музыка Средиземноморья по Григорию Гнесину] // Sindbad Mediterraneo. Per una topografia della memoria da Oriente a Occidente / eds. R. Morosini & C. Lee. Lecce, 2013. РР. 303–324.

11. Генделева Ю. Загадка старинного автографа // Интернет-журнал «Лицей». 23 января 2015. URL: https://gazeta-licey.ru/public/histo-ry/28669-zagadka-starinnogo-avtografa.

Список иллюстраций:

1. Братья Михаил (слева) и Григорий (справа) Гнесины. ММКЕлФГ, фонд 8, инв. № Ф-733.

2. Белла Исаевна Гнесина с сыновьями Михаилом и Григорием. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-60.

3. Григорий Гнесин. 1890-е годы. ММКЕлФГ, фонд 8, инв. № Ф-734.

4. Григорий Гнесин с сестрой Марией. Конец 1890-х годов. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-62.

5. Григорий Гнесин. 1902 год. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-75.

6. Григорий Гнесин. 1906 год. ММКЕлФГ, фонд 8, инв. № Ф-736.

7. Григорий Гнесин. 1910-е годы. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-80.

8. Григорий Гнесин. Алушта, 1911 год. ММКЕлФГ, фонд 8, инв. № Ф-738.

9. Григорий Гнесин (слева) в сцене из спектакля по пьесе Ганса Сакса «Доктор с длинным носом». Петрозаводск, 1918 год. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-79.

10. Мария Владимировна Гнесина, ур. Руднева (1888–1942) – жена Г. Ф. Гнесина. ММКЕлФГ, фонд 8, инв. № Ф-740.

11. Евгения Григорьевна Гнесина (1921–2014) – дочь Г. Ф. Гнесина. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-82.

12. Обложка первого издания книги Г. Ф. Гнесина «Воспоминания бродячего певца». Петроград, 1917 год. На титульном листе экземпляра дарственная надпись, адресованная Елене Фабиановне Гнесиной: «Милой, дорогой Лёне / Гриша. / 1917 г. / 2.VII / Москва». ММКЕлФГ, фонд 2, инв. № К-399.

13. Обложка издания детских песен Г. Ф. Гнесина. Петроград, 1917 год. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-57.

14. Рукопись Г. Ф. Гнесина – набросок дуэта «Сердце очнулось». 1914 год. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-53.

15. Письмо Г. Ф. Гнесина к брату Михаилу из Женевы. 1903 год. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-2.

16. Титульная страница пьесы Г. Ф. Гнесина «Хлюнь-Плюнь-Тьфу!» с его экслибрисом. 1908-1909 годы. ОР РНБ, ф. 198, ед. хр. 17.

17. Одна из страниц пьесы «Хлюнь-Плюнь-Тьфу!» ОР РНБ, ф. 198, ед. хр. 17.

18. Последняя фотография Г. Ф. Гнесина с женой и дочерью. Ленинград, август 1937 года. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-85.

Примечания

1

См. воспоминания Е. Г. Гнесиной, опубликованные в настоящем издании.

2

Первым музыкальным наставником братьев Гнесиных стал кантор синагоги Э. Герович. Впоследствии Михаил Фабианович (1883–1957) стал выдающимся композитором, педагогом, исследователем и музыкально-общественным деятелем. Это тоже еще недооценённая в достаточной мере масштабная фигура в истории нашего искусства (хотя его имя никогда не подвергалось забвению).

3

И мать Гнесиных, и две её сестры обладали прекрасными голосами. Обе они – Генриетта Данишевская и Цецилия Каведани (Каждан) – получили консерваторское образование и стали профессиональными певицами: последняя была солисткой театра Ла Скала в Милане. О встречах Григория Гнесина с ней в Италии ничего не известно.

4

Это явствует из личного дела Г. Ф. Гнесина, хранящегося в Национальном архиве Республики Карелия.

5

Каморра – итальянская тайная преступная организация, с XVIII века занимавшаяся контрабандой, грабежами и т. д. (одну из таких шаек и описывает Гнесин в своей книге). Интерес к итальянской мафии в начале ХХ века проявляли в России различные деятели искусства: знаменитый меценат С. И. Мамонтов написал либретто для оперы Э. Эспозито «Каморра» в 1902–1903 гг. (в 1903 году была с успехом поставлена в Москве, в театре «Эрмитаж»). Bilancia (ит.) – «весы», страшный вид казни, описываемый Г. Гнесиным в одном из очерков.

6

В 1924 году в сборнике «Стожары» были опубликованы 4 стихотворения Г. Ф. Гнесина под общим подзаголовком «Отзвуки Италии»: «Венеция», «Флоренция», «Рим», «Сорренто» (Петроград: Издательство «Север», 1924, с. 3–5).

7

См. об этом: Гнесин М. Ф. Мысли и воспоминания о Римском-Корсакове. М., 1956. С. 299–330.

8

Описание этого есть в воспоминаниях Е. Г. Гнесиной.

9

Сведения из Личного дела Г. Ф. Гнесина. В 1918 году он указывает, что проживает с ними раздельно, но содержит на своём иждивении. О дальнейшей судьбе его сына ничего неизвестно.

10

Национальный архив Республики Карелия, фонд Р-528, оп. 20, д. 6422, л. 23.

11

Впоследствии М. В. Гнесина (Руднева) была сотрудником двух этнографических музеев в Ленинграде.

12

Австрийский дирижер Фриц Штидри (1883–1968), ученик Г. Малера, в 1933 году эмигрировал из фашистской Германии и в течение пяти лет жил в Ленинграде, где руководил Заслуженным коллективом Академическим симфоническим оркестром Ленинградской филармонии (после него этот пост занял Е. А. Мравинский).

13

Е. Г. Гнесина была захоронена в могиле М. Ф. Гнесина на Новодевичьем кладбище, и там же были установлены символические кенотафы в память о её родителях, не имеющих могил.

14

См. обзор архива Г. Ф. Гнесина в фондах Мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной, помещённый в настоящем издании.

15

Иванов А. На сцене и в жизни. М., 2006. С. 60–61.

16

Это, в первую очередь, начальник отдела научно-справочного аппарата архива Н. Н. Власова. Благодаря директору архива О. М. Жариновой нам была предоставлена возможность изучить эти материалы. Зав. сектором редких книг Национальной библиотеки Республики Карелия Н. И. Кипнис и зав. литературной частью Музыкального театра Республики Карелия Ю. Д. Генделева в свою очередь также обратили внимание на свидетельства, касающиеся Г. Ф. Гнесина, находящиеся в библиотеке и в театре.

17

ОР РНБ, фонд 198. См. обзор этого фонда далее в настоящем издании.

18

«На чай».

19

Итальянский парламент.

20

Трактир.

21

Capintesta – один из главарей Каморры.

Capintrino – испорченное capitano – начальник какого-нибудь отдела или квартала.

22

Одна из первых ступеней в Каморре. На них не возлагается ответственная работа и их используют, как помощников.

23

В переводе – «широкая ноздря».

24

Иностранцу.

25

Шпион.

26

Facciamo bilancio – сведём счёты; bilancia – весы.

27

Публикация М. Г. Талалая и С. Сини. Публикуется по авторизированной машинописи: ОР РНБ, ф. 198, ед. хр. 8.

28

Принц Евгений де Богарне (1781–1824) – пасынок Наполеона, вице-король Италии, полководец.

29

Правильно: Ронколе, предместье Буссето, близ Пармы, в центральной Италии; в настоящее время в честь композитора селение именуется Ронколе-Верди.

30

Карло Верди (1784–1867) – лавочник и хозяин постоялого двора.

31

Луиджия Верди, в девичестве Уттини (1787–1851).

32

Джованни-Баттиста Виотти (Viotti; 1755–1824) – композитор и скрипач; в 1781 году гастролировал в Петербурге.

33

Франсуа-Жозеф Госсек (Gossec; 1734–1829) – французский композитор.

34

Дон Пьетро Байстрокки (Baistrocchi) был не только органистом, но и священником, настоятелем приходской церкви в Ронколе.

35

Антонио Барецци (Barezzi; 1787–1867) – меценат, покровитель Дж. Верди. В 1836 году композитор женился на его дочери Маргарите.

36

Разновидность клавесина.

37

Фердинандо-Анджело-Мария Провези (1770-1833) – композитор.

38

Франческо Базили (1767–1850) – композитор, в 1827–1837 гг. директор Миланской консерватории.

39

Луиджи Керубини (Cherubini; 1760–1842).

40

Гаспаре Спонтини (Spontini; 1774–1851).

41

Джоаккино-Антонио Россини (Rossini; 1792–1868).

42

Винченцо Лавинья (Lavigna; 1776–1836).

43

Сильвио Пеллико (Pellico; 1789–1854) – патриот и литератор, автор книги «Мои темницы».

44

Джузеппе Мадзини, иначе Маццини (Mazzini; 1805–1872) – патриот, литератор, политический деятель.

45

Бартоломео Мерелли (Merelli; 1794–1879) – импресарио, либреттист.

46

Темистокле Солера (Solera; 1815–1878) – литератор и политический деятель; он же – автор либретто первой оперы Верди «Оберто, граф ди Сан Бонифачо».

47

Отто Николаи (Nicolai; 1810–1849) – немецкий композитор.

48

Гаэтано Доницетти (Donizetti; 1797–1848).

49

Джузеппина Стреппони (Strepponi; 1815–1897) – сопрано.

50

Автор либретто – Франческо-Мария Пиаве, иначе Пьяве (Piave; 1810–1876), однако многие арии были написаны поэтом-патриотом Андреа Маффеи (Maffei; 1798–1895).

51

«La patria tradita / piangendo ne invita! / Fratelli! Gli oppressi / corriamo a salvar» (хор шотландских беженцев).

52

Джакомо Мейербер (Meyerbeer; 1791–1864).

53

Адольф-Шарль Адам, иначе Адан (Adam; 1803–1856).

54

Республиканский заговор в Генуе в середине XVI века, возглавленный Андреа Фиеско против дожа Симона Бокканегра.

55

Даниэль-Франсуа-Эспри Обер (Auber; 1782–1871).

56

Антуан-Лоран Дантан (Dantan; 1798–1878) – французский скульптор.

57

Tито Рикорди (Ricordi; 1811–1888) – миланский музыкальный издатель.

58

Эмануэле Муцио (Muzio; 1821–1890).

59

Франсуа-Огюст-Фердинан Мариетт, иначе Мариет (François Auguste Ferdinand Mariette; 1821–1881) – французский египтолог.

60

Антонио Гисланцони, иначе Гизланцони (Ghislanzoni; 1824–1893) – журналист и литератор.

61

Публикация М. Г. Талалая и С. Сини. Публикуется по авторизированной машинописи: ОР РНБ, ф. 198, ед. хр. 9.

62

Популярная ария, приписываемая разным композиторам.

63

C листа (фр.).

64

Публикация М. Г. Талалая и С. Сини. Публикуется по рукописи: ОР РНБ, ф. 198, ед. хр. 17.

65

Курсивом нами выделены слова, отмеченные у автора подчеркиванием.

66

Жирным шрифтом нами выделены действующие лица пьесы, отмеченные у автора двойным подчеркиванием и написанные заглавными буквами.

67

Сергей Митрофанович Городецкий (1884–1967) – поэт, прозаик, драматург, критик, публицист, художник.

68

Иван Сергеевич Рукавишников (1877–1930) – поэт-символист, прозаик, переводчик украинской поэзии.

69

Яков Владимирович Годин (1887–1954) – поэт и переводчик.

70

Модерн (франц.) – художественное направление рубежа XIX–XX вв., преимущественно в архитектуре и изобразительном искусстве.

71

В этом и часто в других случаях имена действующих лиц в рукописи сокращены; мы публикуем их в полной форме.

72

Петр Моисеевич Пильский (1879-1941) – литературный критик и писатель.

73

Анатолий Павлович Каменский (1876-1941) – прозаик, автор рассказа «Леда».

74

Михаил Петрович Арцыбашев (1878-1927) – литератор, автор романа «Санин», который получил скандальную известность как «порнографический».

75

Оскар Норвежский (наст. имя Оскар Моисеевич Картожинский; 1882–1933) – журналист, переводчик.

76

Сергей Григорьевич Сватиков (1880–1942) – историк, общественный деятель.

77

Евно Фишелевич (Евгений Филиппович) Азеф (1869–1918) – эсер и сотрудник царской охранки, провокатор; был разоблачен в 1908 г.

78

Модест Людвигович Гофман (1887–1959) – поэт, литературовед, автор программного для символизма эссе «Соборный индивидуализм».

79

Петр Петрович Потемкин (1886–1926) – поэт, выступил в 1908 г. с первой книгой стихов «Смешная любовь».

80

Александр Степанович Рославлев (1883–1920) – публицист, поэт, прозаик.

81

Дмитрий Михайлович Цензор (1877–1947) – поэт-символист, считался эпигоном А. Блока.

82

Леонид Иванович Андрусон (1875–1930) – поэт, переводчик.

83

Осип Дымов (наст. имя Иосиф Исидорович Перельман; 1878–1959) – писатель, драматург.

84

Георгий Иванович Чулков (1879–1939) – литератор, критик.

85

Точное название – «Землятресение в Калабрии и Сицилии» (1909), книга Максима Горького и немецкого натуралиста Вильгельма Мейера, доходы от которой предназначались пострадавшим от землятресения.

86

Наст. имя Степан Гаврилович Петров (1869–1941) – прозаик и поэт.

87

Александр Алексеевич Измайлов (1873–1921) – литературный критик и беллетрист.

88

Николай Александрович Бердяев (1874–1948), Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865–1941) и Василий Васильевич Розанов (1856–1919) – видные деятели Религиозно-философского общества, основанного в Петербурге в 1907 г., представители «богоискательства».

89

Владимир Александрович Базаров (1874–1939), Александр Александрович Богданов (наст. фамилия Малиновский; 1873–1928) и Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933) – в те годы представители марксисткого течения «богостроительства».

90

Анастасия Алексеевна Вербицкая (1861–1929) – прозаик, драматург.

91

Т.е. христиане-социалисты.

92

Сыщик, герой популярной детективной литературы начала ХХ века.

93

Ольга Десмонд (наст. фамилия Селлин; 1890-1964) – немецкая натурщица и танцовщица; в 1908 г. в Петербурге выступила с «Вечером красоты», впервые представив на русской сцене обнаженную натуру.

94

Сергей Николаевич Сергеев-Ценский (1875–1958) – писатель и публицист.

95

Финская деревня (Neuvola), совр. поселок Горьковское, на Карельском перешейке, популярное дачное место в начале ХХ в., связанное с именами Леонида Андреева, Максима Горького и проч. героев публикуемой пьесы.

96

Евгения Григорьевна Гнесина (1921–2014) с 1943 года жила в Москве. Окончила Театрально-художественное техническое училище (ТХТУ), в 1951–1971 гг. преподавала там же историю материальной культуры (до этого работала бутафором в ряде московских театров). В 1971–1991 гг. работала в Центральной театральной библиотеке ВТО-СТД.

97

Публикуется по машинописному экземпляру, хранящемуся в ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-39, с дарственной надписью: «Дорогой Жене / от Гриши. / 25.IV.1914 г. / Москва» – адресованной, очевидно, сестре автора, Евгении Фабиановне Савиной-Гнесиной. В ОР РНБ также хранятся два экземпляра тетралогии – рукопись и авторизованная машинопись с дарственной надписью Ольге Владимировне Енет от 31 декабря 1915 года (ф. 198, ед. хр. 15).

98

Повитель – вьюнок полевой.

99

Некоторые стихи из фондов музея публиковались в статье: О. В. Ахматова. Григорий Фабианович Гнесин (по сохранившимся архивным материалам) // Гнесинский исторический сборник. К 60-летию РАМ имени Гнесиных: Записки Мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной. М., 2004. С. 192–202.

100

ММКЕлФГ, фонд 22, инв. № XХII-2.

101

ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-2.

102

ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-3.

103

Ремарка Г. Ф. Гнесина после стихотворения: «Это я ещё написал в Ростове, а следующее написано сегодня».

104

ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-6.

105

ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-9

106

Здесь и далее в текст внесены поправки карандашом, уже после написания варианта чернилами. Первоначальный вариант: «Я слышу».

107

Первоначальный вариант: «И».

108

Первоначальный вариант: «И тень, как будто горных саг…».

109

Первоначальный вариант: «И это».

110

Первоначальный вариант: «Ища в просторе».

111

Первоначальный вариант: «Но не одев смертельной тоги».

112

Письмо предположительно 1908 года. В конце письма указан адрес: станция Мустамяки Финской ж. д., деревня Hebbona, пансион Ланг. ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-12. Даты в скобках указаны самим Г. Ф. Гнесиным.

113

ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-46.

114

ММКЕлФГ, фонд 16, инв. № XVI-44.

115

Настоящий текст составлен на основе выступлений Е. Г. Гнесиной в Мемориальном музее-квартире Ел. Ф. Гнесиной и написанных ею воспоминаний. Впервые опубликован: Записки Мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной. Вып. 2. Семья Гнесиных. Сборник статей и материалов. М., 2011. С. 109–123.

116

Государственная публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, ныне Российская национальная библиотека.

117

Ванькович Галина Маврикиевна (1893–1976) – вторая жена М. Ф. Гнесина.

118

Радлов Сергей Эрнестович (1892–1958) – режиссёр, создатель многих экспериментальных постановок. В Ленинграде ставил спектакли в различных театрах. Возглавлял так называемый «Молодой театр» (одно время назывался Театром-студией под руководством С. Э. Радлова), где, вероятно, и был поставлен упоминаемый спектакль. Впоследствии на базе этого театра был создан Театр имени Ленсовета.

119

Жена Г. Ф. Гнесина – Гнесина (ур. Руднева) Мария Владимировна (1888– 1942) была сотрудником одновременно двух этнографических музеев в Ленинграде: Музея антропологии и этнографии (в здании бывшей Кунсткамеры) и Государственного музея этнографии (народов СССР).

120

Об этом подробно см.: Документы и статьи о революционном движении в Петербургской консерватории в 1905 году // Гнесин М. Ф. Мысли и воспоминания о Н. А. Римском-Корсакове. М., 1956. С. 299–330.

121

«Чукоккала»: Литературный альманах К. И. Чуковского. 1-е изд.: М., 1979. С. 39–41, 104–105. Посл. изд.: М.: Русский путь, 2008. С. 40–41, 114.

122

Евреинов Николай Николаевич (1879–1953) – писатель, режиссёр, один из руководителей театра «Кривое зеркало» и кабаре «Бродячая собака». В 1921 году эмигрировал. Ныне его книги вновь издаются.

123

Рисунок этот сохранился в архиве М. Ф. Гнесина в РГАЛИ (фонд 2954).

124

Гайдебуров Павел Петрович (1877–1960) – актёр, режиссёр, многие годы руководил Передвижным театром П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской.

125

Пронин Борис Константинович – актёр, инициатор создания знаменитого артистического кабаре «Бродячая собака» в Петербурге (1912–1915).

126

Руднев Лев Владимирович (1885–1957) – крупный архитектор, лауреат Государственной премии СССР, автор проекта здания МГУ на Ленинских (Воробьевых) горах.

Content

Г. Ф. Гнесин
Воспоминания бродячего певца Литературное наследие

От составителя

В. В. Тропп Григорий Гнесин: мечты об Италии и судьба в России

Воспоминания бродячего певца Очерки Италии

Встреча в Венеции

С гитарой до Болоньи

Встреча в Болонье

С гитарой до Рима

В комической труппе

Встреча на Везувии

Каморра

Чудо св. Яннуария

Грот Бессмертных

С гитарой по Сицилии и Тунису

Биланчиа

В подполье

Встречи в Мареккиано

На озере Гарда

Из фондов Российской национальной библиотеки

Джузеппе Верди Последний из могикан

Жизнь и смерть Никколо Паганини, чародея звуков

1 часть

2 часть

3 часть

Хлюнь-Плюнь-Тьфу!

Из фондов Мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной

Терезита, царевна северной страны Тетралогия

Посвящение

I Сказка летнего вечера

II Сказка осенней ночи

III Сказка зимнего утра

IV Сказка весеннего дня

Послесловие

Стихотворения разных лет

Из письма к О. Ф. Гнесиной

Из письма к М. Ф. Гнесину из Женевы от 26/13 ноября 1903 Г.

Из письма к М. Ф. Гнесину из Алушты в Неаполь от 29 ноября 1905 Г.

Из письма М. Ф. Гнесину из Алушты в Санкт-Петербург от 8 сентября 1906 Г.

Из письма М. Ф. Гнесину в Санкт-Петербург от 8 декабря 1906 Г.

3 стихотворения разных лет из письма М. Ф. Гнесину из Финляндии

Стихи разных лет без датировки

Стихи «Женюрке», посвящённые дочери Жене – Евгении Григорьевне Гнесиной

Е. Г. Гнесина О моем отце

Библиографический список

Список иллюстраций:

Примечания