Наталья Старосельская

Людмила Чурсина

Путь к себе

* * *

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат ООО «Издательство АСТ».

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Издательство благодарит Людмилу Чурсину и Центральный академический театр Российской армии за предоставленные фотографии.

© Старосельская Н. Д., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Несколько страниц в начале

…Когда-то в подростковом возрасте мне с немалым трудом удалось заманить в кино бабушку, которая никогда не была поклонницей детективного жанра, на новый фильм «Два билета на дневной сеанс». Я была увлечена, а она смотрела равнодушно, но вдруг оживилась: «Какая актриса породистая, просто удивительно! Чем-то неуловимо напоминает Лину Кавальери, тебе не кажется?»

Совершенно забытая сегодня оперная дива, одна из первых моделей, снявшаяся в нескольких немых фильмах, прославившаяся как самая красивая женщина в мире, обладающая к тому же фантастической работоспособностью, Лина Кавальери была кумиром бабушки. Ее пожелтевшая, сыпавшаяся по краям фотокарточка бережно хранилась в некоей заветной шкатулке рядом с программками спектаклей, запомнившихся на всю жизнь. Она часто рассматривала фотографию Лины Кавальери, показывала ее мне снова и снова, повторяя, что женская красота без породы мало чего стоит, а вот объяснить, что это такое — порода — не могла, говорила, что это надо чувствовать. «Это захватывает, понимаешь?» И никогда прежде никого не сравнивала с любимой своей актрисой.

Так вошла в мою жизнь непостижимой загадкой Людмила Чурсина в роли Инки-эстонки в том старом фильме. Пытаясь разгадать, что же это такое — порода, я всякий раз, на экране и на сцене, всматривалась в Чурсину особенно внимательно.

А понять довелось только через десятилетия. И то, наверное, не до конца…

Хотя сегодня, думая о Людмиле Алексеевне Чурсиной, я, кажется, понимаю, что имела в виду моя бабушка.

Есть у Ханса Кристиана Андерсена притча под названием «Ребячья болтовня», которую почему-то никто не помнит, а вот мне она запомнилась с раннего детства тоже, наверное, некоей загадкой.

В доме одного богатого человека собираются на праздник дети и начинают спор о том, что важнее: «аристократизм крови» или «аристократизм духа»? Как различить их? — ведь не одним же богатством измеряется это понятие, здесь важно что-то иное, детским умам недоступное. Мы часто не знаем о происхождении человека, но по его манере держаться, по его отчетливо выступающему чувству собственного достоинства, по скупым порой проявлениям узнаем этот неуловимый аристократизм духа — наверное, главное, что отличает подлинную личность, придавая ей особенную привлекательность и — особенную загадку, которую так хочется разгадать.

Людмила Чурсина — аристократка духа во всех проявлениях человеческих и профессиональных. Это начертано на ее красивом, гордом лице, в самой посадке головы, в манере держаться просто, скромно, но с неизменным чувством собственного достоинства, в ее умении общаться со зрителями, с коллегами, с навязчивыми порой интервьюерами. Из любой, даже довольно скудной по материалу кинороли (а такие были в репертуаре актрисы), она выстраивает сильную, всегда остающуюся «с прямой спиной» личность.

Да, порой ей приходится раскрывать какие-то факты своей личной жизни: уж очень настойчиво расспрашивают ее корреспонденты о трех браках (особенно — о последнем, с сыном Ю. В. Андропова, дипломатом Игорем Юрьевичем), желая получить от актрисы ее мнение об институте брака вообще. Но Людмила Алексеевна Чурсина остается верна себе — о каждом из бывших мужей говорит уважительно, с доброй памятью, ни в малой степени не делая свой собственный опыт обязательным для всех женщин. Отвечает на вопросы просто, сдержанно, с присущим ей чувством собственного достоинства, неуловимо подчеркивая, что отнюдь не браками своими она должна быть интересна читателю.

Во всех довольно многочисленных интервью актриса умудряется никого не допускать в свой внутренний мир — есть у Людмилы Чурсиной некая определенная черта, которую она не дозволит переходить ни одному корреспонденту, самому назойливому и настырному, потому что именно чувство собственного достоинства не разрешает актрисе выбрасывать «все на продажу» с душераздирающими подробностями и громкими покаяниями. Хотя это и есть сегодня не только самое модное, но и едва ли не самое востребованное.

Надо было, чтобы прошли долгие годы, и в одном разговоре Чурсина сказала мне, что покорена широко известными строками Булата Окуджавы, которые все чаще повторяет себе:

Совесть, благородство и достоинство —

Вот оно, святое наше воинство.

Протяни к нему свою ладонь.

За него не страшно и в огонь.

Лик его высок и удивителен.

Посвяти ему свой краткий век.

Может, и не станешь победителем,

Но зато умрешь как человек.

Повторяет — и не отдает себе отчета в том, что с этим своеобразным девизом живет всю жизнь, не размениваясь, не поддаваясь искушениям меняющихся эпох…

Да и уже само то, что эта красавица, которую сравнивали в молодости с Мэрилин Монро, с Гретой Гарбо, с Софи Лорен, не убоявшись возраста, естественно и просто перешла на возрастные роли, в которые стала щедро вкладывать весь свой женский и человеческий опыт, весь возрастающий от образа к образу профессионализм, явилось признаком сильной, не сдающейся ничему и никому личности.

Многим ли это дано?

Главное для Людмилы Чурсиной — это работа, погруженность в характер, который она должна воплотить на экране и на сцене. И еще — предельная занятость, жить без которой она не может. Востребованная, по-прежнему любимая, она так неустанно работает не потому, что боится потерять интерес публики, выворачивая наизнанку душу на многочисленных телевизионных ток-шоу и столь же навязчиво требующих «откровенности» интервью. Просто не может и не умеет жить иначе…

Я часто вспоминаю прочитанную в одном из интервью шутливую фантазию актрисы.

…Вот раздаются настойчивые звонки в дверь ее квартиры — Чурсиной нет дома, из двери рядом выходит соседка и видит старуху с косой. «Вы к Людмиле Алексеевне? А ее нет, она на съемках, будет через неделю». Поворчав, смерть уходит, но через неделю возвращается — диалог с соседкой продолжается, только теперь Людмила Алексеевна на репетиции в театре. В третий раз — она на гастролях, в четвертый — на концертах… И, наконец, смерть, плюнув с досады, говорит: «Пойду-ка я к Марье Ивановне этажом выше. Она давно лежит и меня дожидается».

Это не столько шутка, сколько образ жизни, усвоенный однажды и навсегда, дающий силы, волю, питающие страсть к работе. И в этом тоже скрыт высокий «аристократизм духа», та непостижимая порода, что присуща актрисе…

Признаюсь, меня поразил этот незатейливый рассказ Людмилы Чурсиной, потому что в нем, кроме того простого и мужественного отношения к жизни, которое далеко не всем дается, проявлена духовная сила человека, которого ничто не способно сломить. И вспомнилась невольно одна из историй любимейшего писателя Вениамина Каверина, входящая в повесть «Ночной сторож».

Талантливый художник заболевает, и необходимо достать живую воду, единственное лекарство, что сможет ему помочь. И пока его дочь мечется в поисках Лекаря-Аптекаря, художник, теряя силы день за днем, неустанно работает над портретом жены. Для окончания портрета ему оставалось всего несколько дней, только вот именно эти дни прожить было совсем нелегко. «Но он старался, а ведь когда очень стараешься, даже невозможное становится возможным. Он работал, а когда работаешь, некогда умирать, потому что, чтобы умереть, тоже нужно время».

Вспомнились мне эти строки Вениамина Каверина не просто в силу простоты и мудрости обобщения — отношения к жизни, к смерти, к работе. Здесь нет никакой бравады, а есть очень простая, но далеко не каждому доступная истина…

А Людмиле Алексеевне Чурсиной она, несомненно, доступна.

Кроме того, очень важны те ассоциативные связи, что устанавливаются между временами, между культурными явлениями, как установились они для меня между философской притчей Каверина и шутливым признанием Чурсиной. Особенно если мы припомним ее работу в фильме по роману писателя «Открытая книга», где актрисе довелось воплотить образ главной героини, Татьяны Петровны Власенковой.

И тогда окажется, что мелькнул перед глазами некий маячок культуры.

Подлинной.

Высокой.

И именно поэтому не ищите в этой книге, читатель, откровений о личной жизни Людмилы Алексеевны Чурсиной, как не ищите и рассказов о ее браках, романах и т. д. Для меня моя героиня — значительная, серьезная, глубокая актриса театра и кино, подлинная личность, а потому самым главным становится в этой попытке нарисовать ее портрет профессиональная деятельность актрисы, ее работа в театре и на экране, ее путь к самой себе. Такой, какой предстает она сегодня: жадно впитывающей историю религии и историю культуры, открытая новому, но всегда точно умеющая отличить сиюминутное, преходящее от истинного, дающего возможность раскрыть и воплотить смысл и значение высокого профессионального искусства.

В статье о Людмиле Чурсиной, опубликованной довольно много лет назад в сборнике «Звезды Театра Российской армии», Светлана Хохрякова, коротко рассказывая биографию актрисы, пишет, что в последних классах Чурсина всерьез увлеклась геометрией и физикой и, окончив школу с золотой медалью, отправилась в Москву поступать в технический институт, но… «Ее подруга мечтала стать актрисой. Как водится, за компанию пошла туда и Чурсина. Читала на экзаменах „Белого пуделя“ Куприна и басню „Лягушка и вол“, в которой все перепутала от волнения. Получалось так, что не лягушка запрыгнула на вола, а он на нее. Прочитала и поступила. А подругу не приняли. Классическая история. Случай… Теперь она сама говорит о том, что пошла в Щукинское театральное училище из любопытства. Любопытство, однако, обернулось судьбой. И, конечно, как все приличные абитуриенты, одновременно поступала еще и в ГИТИС, и во ВГИК. Всюду была замечена. Однако выбрала Щукинское училище… Пару лет еще сомневалась в том, верный ли путь выбрала для себя. Многое не получалось, отсюда и сомнения. Приходили мысли все бросить, заняться чем-то другим. А потом уже не было времени размышлять об этом (выделено мной. — Н. С.)».

Я не случайно выделила именно эти слова критика. Обернувшееся судьбой любопытство — это ведь не просто эффектная «фигура речи»: рождение еще не ощущаемого самим человеком дара, который упорно зовет к тому, чтобы ни в коем случае не был зарыт в землю талант, дарованный Богом. Наверное, первым, неосознанным до конца шагом становится именно любопытство, и лишь потом наступает момент, когда внутреннее сопротивление, чувство, что силы прикладываются не к тому, что нужно, — все больше и больше слабеет, тяга к профессии становится острее, размышлять об избранном пути просто недостает времени, потому что все оно уходит на достижение цели.

Может быть, еще не до конца сформировавшейся, но все больше день ото дня завораживающей и заставляющей учиться, работать, постигать самое себя…

Тот факт, что после окончания Театрального училища им. Б. В. Щукина Рубен Симонов пригласил юную Людмилу Чурсину в прославленную труппу Театра им. Евг. Вахтангова, достаточно красноречиво свидетельствует о незаурядном даровании в сочетании с красотой, стaтью, которые для Вахтанговского театра значили немало. Как и положено, начинала она с участия в массовых сценах, потом пришли роли самостоятельные, из которых необходимо выделить леди Анну в «Ричарде III» Шекспира, где партнерами молодой актрисы стали такие титаны, как Михаил Астангов и Михаил Ульянов. Уже замаячила перспектива сыграть Настасью Филипповну в «Идиоте», но здесь снова можно повторить мысль о том, что «любопытство обернулось судьбой».

В жизни Людмилы Чурсиной возник кинематограф, который она предпочла театру. В разные времена так поступали многие актрисы, и причин тому было немало: большие роли, огромная зрительская аудитория… И, конечно, слава, без которой артист не может дышать — не по причине повышенного честолюбия, не в силу каких-то амбиций, а потому что пусть и не до конца осознанное желание славы является необходимой частью профессии.

Сколько мы знаем судеб, затерянных для широкого круга зрителей именно в силу того, что им не удалось пробиться на экран в ту пору, когда кинематограф был весьма востребован и, действительно, являлся самым массовым искусством…

Внимательно прослеживая кинематографический послужной список Людмилы Чурсиной, можно заметить, что какие-то работы ее оживают в памяти мгновенно, а какие-то вспоминаются с трудом, потому что слишком разными были и режиссеры, у которых она снималась, и сам материал, предлагаемый сценарием. Но нельзя не обратить внимание на то, что в любой из ролей непременно возникали некие новые краски, новые штрихи, не встречавшиеся в прежних работах. И если задуматься — в этом и прочитывается тот скрытый от глаз самого придирчивого критика внутренний путь к профессии, а значит — и к себе самой. Когда этот нелегкий, тернистый путь начинает осознаваться самой личностью, почти неизбежно следует возвращение к истокам — к театру, откуда все и начиналось: и сомнения, и первые робкие осознания себя в избранной отнюдь не случайно профессии, и первый выход не на учебную, а на настоящую сцену.

Это возвращение «внутри себя» настоятельно требует «внешнего». Словно новой проверки. Словно вхождения в ту же реку, но уже другой, совсем другой, обогащенной опытом жизни и кинематографа, обогащенной духовными поисками — теперь уже навсегда осознанного — своего дела.

И Людмила Чурсина вернулась в театр, не отказавшись от работы в кино, где она была востребована не только режиссерами, но едва ли не в первую очередь зрителями, среди которых приобрела немало горячих поклонников.

В одном из интервью, говоря о том, что ей претит обсуждение личной жизни, подробностей интимного существования, Людмила Алексеевна Чурсина предложила корреспонденту вопрос, явно поставивший его в тупик: она попросила его представить себе, например, Дмитрия Сергеевича Лихачева, отвечающего на подобные расспросы. И сказала: «Существуют разные категории души…»

Нет, менее всего хотела сравнить себя скромная и исполненная чувства собственного достоинства, начисто лишенная, по словам замечательного режиссера и педагога Розы Абрамовны Сироты, необходимого для профессии «нахалина» Людмила Алексеевна с академиком, являвшимся для нескольких, по крайней мере, поколений совестью общественной и культурной жизни. Для меня здесь важнее прочего стало определение «категория души», которая для всех является разной.

Но для избранных — неким мерилом ценности человеческой личности.

Категория души — определение очень точное и масштабное. Его далеко не всегда можно выразить словами (как и понятие «порода»), зато оно является нам неуловимыми порой оттенками смысла: смысла жизни на фоне бытия, смысла устоявшихся, не раз проверенных нравственных ценностей, смысла существования в конечном счете. Того самого внутреннего, глубинного существования души, которое проявляется, по словам самой Людмилы Чурсиной, в исчерпывающей пушкинской формулировке: «Духовной жаждою томим…»

Об этом и пойдет речь в книге, посвященной Людмиле Алексеевне Чурсиной на экране, на сцене и в жизни…

Глава 1. Дорога самопознания

Есть у замечательного поэта Арсения Тарковского строчки: «…Прозрачный, очевидный, как стекло, внезапный смысл…».

Смысл жизни — как, когда, с помощью чего он возникает внезапно и уже не отпускает, заставляя все более напряженно постигать себя, свои реальные возможности, чтобы стремиться вперед и вперед, не теряя при этом ощущение глубины происходящих процессов, их связи с прошлым, направленности в будущее, углубляя и собственный внутренний мир?

Конечно, к каждому человеку это мгновение приходит по-разному, в разном возрасте, в разном эмоциональном состоянии. Но непременно приходит и ведет к самоуглублению, к накапливанию духовных богатств, которые помогут пробудить в смутных еще поисках этот «внезапный смысл».

Или — постепенно, год от года, растрачивать, терять его, поддавшись искушениям дня нынешнего настолько, что с человека начинает как будто слезать «природная», Богом данная кожа, незаметно сменяясь шагреневой.

В официальных документах числится, что родилась Людмила Алексеевна Чурсина в Сталинабаде (нынешняя столица Таджикистана, Душанбе), но несколько лет назад, отвечая на вопрос корреспондента севастопольской газеты «Флаг Родины» Наталии Микиртумовой, Чурсина рассказала: «Сорок первый год. Беженцы из Риги… Папа ушел на фронт, даже не зайдя домой. А родители мамы жили в Великих Луках Псковской области. Надо туда, мама на сносях, поток беженцев, котомки, везут раненых… И вот в какой-то деревне Густово, где был полевой медсанбат (палатка с ранеными), настал ее час, я запросилась на свет. Маму приютили вместе с ранеными бойцами. Обстановка тяжелая, кто-то говорит: „Нашла время!“ Так что в шесть часов утра она родила, а в девять надо было уже двигаться дальше, и медсанбат тоже уходил… Хорошо, рядом была бабушка, сестры мамы. Двинулись, и тут опять бомбежка, на счастье, рядом перелесок у картофельного поля. А когда бомбежка окончилась, поняли, что новорожденной ни у кого из женщин на руках нет. Мама рванула на поле и среди храпа подбитых, умирающих лошадей услышала попискивание. Это я, припорошенная землицей, подавала ей знак. С тех пор картошку обожаю!»

А в другом интервью рассказывала о своей любви к Риге, где много раз бывала (в том числе и на первых в жизни гастролях с Театром им. Евг Вахтангова), гостила у друзей, отдыхала, снималась в фильме Яна Стрейча «Помнить или забыть»… В этом прекрасном городе живут родственники по дедушкиной линии — «мамин отец был латгальским латышом. Вообще во мне много кровей намешано — польская, латышская, греческая, и каких только нет».

Может быть, и этим обусловлена необычная красота актрисы и — во многом — ее талант? Ведь недаром говорят, что чем больше крови разных национальностей в нас течет, тем ярче проявляется дарование…

Кто знает?..

В одном из интервью последних лет Людмила Чурсина призналась: «…не покидает ощущение, что я все время в пути. Началось с детства и по сей день. Отец мой был военным, и я объехала вместе с ним всю страну. Стала артисткой, и сама стала ездить по всему миру».

Эти «покорения пространств» неизбежно связаны с накоплением впечатлений, развитием фантазии, впитыванием национальных особенностей, колорита, человеческих характеров, а значит — и первых постижений того, что же есть «я», именно «я»? Ради чего появилась на свет?

О раннем детстве Людмила Чурсина вспоминает не очень много, но живо и трогательно. О том, например, как в Сталинабаде, в сложные и голодные военные времена, бабушка брала ее с собой на рынок, где на рядах высились, как ей казалось, до самого неба, ароматные лепешки с кунжутом. Денег на них не хватало, поэтому девочка мечтала о временах, когда она вырастет и купит целую гору этих лепешек. «Когда я приехала на фестиваль в Душанбе с премьерой фильма, я от души накупала этих лепешек, дынь, арбузов и лакомилась…» А самым лучшим лакомством был хлеб с маслом, Людмила Чурсина обожает это «изысканное блюдо» по сей день, как, кстати, и многие люди ее и следующего поколений…

И еще запомнился запах соседской слегка подгоревшей манной каши, который, дразня, разносился по всей коммуналке. И до сегодняшнего дня, как призналась в телевизионной программе «Кумиры» (Псков) Людмила Алексеевна, она немного передерживает манку на плите, чтобы вернуть запах детства.

После войны Алексей Федорович Чурсин разыскал семью в Сталинабаде — началась кочевая жизнь профессионального военного: Тбилиси, Батуми, Камчатка, Чукотка… «Я помню, как мама по ночам что-то перешивала из своего платья мне, из моего платья — сестре, все шло по наследству. Папа был строгий. Ну не то что строгий… Он уставал и, конечно, ему хотелось, чтобы дети тоже строились дома. Мне часто попадало. Папа был, знаете, „шашки наголо“, характер очень вспыльчивый. И поэтому иногда, когда новое купленное пальто я где-то, хулиганя, разрывала, возвращаться домой было страшно… Куклы, тряпочки меня не интересовали. Я в основном возглавляла улицу на улицу, команду мальчишек, девчонок. Мы дрались, дрались по-настоящему, кирпичами, у меня ноги до сих пор носят следы».

В школе, в Тбилиси, училась, мягко говоря, не слишком усердно, по поведению часто бывали двойки, даже возник разговор об отчислении, но позже, уже в Батуми, «взялась за ум»: окончила музыкальную школу, заинтересовалась и общеобразовательными предметами, даже организовала литературный кружок и — начала вдохновенно рисовать, да так, что коридоры в школе были увешаны картинами ее кисти.

В старших классах мечты Людмилы Чурсиной были связаны, как у большинства ее сверстников, с романтикой преодоления. Ей хотелось стать то председателем колхоза, то конструктором самолетов или кораблей, то даже капитаном дальнего плавания или летчицей. Увлечение точными науками вело ее, как тогда самой девочке казалось, в технические вузы, где она могла получить необходимые для избранной профессии знания. Это было естественным в пору, когда вели свои нескончаемые споры «физики» и «лирики», когда самым необходимым для страны, для народа виделся исключительно технический прогресс.

Но при этом она была по-своему артистична, любила танцевать, в Тбилиси научилась петь грузинские песни, была очарована мелодичностью языка, который до сих пор вспоминает и многое понимает, когда слышит грузинскую речь… А значит, то любопытство, которое привело ее для поддержки подруги в театральные институты, было чуть глубже, нежели, как ей в ту пору казалось, просто любопытство.

Хотя осознанной мечтой — никогда не было.

Это случилось само собой, по велению Судьбы.

Немало трудностей довелось испытать Людмиле Чурсиной на первых курсах Щукинского театрального училища — слишком высокий для девушки рост, довольно высокий по звучанию голос, да и по сценическому мастерству далеко не все удавалось, нередкими были тройки.

«Меня это приводило в отчаяние, — признавалась Людмила Чурсина в одном из интервью, — и к концу второго курса я решила уходить. Пришла к Борису Евгеньевичу (ректору института, Б. Е. Захаве. — Н. С.), говорю: „Борис Евгеньевич, Вы знаете, все-таки, наверное, я должна в другом вузе учиться, я занимаю не свое место“. Он, так хитро прищуриваясь, слушал, потом говорит: „Голубушка, позвольте нам поступать самостоятельно, не Вам решать. Когда надо, мы Вас выставим. Давайте-ка, продолжайте“. И как ни странно, я закончила с красным дипломом, речь выправилась…»

В этом воспоминании очень привлекают слова Людмилы Чурсиной, с которыми она пришла к ректору Щукинского училища: ощущение, что она занимает чье-то место не по праву. Многие ли способны на такое?..

К тому же судьба иногородней студентки той поры осложнялась еще и необходимостью подрабатывать. Чурсина вспоминала, как со своей подругой, будущей актрисой Театра им. Евг. Вахтангова Элеонорой Шашковой (она сыграет в фильме «Семнадцать мгновений весны» жену Штирлица в пронзительном эпизоде их молчаливой встречи в кафе. — Н. С.), пошли работать уборщицами в институт. «Это было замечательное время. Мы вставали в пять часов утра, на „двойке“ проезжали через всю Москву, приезжали на Старый Арбат, приходили в институт, убирали аудитории. Как зарядка: разминались, распевались. У нас душевая была на третьем этаже в институте. Вы представляете, что это за душ — по три струйки, но все равно. И к девяти часам мы приходили в аудиторию уже проснувшись, с включенными мозгами. Между тем московские студентки, наши подруги, приходили немножко сонные, потягивались».

И, вероятно, еще не до конца осознанно, тем не менее проявилась в Людмиле Чурсиной та черта, которая с годами и десятилетиями определяла все более четко характер: сила преодоления, стремление выложиться до конца, достигнуть недостижимого и стать в этом недостижимом одной из лучших.

Может быть, отчасти и это стремление привело Людмилу Чурсину еще студенткой в кинематограф?

Первые роли, в фильмах «Когда деревья были большими», «Утренние поезда», были совсем маленькими, мало кому запомнившимися чем-то, кроме редкой и непривычной во многом красоты начинающей актрисы. А вот в ленте «На семи ветрах» единственный эпизод у березы, из ствола которой начинает капать сок как предвестник весны, надежд, ожиданий, несмотря на свою мимолетность, уже остался в памяти — выразительной мимикой актрисы, теми чаяниями, что сокрыты были в душе молодой санитарки фронтового госпиталя, расположившегося на короткое время «на семи ветрах», чтобы вместе с армейскими частями двигаться дальше и дальше вперед, к Победе…

А вскоре судьба подарила Людмиле Чурсиной встречу с режиссером Владимиром Фетиным, снявшим ее в главной роли в фильме «Донская повесть». Ради этой роли совсем недавно принятая в труппу Театра им. Евг. Вахтангова Чурсина рассталась со сценой.

Она пришла в кинематограф, по верному наблюдению Татьяны Москвиной, опубликовавшей в журнале «Время культуры» к 50-летнему выходу на экран «Донской повести» великолепную статью с включением интервью с Людмилой Чурсиной, — на мой взгляд, одну из лучших об актрисе из всего, что доводилось читать. Татьяна Москвина писала не только о «Донской повести» и других фильмах и спектаклях с участием Людмилы Чурсиной, но об эпохе, которая была отмечена «временем небывалого взлета Вечной женственности на экране. Смело утверждаю, что такого количества отборных, первостатейных красавиц не знала ни одна кинематография мира. Советские Афродиты шли косяком, как сельди, — Татьяна Самойлова и Людмила Савельева, Нонна Мордюкова и Элина Быстрицкая, Анастасия Вертинская и Жанна Болотова, Ия Савина и Наталья Варлей, Людмила Хитяева и Людмила Гурченко, Тамара Семина и Наталья Кустинская, Лариса Лужина и Наталья Фатеева, Людмила Марченко и Валентина Малявина, Ирина Печерникова и Руфина Нифонтова, Марианна Вертинская и Галина Польских, Маргарита Володина и Светлана Светличная… и я не перечислила и половины. Но при такой жесткой конкуренции в сегменте „народного типа“ было некоторое пространство для, условно говоря, „любовницы атамана“, вольной молодой красавицы, в которой еще не чувствуется утружденность, замученность сельхозработами. Тут и пригодилась Чурсина».

Наблюдение — повторю — верное, но в чем-то можно с ним и поспорить: в перечислении имен, приведенных критиком, мне видятся некоторые «кандидатуры» на роль «любовницы атамана», но именно Людмила Чурсина показалась Владимиру Фетину и оказалась, в конце концов, идеальной исполнительницей, той самой Дарьей, что виделась режиссеру рядом с таким «атаманом», которого воплотил Евгений Леонов…

Сценарий Арнольда Витоля был написан по мотивам рассказов Михаила Шолохова «Шибалково семя» и «Родинка». К моменту подготовки к работе Владимир Фетин был уже известен как режиссер таких разных лент, как полный драматизма «Жеребенок» по рассказу того же М. А. Шолохова и мгновенно заслужившей всенародную любовь комедии «Полосатый рейс». Здесь же, в третьей своей работе, режиссер задумал и осуществил высокую трагедию, которая могла бы посоперничать если не по «формату», то по накалу страстей и верности шолоховскому тексту и пафосу с «Тихим Доном» Сергея Герасимова.

К середине 2010-х годов не пышно, без торжеств и славословий отмечалось 50-летие со дня выхода на экран фильма «Донская повесть». В цитированной выше статье Татьяны Москвиной приведен полный грусти и попытки примирения с непримиримым рассказ Людмилы Чурсиной: «Когда вы сказали, что исполнилось полвека „Донской повести“, у меня содрогнулось что-то внутри. Однажды мне позвонили из Дома кино и пригласили на сорокалетие „Донской повести“. Я согласилась, сверилась с расписанием и мимоходом спросила, кто еще будет. Пауза. А больше никого нет — все ушли. И тут у меня перехватило дыхание».

Горько, очень горько думать об этом, но спустя десятилетие юбилей выхода фильма, может быть, и по этой причине вовсе не стали отмечать…

Анализируя ленту в контексте кинематографа тех лет, отмечая актуальность ее и в наши дни, критик образно и точно расставляет акценты: «Шпионка Дарья и красноармеец Шибалок из „Донской повести“… враги, однако утвердительной точки в фильме Фетина вовсе не получилось, более того, со временем эта идеологическая точка решительно обратилась в многоточие. Вечное в образе Бабы явно победило временные понятия о добре и зле, потому что Баба в своем истинном натуральном виде — принимающая мужчину и рожающая дитя — принципиально непобедима. При своем появлении в картине она лежит с задранным подолом, раскинув ноги, в избе, захваченной красноармейцами, и понятно, отчего насмешник-боец (Б. Новиков) крякает с досадой и восторгом одновременно. Мир революционной борьбы нарушен, обеспокоен и подавлен этим возмутительным фактом — лежащей перед мужиками Бабой. Ничего хорошего их с этой Бабой не ждет. Погубит их Баба.

Людмила Чурсина явилась в „Донской повести“ как прелесть и беда, соблазн и ужас, предвестие счастья и катастрофы. Раскинувшая ноги Баба оказывалась в прочнейшей связи с землей, ждущей любви и труда, по которой мчатся мужчины, сеющие войну и смерть. Высокая и стройная молодуха, чья стать маняще виднелась из-под наверченных казачьих юбок и платков, улыбалась той самой улыбкой, которую мастерски умели ловить художники Возрождения. Да, сама земля породила эту проклятую неубиваемую Бабу, шпионку и диверсантку вечности. И добро бы она сошлась с хорошеньким командиром красного отряда, но нет — выбор Фетина на роль мужа Бабы был безупречен, он взял Евгения Леонова. Что бы там ни думал этот молчаливый „шишок“ о прекрасном будущем нового мира, он ей не муж. Как весна превратилась в войну, так и на месте доброго крепкого Мужика, который, по справедливости, был положен столь упоительной Бабе, оказался бог весть кто, нескладный бирюк, нелепый антимужчина, корявый пень. С насмешливой горечью взглядывает на него Баба, втайне надеясь на что-то лучшее в будущем, но по-бабьи принимая судьбу…

…Во время съемок Чурсиной 22 года, ее актерский опыт мал, однако роль она проводит мощно, цельно, заразительно, отчетливо — и тотчас же после „Донской повести“ ее завалят предложениями вновь и вновь сыграть эту пленившую всех Бабу неубиваемую. Которую будут убивать вновь и вновь…

Самого выстрела крупным планом в „Донской повести“ нет. Показана Баба с младенцем, сидящая на упавшем дереве, в позе, опять-таки отсылающей нас к Возрождению. Сомнений в том, кто это, быть не может. А значит, не может быть и сомнений в том, кто прав и кто виноват в этой истории».

Роль Дарьи стала поистине звездной для актрисы. Многих удивляло и удивляет до сих пор, каким образом ей, совсем молодой, не обладающей достаточным профессиональным опытом и не имеющей фактически никакого жизненного, женского, удалось так сильно и ярко воплотить судьбу героини повествования Михаила Шолохова, казачки, наделенной бурными страстями, отнюдь не ординарными чувствами.

Критик Евгений Михайлов писал в рецензии на фильм: «Страсть Дарьи — тяжелая, темная. Эту женщину сжигало пламя собственничества, переполняла с трудом сдерживаемая ненависть к красным. А поверх всего нависал постоянный страх разоблачения. Дарья — ставленница белой казачьей банды. Какой же неизмеримой тяжести душевный груз должна была нести эта женщина, став невенчанной женой красноармейца Шибалка! Любовь, ненависть, отчаяние — все завязалось в душе ее неразрешимым узлом. Душа напряжена, доведена до опасного, смертельного предела отнюдь не единственными внешними обстоятельствами, эта женщина — творец своей беды (выделено мной. — Н. С.)».

Промелькнут десятилетия, и не раз еще будет припоминаться эта оценка критика: Людмиле Чурсиной и в киноролях, и в театральных, доведется кропотливо вылепливать именно этот причудливый и очень сложный, многосоставный характер «творца своей беды». И далеко не только своей собственной. Как будет это происходить? — постараюсь проследить как можно внимательнее по сыгранным в разное время на сцене и экране ролям.

В нескольких разных интервью Людмила Чурсина вспоминала, как трудно начинался съемочный процесс — ее и не утвердили окончательно поначалу, дав десять дней испытательного срока, в который, по словам Фетина, она должна была «обабиться». Поселили у донской казачки, за которой Чурсина внимательно наблюдала, училась говору, носила ее одежду, ходила по вечерам на берег Дона, где женщины собирались, чтобы попеть и выпить молодого вина. На роль ее утвердили!

Но тут начались другого рода сложности: Людмила Чурсина была выше Евгения Леонова ростом, и артист ворчал, что сниматься с такой «оглоблей» ему трудно. Чурсина предложила подставлять для парных сцен скамеечку Евгению Павловичу, потом он придумал выкопать небольшую ямку, в которую становилась Чурсина… Вспоминает актриса и сцену, когда она должна была идти пьяная по степи и петь, а Шибалок поджидал ее и давал пощечину. В первый раз Евгений Павлович Леонов ударил осторожно, но Фетин отозвал его и о чем-то вполголоса с артистом договорился. Людмила Чурсина и не ожидала, что удар партнера будет настолько сильным: она упала, порвались бусы, которые актриса начала собирать в пыли, плача от неожиданности и обиды. Второй дубль снимать не стали…

Постепенно Чурсина освоилась, стала чувствовать себя свободнее перед камерой, не трепетала, услышав команду: «Мотор!..» А едва ли не самый главный сюрприз ждал в конце работы: при первом показе фильма каким-то образом случилось так, что финальные кадры оказались в начале — это придавало ленте дополнительную глубину, и фильм был одобрительно принят.

За роль Дарьи Людмила Чурсина получила первую свою награду — приз за лучшее исполнение женской роли на Всесоюзном кинофестивале.

Совершенно естественным оказалось, что после такого ярчайшего дебюта, привлекшего внимание и критиков, и зрителей, актрисе стали предлагать роли, в которых действовали и раскрывались натуры сильные, страстные, одержимые.

Людмила Чурсина рассказывала в интервью Татьяне Москвиной: «Мне после „Донской повести“ стали предлагать роли дородных сельских женщин — доярок, свинарок, но суть не в этом, всякая профессия уважаема, тем более те, что нас кормят. Но если у Шолохова это действительно трагическая судьба, то пошли предложения, где все было невнятно, однобоко, пресно, и я отказывалась… Иногда и в жизни, и в кинематографе надо выжидать. А роль в „Донской повести“, конечно, для меня самая памятная — когда все впервые. Впервые надо было на экране любить, ненавидеть, предавать, становиться матерью, умирать. Роль действительно удивительной судьбы. Поэтому, когда спрашивают про самую любимую роль, я называю „Донскую повесть“».

Как поразительно рано осознала Людмила Чурсина необходимость выжидать и в жизни, и в профессии! Это тоже далеко не каждому дано, ведь мы знаем немало случаев, когда, испытав первый успех, актрисы жадно хватались за все подряд, лишь бы не упустить «свое время». А время это у каждого, действительно, свое…

После выхода на экран «Донской повести» Актриса вышла замуж за режиссера Владимира Фетина и переехала в Ленинград. Именно в этом волшебном городе началась ее звездная киносудьба и — позже — произошло возвращение на сценические подмостки.

Первый и очень важный этап завершился.

Начинался следующий, богатый на роли, впечатления, наблюдения.

На постепенно накапливающийся опыт.

И с точки зрения элементарной логики он стал совершенно неожиданным, ничем не предсказуемым. Только самой молодой актрисой, почувствовавшей, что после «Донской повести» ей необходимо попробовать себя в прямо противоположном амплуа.

Режиссер Герберт Раппапорт приступил на «Ленфильме» к съемкам фильма «Два билета на дневной сеанс», того самого, с воспоминания о котором и начинала я эту книгу. Режиссер предложил Людмиле Чурсиной роль фактически главную — журналистки. Но, прочитав сценарий, актриса попросила попробовать ее на роль Инки-эстонки. В цитированном интервью Людмила Алексеевна вспоминала, что Раппапорт отреагировал с недоумением: «Люська, ты с ума сошла, ты же положительная женщина!», но актриса попросила «провести кинопробы, чего-то напридумывала. Училась эстонскому акценту и после „русской березки“ взялась за деваху „с трех вокзалов“. Герберт Морицевич посмотрел и сказал, что можем попробовать».

Что привлекло Чурсину к этой роли? Почти уверена, что участь несчастливой девчонки, попавшей, как принято было тогда говорить, «в дурную компанию». Потому что роль журналистки была значительно более «прямолинейной» и с точки зрения богатства характера довольно бледной. Скорее всего, Герберту Раппапорту потребовалась для воплощения этого образа красивая молодая женщина, обладающая интеллектом, уверенно ступающая по жизни. Это тоже была бы противоположная Дарье работа, но Людмила Чурсина уже тогда, вероятно, обозначила для себя необходимость существования в драматических ролях, где есть попытка противостоять складывающимся так, а не иначе обстоятельствам, где тяга к тому, чтобы стать «положительной женщиной», постоянно сталкивается с условиями бытия, диктующими свои правила поведения. Вернее, правила приноравливания к нему…

В роли Инки-эстонки актрису могло, на мой взгляд, привлечь психологическое состояние юной девушки, непонятно как оказавшейся в большом городе после привычного существования, скорее всего, на эстонском хуторе со своими традициями и обычаями. А «непонятно оказавшиеся» в совершенно новой среде и в ту пору, и сегодня чаще всего попадают под чье-то дурное влияние, выбраться из-под которого очень сложно. Приехав, может быть, с самыми благородными целями — учиться, работать, устроить свою жизнь — эти юноши и девушки доверчивы и откликаются на первое же искушение, воспринимая его как начало новой судьбы. И судьба эта нередко оказывается трагической.

Роль Инки-эстонки Людмила Чурсина тоже любит до сих пор и вспоминает тепло — и зрительский успех картины был значителен, до сих пор, когда ее демонстрируют по телевидению, «Два билета на дневной сеанс» смотрят не только с чувством ностальгии по временам хорошего советского кино отнюдь не юные зрители той поры, но и невольно сравнивая старую ленту с нынешними образцами детективного жанра, превратившегося постепенно в довольно примитивные боевики, где щедро льется «клюквенная» кровь картонных героев, психология которых никого не волнует. Потому что ее просто-напросто нет, этой психологии.

Журналистка Татьяна Иванова писала в своей рецензии на фильм: «Авторов интересует не преступление само по себе и даже не личность преступника, а среда, условия, обстоятельства, порождающие и то и другое. Пусть детективная интрига при этом отчасти даже и ослабевает, и размывается, зато встающая на экране картина жизни выигрывает в своей полноте… Все то, что содержится между началом и концом фильма, относится не столько к области детектива, сколько к психологии».

И именно поэтому таким же полноправным героем киноповествования становится наравне с молодым работником милиции Алешиным (А. Збруев) и одаренным ученым-химиком Лебедянским (Н. Подгорный) и Инка-эстонка, сыгранная Людмилой Чурсиной на редкость отважно и даже самозабвенно. Сравнить ее первое появление на экране с финалом, где Алешин видит через окно троллейбуса счастливую молодую женщину, доверчиво прижавшуюся к плечу мужчины и таинственно улыбнувшуюся милиционеру, знающему все о ее прошлой жизни, — все равно что увидеть двух разных женщин.

Или одну, но прошедшую непростой путь познания себя и своего места в жизни от отчаявшейся, разуверившейся во всем, озлобленной и опустившейся девушки до той, кому предстоит еще прожить долгую и счастливую судьбу…

Кто-то из критиков счел, что подобная «спрямленность», путь из точки «А» в точку «Б» отчасти лишила характер Инки-эстонки глубины, которая могла бы возникнуть, будь эта дорога более сложной, но, мне кажется, с самого начала фильма актриса играла именно это внутреннее стремление своей героини к другой судьбе — спрятанное, не поверхностное, но окрашенное верой в то, что не может, не должна пройти вся ее жизнь в воровских «малинах». Вера Инки была глубокой, поистине драматической, потому и воплощалась в простом, очень простом финале…

В конце 60-х годов, после триумфа фильма «Журавушка» на кинофестивале в Сан-Себастьяне, Людмила Чурсина получила приглашение в Голливуд. Актрисе предлагалась работа над 15 кинолентами на протяжении трех лет. Соблазнительно, конечно, но и… страшновато, особенно в те времена тотального контроля буквально за каждым шагом деятеля искусств. Тем более что в Госкино актрису предупредили: «Соглашаться нельзя. Вам могут предложить идеологически невыдержанную роль или, не дай бог, обнажиться…» Но ведь это невозможно было повторить для голливудских продюсеров — пришлось отговариваться незнанием английского языка и загруженностью в кино.

Позже Людмила Чурсина вспоминала: «Когда мы через 10 лет приехали туда с делегацией, мне была оказана честь быть среди десяти мужчин, и не просто мужчин, а выдающихся мужчин от кино. Владимир Познер был у нас на самой ответственной пресс-конференции, он помогал переводить. Элем Климов, Ролан Быков, Рустам Ибрагимбеков и т. д. И я — единственная женщина. И тогда у нас были работы с гильдией режиссеров, актеров, как бы по преодолению стереотипов зла, которыми они нас, а мы их изображали.

Тогда, я помню, ко мне подошел человек и сказал: „Людмила, Вы помните?..“ Ну, и я выросла, и он, естественно, повзрослел. Он говорит: „Вы помните, мы с Вами вели переговоры по поводу Голливуда? Вы представляете, насколько бы по-другому сложилась Ваша жизнь?“ Я говорю: „Я не знаю, лучше ли бы она сложилась. Может быть, сейчас у меня был бы остров в океане и масса каких-то бизнесов… Но Бог знает. Судьбе было угодно так“».

А в другом интервью уточняла: «Неизвестно, как бы я со всем этим справилась. Не сошла бы я с ума?.. Три года контракт, неизвестно, какие сценарии, — нет, все, что ни делается, к лучшему… И вообще — жалеть бесполезно…»

Мудро и справедливо. Иначе эти слова актрисы не прокомментируешь…

Фильмография Людмилы Чурсиной настолько обширна, что вспомнить о каждой из лент не представляется возможным. К тому же, как говорилось уже, и роли были «неравны» между собой, несмотря на то, главными или второстепенными они были. Просто на пути актрисы встречались и сценарии различного содержания, и режиссеры различного дарования, а с годами и десятилетиями кинематограф стал откровенно мельчать — резкий рывок его сменился некоей растерянностью, затем стремлением «пугать или развлекать», а при подобной установке глубина характеров как бы и вовсе не требуется, достаточно известного актерского имени, чтобы привлечь зрителя. Поэтому подробное описание каждой из почти ста воплощенных на экране ролей выглядело бы странным и неестественным. К тому же утомительным. Помните, как у Осипа Мандельштама: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до половины…»?

Поэтому я позволю себе ограничиться не слишком обширным списком киноработ Людмилы Чурсиной, придирчиво выбирая то, что казалось тогда и кажется мне при сегодняшнем пересмотре наиболее существенным с точки зрения углубления мастерства актрисы и — его полного утверждения.

Отдавая себе отчет в том, что для каждого список этот может оказаться совсем другим, я ни на чем не настаиваю — просто делюсь тем, что ближе для меня…

Людмила Чурсина вспоминала, что после «Донской повести» ее стали звать исключительно на роли «разбитных баб», от которых она отказывалась. Признавалась, что «прозябала в состоянии растерянности, в ощущении, что все кончилось». Но уже через год после выхода на экран «Донской повести» актриса снялась у Григория Рошаля в ленте «Год как жизнь», затем подоспела Инка-эстонка, военврач Таня Кольцова в фильме Леона Саакова по повести Эммануила Казакевича «Весна на Одере», а в следующем, 1968 году Людмила Чурсина снялась сразу в трех фильмах, за каждый из которых была удостоена престижной премии Братьев Васильевых, — «Виринея» Владимира Фетина по роману Лидии Сейфуллиной, «Угрюм-река» Ярополка Лапшина по роману Вячеслава Шишкова и «Журавушка» Николая Москаленко по роману Михаила Алексеева «Хлеб — имя существительное».

Отчего же возникло это ощущение простоя в работе, состояние растерянности и мыслей о том, что все для нее кончилось? Скорее всего (по крайней мере, до трех фильмов 1968 года), от чувства неудовлетворенности, от желания сыграть более драматический, более определенный сильный характер. Хотя тема женщины на войне, раскрытая в ленте «Весна на Одере», кроме качественного литературного материала давала еще возможность воспользоваться воспоминаниями детства и отрочества и отчасти применить их «на деле» — ведь мать Людмилы Чурсиной, Геновефа Ивановна, была врачом, а некоторые из близких родственников даже мечтали, чтобы дочь пошла по стопам матери.

Так или иначе, но новая работа с Владимиром Фетиным вознесла актрису на некую новую ступень профессии, чего «промежуточные» между «Донской повестью» и «Виринеей» фильмы сделать в полной мере не смогли. Отчасти, возможно и потому, что очень точно сформулировала некогда Майя Туровская: «В инсценировке отсутствует нечто очень существенное — сама ткань прозы. Зато в ней присутствует нечто иное — мы с вами».

В значительно большей степени, чем к театральным интерпретациям, относятся эти слова критика и к киносценариям, к самой сфере киноискусства, которой Туровская на протяжении десятилетий занималась весьма плодотворно. Это и помогло ей угадать один из многих и немаловажных критериев, по которым мы судим о второй жизни прозы. Повторюсь — в большей степени именно той, что приходит на экраны.

Требуя порой от театра или кинематографа беспрекословного следования «ткани прозы», полного повторения ее рисунка и — главное! — соответствия со сложившимися у нас стереотипами, не пытаемся ли мы зачастую лишить сцену и экран их специфических, природных черт? Не подменяем ли живой дух живущего в новых условиях произведения неосознанной жаждой мертвого копирования?

Не случайно ведь Ф. М. Достоевский говорил о том, что для переведения прозы на сцену необходим «новый ряд эстетической мысли». И если он возникает — приходит наша вера в полноценность воплощения, и мы легко расстаемся с созданными и укрепившимися внутри нас стереотипами.

Наверное, рано или поздно этим вопросом природы эстетических рядов, их соответствия задаются не только зрители, но и актеры, участвующие в труднейшем воплощении атмосферы, в основании которого непременно лежит попытка совместить, сблизить различные эстетические ряды.

Может быть, и Людмиле Чурсиной, актрисе вдумчивой, глубокой, явно читавшей не только сценарий, но и произведение, положенное в его основу, казалось порой, что характер предложенной ей героини обеднен?..

А это совсем не всегда было так. Одним из примеров может послужить финал «Виринеи», о котором критик Евгений Михайлов писал: «В книге смерть Виринеи совсем не такая, как на экране. В книге героиня гибнет нелепо, случайно споткнувшись. В фильме ее убивают. Это казнь. И казнь своей Виринеи, по сути дела, придумала сама Чурсина. Фильм снимался последовательно, от сцены к сцене. Людмила прожила всю жизнь Виринеи шаг за шагом, и когда дело дошло до последней сцены, то, по словам актрисы, все в ней взбунтовалось против неоправданной случайности ее гибели.

Виринея стоит и смотрит и, быть может, не верит в смерть, только смотрит. Залп. Виринея, будто не в нее стреляли, по-прежнему стоит, прислонившись к белому камню, у которого встречалась с любимым, и только через несколько томительных мгновений тихо соскальзывает на колени да так и застывает, глядя со смутной улыбкой на стрелявших».

А взбунтовалось все в актрисе совсем не случайно — драматическая, полная испытаний и страданий судьба Виринеи не могла, по ее мысли, завершиться случайностью: все обосновано, все предрешено судьбой, а значит, и финал нужен более мощный, чем в романе Лидии Сейфуллиной (ведь прошло немало времени, многое изменилось не только в восприятии жизни, но и в психологии людей, многое стало восприниматься иначе, более обостренно). Казнь вместо случайности — это явление иного порядка не просто эстетически, но и идеологически, что абсолютно оправдано десятилетиями, прошедшими со времен Гражданской войны, своего рода «намек» на прочтение более пристальное, глубокое, напитанное знаниями того, что случится с людьми и страной потом, когда наступят иные времена…

Кстати, любопытным показалось мне случайно обнаруженное в Интернете безымянное наблюдение. По стилистике и некоторым реалиям оно явно принадлежит к началу 2000-х, хотя автор упоминает о своем давнем впечатлении от фильма «Виринея». Судите сами (позволю себе только одну «вольность» — заменить имя актрисы, которую наш безымянный автор, несмотря на произведенное ею впечатление, упорно называет Лидией).

Говоря о том, что «Виринея», несомненно, посвящена периоду становления советской власти в Сибири, борьбе с белогвардейскими бандами, это произведение, в первую очередь, повествует о новом типе женщины, страстно поверившей в пролетарскую революцию, но… «однозначно воспринимается как эротическая драма. Сексуальный образ создан молодой, фантастически красивой Людмилой Чурсиной. По-другому, наверное, и нельзя было сыграть сейфуллинскую Вирку, одинокую непутевую бабенку, от которой мужчины, независимо от возраста и положения в обществе, буквально сходят с ума, совершают преступления и идут на каторгу. Виринея затмила всех…»

Честно говоря, совсем не это казалось мне главным и в «Виринее», и в «Любови Яровой», о которой тоже можно было бы сказать примерно то же самое. Просто Владимир Фетин вызывающе пошел против стереотипа — ведь нам никогда не была важна внешность героинь, принявших революцию и отдавших немало сил на осуществление тех иллюзий, которыми они жили. А Фетин, полагаю, вполне осознанно наделяет этих женщин необычной красотой и притягательностью, что для кинематографа той поры было или не важно, или не принципиально.

Несмотря на цитированные слова Татьяны Москвиной о красавицах-актрисах 60–70-х…

Что же касается «Журавушки», фильма, о котором и сегодня живо вспоминают все, кому довелось его видеть, Людмила Чурсина сыграла в нем Марфу — женщину внешне неприметной судьбы. Но важно было то, что в актрисе предстала снова незнакомая по прежним работам черта — создать образ, которому на протяжении ленты приходилось прожить всю жизнь в развитии, в формировании характера. Сама Людмила Алексеевна спустя десятилетия вспоминала о своей Марфе как об истории прекрасной и грустной. Она просто жила, просто трудилась, сначала дояркой, потом заведующей фермой, растила сына и… ждала с войны мужа. Знала и верила, что он жив и непременно вернется, и тогда, когда все уже давно перестали ждать своих потерянных на той жестокой Второй мировой. Ждала тихо, не напоказ.

«Умела ждать, как никто другой»…

Так жила не одна только Марфа, а многие реальные, из плоти и крови, женщины. И они пропустили через свои сердца ту невысказанную боль, которую подарила им в фильме «Журавушка» Людмила Чурсина…

Может быть, именно поэтому и оценили столь высоко работу актрисы деятели из Голливуда?

Скорее всего…

Но перешагнем через несколько лет и вспомним художественный фильм «Открытая книга» по роману Вениамина Каверина, снятый Владимиром Фетиным с Людмилой Чурсиной в роли главной героини Татьяны Власенковой в 1973 году. Ведь эта героиня тоже всю жизнь ждет любви — с юных лет, когда впервые увидела Дмитрия, до последних, составивших финал романа Вениамина Каверина. Совсем иное ожидание? — скажете вы и будете, несомненно, правы. Но тем и отличаются русские женщины, что их ожидание бывает совершенно разным, но безграничным, а чувство безответным, но не становящимся от этого менее мучительным и горьким, и в этом была своя «изюминка», точно найденная Людмилой Чурсиной. Любовь жертвенная, не мешающая работе, а заставляющая все свои силы отдавать микробиологии, совершая открытия, добиваясь не званий и наград, а пользы для людей.

Неистребимая любовь…

Перечитывая роман совсем недавно, я подумала о том, что он без преувеличения входит в золотой фонд русской советской литературы (как и «Исполнение желаний», и «Два капитана», и другие произведения писателя, и его изумительные мемуары), хотя Вениамина Александровича Каверина по-настоящему чтут лишь за «Двух капитанов» (в основном имея в виду первую экранизацию), забывая или просто не зная другие его произведения.

Почему естественно входит роман в этот фонд?

Потому что в «Открытой книге» удивительным образом, живо, образно, увлекательно сочетаются яркие характеры, психологическая обоснованность поступков, поисков, решений, «плетение судеб», невымышленно важные для страны научные проблемы, самая картина полнокровной, насыщенной жизни советского общества на протяжении десятилетий.

Сценарий фильма писал сам Вениамин Каверин в дуэте с Натальей Рязанцевой, поэтому упрекнуть экранное воплощение в спрямлении важных моментов, в пожертвовании какими-то линиями ради эффектов было бы крайне несправедливо. Не зная отношения писателя к фильму в целом, знаю лишь одно — от своей работы он не отрекся, имени своего из титров не снимал, а значит, счел работу режиссера и артистов достаточно серьезной и не противоречащей замыслу романа, даже если не всем остался доволен.

Тем не менее в критике столкнулись два восприятия, во многом схожих, однако как будто рассуждающих о разных произведениях. Приведу с небольшими сокращениями две рецензии на «Открытую книгу», чтобы разговор о важной, на мой взгляд, проблеме не выглядел голословным.

Итак, мнение критика Ромила Соболева.

«Рассказ о двух женских судьбах — Татьяны, шедшей прямыми, но зато и трудными путями, и Глафиры, всю жизнь ускользавшей от забот, устраивавшейся так, чтобы иметь все, не давая взамен ничего. Простота сравнения рождает простой ответ: Глафира, эта прелестная женщина-мотылек, придет к душевной пустоте, к драматическому и нелепому, как вся ее жизнь, прыжку в пролет лестницы, Татьяну же мы увидим в финале уважаемым ученым и счастливой матерью. Впрочем, не будем упрощать сюжет картины, хотя режиссер бесконечными шаблонами и мелодраматическими эффектами и толкает нас на это. Все же в основе фильма лежит сложный и оригинальный роман, многие достоинства которого сохранились, — в частности, чисто каверинская интонация душевности и доверительности в рассказе о сложной простоте жизни. Андрей любит Таню, Таня — Митю, Митя — Глафиру, а Глафира — только себя, в изложении критика это даже смешно, но на самом деле за этой „каруселью“ скрывается истинный драматизм жизни. Что же касается выводов, то даже о Тане мы не можем коротко сказать, что она — счастлива. Да, она женщина красивой души, высокого благородства, добившаяся всего, чего может добиться такая женщина в социалистическом обществе, но вспомним: Митя любит Глафиру, а Митю — Таня.

Сюжет „Открытой книги“ многослоен и, если так можно сказать, растянут во времени. Мы встречаемся с героями в их провинциальном детстве и потом долго идем вместе с ними по жизни, наблюдая, как они учатся и мужают, работают и воюют, как одни подчиняются жизни, а другие — подчиняют ее себе. В жизни все встречается — драмы, приключения, горькое и радостное. Все это есть и в фильме. Даже что-то вроде детектива есть, связанного с судьбой бумаг старого врача, похищенных неким проходимцем Раевским.

Однако вторую часть картины — она называется „Призвание“ — составляет композиционно целостная повесть о жизни ученых, о борьбе творческих людей с бюрократами от науки, такими, как директор института Крамов, о судьбе Таниного открытия, в котором мы узнаем антибиотик типа пенициллина. Сегодня, когда наука так прямо и резко определяет судьбы человечества, необычайно вырос интерес к жизни ученых. „Открытая книга“ — да простится нам невольный каламбур — приоткрывает занавес над этой жизнью, помогает почувствовать ее напряжение и понять душевную красоту таких людей, как Таня, Андрей, Дмитрий. От того, что в этом повествовании акценты расставлены так же четко, как в рассказе о судьбах Тани и Глаши, она, эта жизнь, не выглядит ни простой, ни легкой. Интерес к этой истории поддерживается не только хорошо разработанным каверинским сюжетом, но и удачной в большинстве случаев игрой актеров. Помимо Чурсиной и Гурченко, особо надо отметить еще В. Дворжецкого, у которого, похоже, вообще не бывает неудачных ролей. Актеры преодолели режиссерские просчеты и, познакомив нас с прекрасными людьми, нашими современниками, сделали из „Открытой книги“ фильм, который рождает раздумья и помогает увидеть привычное и даже знакомое с новых сторон. Подкупает „Открытая книга“ и поразительной достоверностью быта, правдой внешних примет жизни героев. Уют провинциальных домиков, аскетизм 20-х годов, холодная шикарность кабинета и квартиры Крамова, типичная для такого рода людей, — все это воссоздано в картине с большим мастерством и тонким пониманием особенностей каверинского реализма».

Зачем, спросите, я привела почти полностью эту старую и, по сути, пустую рецензию на фильм Владимира Фетина?

Ответ (для меня, по крайней мере) очевиден: когда появился роман Вениамина Каверина, он вызвал не только споры, но и прямые осуждения, в которых принимали участие и ученые. Впрочем, для писателя ничего неожиданного здесь не было: со времен литературного сообщества «Серапионовы братья», в которое он входил еще «на заре туманной юности», едва ли не каждое его произведение подвергалось критике, вызывало горячие споры и дискуссии. Здесь же, в этой рецензии, есть одна из самых досадных черт, присущая отнюдь не только критике тех давних времен, 70-х годов прошлого столетия: раздать «всем сестрам по серьгам», ни в коем случае не углубляясь в анализ, тщательно пряча собственное мнение, собственные эмоции под покровом того стиля, который в Древней Руси носил название «плетение словес».

Можно ли говорить о недостатках режиссерской работы, о шаблонах и мелодраматических эффектах, не приведя ни одного конкретного примера? Допустимо ли писать о фильме, бегло, почти случайно упомянув фамилии артистов, не давая никакой оценки их работе (только В. Дворжецкий удостоился снисходительной похвалы, но опять же — без каких бы то ни было примеров), не отметив со знаком «плюс» или «минус» хотя бы одну сцену?

А этот фильм Владимира Фетина, на мой взгляд, нуждается в пристальном и пристрастном анализе, тем более — повторю еще раз — что сценарий писался самим Вениамином Кавериным, а значит, быть необязательной поделкой никак не мог. И режиссер отнесся к «Открытой книге» как к работе отнюдь не случайной — фильм давал возможность сочетать в сюжете многоплановость, тесно переплести судьбы страны с судьбами героев, наполнив характеры драматическим и психологическим содержанием, которое просто невозможно без мелодраматических не эффектов — нет! — без того мелодраматизма, что волей-неволей присутствует в каждой жизни, наполняя ее совсем не только ненужными, но и необходимыми эмоциями. И тогда ни о каких эффектах речи идти не может, потому что в мелодраме сокрыта та самая простая правда жизни, к отображению которой стремятся экран и сцена.

А вот вторая рецензия, принадлежащая перу критика А. Мухина.

«Люблю Каверина. И знаю, что в этом чувстве к писателю я не одинок. Его романы — робинзонады и исповеди героев — прочитываются от корки до корки даже торопливыми людьми, не слишком охочими до обстоятельных жизнеописаний.

…Роман „Открытая книга“ мог бы иметь оттиснутый затейливыми литерами подзаголовок: „Жизнь и удивительные приключения Татьяны Петровны Власенковой, провинциальной девчонки, ввергнутой в круговорот треволнений, но выстоявшей и победившей, ставшей крупным микробиологом, автором замечательного открытия, о чем, как и о многих делах и случаях, радостных и печальных, и о многих людях, очень хороших, так себе и совсем плохих, рассказано без утайки ею самой“.

Создать на основе этого романа фильм — заманчивая задача. Активная и целеустремленная героиня, запоминающиеся лица из ее пестрого окружения, калейдоскоп событий, игра фактур, запечатлевших смену времен, — здесь все кажется зрелищным, кинематографичным.

Кинорежиссер Владимир Фетин прокладывал к экрану свой маршрут — это его право, здесь он капитан. Скажем, в фильме бегло показана провинциальная Россия эпохи революции и Гражданской войны, почти нет Ленинграда двадцатых годов, Москвы тридцатых — значит, таков замысел режиссера, не обязанного во всем следовать за писателем. Отказ от широкой исторической панорамы может быть обусловлен стремлением сосредоточить внимание кинозрителей на одной личности, на одной судьбе.

Не случайно же опять-таки в отличие от романа, где события излагаются в хронологической последовательности, киноповествование выстроено на приеме ретроспекции — как взгляд героини в прошлое, как вспышки разбуженной памяти.

Надо бы сказать, что именно ретроспекция, манерная и утомительная в длинной двухсерийной картине, надламывает повествование, утомляет сбивчивостью. Не буду, однако, задерживаться на профессиональных просчетах постановщика фильма.

Главное — было бы что вспомнить Татьяне Петровне. А ей разное приходит на ум: и жаркая банька в глухой деревне, и жаркие споры в кабинете наркома здравоохранения. Она бы, может, и рада была безраздельно предаться воспоминаниям, приличествующим ее ученому званию. Но наука не избавила ее от бремени человеческих страстей.

Автор романа держится того же принципа: ничто человеческое не было чуждо Власенковой. Его искренне занимали все стороны бытия героини. Режиссер касается тех же сторон ради занимательности, эффекта ради. А ведь зрителя привлекла бы и судьба затворника в науке. Жизнь Власенковой в романе вызывает интерес вовсе не потому, что дразнит любопытство „личными подробностями“.

Иное волновало — кто они, многотысячное научное племя, рожденное нашим веком? Кто мы — откуда у нас неутоленная жажда познания? Какая сила ведет нас сквозь заблуждения юности, не оберегая от временных увлечений, но помогая справиться с собственными ошибками и одолеть зло, по крайней мере, в себе? Роман Вениамина Каверина ставил эти вопросы… экран соблазнил режиссера лишь возможностью эффектно продемонстрировать удачное завершение научной работы. Нам выдают результаты, они впечатляют, однако не учат и к размышлениям не влекут.

Есть, например, в романе небольшой эпизод, рассказывающий о том, как Татьяна Петровна Власенкова испытала лизоцим — вещество, убивающее микробов, в качестве консерванта зернистой икры и добилась успеха. И есть там же, в романе, существенное замечание доктора Власенковой: „Мне не хочется, чтобы у читателя создалось впечатление, что консервация зернистой икры была одной из основных задач моей жизни, вот почему я не стану подробно рассказывать об этой работе“.

Режиссер не внял предостережению. Развернул эпизод в большую сцену. На экране разыгрывается победный финал столкновения науки с кустарным промыслом. Но итог состязания предопределен…

У Каверина, как ни кратко изложена эта история, читатель получал вполне доброкачественную научную информацию. Мы знакомились с кругом повседневных дел героини, с логикой и эмоциями ученого; на это был направлен читательский интерес и мог быть направлен зрительский интерес. Наверное, такую цель ставил перед собой и фильм. Но почему же тогда, подчиняя себе сюжет, подолгу интригует на экране антипод Татьяны — Глафиры-разлучницы? Ее козни, запоздалое раскаяние, символическая погибель (контраст Татьяне) обходятся нам дорого — отнимают время и внимание».

В отличие от первой процитированной рецензии, здесь хотя бы «повезло» артистам — автор отмечает работы В. Стржельчика, Л. Чурсиной, А. Демьяненко, Л. Дурова, В. Дворжецкого, считая, правда, что «актерский ансамбль нельзя сложить вне единого образного строя и без общей идеи. Досаднее всего, что не повезло в фильме доктору Власенковой. Ее девизом стало бороться и не сдаваться, найти, но… не искать».

Почему столь подробно остановилась я именно на фильме «Открытая книга»?

По нескольким причинам сразу.

Во-первых, пересмотрев его сегодня, я убедилась, что он не утратил ни своей актуальности, ни «единого образного строя и общей идеи», которых не обнаружил в работе Владимира Фетина рецензент. А они были — и были достаточно выпуклыми: прием ретроспекции позволил режиссеру и главной героине пересмотреть ленту своей жизни с дистанции нескольких десятилетий, когда все разительно изменилось не только внутри героев, но и вокруг них.

Во-вторых, именно этот нехитрый прием давал возможность кропотливо проследить формирование и мужание провинциальной девочки, у которой первый, еще не до конца осознанный интерес к науке оказался нерасторжимо связанным с зачатками первой любви, сохранившейся на всю жизнь, бережно пронесенной в глубокой тайне. И Глафира именно здесь и тогда сыграла свою очень важную роль в судьбе Тани Власенковой, не случайно появление ее связано с переломными, существенными в судьбе Татьяны моментами.

В-третьих, можно сколько угодно рассуждать о том, что зрителям 70-х годов были чрезвычайно интересны научные проблемы, но в отрыве от живой и полнокровной жизни с ее не просто неизбежными, но необходимыми мелодрамами, по крайней мере, часть своей увлекательности они растеряли бы.

Владимир Фетин снял фильм чистый и честный и, доверив роль главной героини Людмиле Чурсиной, во многом выиграл: перед нами предстала девочка-девушка-женщина во всей разноплановости своей судьбы, в постепенном духовном и личностном росте, на который она оглядывается во имя переосмысления — что было сделано не так? В чем она не сомневается и сегодня?

Когда в середине второго десятилетия ХХI века перечитываешь роман Вениамина Каверина и пересматриваешь фильм Владимира Фетина, многое встает на свои места и в переосмыслении собственной жизни. И главное, что, на мой взгляд, великолепно удалось Людмиле Чурсиной в «Открытой книге», это процесс движения к себе сильной, не сдающейся никому и никогда личности, процесс самопознания, в котором одинаковой важностью обладают мотивы личные и общественные, самой жизнью сплетенные между собой куда более тесно, чем мы это зачастую осознаем.

Может быть, и в оценке этой картины свою роль сыграла наша приверженность к стереотипам? Прочитав роман Вениамина Каверина, каждый нашел для себя свою Татьяну Власенкову — вовсе не такую вызывающе красивую, какой была актриса, не так порой подверженную рефлексии, как выстроил ретроспективу жизни героини режиссер Владимир Фетин…

Скорее всего, отчасти и эти «мотивы» присутствовали в восприятии «Открытой книги», но в значительно большей степени довлели они над фильмом «Олеся». Иначе и быть не могло после того, как уже прогремела в роли купринской героини Марина Влади, колдунья, очаровавшая обширнейшую киноаудиторию.

Когда сегодня, немало десятилетий спустя, пересматриваешь фильм «Олеся», снятый режиссером Борисом Ивченко в 1970-м и вышедший на широкий экран в 1971 году, невольно оцениваешь, насколько он ближе эстетике А. И. Куприна, насколько естественна, «природна» дикость простой неграмотной девушки, наделенной необычным, мистическим даром.

Обсуждая повесть «Олеся» по ее выходе, критики отмечали, что мысль А. И. Куприна рвется прочь от социальной борьбы, потому что превыше этой борьбы он ставит «единое вечное» — женскую любовь. Вот и Борис Ивченко, как представляется, попытался в своем фильме воплотить эту главную, в сущности, для творчества А. И. Куприна тему. И Людмила Чурсина, сыгравшая Олесю, оказалась ему в этом серьезной поддержкой.

Уже то, что режиссер не менял название повести русского писателя, кажется чрезвычайно важным. Название французского фильма «Колдунья» было во многом двойственным, как бы настаивая на сверхчеловеческих качествах главной героини и тем самым отделяя ее, «лесное дитя», от большого мира. В «Олесе» Бориса Ивченко сказывался глубокий интерес к каждой человеческой личности с точки зрения психологического анализа. Для писателя, а вслед за ним режиссера и актрисы ведущей темой становилось не «таинственное» с точки зрения мистики, а непознанное, не поддающееся анализу и твердому определению. И в этом он, несомненно, явился прямым наследником русской литературы ХIХ столетия — в частности, И. С. Тургенева с его «таинственными повестями» «Фауст», «Клара Милич», «Песнь торжествующей любви».

Людмила Чурсина чутко восприняла идею режиссера и сыграла свою Олесю «по-купрински», это отметила в своей статье Светлана Хохрякова: «Слова Куприна в адрес его собственной героини Олеси вполне подходят Чурсиной: „Оригинальную красоту ее лица, раз его увидев, нельзя было позабыть, но трудно было, даже привыкнув к нему, его описать“». В нем — «неуловимый оттенок лукавства, властности и наивности».

Любовь для Олеси, воплощенной на экране Людмилой Чурсиной, была, с одной стороны, спасительной силой, оберегающей «чистое золото» человеческой натуры, с другой же — эта вечная и великая загадка любви была нерасторжимо связана, сопряжена с идеей смерти, с тревожной мыслью о быстротечности и неизбежной конечности бытия (здесь уместно припомнить слова критика о «творце собственной беды» и далеко не только собственной). И эта идея присутствовала в фильме Бориса Ивченко с самого начала, с первых кадров встречи героев, когда казалось, что Олеся Людмилы Чурсиной заранее чувствует, предвидит, чем кончится эта встреча в лесу…

Так появилась в ее творчестве особая линия — не просто сильный женский характер, но свыше наделенный некими непознанными, не поддающимися анализу чертами, позволяющими заглянуть в будущее.

А как могло быть иначе, если она была настоящей полесской колдуньей, обладающей колоссальной природной силой?..

Развить, как-то закрепить эти черты современный кинематограф возможностей не давал. Слишком уж непопулярной и не вызывающей особого интереса была сама эта тема в те годы. Тем интереснее пересмотреть фильм «Олеся» сегодня, когда подобные явления вызывают самый пристальный к себе интерес, позволяя в полной мере оценить стремления режиссера и актерские открытия Людмилы Чурсиной.

В следующем, 1972 году, в прокат вышел двухсерийный фильм режиссера Ярополка Лапшина «Приваловские миллионы», снятый по роману Д. Н. Мамина-Сибиряка. Роль Людмилы Чурсиной, сыгранная в нем, была, с одной стороны, для актрисы уже в чем-то знакомой, с другой же — совершенно новой по переходу от эмоции к эмоции, из болезненного тяжелого состояния, испытанного от неразделенной любви, к вымышленному чувству, в котором сложно, неоднозначно переплетались не до конца осознанный расчет, желание доказать своему «обидчику», что она нашла новую любовь, и просто стремление к женскому счастью.

Зося Ляховская — первая красавица города, умница, остроумная и обаятельная, взбалмошная и болезненно самолюбивая, окруженная золотопромышленниками, в этой семейной саге о миллионерах Приваловых выглядела «фрагментом» необходимым, в первую очередь, для Д. Н. Мамина-Сибиряка, создававшего в 80-х годах ХIХ столетия определенную картину жизни общества с новыми общественно-экономическими отношениями, но и с такими же определенными характерами, психологическими типами, приходящими на смену старым порядкам. Рисуя сложное и многофигурное полотно, писатель точно обрисовывал каждого участника того начала распада семьи и семейных устоев, которое пришло в нашу литературу несколько позже, а в первые десятилетия наступившего ХХ века охватило многие страны.

Режиссер Ярополк Лапшин, снимая свой фильм, разумеется, соотносил происходившее в романе с современностью, обозначая достаточно четко исторические и общественные параллели. Поэтому и выбрал на роль Сергея Привалова, мужа Зоси, Леонида Кулагина, артиста выразительнейшей внешности и богатого внутреннего наполнения при органичном сочетании мягкости (даже слабости), податливости, интеллигентности и — некоего стержня, мешающего ему опуститься на самое дно.

Когда Зося Ляховская, тяжело заболев после неудачного романа с Максимом Лоскутовым, лечится в близлежащей деревне, она поддается на уговоры свахи и врача, что брак с Сергеем Приваловым — единственная возможность для нее выздороветь, «взять реванш», а кроме того, спасти родителей от разорения. И — оказывается столь же внушаемой, как и Сергей Привалов: настает момент, когда героям кажется, что они по-настоящему любят друг друга. Но очень вскоре после брака, погрузившись всеми своими эмоциями в бурные пирушки и развлечения, Зося начинает понимать, что никакой любви не было. На ее взгляд, муж — человек ограниченный, воспитанный чуждой ей средой, и она бежит за границу с новым поклонником…

Тот, кто не видел фильм и — главное! — не читал роман, могут по этому скупому пересказу лишь одной из линий решить, будто речь идет об обычной исторической мелодраме, которых в нашем кинематографе немало. Но это совсем не так.

Линия Зоси Ляховской отнюдь не исчерпывается взбалмошностью красавицы-польки; ее страдания, как и ее непомерная гордость, как и желание проявлять сиюминутные эмоции, ни в чем их не обуздывая, обусловлены условиями времени, среды, эпохой трагического (в этом определении нет преувеличения!) разлада со всеми прежними условностями и порядками.

Ярополк Лапшин ставил драму — и это получилось благодаря четкому пониманию каждого из артистов сути происходящего. И — сути ассоциаций с современностью.

И то, что фактически начинающая актриса Людмила Чурсина сыграла свою роль столь выразительно и многогранно, свидетельствует о необходимости сегодняшнего возвращения к этому фильму, его просмотра обновленным взглядом сквозь призму прожитых нами десятилетий.

В том же 1970 году актрисе довелось сыграть две очень разных роли, которые событием не стали, но в ее профессиональной биографии, несомненно, обозначились явлением заметным. Это были художественный фильм Владимира Фетина «Любовь Яровая» и фильм-спектакль Александра Белинского «Прощай, оружие!» по роману Эрнеста Хемингуэя, которым в ту пору зачитывались советские читатели.

В «Любови Яровой» Людмила Чурсина хотела сыграть Панову, но, очевидно, Владимир Фетин решил, что актрисе необходимо продолжить воплощение становившихся привычными для нее черт — целеустремленности, твердости характера, верности идее революции. То, что отчасти уже было воплощено Чурсиной в «Виринее». Актрисе хотелось поработать над ролью, как казалось ей тогда, более сложной, содержащей в себе определенную интригу, но… решение Владимира Фетина было твердым. И Людмила Чурсина сыграла Любовь Яровую в полном соответствии с замыслом режиссера, с попыткой переосмыслить завоевания Октябрьской революции с точки зрения прошедших десятилетий, с точки зрения новых поколений.

И это оказалось куда более увлекательно, чем воплотить образ Пановой.

Сама Людмила Алексеевна спустя десятилетия вспоминала: наступил момент, когда она уже твердо осознала желание сыграть именно Любовь Яровую, «знала определенно, что… судьба этой женщины, время, в которое она жила и боролась, влекли меня неудержимо. Но смогу ли я? Хватит ли сил, умения, требовательности к себе, чтобы поднять эту глыбу, чтобы сыграть этот неповторимый характер? Конечно, у меня был уже определенный опыт, накопленный за годы работы в кино, были Дарья, Виринея, Марфа. С ними я чувствовала себя сильнее, но полной уверенности не было. И тогда я поняла: нужно искать новую Яровую, мою собственную, близкую по духу и мне, и тем, кого я уже играла на экране».

Это было очень непросто. Перечисляя своих полюбившихся зрителям героинь, Людмила Чурсина назвала женщин, в общих чертах, сходных. Ее Яровая отличалась от них во многом — иного происхождения, иного воспитания, чем те, кто окружал ее, она, как многие русские интеллигенты сознательно пошла на службу делу революции. Но при этом осталась верна своим привычкам и воспитанию: не «опростилась», осталась женщиной и внешне, и внутренне. Скорее, свою Любовь Яровую Людмила Чурсина во многих чертах обнаружила для себя в «Земле и воле» и других идеологических объединениях, которые существовали в России ближе к концу ХIХ века, а потому созданный актрисой характер довольно резко отличался от прежних интерпретаций образа Любови Яровой.

И это было по-настоящему интересно.

А что касается Кэтрин Беркли в хемингуэевском «Прощай, оружие!», здесь актриса едва ли не впервые столкнулась с необходимостью воплощения на экране «западной женщины», живущей фактически в то же самое время, но по совсем иным законам и правилам, существующим в объятом пламенем и залитом кровью, но совершенно другом мире. Это было сложно и увлекательно одновременно, позволило найти внутри себя новые краски, новые штрихи отображения характера и, разумеется, Людмила Чурсина со своей внешностью, которую многие оценивали тогда как «несоветскую», полностью соответствовала замыслу режиссера Александра Белинского. Не только, конечно, внешне, хотя и это «работало» на идею обращения к роману Хемингуэя.

Довольно любопытной работой была роль журналистки-международницы Ксении Троицкой в фильме греческого режиссера Маноса Захариаса «На углу Арбата и улицы Бубулинас», но, по справедливому отчасти мнению критика Евгения Михайлова, в каком-то смысле это было продолжение Любови Яровой в сегодняшних условиях. Хотя судьба героини, нашей современницы, была во многом сложнее.

Встреча и вспыхнувшая любовь уже не молодых людей, коммуниста Янидиса, проведшего два десятилетия в лагерях, и вдовы с взрослым сыном наполнена едва ли не в равной мере политикой и поэзией. Многочисленные стоп-кадры, рапиды, материализующиеся внутренние монологи Ксении, особенно финальный, когда она видит себя в греческой тюремной очереди среди вдов и сирот, под такой же черной шалью, как и они, неотрывны от истории «черных полковников», военных лет, политических диспутов того времени. Но, как отмечал критик Виктор Демин, «такая противоестественная, на первый взгляд, смесь все же возможна. Надо только, чтобы политика и поэзия были равноправны, чтобы достоинства одного метода не приходили на помощь тогда, когда требуется прикрыть огрехи другого». А это происходило, к сожалению, не всегда, хотя фильм Маноса Захариаса производил по-своему сильное впечатление.

Виктор Демин и о работе Людмилы Чурсиной отозвался прохладно, заметив, что актриса не очень уверенно чувствует себя в роли интеллектуалки, играя без той «уверенной раскованности», что так присуща была ей в прежних кинематографических работах. Здесь можно было бы отчасти согласиться, а отчасти и поспорить.

Даже не слишком удавшийся поиск иных, не привычных, не штампованных способов существования в предлагаемых сценарием и фильмом обстоятельствах — все равно становится всегда победой над собой, над собственной природой. И обогащает человеческую личность, без которой любая роль будет обедненной. И обогащает профессиональный багаж артиста.

Людмила Чурсина и сама не раз признавалась, что не чувствовала себя в то время интеллектуалкой — разбуженность интеллекта пришла лишь со временем, и сегодня вряд ли кто-то рискнет предположить, что она — актриса «нутряная», не отягощенная глубокими духовными поисками. Скорее, наоборот — границы ее духовного мира постепенно раздвигались все шире под воздействием книг, фильмов, накапливания человеческого, жизненного и женского опыта.

Но в ту эпоху, в 70-е годы, если мы попытаемся вспомнить, само понятие интеллекта носило несколько другую окраску: начитанный, напитанный знаниями о культуре и искусстве человек, тоже далеко не всегда являлся интеллектуалом. Необходимо органическое соединение воедино знаний, впечатлений, жизненного опыта, выстраивания ассоциативного ряда, страданий и опыта радости, чтобы все это, помноженное на природную интеллигентность, стремление к добру, твердое осознание своей позиции в жизни и в искусстве, породило высокое понятие интеллекта.

Оно очень скоро пригодилось актрисе в ее новых работах.

В фильме Льва Цуцульковского «Обещание счастья», снятом по трем новеллам Константина Паустовского, «Ночь в октябре», «Дождливый рассвет» и «Белая радуга» в 1974 году, Людмиле Чурсиной довелось сыграть три разные женские судьбы. Ни в чем не похожие друг на друга, все эти три героини были объединены почти неуловимыми чертами лиричности, которые дарил сам текст Паустовского, а еще — удивительной женственностью, в которой органически сосуществовали страдания, радости и надежды. Здесь, и на взгляд критиков, и на мой сегодняшний взгляд, самым главным для актрисы становилось отображение — глубинное, достоверное — самой сути женской природы, порой причудливой, самою собой непознанной, порой открытой до самого донышка.

А еще запомнилась работа Людмилы Чурсиной в ленте «Как царь Петр арапа женил» Александра Митты, снятой в 1976 году.

Вот как писал о ней критик Евгений Михайлов: «В фильме режиссера Митты, где она играет роль Екатерины I, роль, в общем, внешнюю, ее особенно радует одна сцена, где с царственной Екатерины вмиг слетают и царственность, и величавость. Встревоженная, напуганная, бросается она к своему Петрушеньке, чтобы остановить его гнев, смягчить ярость. Царицу играть тяжело в самом прямом физическом смысле: убор ее весит шестнадцать килограммов, платье со всеми атрибутами — около двух пудов. Во всем этом надо величаво расхаживать, непринужденно, легко… Но вот убора нет, нет ничего лишнего, на миг на экране появляется только женщина, обнаженная в своем страхе, желании остановить разбушевавшегося Петра…»

Позволю себе небольшое уточнение. Даже если бы и в этот момент на актрисе были тяжелый убор и тяжелое платье, она столь же легко бросилась бы к царю, потому что страх за него, за его бушующую ярость, которая может далеко завести, заставляют актрису пережить мгновение величия, равного величию царицы, — здесь все отступает перед великим чувством Женщины, которая для Людмилы Чурсиной в этой роли (как, впрочем, почти во всех других!) наделена силой значительно большей, нежели царская…

Людмила Чурсина снималась ежегодно, причем, как правило, в нескольких картинах. Событийных, подобных ее первым, было, честно говоря, немного, хотя — повторю снова! — почти каждая роль способствовала профессиональному росту актрисы, раскрывая в ней новые, подчас неожиданные штрихи и краски.

Трудно назвать очень сильной картину Льва Цуцульковского «Ювелирное дело», снятую в 1983 году. Детектив — жанр, по определению влекущий к себе зрителей необходимостью разгадать ход событий, логически вычислить еще до финала правых и виноватых. С этой точки зрения он был сделан добротно, не более того, но Людмиле Чурсиной была предложена очень интересная роль двух сестер-близнецов Малининых. Совершенно разные характеры, отличный друг от друга образ жизни потребовали от актрисы глубокого погружения в психологию каждой и даже своего рода изобретательности в обрисовке характеров женщины, работницы ювелирного магазина, соблазнившейся легкой наживой и ведущей опасный образ жизни, и ее сестры, помогающей после гибели Зои милиции справиться со сложившейся ситуацией и наказать преступников, незаконно вывозящих с приисков золото.

Работа была чрезвычайно интересной и принесла свои плоды — Людмила Чурсина сыграла не просто два разных характера, но принципиально разных женщин со своим сложившимся образом жизни, со своим пониманием истинных и мнимых ценностей. И пусть фильм не получил громкого резонанса — роль Чурсиной не могла не быть оценена по достоинству.

А в 1985 году режиссер Юрий Кротенко снимал телевизионный фильм-спектакль «Такой странный вечер в узком семейном кругу», пригласив Людмилу Чурсину на главную роль, Дины Александровны — женщины, во время Великой Отечественной войны бывшей радисткой в партизанском отряде. Это была не вымышленная героиня, а реальная женщина, которая была еще жива к тому времени, поэтому Чурсина отнеслась к работе с особенной ответственностью. Сюжет строился на том, что спустя 27 лет после окончания войны героиня встречается со старыми друзьями по партизанскому отряду и пытается выяснить истинные причины гибели командира и комиссара отряда, которые для нее неясны.

И самое главное, как мне представляется, то, что в этом фильме-спектакле Людмила Чурсина сыграла те самые почти три десятилетия, которые здесь лишь обозначены, размышлений своей героини о произошедшем. Актриса достигла такой степени естественности, достоверности, что не возникало ни малейших сомнений — как бы ни сложилась жизнь, а все эти долгие годы в ее душе жила мысль о гибели товарищей. Случайной или не случайной была она? Есть ли некий ответственный за то, что случилось? И с каждым годом мысли эти становились все более неотступными, тревожили все сильнее, потому что все острее становилась память о далекой юности и все более настоятельно овладевала мысль: необходимо очистить эту память от всего неопределенного и не до конца выясненного, потому что жить с этим грузом становится все труднее…

Кроме того, как мне кажется, свою роль сыграло и то, что выросла Людмила Чурсина в семье военного, а для тех, чьи родители прошли войну, до сегодняшнего дня генетическая память осталась святой. И — можно сказать без преувеличения! — все роли Людмилы Чурсиной, так или иначе связанные с темой войны, окрашены этим чувством личной причастности. Их было, по большому счету, не так уж и много, но в каждой непременно присутствовало глубокое личное чувство, то, что психологи называют «фантомной болью»…

Важно было еще и то, что Людмилу Чурсину окружало в этом фильме блистательное созвездие артистов — Ростислав Плятт, Олег Ефремов, Николай Пастухов, Константин Захаров (мало известный кинолюбителям, но ставший одной из признанных звезд Театра Советской армии), Ион Унгуряну (более известный как интересный, глубокий театральный и телевизионный режиссер), Александр Шаврин, Альфред Ильин, Алина Покровская и другие. Работать с такими партнерами было легко и трудно одновременно, но сама атмосфера съемочной площадки приносила наслаждение в подобном окружении.

Еще об одной работе необходимо упомянуть. Это — роль Марии Ивановны Сухово-Кобылиной, урожденной Шепелевой, в фильме «Дело Сухово-Кобылина», снятом режиссером Леонидом Пчелкиным в 1991 году.

И здесь Людмиле Чурсиной повезло на партнеров, состав был поистине исключительным, кроме того, Леонид Пчелкин, отличавшийся всегда вкусом к литературе и знанием всего, что находилось не только в произведении, но и «миром» вокруг него, создал свой четырехсерийный фильм как пространство жизни и драматургии с постоянно перекрещивающимися, переплетающимися линиями, с переходами из мира реального в тот фантомный, изнаночный, что был обрисован гениальным драматургом в его трилогии. И совсем не случайно появилась эта картина именно в 1991 году, обозначившем раскол привычного мира, обострение всех противоречий, сошедшихся в единый клубок.

Людмила Чурсина сыграла женщину, которую без преувеличения можно назвать выдающейся. Зная даже очень кратко биографию Марии Ивановны, круг ее интересов, систему воспитания детей (не случайно одна из ее трех дочерей Елизавета стала известной писательницей, вторая, Софья, не менее известной художницей, а единственный обожаемый сын — великим драматургом), нельзя не оценить по достоинству незаурядность этой женщины, сильной личности, властной, прекрасно образованной, организовавшей один из известных литературно-философских салонов в Москве. Людмила Чурсина в сравнительно небольшой роли мастерски обобщает все эти разнообразные черты личности своей героини, раскрывая перед зрителем богатую натуру, наделенную как чертами привлекательными, так и отталкивающими. И ее роль в попытках оправдать сына, обвиненного в убийстве своей возлюбленной, француженки Луизы Симон-Деманш, чрезвычайно важна и сыграна актрисой во всем богатстве оттенков тех чувств, что пережить дано только матери.

Не знаю, не берусь судить, так ли это, но возникает полная уверенность в том, что любознательная, глубокая, дотошная в прямом смысле слова актриса прочитала все, что смогла найти о семье и матери Александра Васильевича Сухово-Кобылина, настолько твердо был слеплен этот образ из всех возможных противоречий, из подлинной светскости и крепостнических взрывов «барыни-самодурки», из любви, отчаяния, сложного отношения к возлюбленной сына…

Наступление нового столетия было отмечено очевидным и весьма досадным оскудением кинематографа. После недолгого периода, когда Людмила Чурсина не снималась вообще, работая в театре и нечастых антрепризах, она сыграла в нескольких сериалах, фактически привыкая не только к новому, изнуряющему графику работы, но и к новым «потребностям общества», которому стали нужны и близки сериалы, как принято стало говорить, «мексиканского типа» (порой — и с продолжением).

Говоря в одном из интервью 2012 года о современном кинематографе, Людмила Чурсина четко расставила акценты, отвечая на вопрос корреспондента, сравнивает ли она для себя «золотой» кинематограф, в котором блистала, с нынешним: «Вы сами сказали — тот кинематограф был золотой. Мне кажется, кинематограф нельзя рассматривать отдельно от жизни всего общества. Каково оно — таков и кинематограф. Он сейчас потихонечку выправляется, работают серьезные продюсеры, которые понимают, что перекормили зрителя всякой хренотенью, отучили думать, а приучили к американским фильмам. Воспитали поколение или даже целых два с жутким вкусом: кровь, тела и все прочее. Наверное, все должны понять, что кинематограф — это трибуна, сцена, с которой ты либо являешь добро и проповедуешь какие-то необходимые нам нравственные ценности, либо мы теряем одно, другое, третье… Ведь в тот период были и захватывающие приключенческие фильмы. Например, те же „Два билета на дневной сеанс“ и „Схватка“, где я тоже снималась. Или „Щит и меч“. Согласитесь, все это носило другой характер… Я сама себе поставила условие не сниматься в фильмах, которые разрушают душу, — и без того есть кому и чему ее разрушать…»

Людмила Чурсина, от многого, по собственному признанию, отказываясь, все же снялась в первое десятилетие наступившего века во многих лентах, как кажется, довольно легко перейдя на возрастные роли. Мне хотелось бы вспомнить только несколько по нескольким же причинам — во-первых, подавляющее большинство из ее «сериальных» работ не довелось видеть, во-вторых, потому что в увиденных увлекло то, что в этих без особой тщательности выписанных характерах Чурсина сумела создать образы интересные, многоплановые, запомнившиеся, несмотря на свою эпизодичность.

Это — сериалы «Райские яблочки» режиссера Валерия Девятилова (2008), продолжение под названием «Райские яблочки. Жизнь продолжается» снималось Анной Лобановой в 2009 году, и «Дыши со мной» режиссера Ольги Перуновской, снятый в 2010 году (продолжение режиссера Артема Насыбулина, 2012 год).

В мелодраме «Райские яблочки» Людмила Чурсина сыграла мать одной из героинь, Марию Васильевну. Сильная, во многом непреклонная женщина, она воспитала дочь в определенных идеалах и устремлениях, но дочь выросла совсем другой — пережив неудачный роман и родив ребенка, она ищет лишь выгодного брака, желательно с отъездом навсегда из маленького города, в котором родилась и выросла. Оставив матери ребенка, она уезжает, фактически бросив их, не сообщая своего адреса, не объявляясь в родных местах.

Этот отказ дочери от всего, что есть у нее в жизни, потрясает Марию Васильевну, учительницу, на протяжении всей жизни прививающую своим ученикам понятия «разумного, доброго, вечного». Не очень здоровая, не очень крепкая физически, она растит девочку, отчаянно надеясь, что из внучки получится со временем та личность, которую она мечтала воспитать в дочери. И — ни слова дурного о матери, наоборот, Мария Васильевна всячески пестует в ребенке любовь к той, что родила ее, придумывая все новые и новые причины, почему ее нет рядом с ними.

Этот сериал особенно сильным и выразительным не назовешь, да и характеры героев не отличаются нестандартными «параметрами», но образ Марии Васильевны запоминается, потому что актрисе удалось в этом простом, казалось бы, характере нащупать и сделать осязаемыми для зрителя линии судьбы этой женщины.

Другая «сериальная» роль Людмилы Чурсиной — Нина Ивановна, мать Игоря в «Дыши со мной». Здесь ей тоже отводится не слишком много места, зато значение этой героини в сюжете представляется весьма любопытным: когда сын бросает семью, она, конечно, осуждает его, но, что называется, «в меру». Видно, что ей не совсем по душе невестка, она мечтала о «равном браке» с интеллектуальной девушкой, живущей интересами куда более высокими, нежели стряпня, обустройство дома и сада. Нине Ивановне, интеллигентке до мозга костей, не может быть близким и окружение жены Игоря, да и сама Лана — явно не о чем говорить на семейных праздниках, ни о какой душевной близости не может быть и речи.

Когда, потерпев любовное фиаско, Игорь начинает спиваться и даже попадает в тюрьму, Нина Ивановна решительно бросается к нему на помощь, отчетливо проявляя свое призвание, твердо заимствованное у женщин ее поколения с юных лет из русской литературы ХIХ столетия, для которого нет ничего превыше святого долга спасения своего возлюбленного, мужа, сына. Нина Ивановна даже меняет квартиру, жертвуя удобствами и привычками, чтобы постоянно быть рядом с Игорем, а когда понимает, что весь обмен был затеян им лишь для того, чтобы оказаться поближе к бывшей семье, пытается, переступив через свою «сословную гордость», наладить отношения сына с бывшей женой и дочерью. Нимало не унижаясь, не жертвуя собственным достоинством, она снова и снова пытается спасти дорогого ей человека, поняв, что только так станет ему легче дышаться, легче жить. Но мысль о том, что это он, Игорь, предал свою семью, невыносима для Нины Ивановны, потому столь трудным оказывается для нее каждый разговор, каждая встреча с матерью бывшей жены Ланы.

Здесь в микроскопических штрихах, в скупости текста, в мимике, походке раскрывается постепенно перед зрителем эта женщина, которой, в сущности, могло бы и не быть в предельно запутанном, но очень предсказуемом сценарии о любовных многоугольниках. И потому работа Людмилы Чурсиной и запоминается, и вызывает собственные воспоминания, и тревожит…

Несколько раз в интервью актриса рассказывала о работе в популярных сериалах «Интерны» и «Маргоша».

«Я сама уж никак не поклонница сериалов, что хлынули мутным потоком на телеэкраны. Но что касается „Интернов“, то, извините, это сериал достаточно высокого качества. И это не только мое мнение, а еще и уважаемых критиков. Просто каждое произведение искусства нужно судить не исходя из абстрактных вещей, а по законам жанра, по тому, какие идеи оно в конечном счете несет. „Интерны“ строго выдержаны в рамках жанра — смешные сценические ходы, узнаваемые типажи, колоритный юмор, достойный набор актеров. Особенно интересно мне было играть и вообще находиться на съемочной площадке вместе с Иваном Охлобыстиным. Ваня и актер замечательный, заражающий всех позитивной энергией.

Поскольку в „Интернах“ я играю мать героини, возлюбленной Ивана, с которой у него целый клубок отношений, то и у меня с ним выстраиваются свои интересные отношения: я бы сказала так — чья волна кого накроет! С Ваней лучше держать ухо востро, нельзя ничего спускать, а иначе он просто накроет и отодвинет тебя своей энергией и активностью. Пока мне удается поддерживать нужный баланс, но не знаю, как дальше сложится».

А в другом интервью, рассуждая об Иване Охлобыстине как о «неуправляемом явлении» в качестве партнера и человека, Людмила Чурсина добавляла: «Иначе ты будешь при нем как горошек — в роли гарнира». Подобное отношение к молодым артистам, согласитесь, встречается не слишком часто — потому достойно уважения к опыту, мудрости и доброжелательности актрисы…

Что же касается проекта «Маргоша», Людмила Чурсина призналась, что ее заинтересовала в сценарии «сама идея превращения мужчины в женщину. Сегодня мужчины вообще очень любят переодеваться и играть в женщин. У нас в сериале это случается довольно чудно, но очень убедительно. Затем я поговорила с режиссерами и продюсерами о своей героине. Я нафантазировала, что она „приходящая“ мать и бабушка потому, что у нее своя очень интенсивная жизнь. Она самодостаточна, современна, всем интересуется, занимается фэн-шуй, йогой. К сожалению, в процессе съемок многое изменилось: не всегда можно воплотить в жизнь придуманные вещи. В результате моя героиня осталась просто интеллигентной и деликатной особой, но все равно с характером. Она наблюдает за сменой жен у сына, но ведет себя очень аккуратно: не вмешивается, может лишь иногда подколоть. Очень любит внучку, у них хороший контакт. Кроме того, в этом сериале никого не терзают, не убивают, на экране не льется кровь, и это уже хорошо. Отличная компания, человеческая атмосфера в коллективе».

Но вообще о современных пьесах и сценариях Людмила Чурсина высказывается с определенностью: «Классика на то и классика, что она на все времена. В ней всегда присутствует все происходящее, все сегодняшние ситуации — не важно, что костюмы старинные, мебель, внешний антураж. Есть ли глубокие современные пьесы? Я в общем-то не смогу ответить, потому что не так хорошо знакома с современной драматургией. Наверняка есть авторы, которые задумываются, пытаются выразить свои размышления. Но сегодня же актерам некогда над ними подумать — тексты учить надо. А для них это большая проблема. Я сама снималась в нескольких сериалах и знаю, что перед съемкой дают 20 страниц текста — и их надо быстренько проглядеть. Завтра съемки закончатся, и я даже не вспомню, что вчера говорила и про что. Глубокий текст требует подготовки, удивительно точного и бережного прочтения, произнесения. Захотят ли актеры этим заниматься… Хотя в культурную жизнь начинают возвращаться и творческие встречи, и поэтические вечера, и наполненные прекрасным текстом спектакли. Другое дело, что в современной пьесе обязательно присутствуют матерные слова, сюжеты, не столь выдержанные и не столь пропитанные культурой».

В этом же интервью Людмила Чурсина говорит о вещах, выходящих далеко за рамки кинематографа, но теснейшим образом связанных с пониманием культуры, куда входят едва ли не в первую очередь именно кинематограф и театр.

Этими словами мне кажется логичным завершить главу, посвященную кино, чтобы перейти к театру.

Вспоминая о недавних, по сути, временах, Людмила Чурсина акцентирует: «Тогда не было таких страхов, как сегодня. И чем больше мы боимся, тем доступнее становимся для всякого негатива. Люди забавляются, снимая фильмы ужасов о мутантах, катастрофах, атаках из космоса, забывая о том, что самое страшное — это сон разума. Человечество так беззаботно в это играет и почему-то совсем не хочет проанализировать хотя бы последние сто лет. Ведь практически все, что придумывали фантасты, постепенно реализуется, и порой в очень страшных и уродливых формах. Но человек беспечен. Мир сегодня опасен и яростен: в своем безудержном потреблении, ориентации на престиж. Мы дорвались до этого. Не знаю, кто виновен в экономическом кризисе, мне кажется, что все это устроил Высший Разум. Чтобы человечество немного охладело».

Но человеческая позиция Людмилы Чурсиной, как и профессиональная ее позиция направлены на то, чтобы человечество не охладело, а опамятовалось, вспомнив об истинных духовных ценностях, которые дают силы для выживания, для противостояния агрессивности, озлобленности.

Потому и не снимается актриса в тех фильмах и сериалах, которые направлены на разрушение.

Глава 2. Между сценой и экраном

Рассказывая в цитированной беседе с Татьяной Москвиной о том периоде, когда Людмила Чурсина чувствовала себя в состоянии растерянности, актриса признавалась: «Я не умела ходить и предлагать себя в театры, а в кинематограф после шолоховской героини звали только на роли разбитных баб… Я в свое время даже у Товстоногова побывала — он меня пригласил на главную роль в „Оптимистической трагедии“, но я так и не смогла преодолеть страх перед ним. Когда входила и видела его, у меня все скукоживалось, я становилась корявой, тупой, боялась одного его вида. Так внутренне трепетала перед этим великим человеком. Помню, как Олег Борисов (мы с ним снимались вместе в „Виринее“ и других фильмах) мне говорил: „Терпи, терпи, я уже десять лет терплю“. Но я была уже взрослой женщиной, терпеть, испытывать этот страх было неловко перед самой собой, и я написала благодарственное письмо с уважительным поводом для отказа и рассталась с этой идеей».

Как жаль! Ведь творческий дуэт Георгия Александровича Товстоногова с такой актрисой, как Людмила Чурсина, мог быть чрезвычайно интересен, мог одарить зрителей спектаклями яркими и неожиданными. Вспоминая тот счастливый период в жизни ленинградского Большого драматического театра им. М. Горького, его репертуар, я меньше всего хотела бы обидеть талантливейших актрис, игравших главные роли в спектаклях, поэтому и не называю их имен. Но… представляю себе в некоторых из них именно Людмилу Чурсину — какими свежими, новыми красками могла бы блеснуть она на сцене в прославленной труппе! Каким неожиданным стало бы решение некоторых ролей!

В общении с выдающимся Мастером актриса не только могла обогатить свой профессионализм, но и продолжать формироваться в плане личностном, как происходило это с большинством артистов Товстоногова, впитывавших от него широчайший круг знаний, глубину психологизма, опыт обобщений.

Но Судьба распорядилась иначе, и во многом можно понять страх и трепет молодой актрисы перед таким Мастером, тем более что в театре она играла мало и давно.

В статье, опубликованной в газете «Советская культура» в 1982 году, Людмила Чурсина писала: «Настает пора, когда необходимо остановиться, оглянуться.

Кинематограф зачастую странно распоряжается теми, кто только ему одному верно служит — своими киноартистами. После мучительных лет ожидания, простоя, начинаешь понимать, что надо сдвинуться с мертвой точки. Это и привело меня шесть лет назад обратно в театр, благо начинала я как театральная актриса… Только театр дает много, если много, постоянно играешь, всерьез занят в репертуаре. Тогда артист в тренаже, в постоянной форме».

Со стороны, как уже говорилось, ощущения мучительных лет ожидания и простоя актрисы у зрителя не было и быть не могло. Людмила Чурсина была в ту пору одной из самых востребованных и признанных звезд отечественного кинематографа. Но ее собственное восприятие, ее высочайшая требовательность к себе и страстное стремление к разноплановости, проявлению себя в различных образах, желание профессионального и личностного роста от роли к роли рождали эти горькие мысли.

Но однажды Судьба привела Людмилу Чурсину на спектакль режиссера Арсения Сагальчика в Театр драмы им. А. С. Пушкина (Александринский). Сагальчик, с которым они были знакомы и до этого момента, предложил актрисе роль Лизы Протасовой в «Детях солнца» М. Горького. Это было удивительно не только для Чурсиной, привыкшей к ролям сильных женщин с ярко определенным характером, но и для многих — ведь ей предлагалось создать совершенно иной образ.

Людмила Чурсина сочла своим долгом предупредить Арсения Сагальчика о том, что отвыкла от сцены, поэтому ему предстоит огромный труд «возвращения» актрисы в самое начало, она и сама сомневалась в себе и в результате, но работать начала и сегодня с благодарностью вспоминает не только режиссера, но и своего партнера, Игоря Горбачева, у которого, по ее словам, «на репетициях случались гениальные моменты». Работа увлекла ее, вкус к подмосткам снова заново родился в Людмиле Чурсиной, воспитанной именно как театральная актриса в многогранных и разнообразных условиях прославленной Вахтанговской школы.

И работа оказалась замеченной зрителями и критиками, оценившими совсем другую Чурсину — невиданную ими прежде на сцене, открывшую с помощью режиссера непривычные по кинематографу возможности, новые черты обрисовки образа. Особенно важно было это открытие для зрителей далеких от Ленинграда городов, видевших и полюбивших Людмилу Чурсину благодаря киноэкрану.

Много было написано об этом спектакле Арсения Сагальчика в блистательном сценографическом решении Марта Китаева и в ленинградской прессе, и в разных городах, куда театр выезжал на гастроли. И, надо заметить, во всех рецензиях единодушно отмечалось, что одна из первых пьес Максима Горького прозвучала на редкость свежо и современно.

Написанная в каземате Петропавловской крепости в январе 1905 года, пьеса эта содержала удивительный для 80-х годов призыв: «…мы, люди, дети солнца, светлого источника жизни, рожденные солнцем, мы победим темный страх смерти. Мы — дети солнца! Это оно горит в нашей крови, это оно рождает гордые, огненные мысли, освещая мрак наших недоумений, оно — океан энергии, красоты и пьянящей душу радости!»

Рецензент газеты «Ставропольская правда» О. Даусон справедливо отмечал: если в первые минуты рождаются невольные сомнения — по-горьковски ли это, уже в следующие мгновения «увлекаешься сценическими образами, сознавая, что при всем новом здесь нет экспериментов, которые уводили бы от горьковской мысли».

Это ощущение возникало едва ли не в первую очередь от того, что на протяжении десятилетий нам вдалбливали в головы мысль о негативном отношении Горького к «гнилой интеллигенции», а на самом деле все обстояло куда как сложнее. Ведь все свои знания, духовный опыт, культуру писатель получил именно из рук русской интеллигенции, из общения с ней, а потому не мог так «предать» тех, кому был искренне благодарен и обязан.

Может быть, именно потому и чувствовал столь остро противоречия и бездейственность этого «слоя» общества.

Арсений Сагальчик сумел вычитать из пьесы «Дети солнца» эту достаточно больную для Горького тему безнадежности, тупика, но… с внутренним убеждением: временного тупика, временной безнадежности.

80-е годы ХХ столетия вошли сходным ощущением и в нашу реальность. Тем важнее было только так прочитать «Детей солнца».

О дебютантке на сцене Театра им. А. С. Пушкина (к тому времени уже широко известной по кинематографу, народной артистке РСФСР) Людмиле Чурсиной в роли сестры главного героя, Протасова, рецензент пишет: «Как разнообразно сценическое поведение Лизы… глубоко и верно чувствующей внутренний мир своей героини, тонко передающей всю сложную гамму ее настроений и переживаний, потрясения этой чуткой и доброй души». А корреспондент минской газеты «Советская Белоруссия» Д. Манаева дополняет: «Трагический разлад (между словом и делом „детей солнца“. — Н. С.) острей всего чувствует Лиза Протасова. Она словно натянутая струна, звучащая на самой высокой ноте. Кажется, само время, предгрозовое, наэлектризованное, протекает сквозь нее, заставляя вибрировать каждую клетку. Высокая, тонкая, с порывистыми движениями, Лиза напоминает птицу с надломленными крыльями. Ее прекрасные, трепетные руки взлетают, будто готовые поднять в воздух легкую фигурку, и тут же падают бессильно. А на бледном, одухотворенном лице с трагическими глазами радость смешана с отчаянием.

Лиза в исполнении Чурсиной — главный нерв спектакля, его камертон. Это она скажет обитателям дома Протасовых жестокие слова: „Мне вас жаль… Вы бессильны“. Надежда выйти из тупика отчаянья, обрести силу в другом человеке толкает Лизу к трезвому, уравновешенному Чепурнову. Потеряв его, а с ним и надежду, девушка теряет рассудок, не совладав с больной совестью, чувством вины за всю жестокость, творимую на свете… Лиза-Чурсина в последнем своем отчаянном призыве вскинет руки, словно готовая взлететь. Мы увидим ее тонкий силуэт где-то вверху, ее, поднявшуюся над тягостной суетой, бесплодными исканиями обитателей старого барского дома».

Немало отваги, но и особого чутья понадобилось режиссеру Арсению Сагальчику, чтобы пригласить на эту трудную, мучительную роль актрису кино, давно не выходившую на подмостки и утвердившуюся в кинематографе в образе совершенно иных героинь.

Трактуя образ Лизы как подлинного камертона спектакля, режиссер и актриса наделили сестру Павла Протасова тем обостренным чувством трагического, которым прежние ее героини владели на уровне отнюдь не интеллекта, а чувств, даже инстинктов, пусть и чрезвычайно разнообразных. Но в данном случае требовался именно интеллект…

В «Детях солнца», как уже отмечалось выше, Людмила Чурсина предстала совершенно другой — страдающей интеллигенткой, наделенной ответственностью не просто за свою семью, за свой круг общения, а за неправедность общества, за раскол, за то, что интеллигенция сдала свои позиции, невольно (или вольно) разделив неразделимое во все времена: Слово и Дело.

Корреспондент газеты «Черноморская здравница» (Сочи) А. Мареева-Королева писала в своей рецензии: «Трагическая нота боли и страданья за народ врывается в пьесу и в спектакль с образом Лизы Протасовой. Она свидетельница кровавой расправы над людьми, придавлена тяжелой действительностью и не видит выхода. Заключительную сцену из второго акта артистка Л. А. Чурсина играет как призыв отрезвиться от „опьяняющей душу радости“ Протасова: „Ты лгал, Павел!.. Зачем вы говорите о радостях будущего?.. Вы оставили людей далеко сзади себя… вы одинокие, несчастные, маленькие…“ Судьба Лизы трагична. Это духовно сломленный человек. В исполнении Л. А. Чурсиной на первый план выступает болезненность, ранимость ее героини».

Вот здесь, пожалуй, можно позволить себе немного поспорить с рецензентом: «болезненность», «ранимость» могут быть природными, а могут проявляться в человеке под влиянием условий жизни, рефлексий, наблюдением над целым рядом несправедливостей и неправедностей.

У Людмилы Чурсиной Лиза, в первую очередь, человек мыслящий, наблюдающий, накапливающий в себе с ранних лет те впечатления, которые и приводят к повышенной, может быть, даже болезненной, ранимости. И принципиально новой чертой в профессиональном мастерстве актрисы стало, на мой взгляд, именно это. Ее Лиза медленно, но верно и совершенно сознательно, приходит к выводу о том, что нельзя упиваться и успокаивать себя словами; непримиримость и невмешательство преступны, когда речь идет о человеческих судьбах, а равнодушие к окружающим на фоне размышлений о прекрасном будущем может привести и неизбежно приведет к гибели или безумию.

Не случайно корреспондент газеты «Баку» Вета Надирова отмечала: «…Наиболее драматичной (правильнее сказать, трагичной) представлена в спектакле судьба Лизы Протасовой… Здесь отчетливо проявляется несостоятельность „детей солнца“ в действенном жизненном начале, правильном осмыслении жизни. Трагизм судьбы Лизы Протасовой заключается именно в том, что она первая начинает понимать и ощущать собственную беспомощность в восстановлении обратной связи: жизнь — человек, человек — жизнь, где должны счастливо существовать не только „дети солнца“, но и земные, простые люди. Л. Чурсина каждый шаг своей героини, каждое действие, слово, мысль пропускает через тончайший нерв образа; мятущаяся душа Лизы Протасовой вносит постоянный диссонанс и неудобство во внешне мирное и спокойное течение жизни в доме Протасова. Легкая, изящная, пластичная и гибкая Лиза Л. Чурсиной даже зримо подтверждает хрупкость и ранимость, душевную тонкость и прозрачность ее героини. Актриса с большим мастерством проводит сцены словесного сражения Лизы с Борисом Чепурным, Еленой Протасовой, когда внешняя убежденность, принципиальность ее позиции не может, однако, скрыть внутреннего беспокойства, смятения: отсюда некоторая резкость, прямолинейность, грубость тона ее речей, с целью скрыть эту самую душевную раздвоенность…»

Не случайно именно Лизе Протасовой отданы строки стихотворения:

Но — знаю я темные норы,

Живут в них слепые кроты…

Это — едва ли не в первую очередь о «детях солнца», рядом с которыми постоянно присутствует у Лизы воспоминание: кровавое побоище, юноша с раздробленной головой — «дети земли»…

Я совсем не по прихоти привела цитаты из городов, где Театр им. А. С. Пушкина гастролировал с этим спектаклем: в единой тогда еще стране существовала, конечно, особая притягательность и магия ленинградского театра (впрочем, как и сегодня), но разброс мнений встречался, особенно когда речь заходила о классике. Здесь же — редкостное единодушие, причина которого видится мне в том, что Арсений Сагальчик, действительно сумел прочитать и интерпретировать одну из самых сложных пьес Горького очень современно и — своевременно.

На пороге предстоящих событий.

В их преддверии и ожидании…

Что же касается ленинградской прессы, и она была довольно единодушна и содержательна, а работа Людмилы Чурсиной для всех писавших о «Детях солнца» явилась во многом событийной.

В следующей своей работе в этом театре, чеховском «Иванове», Людмиле Чурсиной была предложена роль Сарры, но это было бы в каком-то смысле повторением тех, которые уже находились в ее актерской «копилке». Чурсина сама попросилась на роль Саши Лебедевой. Как писала Светлана Хохрякова, «этот материал показался интереснее на этом этапе… Как считала актриса, ее героиня не смогла прочувствовать всех тех проблем, которые одолевали главного героя. Одного „люблю“ тут было недостаточно. Кого Саша в итоге спасала — себя ли, Иванова ли? Возможно, прежде всего себя. И потеряла многое на этом пути».

На очень любопытную публикацию довелось мне наткнуться в своих поисках. В 1979 году Театр им. А. С. Пушкина привез на гастроли в Краснодар спектакли «Дети солнца» и «Иванов». И в газете «Комсомолец Кубани» появилась интересная рецензия известного режиссера и критика Р. Кушнарева, во многом построенная на сопоставлении.

Рассказывая достаточно подробно о том, как играет, в чем-то сближая эти разные образы, Павла Протасова и Николая Иванова Игорь Олегович Горбачев, критик находит и другие заметные параллели в двух спектаклях Арсения Сагальчика.

«Рядом с обостренно чувствующей, мятущейся Лизой жена Протасова — Елена выглядит уверенной в себе и рассудочно спокойной. Героиня Г. Карелиной способна не только на красивые слова и мысли, но и на благородные, решительные поступки… И вместе с тем в ее отношении к близким людям… сквозит холодок равнодушия… И в ее отношении к Протасову больше жалости и снисходительной опеки, чем любви, больше эгоистического самоутверждения — „я ему нужна, я должна быть с ним“, — чем истинной преданности друга и соратника.

Интересно отметить, что в „Иванове“ актрисы в некотором роде поменялись ролями. Здесь Карелина, играя Сарру, живет скорее сердцем, чем разумом. Обостренной интуицией она чувствует внутреннюю драму Иванова, но вычленяет из нее лишь холод отчуждения, потухающую любовь к себе, то есть то единственное, что еще привязывало ее к жизни. В результате именно отчуждение мужа, а не тяжелый недуг убивает ее.

Чурсина в роли Саши создает образ честной, образованной девушки, „эмансипе“, знающей цену своему бездуховному окружению. Но и у нее, как у Елены в „Детях солнца“, на смелых суждениях и решительных поступках лежит печать рассудочности, придуманности, самолюбования собственным благородством. В Иванове ее привлекает как раз то, что он сам больше всего в себе ненавидит — сломленность, нытье, „гамлетизм“. Есть что-то книжное и нездоровое в том, как Саша-Чурсина, давно поняв, что нет никакой любви, самозабвенно, больше для собственного самоутверждения, несет свой крест спасителя потерянной души, усугубляя из добрых побуждений нравственное страдание Иванова и невольно подталкивая его к трагической развязке.

В образах Елены и Саши прослеживается еще одна связующая нить между спектаклями, высвечивается еще одна грань духовной несостоятельности — абстрактное благородство, эгоистичные прямота и честность, от которых больше вреда, чем пользы».

Согласитесь, чрезвычайно интересное наблюдение! И как жаль, что ушли те времена (неужели безвозвратно?!), когда рецензии на спектакли писались серьезно и побуждали к мысли, к сопоставлениям, к созданию некоего контекста культуры, в котором они воспринимались!..

Невымышленно важным представляется мне в рецензии Р. Кушнарева это сопоставление пьес Горького и Чехова, ранних, далеко не столь совершенных, как более поздние, но с четко и объемно выступающей идеей — идеей того, что получит развитие в других, ставших привлекательнее для театров на протяжении более чем столетия, произведениях.

А в сопоставлении характеров героинь в трактовке одного и того же режиссера со всей очевидностью выявлена мысль, ее напряжение, ее течение для Арсения Сагальчика и — его увлечение артистами труппы, использовать дарование которых он стремился наиболее разнообразно, вновь и вновь приводя их к новым «покорениям вершин».

Давайте попробуем вспомнить: часто ли доводилось нам видеть на подмостках вот такую Сашу из «Иванова»? Разве что только в последние годы. Прежде толкование этого образа было довольно однозначным: девушка, страдающая от любви к немолодому, усталому, обессиленному жизнью и семейной драмой мужчине. Да, порой в Саше прорывалось нечто неприятное, коробящее, настырность, которая делала ее человеком той среды, что воспитала, но… это шло в значительной мере от текста Чехова, а не от интерпретации роли. У Сагальчика же это было осмысленное и — не только по тем временам — яркое явление, великолепно воплощенное Людмилой Чурсиной.

Во время гастролей театра в Томске в газете «Красное знамя» корреспондент Б. Бережков писал: «Интереснейшую Сашеньку увидели мы в исполнении… Л. А. Чурсиной. В ее героине сохранились и наивный порыв, и ясная девическая влюбленность, и чистое стремление „спасти“ заблудившегося Иванова — вполне в стиле того времени. Но — и это также в стиле времени — Сашенька Чурсиной — вовсе не сплошное розовое обаяние. Эта умная, интеллигентная, чуткая девушка — в то же время порождение своей среды. Твердые, волевые нотки, проскальзывающие в интонациях Сашеньки-Чурсиной во второй половине пьесы, заставляют думать, что она, будь Иванов немного другим, еще сумела бы по-крупному побороться за свое счастье. Эти черты тоже заложены в чеховском тексте, но как-то ускользали от внимания. Заслуга режиссера и актрисы в том, что они сумели разглядеть их».

А в одной из ленинградских газет очень точно отмечалось, в чем именно заключена современность прочтения Арсением Сагальчиком чеховского «Иванова» — театральный критик, кандидат филологических наук Т. Ланина отмечала, что на спектакле приходит неожиданная мысль: большинство героев пьесы видят спасение в возможности договориться друг с другом, «ввести человеческие отношения в границы разума и логики. Больше всего они хотят, чтобы их выслушали и поняли».

Эта мысль, помнится, была одной из главных и для меня, когда десятилетия назад я смотрела «Иванова» в постановке Арсения Сагальчика. А запомнилась на все эти долгие годы, скорее всего, потому что тогда казалось: все беды от непонимания, от неумения и нежелания выслушать друг друга.

Не это ли становится так важно и сегодня?..

А вот известный критик Ю. Смирнов-Несвицкий увидел в Саше, сыгранной Людмилой Чурсиной, лишь «привлекательность, утонченность, трогательность и… беспомощность», словно и не проскальзывали в этой роли актрисы черты коробящие, глубоко неприятные, которые, может быть, сильнее прочего свидетельствовали о том будущем, которое для нас стало настоящим…

Как хорошо, однако, что все мы — зрители и критики — такие разные, так по-разному смотрим, видим, делаем выводы.

В рецензии Галины Коваленко в «Ленинградской правде» отмечалось, например: заданная Чеховым мысль о том, что Саша любит не столько Иванова, сколько свою задачу спасения его, не получила убедительного режиссерского решения, а Людмила Чурсина вложила в свою героиню чересчур много страсти, пытаясь раскрыть ее мотивы.

Но куда же деться без страсти, сформированной книжностью и желанием отгородиться от своей среды? Здесь уместно, мне кажется, вспомнить совсем другую, предшествующую Саше Лебедевой героиню — Веру из «Обрыва» И. А. Гончарова. Может быть, это сравнение и покажется кому-то не совсем логичным, но никуда не уйти от него: так ли уж была влюблена Вера в Марка Волохова или стремление к «перевоспитанию» оказалось намного сильнее, если привело ее к обрыву в самом широком понимании этого глобального для Гончарова понятия?

В «Обрыве» писатель указал начало того процесса, который позже покатится, словно снежный ком, обратившись в настоящую протестную акцию в первые десятилетия ХХ века: от первых «эмансипе», желчно высмеянных И. С. Тургеневым в «Отцах и детях» в образе Кукшиной и сочувственно обрисованных Н. Г. Чернышевским в Вере Павловне из «Что делать?» до поименованных и не имеющих имен персонажей А. Н. Толстого в первых главах «Хождения по мукам», воссоздающего атмосферу Петербурга накануне Первой мировой войны…

Список мог бы быть куда более обширным и исчерпывающим, но дело сейчас не в нем.

Эти мотивы «эмансипации» заглохнут на время, чтобы возродиться после Октябрьской революции в призывах отказаться от института брака, как и от прочих многочисленных буржуазных ценностей, воспринять свободу во всей полноте, которую она сулит.

Но с новой силой и уже почти как пародия возродится «теория эмансипированности» в конце прошлого — начале нынешнего веков. Только одно будет разниться — сегодня отнюдь не книжностью и не страстью к перевоспитанию объяснимы подобные явления «захвата» того, кого женщина сама назначила своим избранником…

А еще в период жизни актрисы в Ленинграде, задолго до ее прихода в Театр им. А. С. Пушкина, произошла очень важная встреча с Розой Абрамовной Сиротой, уникальным режиссером-педагогом, много лет проработавшей с Георгием Александровичем Товстоноговым, и, как считают многие, открывшей талант Иннокентия Смоктуновского да и многих других артистов не только прославленной труппы БДТ.

В книге «Роза Сирота. Воспоминания о режиссере и человеке», вышедшей после смерти Розы Абрамовны, Людмила Чурсина писала: «Первый раз Роза Сирота появилась в моей жизни в 1969 году, когда мы условились встретиться у проходной театра БДТ. Разговор шел о возможном моем приходе в труппу театра. Роза Абрамовна деликатно всматривалась в меня, вслушивалась, желая, вероятно, понять, что я — как актриса. Она знала меня по фильмам только. Очень скупо, но доброжелательно отозвалась о моих киноработах. Мы шли, прогуливаясь, по Невскому проспекту и говорили, говорили… В конце, прощаясь, она уже более потеплевшими глазами и голосом сказала, что я могла бы в театре у них вполне играть репертуар Татьяны Дорониной. Но этому не суждено было быть.

Зато позже, вдруг, Роза Абрамовна предложила мне репетировать в композиции, сделанной ею по роману Л. Н. Толстого „Анна Каренина“, с актером БДТ И. З. Заблудовским. Я растерялась, но возможность работать с Розой была так интересна, что свое сомнение и недоумение, какая же я Анна Каренина, запрятала в глубь души и с волнением приступила к репетициям. Каждая репетиция была для меня откровением, школой: трудной, порой радостной сквозь слезы, так как многое не умелось. Ее терпение, подробное, детальнейшее всматривание в меня, дабы от меня исходить в построении образа, — поражали. Именно поэтому репетиции часто продолжались разговорами о жизни, об искусстве. Незаметно эта работа на месяцы поглотила меня и сделалась главным в жизни. Куда бы я ни уезжала из Ленинграда — на съемки, в Прибалтику, в Репино — толстая тетрадь была со мной. Роза Абрамовна могла разговаривать о многом: о жизни, о моих чисто житейских, женских ситуациях (а отношения переросли в очень доверительные), все переплавлялось во мне же в нужное для работы состояние… Роза Абрамовна умела настолько растеребить, что порой мне казалось, она врывается в мою грудную клетку и извлекает оттуда неведомые для меня же звуки, голос, эмоции. Она была бескомпромиссной, когда добивалась нужных ей от нас состояний» (выделено мной. — Н. С.).

Я выделила эти слова Людмилы Чурсиной, потому что они представляются мне чрезвычайно важными — в них одна из самых, может быть, главных причин того, что спустя всего несколько лет после выхода в свет «Супругов Карениных» (спектакль появился в Литературно-драматической (Пушкинской) студии при Ленконцерте, которой руководил тогда Владимир Рецептер, и был впервые сыгран во Дворце искусств в 1980 году) актриса приняла предложение Арсения Сагальчика и пришла в Театр им. А. С. Пушкина.

Роза Абрамовна Сирота не только «разбудила» в молодой актрисе жажду театральной игры, но и научила строже, глубже воспринимать те роли, что предлагались Чурсиной кинематографом. Скорее всего, ее ощущение «простоев» возникало в значительной мере и из-за этого, пусть не до конца осознанного, но вошедшего в душу ощущения бесконечного «повторения пройденного». После «Донской повести» это ощущение было не случайным…

А Роза Абрамовна Сирота стала для Людмилы Чурсиной, по ее собственным словам, «прорывом из себя в мир, к окружающим, к зрителю».

Спектакль «Супруги Каренины», как помнится это не только мне, произвел в Ленинграде не просто яркое впечатление, но нечто большее — вычлененная из романа Толстого линия Анны и Алексея Карениных была необычна, вызывала сопереживание и глубокое осмысление.

Я хорошо помню этот спектакль, камерный, негромкий, но удивительно раскрывший обоих артистов. Изиль Заблудовский в родном своем театре практически главных ролей не играл, но всегда ярко выделялся в небольших и даже в эпизодических. Надо было обладать даром Розы Сироты, казалось, видевшей артистов насквозь и умевшей пристально, детально, с мельчайшими подробностями работать с каждым, угадавшей в нем Алексея Каренина, человека бесконечно страдающего, примиряющегося со сложившейся ситуацией, но ни на миг не утратившего достоинства подлинного русского интеллигента.

Что же касается Людмилы Чурсиной — это было во многом открытие, потому что актриса проявила себя в пространстве русской классики удивительным образом: в созданной ею под чутким руководством Розы Сироты Анне Аркадьевне сочетались, органически сосуществовали все больше и сильнее охватывающая ее непреодолимая страсть и чувство собственного достоинства, прирожденная интеллигентность, даже аристократизм, и невозможность сопротивляться тому, что заполнило душу вплоть до отречения от всего, чем Каренина жила прежде. И не было осуждения ее поступкам, не было ничего, кроме щемящего сочувствия к красивой, обольстительной, никем не понятой женщине, которой только и оставалось, что покончить счеты с жизнью…

Критик М. Честных писала в рецензии: «Этот спектакль об эгоизме любви и об очищении в страдании. Как баловни судьбы, ни Каренин, ни Анна не стремятся к человеколюбию во всеобщем, а не в интимном значении. Ни один, ни другой не слышат иной боли, кроме своей собственной. Страдание делает Каренина добрее, мягче, приоткрывает ему смысл всепрощения, и, прощая, он обретает и голос, и глаза, и душу.

…Анна Чурсиной прекрасна, сильна, целеустремленна, честна. Честность ее граничит с фанатизмом… То, что делает Людмила Чурсина, не имеет ничего общего с другими трактовками. Ее героиня сама строитель своей жизни, и ей некого винить, не у кого искать совета и прощения. Перед нами не несчастная женщина, в отчаянии кинувшаяся под колеса, а два поезда, стремительно несущихся по одному пути навстречу друг другу, где столкновение неизбежно. Взрыв. Крушение. Катастрофа. Таков финал жизни».

Подобная трактовка и самого романа, и образа, созданного актрисой, действительно резко отличалась от тех, что предлагались разными режиссерами прежде. Тончайшая история взаимоотношений двух людей, которую Роза Абрамовна Сирота «вычислила» в многофигурном и сложном романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина», вызывала в зрителях сильное эмоциональное переживание. Как высказалась одна из зрительниц, «привычная, избитая, псевдоромантическая линия — святая мученица любви Анна — ученый сухарь Каренин — рассыпалась, сменившая ее мысль: избалованная глупенькая чувственная барынька Анна и глубоко, тяжело страдающий истинно верующий умница Каренин, тоже треснула и поползла по швам. Жизнь, не подчиняющаяся никаким правилам, лишь короткое время текущая в привычных, понятных руслах, пронизывает роман Толстого…»

Это было отмечено всеми, кто видел спектакль, кто писал о нем. Критик Е. Кабалкина отмечала, что в спектакле, длящемся немного более полутора часов, «нас, зрителей, подводят к пониманию того, как сложен духовный мир этого романа, как непроста человеческая индивидуальность, созданная воображением Толстого… В исполнении Л. Чурсиной, которую мы знаем как актрису темпераментную, умеющую ярко и смело выплескивать свои чувства, поражает сдержанность, запрятанные вглубь эмоции. Там, где возможны рыдания, лишь наполняются слезами глаза да узкая красивая рука прикрывает лицо. Такое неожиданное, нестандартное выражение душевных переживаний в соединении с грацией, изяществом лишь подчеркивает глубину происходящего в душе Анны».

Любопытно и свидетельство Изиля Заблудовского, партнера Людмилы Чурсиной по спектаклю «Супруги Каренины».

«…Предложение Сироты взяться за роль Каренина явилось для меня полной неожиданностью: мне и в голову не приходило когда-либо подступиться к этому образу. Однако Р. А. уверила меня, что это именно то, что я должен играть. Честно говоря, материал дался мне с огромной затратой нервов и сил. Несколько раз я готов был отказаться. Только убежденность Сироты в успехе, ее настойчивость, только доброжелательность и терпение Л. Чурсиной удержали меня от неосторожного шага».

Здесь важно то, что пишет артист о своей партнерше, отмечая ее доброжелательность и терпение, согласитесь, далеко не всем и не всегда присущие на театральных подмостках или съемочной площадке. А у Людмилы Чурсиной это качество, отмечаемое ее партнерами и сегодня, проявилось еще тогда, когда она, по сути, только начинала по-настоящему свой путь в театре. И каким же счастьем, какой школой обернулась для актрисы встреча с таким педагогом и режиссером как Роза Абрамовна Сирота!..

Спектакль «Супруги Каренины» пользовался большим успехом не только в Ленинграде и Москве, но и во многих городах, где был показан. Он шел много лет, и вот, спустя двадцать восемь лет после премьеры, снова был сыгран на Малой сцене Большого драматического театра в Санкт-Петербурге. Корреспондент «Невского времени» воспользовался случаем взять интервью у Людмилы Алексеевны Чурсиной — не только о спектакле, но и о сегодняшней театральной ситуации. И Чурсина, с присущей ей деликатностью, тонко и очень точно соединила эти темы в одну.

«Сегодня зрители уже устали от всяких шоу, от этой мешанины. Люди хотят слушать глубокие тексты. Тем более что в нашем спектакле „Супруги Каренины“ звучит текст Толстого, тем более что его так замечательно читает мой партнер Изиль Заблудовский. А тема вечная — тема семьи… Спектакль играем с удовольствием, точнее, читаем, где-то иногда пытаясь играть. Потому что в первую очередь это замечательный текст… Чем дольше живешь, тем больше начинаешь понимать слово „жизнь“, понимать, что оно означает. И просто пробалтывать его не хочется, потому что это великий дар Божий и великий дар родителей. Конечно, у каждого из нас — свой опыт, семейный в том числе. Все это приносишь на алтарь композиции. Хотя Лев Николаевич, конечно, не нуждается ни в каких „подпорках“, „поддержках“ — он так объемно и подробно описывает все, что чувствует герой, все, что происходит в его душе, как самый гениальный актер не сумеет сыграть, просто говоря текст.

…С годами все больше понимаешь, насколько мы несовершенны, насколько важно прощение. И понимание. Потому что все наши беды приходят из-за того, что мы друг друга не понимаем. Мы чего-то хотим от других, советы раздаем ведрами, а сами воспринимаем их каплями. В тексте нашего спектакля все это есть. И вот почему нас с ним приглашают и в Музей изобразительных искусств имени Пушкина, и в музей Толстого, и в Московский дом актера. Как говорят, хорошие вина настаиваются. И эта семейная драма в нас настаивается с годами — ее лучше понимаешь и стараешься донести до зрителя этот симбиоз своего, личного, толстовского и общечеловеческого…

Сегодня если и рассказывают о семейных драмах, то на уровне разборок на кухне. Толстой же обязывает к сдержанности — в поведении, во всем. Его герои — это люди определенного воспитания, определенного положения в обществе. А драмы случаются всегда — они просто по-другому проходят, без толстовского милосердия, без желания понять, без той жертвенности, какая была у него… Отношения людей, тем более семьи, — это очень сложная, тонкая, хрупкая вещь. С ней надо осторожно обращаться и в жизни, и тем более в театре, на сцене».

Прошло еще более десятилетия, и режиссер Павел Тихомиров интерпретировал спектакль «Каренины» по-новому, учитывая изменившиеся времена. Сегодня Людмила Чурсина играет его с Евгением Князевым в разных городах, на фестивалях и просто по приглашению. А приглашений этих множество, потому что воспринимается он зрителями разных возрастов далеко неравнодушно — ведь речь в великом романе Льва Николаевича Толстого идет о том, что переживают многие.

Но подробно об этом спектакле разговор пойдет в последней главе книги.

Следующей работой в режиссуре Розы Сиротой должен был стать спектакль «Настасья Филипповна» по роману Ф. М. Достоевского «Идиот», в котором для Изиля Заблудовского предполагались едва ли не все мужские роли (сам артист вспоминал, что особенно интересной казалась ему роль Тоцкого, потому что Роза Сирота серьезно разработала в своей композиции линию «первого обидчика» героини, сознательно, на протяжении лет растившего будущую свою содержанку). Знала или нет Сирота о том, что эта роль планировалась для совсем молодой еще Людмилы Чурсиной в Вахтанговском театре, — не ведаю. Но угадана эта идея композиции по роману Ф. М. Достоевского была с поистине провидческой силой.

Сирота работала над знаменитым спектаклем Товстоногова «Идиот» вместе с Мастером, в значительной мере как педагог, помогавший артистам раскрыться до предела, и потому, думается, приглашение именно Людмилы Чурсиной было для нее не случайным — опытный педагог, умеющий раскрепостить артиста в его собственных, личностных чертах, находя органическую связь с ролью, показать его во всех возможностях, обнаружить новые, подчас от него самого скрытые черты, продиктовал выбор. И, полагаю, это было бы не менее интересно, чем «Супруги Каренины».

Людмила Чурсина вспоминала: «Когда мы после „Карениных“ приступили к „Настасье Филипповне“ по „Идиоту“ тем же составом, — у меня за плечами уже был опыт и пришло удивительное понимание с полуслова. Мы неспешно подбирались к Настасье. Иногда случалось вместе проводить целые дни в Доме творчества кинематографистов в Репино. Она очень незаметно во время прогулок, обедов, вечеров на балконе плела во мне узор характера Настасьи Филипповны и других героев. Как-то она сказала мне: „Людочка, почему вы живете с ощущением 'извините, что я есть'? Откуда эта манера уменьшать себя, не верить в себя, вы уже достаточно взрослый человек и сделали многое“. В общем, она мне помогла избавиться от мучивших меня, мешающих мне в работе комплексов. Нет, это ничего общего с самоуверенностью не имеет. Просто она очень хорошо изучила меня и пыталась мне помочь. Низкий ей поклон за это всегда! Она поражала своей памятью, вниманием к человеку, великодушием к его несовершенству. Поэтому Настасья Филипповна ею раскрывалась в таких мельчайших подробностях движения израненной души, с такой непредсказуемой кардиограммой жизни, так тонко, трепетно и вдруг с таким выбросом чисто народного белого крика, вопля. Конечно, роман Федора Михайловича она знала наизусть».

Но спектаклю не суждено было осуществиться… Как жаль!.. Хотя, прослеживая в следующей главе работу Людмилы Чурсиной над образом Настасьи Филипповны в спектакле Юрия Еремина «Идиот», мы непременно обнаружим те глубокие следы, которые оставило в ее душе общение с Розой Абрамовной Сиротой и даже — легкие, штриховые попытки что-то из усвоенного от ленинградского мастера перенести в московскую трактовку, выполненную совершенно иначе…

Ролей в Театре им. А. С. Пушкина было не слишком много, но они так или иначе становились пусть невысокой, но заметной вехой в судьбе Людмилы Чурсиной: сотрудница заповедника Лида в очень популярной в то время пьесе Игнатия Дворецкого «Веранда в лесу» в постановке Игоря Горбачева, Алька Батюнина в «Молве» Афанасия Салынского, поставленной Арсением Сагальчиком, и другие. Но каждый раз, так или иначе, героини ее были сильными, целеустремленными, глубокими и страстными натурами, иными словами, новых красок в привычный уже ряд ролей не вносили и — полагаю, что это было главным для актрисы — не позволяли в полной мере расширить диапазон мастерства.

Но все же — каждая из них по-своему обогащала. Потому что в них был некий «манок», за который ищущая, размышляющая актриса могла зацепиться в поисках новых если не характеров, то их оттенков.

Что Людмиле Чурсиной и удалось, на мой взгляд.

Например, роль Лиды в спектакле «Веранда в лесу». Пьеса Игнатия Дворецкого, повторю, была чрезвычайно популярна в то время. В ней речь шла о вещах более сложных, нежели судьба конкретного заповедника, который подлежал уничтожению, потому что на земле, где он располагался, было найдено необходимое для промышленности месторождение. Но под этим понятием скрыты были не только уникальные красоты природы, но едва ли не в первую очередь атмосфера высочайшей духовности, интеллигентности, чистота человеческих взаимоотношений, без которых невозможна подлинная личность. Необходимость сохранить то, ради чего человек познает истину, и — невозможность осуществить эту свою миссию, становились для сотрудников заповедника подлинной трагедией. Они лишались смысла жизни…

В Лиде, какой ее ощутила и сыграла Людмила Чурсина, категоричность органически сосуществовала с нерешительностью, порой даже робостью, но и с твердым убеждением, что нет и быть не может ничего выше, нужнее для человека, чем живая природа, очищающая душу, делающая человека частью бытия…

Да, все герои пьесы, включая Лиду, были обыкновенными советскими людьми, понимающими государственные задачи, но более прочего обеспокоенные духовностью граждан своей страны.

Это из дня сегодняшнего многим может показаться смешным и неестественным, но тогда для лучших представителей интеллигенции было миссией…

Замечательный художник Даниил Лидер придумал к спектаклю «Веранда в лесу» поэтическую, очень красивую и выразительную сценографию: девушки-березки как будто принимали участие в происходящем и — исчезали в финале спектакля, оставляя бывших обитателей заповедника в дорожных одеждах, чтобы идти неведомо куда в поисках дела, «без которого нельзя жить». Именно так говорила Лида Людмилы Чурсиной.

А зрители невольно вспоминали определение Юрия Германа: «Дело, которому ты служишь…»

Или роль Али Батюниной, землемера, преданного делу революции, ее идеалам, что называется, до последней капли крови. Она и погибает в конце спектакля с убежденностью в том, что только труд на благо народа может сделать человека счастливым.

Пьеса Афанасия Салынского была для своего времени в чем-то неожиданна, остра, тем и привлекала режиссеров разных советских театров. Речь в ней шла о расцвете НЭПа, наступившего всего лишь пять лет спустя после Октября, о том, как в людях, в их душах, в их метаниях словно продолжалась Гражданская война, но искушали и манили к себе приметы новых возможностей, в пределах которых ничего запретного не было. Так и сосуществовали они, те, кто отстаивал идеалы победившей революции, и те, кто внутренне сдался, поддавшись на иллюзию красивой жизни, состоящей из накопления любой ценой всего, что можно присвоить, захватить.

Из дня сегодняшнего основные мотивы пьесы советского драматурга можно расценить как своего рода предупреждение — другой вопрос, что Афанасий Дмитриевич Салынский несправедливо забыт (хотя в преддверии 75-летия Победы несколько театров вспомнили о «Барабанщице»), как и многие его современники: кто-то — по праву, кто-то — без особых на то оснований. История советской многонациональной драматургии в полном и объективном объеме все еще продолжает ждать своего беспристрастного исследователя…

Режиссер спектакля «Молва» Арсений Сагальчик говорил: «В пьесе нас увлекло прежде всего само время безудержных послереволюционных мечтаний и ожесточенной классовой борьбы. Хотелось обнаружить причинность сбивчивости шага Шишлова; вскрыть путь падения Садофьевой; разобраться, исследовать становление характера Окатьева; наиболее полно раскрыть упрямый революционный шаг Батюниной; взглянуть на движение коммуниста Можаренкова в обстановке НЭПа.

Хочется понять и многое учесть сегодня. Ради этого написана пьеса, ради этого мы ставим ее на сцене. Речь идет не о затерянном поселке Птюнька, названном автором с улыбкой. По существу, это маленькая историческая модель. Это пересечение исторических координат, постановка вопроса с глубоким философским обобщением.

В чем же суть основного конфликта? Прежде всего в предельном максимализме Шишлова, мечтающего за один миг построить „рай земной“. Можно быть одержимым прекрасными идеями. Можно быть преданным революции, быть преданным в любви — и стать причиной собственной гибели и гибели любимого человека».

Аля Батюнина, какой написал ее драматург, увидел режиссер и воплотила Людмила Чурсина, — личность незаурядная. В сложную эпоху, когда в единый узел завязались многие противоречия, она сумела сохранить трезвый ум, ясность цели, верность долгу. Ей очень нелегко в окружении явных и скрытых врагов. Строительство «светлого города» на месте жалко прозябающей Птюньки, который призван будет изменить косный прежний мир с его бездуховным существованием — цель и смысл ее короткой жизни.

Но доброта оборачивается злом и насилием, а за этим — неверие в людей, в их силу, и Шишлов поддается молве о том, что Аля берет взятки, и отправляет ее на гибель. Прозрение приходит слишком поздно, и он гибнет сам…

Это — нравственный итог происходящего.

Снова позволю себе немного пофантазировать.

Ведь в «устаревшей» пьесе Афанасия Салынского немало, совсем немало перекличек с сегодняшним днем. Они могли бы пробить себе дорогу на подмостки, если бы не наш страх выглядеть устаревшими, замшелыми, пытающимися вернуть коммунистические идеалы и воплотить их в реальность. Но разве только коммунисты мечтали о «светлых городах»? Разве только для них «рай на земле» был недостижимым, но страстно желанным?

Другое дело, что в эти понятия сегодня самим временем вложены совсем другие смыслы…

Так или иначе, для Людмилы Чурсиной роль Батюниной не стала случайностью: ведь эта героиня была не просто слепо действующей, но размышляющей, пытающейся анализировать явления и характеры в тех новых условиях, что столь кричаще проявились в выпавшую на ее долю эпоху. И это не могло не представлять интереса для молодой актрисы, накапливающей опыт отнюдь не только профессиональный.

Людмила Чурсина со своей высокой требовательностью и серьезнейшим отношением к сценическим работам, вероятнее всего, не могла быть удовлетворена «повторением пройденного», какими казались ей ее роли. Кроме того, рискну предположить, что после Горького и Чехова, после общения с Розой Сиротой, после вершинной русской классики актрису не согревали сыгранные и предлагаемые ей характеры.

Позволю себе еще немного пофантазировать.

Если бы в спектакле «Молва» Людмиле Чурсиной предложена была роль Ларисы Максимовны Садофьевой, прошедшей путь от пламенной революционерки до растратчицы на базе, которую она возглавила в 20-х годах, женщины, утратившей веру в неизменность нравственных ценностей, наверное, здесь актриса могла бы раскрыться значительно интереснее, чем в роли Али Батюниной — достаточно прямолинейной и менее богатой на оттенки характера. Но случилось то, что случилось. Вероятно, в какой-то мере сработал частый в театре и кинематографе стереотип: Чурсина была исполнительницей сильных, волевых женщин, хотя… и в Ларисе Садофьевой черты эти были выражены сильно и интересно.

Не произошло…

В недавнем интервью Галине Смоленской для журнала «Страстной бульвар, 10», Людмила Чурсина вспомнила 60-й сонет Шекспира: «О, творческая зрелость, чуть она наступит, борьбе с затменьем настает черед, и время рушит то, что созидало…»

Так наступала творческая зрелость актрисы…

И совпала с моментом, когда снова вмешалась Судьба — Юрий Еремин пригласил Людмилу Чурсину в Москву, в Центральный театр Советской армии на так долго манившую актрису роль Настасьи Филипповны.

Об этом речь пойдет в следующей главе, посвященной работам актрисы на подмостках Центрального академического театра Советской (ныне — Российской) армии. Сейчас же хотелось бы поразмышлять над некоторыми моментами, которые представляются мне очень важными в ее судьбе.

Живя в Ленинграде, Людмила Чурсина много снималась (о ее киноролях написано в предыдущей главе, но к некоторым надо будет еще возвращаться), и, как мне кажется, подлинного удовлетворения и духовного обогащения роли в кино ей не приносили (по крайней мере, целый ряд из них). Как правило, были они главными, но истинной психологической глубины не содержали. Может быть, отчасти складывалось так и потому, что Людмила Чурсина все же во многом, как представляется, была и осталась актрисой, предназначенной на роли женщин из русской (в большей степени), мировой и советской классики. И ее, как отмечали, «несоветская» внешность, несмотря на выразительные работы в «Донской повести», «Журавушке», «Виринее», и — главное! — внутренний мир взрослеющей и накапливающей опыт женщины были подчинены именно этому. Ведь как большинство представителей ее и следующего поколения, она не могла не отличаться той «книжностью», которой была насквозь пропитана наша жизнь, а основным кругом чтения являлась именно классика, впитывая образный и идейный мир которой мы отнюдь не «учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», а твердо усваивали на всю жизнь, часто неосознанно, модель поведения вполне определенную.

Рассказывая в одном из интервью, как она самыми разными способами пыталась спасти своего мужа Владимира Фетина, когда он находился в долгом творческом простое, от пристрастия к алкоголю, в какой-то отчаянный момент дойдя даже до попытки самоубийства, Людмила Чурсина вряд ли отдавала себе отчет, но все же, думается, вспоминала о том, что одной из характернейших черт героинь русской классической литературы у Толстого и Достоевского, Тургенева и Гончарова была именно эта черта — перевоспитание любой ценой своего избранника, протянутая рука, на которую он должен был опереться в своей слабости, о чем уже шла речь выше.

Тем более что к тому времени в ее актерском багаже была такая роль, как Саша Лебедева в нетипичной трактовке Арсения Сагальчика, о чем уже тоже немало говорилось. Но здесь я имею в виду лишь одну сторону характера, слишком мало значащую сегодня, — книжность и воспитанную ею мечтательность, переносимые в реальную жизнь порой без каких бы то ни было оснований.

Эта неосознанная чаще всего черта личности — из разряда тех, что сформировала несколько, по крайней мере, поколений, став твердой чертой характера. И у Людмилы Чурсиной, как мне кажется, она, эта черта, проявилась достаточно рано и сильно. Особенно привлекательно была она продумана и воплощена актрисой и в спектакле «Иванов», где ее Саша, пытаясь, по определению Светланы Хохряковой, спасти больше себя, нежели Николая, жаждала вырваться из той среды, в которой родилась и сформировалась — но сформировалась именно под влиянием круга чтения в личность, этой среде противостоящую, ищущую идеалы. И Иванов казался ей союзником, помощником на этом пути, где они смогут опереться друг на друга, движимые одними духовными целями. И чем больше убеждалась она в том, что цели Николая в достаточной мере размыты и неопределенны, тем более страстно пыталась уверить себя самое в противоположном…

Кроме того, особую (хотя часто и недооцененную) важность сыграло здесь то, что Людмила Чурсина оказалась в Ленинграде, городе магическом и мистическом, наполненном воспоминаниями о русской культуре, литературе, что называется, до краев. Как натура глубокая, тянущаяся к духовному росту, Людмила Чурсина просто не могла не впитать все токи этого места с уникальной архитектурой, природой, нездоровым, но в то же время живительным климатом; города, постоянно возвращающего память к великим произведениям прошлого и способного заполнить внутренний мир человека без остатка.

И еще — Ленинград был городом уникальной театральной культуры, по-особому воспринимаемой, совсем иначе, чем в Москве. В упоминавшемся уже не раз интервью Татьяне Москвиной Чурсина говорила: «В Петербурге публику на мякине не проведешь! И тогда, и сейчас… Эти годы — бурное, яркое время в моей жизни, время жадности к общению, любопытства».

Человек достаточно закрытый — вновь позволю себе пофантазировать, — Людмила Чурсина, скорее всего, больше общалась с театрами, с самим городом, нежели просто с разными людьми. Таким натурам свойственно «питаться» более от посещения музеев, спектаклей, созерцания памятников архитектуры, открытия для себя все новых уголков и улиц города, чем от человеческих контактов. И, как правило, это приносит возможность познания себя самой, своих внутренних потребностей и возможностей…

Это вовсе не означает отшельничества — Людмила Чурсина жила жизнью естественной, любопытство к людям, о котором она говорила, подразумевало довольно широкие контакты. Другой вопрос — насколько глубокими оказывались они для молодой женщины, ощущающей необходимость накопления в себе духовного опыта и творческих сил во имя следующих работ?..

И на этом фоне возвращение в театр было невымышленно важным для актрисы, испытывавшей непреодолимое стремление реализовать накопленный в жизни и в кино опыт как можно более разнообразно.

Светлана Хохрякова писала в своей статье: «Вдруг очень захотелось вернуться в театр. Как говорит сама актриса, кинематографом она объелась. Однако и сомнений хватало. Ведь так давно не выходила на сцену».

На сцене Театра им. А. С. Пушкина Людмила Чурсина проработала 10 лет, с 1974 по 1984 год. Конечно, за этот промежуток времени она смогла бы сыграть гораздо больше, но, во-первых, как уже говорилось, не переставала сниматься в кино; во-вторых, не являлась штатным сотрудником театра — сама не пожелала, предпочитая играть то, что было ей интересно, от чего-то сознательно отказываясь, работая с Арсением Сагальчиком, Розой Сиротой, Игорем Горбачевым.

Может быть, потому и приходится с досадой констатировать, что судьба Людмилы Чурсиной как актрисы театральной в Ленинграде не сложилась, как могла и должна была сложиться. Актриса так и осталась для своих зрителей и верных поклонников, в первую очередь, актрисой кино, хотя ее театральные работы оценивались высоко и зрителями, и самыми именитыми критиками. И, я убеждена, только повышенная требовательность, высокая ответственность за все, что она делала на экране, не позволяла Людмиле Чурсиной осознавать себя профессионалом, как принято говорить, работающим «на сливочном масле», потому что ее творческий путь складывался незаметно, обогащая каждой, пусть и далеко не совершенной ролью.

Но — обогащался и весьма существенно.

Что и показало будущее, которое приблизилось в ту пору к актрисе вплотную.

Глава 3. Театр Судьбы

Дважды в жизни роль Настасьи Филипповны, героини романа Ф. М. Достоевского «Идиот», для которой, казалось, Людмила Чурсина была просто рождена, проходила мимо нее. Первый раз — в Театре им. Евг. Вахтангова, когда, наверное, сама судьба решила, что юная актриса, не обладающая еще ни профессиональным, ни жизненным опытом, до подобной сложнейшей в мировом репертуаре роли еще «не доросла».

В Ленинграде, как уже говорилось в предыдущей главе, Роза Сирота, известнейшая правая рука Георгия Александровича Товстоногова, работавшая вместе с ним над легендарным спектаклем «Идиот», предложила Людмиле Чурсиной поработать над композицией по роману Ф. М. Достоевского «Настасья Филипповна», но именно в это время главный режиссер Центрального академического театра Советской армии Юрий Иванович Еремин пригласил Чурсину на эту роль в свой спектакль.

Так актриса впервые переступила порог театра, который стал ее судьбой на долгие десятилетия.

О работе с Юрием Ереминым и много лет спустя актриса вспоминает с благодарностью: «Когда Еремин меня пригласил (речь идет об антрепризном спектакле „Самое дорогое — бесплатно“, поставленном много лет спустя. — Н. С.), я с удовольствием согласилась, потому что я знаю: там, где Юрий Иванович, там всегда очень подробная, профессиональная работа».

Вероятно, доверие к режиссеру возникло у Людмилы Чурсиной с первой же совместной работы, несмотря на то что Юрий Еремин поставил «Идиота» как спектакль сложный. Во многом — чересчур интеллектуализированный, в чем-то — не в меру эмоциональный. Желание режиссера сохранить и идеи, и страсти Достоевского привело к тому, что граница между эмоциональным и рациональным практически стерлась, заменившись неким художественно, но не до конца организованным хаосом. Спектакль нередко грешил нарушением границ вкуса — в значительной степени касалось это образа князя Мышкина (А. Ливанов), который в первый же момент представал в сияющем ореоле; сказывался недостаток вкуса и в чересчур нагруженных символикой декорациях, и с нажимом выделенных некоторых эпизодах.

К сожалению, и к образу Настасьи Филипповны сказанное имело непосредственное отношение.

Текст романа был перекомпонован в соответствии с основной идеей постановки — спектакль начинался с игры в пети-же, с достаточно жестко сконструированной экспозиции. Об идее режиссера точно писала критик Инна Соловьева: «Одна из тем, которые влекут к себе Юрия Еремина и повторяются из спектакля в спектакль, — тема вольной и невольной власти человека над человеком, души над душой. Он остро знает зависимость людей друг от друга — знает и как угрозу, и как опору, но прежде всего, как непреложную данность общей жизни… В „Идиоте“ — новый поворот, обертон вопроса. Как сопрягается ток души и ток общей жизни. Что искривляет либо выпрямляет жизнь в человеке, в жизни — человек. Вот этот человек, светом очерченный, ради которого — да войдет! — опустятся доски короткого крутого схода».

Разумеется, в развитии этой мысли Юрий Еремин следует за Достоевским и за философом и литературоведом В. Днепровым, написавшим замечательную книгу «Идеи и страсти Ф. М. Достоевского». Только вот у Достоевского — главной ли она была? Для «положительно прекрасного человека» князя Мышкина никакие доски никаких сходов не опускались, скорее наоборот, все мосты поднимались перед ним, не желая пускать в круги привычной, сложившейся для всех по-разному жизни. Отчасти именно по этой причине ушла из спектакля очень важная мысль о том, что в доме Настасьи Филипповны произошла не первая, а уже вторая ее встреча с князем Мышкиным. Это лишало необходимой краски оба образа.

Что же касается конкретно характера Настасьи Филипповны, в его трактовке с первого же эпизода была допущена, на мой взгляд, грубая неточность.

Даже две.

Первая заключалась в том, что опущенными оказались сцены в доме Епанчиных и в доме Иволгиных и, таким образом, Людмила Чурсина должна была сразу взять слишком высокий эмоциональный тон, что было чрезвычайно сложно.

Вторая же была, по всей вероятности, обусловлена первой — наверное, для облегчения задачи актрисе, Юрий Еремин придумал, что во время этой сцены Настасья Филипповна выпивает один за другим несколько бокалов (добро бы еще бокалов, каких-то рыцарских кубков!) шампанского, и трагическая сцена торга с бросанием денег в горящий камин приобрела странную окраску эксцентричного поступка нетрезвой женщины в то время, как героиня Чурсиной пребывает в горячке гнева, оскорбления, отчаяния…

Уверена, что Людмила Чурсина могла бы сыграть эту сцену намного сильнее и ярче, со всей присущей ей эмоциональностью и глубиной погружения в характер, не будь она столь скована тисками режиссерского замысла.

И тем не менее корреспондент ереванской газеты «Коммунист» А. Данилова, где театр был с «Идиотом» в гастрольной поездке, справедливо отмечала, что, несмотря на неровность режиссерского воплощения, «в холодной, мертвенно-бледной Настасье Филипповне Л. Чурсиной чувствуется боль и безысходность. Она так обыденно повествует о том, как стала содержанкой Тоцкого, словно у нее уже давно все чувства высохли и умерли. Даже слова: „Я желала бы воскреснуть“, — произносятся с таким сарказмом, что содрогаешься от мысли: теплится в душе надежда, да вряд ли ей осуществиться».

А корреспондент одесской газеты «Знамя коммунизма» Ф. Кохвихт писал о работе актрисы: «Людмила Чурсина раскрылась здесь (после многих и разных ролей в кино и в театре) как актриса острого трагедийного дарования. Она чутко и истово вчиталась в Достоевского и перевоплотилась в Настасью Филипповну…».

Что касается «острого трагедийного дарования», на мой взгляд, в этих словах есть небольшая, но все же несправедливость: в этом качестве Людмила Чурсина представала не раз на экране, покоряя зрителей именно редкостным умением донести невымышленную трагедию своих персонажей. Они были очень разными, что не раз отмечалось, но все они были пронизаны этим мучительным мироощущением, которым проникался и каждый зритель, запоминая эти работы, как оказалось, на всю жизнь.

Критик Евгений Сурков в своей статье, опубликованной газетой «Советская культура», обстоятельно анализируя спектакль (в основном образ главного героя, князя Льва Николаевича Мышкина), отметил, что Людмила Чурсина сыграла роль Настасьи Филипповны «серьезно, крупно. У нее роль вычерчена четко и безупречно логично». Однако, на взгляд критика, актриса сыграла «умно, но холодно, невольно накреняя роль ближе к стереотипу „роковых женщин“, загадочных и таинственных, к героине романа отношения не имеющих».

Не совсем соглашаясь, а скорее, совсем не соглашаясь с подобным мнением, позволю заметить: то, о чем я говорила выше в связи с режиссерской перекомпоновкой романа, имеет самое прямое и непосредственное отношение к тому, о чем пишет Е. Сурков. Настасья Филипповна — именно «роковая женщина», «инфернальная», каких в произведениях Ф. М. Достоевского мы встречаем постоянно, но не в том понимании, что вкладывается в это понятие сегодня. Женщина трагической судьбы, несущая в себе гибель, как свою собственную, так и тех, кто к ней приближается, потому что поступками, порывами этой женщины чаще всего правит Рок — месть за вот так сложившуюся жизнь, страстный поиск виноватых и ненависть к ним, стремление к самоистреблению, самоуничижению.

Не хочешь, а вспомнишь здесь приведенные в главе о кино слова о «творце собственной беды»… Они в полной мере относятся и к Настасье Филипповне, какой сыграла ее Людмила Чурсина.

А еще — очень нужно вспомнить те слова, которые были написаны Федором Михайловичем Достоевским в одной из его статей задолго до создания романа «Идиот»: «Человек не родится для счастья. Человек заслуживает свое счастье и всегда — страданием. В этом есть непреложный закон…» Замечательные слова! Но и сам Достоевский ощущал их несбыточность, не обязательное исполнение «непреложного закона». По крайней мере, в произведениях самого автора… Впрочем, здесь стоило бы задуматься над тем, что для героини Людмилы Чурсиной после всех перенесенных страданий, может быть, счастье и заключалось только в окончании земной жизни и, по Достоевскому, в переходе в мир вечной справедливости…

Очень интересно подметил в своей статье, опубликованной в газете «Труд», известный критик Анатолий Смелянский: «Актриса проникновенной лирической силы, внутреннего достоинства, точного и изящного рисунка Л. Чурсина и в этой труднейшей роли верна себе. Ни секунды наигрыша или ложной экзальтации, стремление проникнуть в источник гордыни „униженной и оскорбленной“, попытка раскрыть фигуру изломанную и загадочную, святую и грешную. Однако в реальном течении спектакля Настасья Филипповна пока стоит особняком. Не очень соприкасаются с ней основные линии, составляющие смысл зрелища».

Это наблюдение Анатолия Смелянского навело меня на мысль о том, что Людмила Чурсина так напряженно внутренне готовилась к вводу на роль Настасьи Филипповны в Вахтанговском театре, потом в работе с Розой Сиротой, что у актрисы сложился свой глубокий, выстраданный взгляд на образ, укрупнявшийся и уточнявшийся с десятилетиями. Может быть, Чурсина и не со всем в трактовке Юрия Еремина соглашалась, но… это был дебют уже известной актрисы на московской, новой для нее сцене, в новом творческом коллективе, а значит — с чем-то приходилось мириться, чем-то жертвовать.

Это неизбежно для артиста…

В одном из интервью Елене Михайловской Людмила Чурсина говорила, отвечая на вопрос корреспондента о схожести с героиней Достоевского: похожа ли? «И да, и нет. Хотя в какой-то момент на репетиции или уже на спектакле я начинаю забывать, где она, а где я, даже путать. Так было чуть ли не со всеми моими ролями. И не поймешь: это в тебя привнесено образом или ты это сам из себя извлек. А поскольку и в кино, начиная с „Донской повести“, „Угрюм-реки“, „Виринеи“, „Журавушки“, играла русских женщин примерно одного типа, то, наверное, это и стало моей сущностью.

Но вернемся к Настасье Филипповне… Когда в Ленинграде Роза Сирота предложила мне поработать над этим моноспектаклем, я удивилась. Казалось, на роль нужна совершенно другая женщина — хрупкая, маленькая. Сирота — человек с очень чуткой душою. Возможно, это входит в понятие веры, которая ей никогда не позволяла преступить, предать, нарушить, оказаться неделикатной. „Рок“, „инфернальность“ — всем этим она меня просто околдовала, вовлекла в необычную атмосферу мира Достоевского. Это были не просто репетиции, а разговор о жизни, попытка найти созвучное в собственной судьбе. Роза обращается с актерами, как мало кто из режиссеров сегодня. Она умеет заставить их поверить в себя, открыть какие-то новые грани, возможности. Мне безумно много дала эта работа.

В 1984 году я была приглашена в ЦАТСА на роль Настасьи Филипповны в инсценировке по роману Ф. М. Достоевского „Идиот“.

— В конце концов она стала вашей любимой ролью?

— Одной из… А потом появились другие. Каждая новая роль включает и предшествующие. Потому сказать про единственную любимую — погрешить против остальных. А наиболее дорога последняя, на которую ухлопана масса сил, энергии, нервов».

Вспоминая о своем дебюте на сцене Театра Советской армии, Людмила Чурсина признавалась, что роль давалась ей мучительно. Но недаром грезила актриса о Настасье Филипповне много лет, как бы внутренне готовясь к тому, что когда-нибудь встреча актрисы с этой героиней неизбежно должна произойти. Несмотря на жесткость режиссерской интерпретации, в которой она не вольна была столь же жестко проявить собственное видение, Людмила Чурсина создала противоречия сложной натуры Настасьи Филипповны, сотканные из страстной озлобленности, оскорбленности, неукротимой гордости и в то же самое время — великодушия, милосердия. В стремлении уничтожить, растоптать себя самое она доходила до крайностей, губя вокруг себя многих, но главное заключалось в том, что вся грязь жизни не уничтожила в ней без остатка нравственную чистоту и чувство собственного достоинства оскорбленной, но сильной женщины…

В статье Светланы Хохряковой содержится важная для осмысления информация: Людмилу Чурсину на первых этапах работы очень волновало, «возможно ли сыграть эту взвинченность, неистовство, вечный порыв в неизвестно какие выси, инфернальность, наконец, и чтобы не быть при этом неестественной, не впасть в дурную театральщину? И, только поняв, что играть надо радостно, несмотря на то что женщина эта прямо-таки погружена в бездны мрака, тьмы и света, удалось сделать прорыв. Почти прозаическая история произошла. Как-то актриса пришла на спектакль за несколько минут, не было времени на обдумывание. Надела костюм, вышла на сцену, и случилось искомое».

В интервью А. Чудиновских, взятом у актрисы во время гастрольной поездки Театра Армии в Свердловск, Людмила Чурсина говорила о своей работе в спектакле Юрия Еремина: «Не люблю слов — „удовлетворена ролью“. Особенно если речь идет о таком сложном образе, как Настасья Филипповна… Не скрою, я мечтала сыграть эту героиню Достоевского на сцене, и главный режиссер нашего театра Юрий Иванович Еремин предоставил такую возможность. Этот образ — вечный поиск, в нем могут быть удачи, а порой и отчаяние. Как бы то ни было, я всегда с огромным интересом „проживаю“ на сцене Настасью Филипповну. Что из этого получается — судить не мне, а зрителю».

Следующей работой актрисы стал спектакль «Макбет» Шекспира в постановке Иона Унгуряну. Здесь необходимо сделать небольшое отступление, чтобы напомнить об этом режиссере, немало сделавшем для многонационального советского театрального искусства сначала в молдавском молодежном театре «Лучафэрул», а затем в московских театрах и на телевидении.

Сделать это надо потому, что молодым поколениям имя это ничего не говорит. Попробуем восстановить историческую справедливость.

Впервые я увидела это имя на премьерной афише Малого театра — спектакль «Птицы нашей молодости» Иона Друцэ, творчество которого к тому времени не просто знала, а очень высоко ценила. Режиссерами спектакля были Борис Иванович Равенских и Ион Унгуряну, и каким-то совершенно естественным образом дополнили они друг друга — высокая романтическая мелодия, присущая спектаклям Равенских, была подхвачена и обогащена поэтическим восприятием мира Иона Унгуряну, теми национальными красками, которыми он в совершенстве владел и очень высоко ценил. Сам выбор пьесы Иона Друцэ для той эпохи начала 70-х годов был на редкость «ко двору» — необходимо было вернуть зрителю ощущение особой поэзии Добра и Справедливости, Красоты, разлитой в окружающем мире…

Успех был бесспорным и, поскольку к тому времени в Молдавии у Иона Унгуряну начались не самые радостные времена (закрыли спектакль, варварски уничтожив музыкальную фонограмму Евгения Доги, правительственные верха выражали свое недовольство творчеством молодого театра «Лучафэрул», родившегося из курса Театрального училища им. Б. В. Щукина и, в частности, артистом и режиссером этого коллектива), министр культуры СССР Е. А. Фурцева посоветовала Унгуряну не торопиться с возвращением в Кишинев.

Двенадцать лет он проработал в Центральном академическом театре Советской армии, снимался в кино, поставил замечательные телевизионные фильмы по пьесе Армена Зурабова «Лика» с Евгенией Симоновой и Ларисой Малеванной (где, кажется, впервые прозвучала песня почти забытого сегодня Евгения Бачурина «Дерева вы мои, дерева…») и «Белые розы, розовые слоны» У. Гибсона, в котором последнюю свою роль сыграл Андрей Миронов, а интереснейшей его партнершей стала Людмила Чурсина…

Их встреча произошла через год после того, как Людмила Чурсина уже сыграла в спектакле Иона Унгуряну в Театре Советской армии леди Макбет в шекспировском «Макбете», и, скорее всего, совсем не случайно, ощутив природу этой актрисы, Унгуряну предложил ей прямо противоположную созданному в спектакле характеру роль в «Белых розах, розовых слонах». Незабываемым творческим результатом для всех, кто видел, остались не только эти работы, но и очевидность диапазона Людмилы Чурсиной.

Вернемся, однако, на какое-то время к Иону Унгуряну.

Стать подлинным событием, не забытым театралами до сей поры, суждено было уже к тому времени спектаклю Иона Унгуряну «Святая святых» Иона Друцэ, в котором блистали Ирина Демина (позже — Алина Покровская), Николай Пастухов и Игорь Ледогоров. Людмила Чурсина, если мне не изменяет память, появилась в Театре Советской армии позже, чем он был не только поставлен, но и прославлен.

Попасть на «Святую святых» на протяжении всех лет, что спектакль шел, было практически невозможно — и по причине блистательных актерских работ тех прекрасных мастеров (как горько, что сегодня никого из них, кроме Алины Покровской, уже не осталось!), и по той настоящей правде о человеческой безответственности и равнодушии, что звучала буквально в каждом слове драматурга и темпераментно, с искренней болью волной шла в зал от исполнителей. И страстностью мысли о том, что непременно найдется в этом мире хотя бы один человек, который возьмет всю ответственность за несовершенство людей на себя.

Совершенно по-иному, но столь же твердо звучала эта особая мелодия в таких разных, ни в чем не похожих работах Иона Унгуряну, как «Обретение» Иона Друцэ (по роману «Белая церковь») и «Лика» Армена Зурабова, и мысль, сформулированная в широко известных ныне поэтических строках Матери Марии: «Человечество живо одною Круговою порукой Добра…», — властно приковывала к себе, формируя в молодых зрителях чувства справедливости и человеческого достоинства.

Это было учительство в толстовском понимании, но в современном толковании, лишенное назидательности, рассчитанное на пробуждение мысли и чувства каждого, буквально каждого. И этим же, как ни покажется странным, отличался и «Макбет» Унгуряну, который, к сожалению и удивлению, не снискал столь громкой славы. А жаль!..

Спустя уже несколько лет после премьеры критик Алла Романенко писала: «Пьеса очень трудна и сложна, в ней есть что-то тайное, сокрытое, будто какие-то магические силы исходят от этого произведения. Постановка завораживает, захватывает, не отпускает буквально всем — и редчайшей выразительности партитурой световой и музыкальной, и величественной сценографией, в ней есть „магическое“ число семь: семь колонн-обелисков (или остывшие трубы крематория?), стены замков, где в глубине ощущается таинственная лестница, переходы… Всматриваясь и вслушиваясь в полифонию красок и звуков этого спектакля, проникаешь в мир Шекспира и остаешься в нем… Макбет и леди жаждут света, но после преступления кажется, что солнце отвернулось от них. Макбет преступил — связь с миром потеряна. Тьма овладевает человеком, если он нарушает законы природы, законы нравственности».

Поскольку статья была написана для «Московского художника», значительное внимание уделено в ней сценографии, свету, освоению пространства огромной сцены театра. Но то, что говорится в последних цитированных предложениях, в полной мере можно отнести к игре Людмилы Чурсиной. Ничуть не слабее, а во многом и сильнее своего мужа ощущает леди Макбет власть преступления над человеком, впервые переступившим «грань меж добром и злом». Дорога к власти, которую она «очищает» из любви и к мужу, и к власти, оказалась дорогой не к свету, а в преисподнюю. И дорога оказалась слишком грязной и мучительной для женщины, которая не выдержала, в какой-то момент осознала, что путь был ложным, неправедным, а она — не сумела противостоять соблазну и должна потерять рассудок и погибнуть…

И это было воплощено Людмилой Чурсиной сильно, ярко, с подлинно трагическим наполнением, в котором образ невидимыми нитями соединялся с личными переживаниями, личными мыслями актрисы о добре и зле.

О пути, предначертанном человеку.

Мысль о распространении Зла в мире, об ответственности человека за каждый свой шаг, потому что и у Зла есть своя «круговая порука» и умение распространяться, возрастая и ширясь. Прямо скажем, не совсем, наверное, привычная для трактовок этой трагедии Шекспира мысль. Но — современная, нацеленная на пробуждение в каждом напряженного осмысления того, что может произойти с миром, если мы позволим себе увязнуть в кровопролитиях, борьбе за призрачную власть, предательстве.

Это была своего рода проповедь, взывающая к исповеди.

Хотя бы самому себе…

Что же касается образа леди Макбет, Людмила Чурсина интересно рассуждала о нем в упомянутом уже интервью Галине Смоленской: «Ведь по большому счету она все делала ради Макбета, сама никого не убивала. Так руки-то — не в крови! А она пытается их отмыть… В Евангелии сказано, что те, через кого придет соблазн, должны быть наказаны больше, чем те, кто соблазнился. Пусть и по наивности, глупости, непониманию, но — соблазнился. А те, кто соблазняет, действуют более сознательно. Леди Макбет сделала из своего мужа убийцу, она в него ввинчивала этот гвоздь, вкладывала в него зло, вкладывая и всю себя…»

О деятельности Иона Унгуряну, вернувшегося в 90-х годах в Молдавию, ставшего министром культуры и культов и — вполне в соответствии с временами, когда считалось «хорошим тоном» рубить все связи в попытке самоопределения, — писать не хочется. Это другая тема, далекая от того, о чем говорится на этих страницах.

Много дров было наломано в ту пору, и не один Ион Унгуряну стал относиться ко всему, что еще совсем недавно было ему дорого, иначе: доходили глухие слухи о его, мягко говоря, нетолерантном отношении к России, о неприкрытой и отнюдь не бескорыстной тяге к европейским ценностям. Но ведь и Раймонд Паулс, снискавший подлинный успех именно в СССР, став министром культуры, в числе первых своих шагов на этом высоком посту разрушил один из лучших театров страны — двуязычный Рижский ТЮЗ под руководством Адольфа Шапиро.

И далеко не он один…

«Лес рубят — щепки летят…» — как же справедлива эта старая поговорка, только летят не щепки, а судьбы человеческие, и поправить вослед, переписать историю уже нельзя. В том числе и едва ли не в первую очередь страницы о том, как деятели культуры многонациональной единой страны вносили свой ценный вклад в развитие нашего общего искусства. Прошедшие два с лишним десятилетия уже в первых своих годах обнажили трагическую разъединенность людей культуры, разорванность лучших страниц истории искусства, созидаемого всеми вместе, на жалкие клочки. Постепенно все стало устанавливаться — но с каким трудом, с какой болью и непоправимостью утрат!..

Ион Унгуряну в последние годы жизни от театра и кинематографа отошел, как, впрочем, и подустал от политики, он больше занимался общественной деятельностью. В одном из интервью 2009 года признался в том, что в бессонные ночи порой ловит себя на том, что продолжает репетировать с Людмилой Чурсиной «Макбета» — не может избавиться от ощущения, что не во всем помог этой замечательной актрисе. Вспоминает с благодарностью и нежностью о Руфине Нифонтовой, Ирине Деминой, которых нет уже на свете…

А нам остается вспоминать с благодарностью того Иона Унгуряну, который за двенадцать лет работы в Театре Советской армии сделал для него достаточно много.

Вспоминая телевизионный фильм-спектакль «Белые розы, розовые слоны» Уильяма Гибсона, конечно, сразу думаешь о блистательном дуэте Людмилы Чурсиной и Андрея Миронова.

…Обитательница богадельни Молли Иган страстно протестует против лаборатории, разрабатывающей ядерное оружие, и принимает участие в организации пикета. В результате Молли оказывается в тюрьме и, по сути, весь сюжет состоит из диалога с судьей Генри Пулэски. Твердость героини, ее убежденность в необходимости бороться со злом постепенно приводят судью к мысли о правоте Молли. Он пытается сделать все, что возможно, для ее освобождения, но поздно — Молли смертельно больна. Волевая, сильная, нацеленная на Добро героиня борется до последнего, отстаивая свои убеждения и справедливо уверенная в том, что только так можно противостоять несправедливости и разрушению.

В одном из интервью, вспоминая о работе с Андреем Мироновым, Людмила Чурсина сказала о нем: не только ощущение радости бытия и прекрасное настроение исходили от этого творческого союза, но и урок: «Во время репетиции он спрашивал совета у актеров и режиссера. Для меня это было открытием, мне казалось, что ему подвластно все. Я поняла, что каким бы знаменитым ты ни был, каждая новая роль — это экзамен».

В этих словах актрисы — к тому времени широко известной, признанной — содержится, на мой взгляд, нечто очень важное. Ведь и самой ей уже было давно подвластно все, и сама она давно осознала, что каждая новая роль это не просто экзамен перед публикой, но ступенька вверх по лестнице высокого профессионализма, особенно когда Судьба подбрасывает такие «американские горки», как сыгранные фактически подряд роли Молли Иган и леди Макбет: разведенные по разным эпохам, устремлениям, осознанием своего назначения в жизни на противоположные полюса. Но с удивительным уважением к партнеру, желанием пополнить свой духовный опыт общением с уникальным артистом и человеком — ощущение не открытия, а утверждения, лишнего доказательства того, что давно уже было в ней самой…

Следующей работой актрисы стал спектакль по пьесе Алексея Дударева «Рядовые» в постановке Юрия Еремина, где Людмила Чурсина сыграла роль Веры.

Роль небольшая, не потребовавшая от актрисы каких-то новых и ярких красок, — она представала перед зрителем в привычном облике сильной, не сломленной женщины, но и здесь актриса умудрилась показать исполненный достоинства и внутренней готовности к сопротивлению обстоятельствам характер женщины, разыскивающей по фронтам Великой Отечественной мужа и не верящей в его гибель…

А затем последовал спектакль «Ленинградец», который по пьесе Александра Червинского поставил в Театре Армии Юрий Еремин. Константин Щербаков писал в статье, посвященной нескольким спектаклям, которые критик объединял одной проблематикой: «Спектакль („Ленинградец“. — Н. С.) рассказывает о семье потомственных ленинградских корабелов, начинается с похорон главы ее, крупного инженера-кораблестроителя. Время действия поначалу не названо, но со сцены сразу же повеяло тем временем. После похорон герои уезжают на дачу, она огорожена забором с проволокой, возле которого бродят как бы невзначай люди в длинных серых плащах. Ничего не поделаешь, дача принадлежала человеку, причастному к государственным секретам, которые надо охранять от врагов… Режиссер чутко уловил абсурдистские интонации пьесы, видимо, ему сегодня близкие. Он создал на сцене образ заведенного, механического, раз и навсегда предопределенного существования, которое цепко втягивает в свою орбиту каждого, попавшегося на дороге. Существования, где каждому жестко отведена своя роль, и выйти за ее пределы чревато, опасно: жизнь такова, какова она есть, и человеку, ею воспитанному, являющемуся плотью от плоти ее, дорого обходятся эксперименты».

Главный герой, Федор Николаевич, представлен здесь в двух ипостасях: молодым (его играл Андрей Ташков) и старым (Николай Пастухов) — в этих образах словно сталкиваются два времени, и резкие различия двух поколений очерчены очень точно. Представители старшего поколения, одной из которых является героиня Людмилы Чурсиной, и есть, по сути, жертвы «заведенного, механического, раз и навсегда предопределенного существования», которые не могут (да и особо не хотят) вырваться из круга усвоенных с юных лет «правил». Эти «правила» касаются и выбора профессии в потомственной семье кораблестроителей, и брака, и многого другого.

Героиня Людмилы Чурсиной была здесь в совершенно новом для себя нравственном, духовном обличии. Да, сильная женщина, но застывшая в своих представлениях, словно замороженная на всю жизнь, для которой превыше «правил» нет ничего. Чурсина в этой, только лишь на первый взгляд, «простой» роли, олицетворяла собой порядок, непростую механичность существования, притом что хорошо понимала происходящие перемены, необходимость жить иначе. Понимала — но старалась истребить в себе это понимание и, может быть, невысказанное сочувствие.

Пожалуй, именно в характере, воплощенном Людмилой Чурсиной, сильнее, чем в других, ощущался и еще один мотив — чрезвычайно важный для режиссера мотив страха, привитого людям нескольких поколений, как прививали оспу и другие опасные заболевания.

Неистребимый.

Пронизывающий насквозь каждый миг существования, каждое высказанное и даже не высказанное, а лишь мелькнувшее в сознании слово.

А, может быть, потому что и в ней, героине Людмилы Чурсиной, как и в других персонажах, живет незримый почти Виктор (с ударением на последнем слоге), охранник, возникающий всякий раз, когда в нем есть необходимость. Ведь он несет ответственность за людей, причастных к государственным тайнам. Но не только это — он словно проник в души этих людей, не позволяя ни на йоту отступать от привычного образа жизни. Он, как справедливо замечает Константин Щербаков, «частица их душ, отравленных телохранительством, охранительством, замкнутостью пространства, ограниченностью, предопределенностью. Он ловит на лету все желания, потребности, необходимости».

В сущности, ведь это очень удобно — знать, что ты если и отвечаешь за себя, то далеко не в полной мере… Тем более в тот момент, когда оказывается, что сверхсекретный проект, над которым работал Федор-старший, отдавая ему все силы, — всего лишь прикрытие настоящего проекта…

А потом произошла встреча актрисы с крупным, интереснейшим режиссером Леонидом Хейфецем. В короткий период, когда он возглавлял Театр Армии, Хейфец заставил всю Москву (и значительно шире) говорить о своей новой работе — спектакле по пьесе Дмитрия Мережковского «Павел I», на главную роль в которой был приглашен блистательный Олег Борисов. Людмила Чурсина сыграла в этом громком спектакле роль императрицы Марии Федоровны.

Конечно, во всех многочисленных рецензиях речь шла, в основном, об Олеге Борисове (а затем о сменившем его в роли Павла Валерии Золотухине) — иначе и быть не могло. Ведь в пьесе Дмитрия Мережковского (и, соответственно, в спектакле Леонида Хейфеца) остальные персонажи выписаны словно акварельными красками на фоне мощного, маслом созданного портрета тирана и шута в одном лице, в чем-то сходного с Калигулой. Тем не менее Леонид Хейфец уделил и другим действующим лицам немало внимания: граф Пален, воплощенный Геннадием Крынкиным, наследник престола Александр, сыгранный Борисом Плотниковым, возлюбленная императора княгиня Анна Гагарина (Ольга Васильева), императрица Мария Федоровна, сотканная Людмилой Чурсиной как будто из мелких, но по-своему броских стежков, — все они были не просто «на месте», а раскрывали в той мере, в какой им это было дано, трагическую историю государства Российского на определенном этапе ее существования.

Справедливо отмечая, что Павел является центральной фигурой, обрисованной режиссером и артистом мощно, выпукло, ярчайше, о других артистах в рецензиях говорилось досадно мало. А жаль!.. Они того стоили. Ведь совсем не случайно расхожее выражение о том, что короля играет свита, — даже самая незаурядная фигура без окружения может утратить очень и очень многое. И, хорошо ведая этот закон, Леонид Хейфец каждому дал свое маленькое, но отчетливо слышное слово — свой эпизод в череде стремительно несущихся событий того самого отрезка времени, о котором выдающийся историк В. О. Ключевский писал: «Я не разделяю довольно обычного пренебрежения к значению этого кратковременного царствования; напрасно считают его каким-то случайным эпизодом нашей истории, печальным капризом недоброжелательной к нам судьбы, не имеющим внутренней связи с предшествующим временем и ничего не давшим дальнейшему: нет, это царствование органически связано как протест — с прошедшим, а как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для преемников — с будущим».

Ощущая это, как принято говорить, всем строем мысли, нервами и кожей, Леонид Хейфец ставил свой спектакль именно об этом, обнаружив далеко не случайные, совершенно закономерные совпадения с происходящим на его и наших глазах. И потому для режиссера был важен каждый, абсолютно каждый из участников, вплоть до одного из участников заговора, бренчащего на гитаре мальчика-гвардейца, которому, как писал один из рецензентов, «государя угробить, что „стакан лафиту“ опрокинуть».

И в этом смысле одной из самых интересных показалась мне рецензия критика Ирины Мягковой, опубликованная в газете «Советская Россия»: мимо внимательного и доброжелательного взгляда не прошли персонажи «первого» и «второго» плана, те «мелочи», которые режиссер выстраивал кропотливо, словно обтачивал алмаз, были замечены и оценены.

В частности, Ирина Мягкова писала о Людмиле Чурсиной: «Смешав все карты этикета, показав присутствующим язык и убежав из залы, царь через минуту возвращается, чтобы попросить прощения за шутку, приласкать жену. То есть, „выскочив“ на мгновение из правил, он к ним же возвращается. Но стоит Марии Федоровне проявить излишнюю доверчивость и допустить в проявлении супружеской ласки чуть больше положенного этикетом, как Павел презрительно скидывает с себя ее руку: „Что за комедия?!“ И за этой фразой — история обманутого доверия, застаревшей ненависти и скуки.

При этом Олег Борисов так жесток, что императрицу становится жаль… В этой роли у Л. Чурсиной есть в высшей степени достойно сыгранный эпизод. После убийства Павла она обратится к сыну таким спокойным и светским тоном, что станет явным — за этим безумное потрясение: „Теперь вас поздравляю, вы — император“. И эта не вполне по-русски построенная фраза, это потрясение, почти привычно спрятанное за этикетом, заставляет нас снова почувствовать ее одиночество чужестранки…»

Я хорошо помню спектакль «Павел I», отдельные его мизансцены стоят перед глазами и несколько десятилетий спустя. И полностью разделяю то ощущение, которое описано Ириной Мягковой: пронзительную жалость к женщине, так непоправимо одинокой в далекой и чужой стране с дикими и непостижимыми для нее нравами. Людмила Чурсина в небольшой, но очень важной роли сыграла «взгляд со стороны», который, может быть, не так много значил для Дмитрия Мережковского, как для Леонида Хейфеца и — спустя долгое время — для нас, сегодняшних…

Перечитывая сегодня пожелтевшие страницы газет с рецензиями на спектакль «Павел 1», я думаю о том, как много в них политических аллюзий, оправданных и не всегда оправданных, как много надежд и чаяний, так и не сбывшихся или сбывшихся совсем не так, как мечталось. Таким было время, диктовавшее совершенно определенный взгляд на культуру и искусство. Это — закономерно.

Может быть, отчасти потому и столь немного внимания уделялось актерским работам?..

По-своему новой работой Людмилы Чурсиной, в которой щедро использовались иные, чем прежде, краски, оказалась роль Ив в спектакле Леонида Хейфеца «Боже, храни короля!» по пьесе Сомерсета Моэма «За заслуги».

Актриса сыграла в спектакле роль нервной, даже истеричной Ив, которая потеряла не вернувшегося с фронта жениха. Когда Театр Армии был со спектаклем «Боже, храни короля!» на гастролях в Новосибирске, в газете «Вечерний Новосибирск» появилась любопытная рецензия М. Воробьева: «Какой странный спектакль! Камерная пьеса, а играется на самых больших сценах — и дома, в Москве, и здесь, на гастролях… „Пять пудов любви“, а актеры „закрытые“, холодные. Главная героиня лишается рассудка, ее возлюбленный стреляется, мать семейства смертельно больна. Попытки соблазнения, бегство младшей дочери с соблазнителем… И — почти никаких „страстей“ на сцене, выверенность построений, жесткий режиссерский рисунок, сухой, почти графический. Загадка?

Театр Леонида Хейфеца — это театр „внутренний“, течение его подспудно, обусловлено преимущественно мыслью».

И было совершенно очевидно, зачем понадобилось режиссеру менять название — не только по «кассовым» соображениям, хотя и они, конечно, в какой-то степени присутствовали. Но в первую очередь это было связано с главной идеей Хейфеца, которую верно отметил рецензент: «Главной в спектакле стала мысль о том, как страшно приходится расплачиваться обществу за политику „во имя великой цели“, за войну, за обман народа, прикрываемый понятиями чести и патриотизма. Расплачиваться искалеченными судьбами людей… Они — потерянное поколение, от которого откупились побрякушками „за заслуги“. Но не только они несут крест страданий. Через много лет война (Первая ли мировая, любая ли другая — не суть важно) бьет по их женам, возлюбленным. На последнем пределе Ив, не дождавшаяся жениха. Единственным огоньком остается для нее Колли, а когда он, загнанный в угол, уходит из жизни, разум покидает Ив… Режиссер, видимо, сознательно сделал свой выбор в пользу анализа, рождающего знание».

Политические аллюзии были почти прозрачными — чем привлекла Леонида Хейфеца пьеса Сомерсета Моэма в то время, в уточнении и комментировании не нуждалось. Здесь, словно огоньки, вспыхивали и гасли впечатления от войн в Афганистане, в Чечне, память о Великой Отечественной и — едва ли не обо всех войнах, сотрясавших земной шар.

Мелодраматические мотивы, которыми пронизана насквозь пьеса Сомерсета Моэма, были Леонидом Хейфецем решительно отвергнуты. Людмила Чурсина говорила в цитированном интервью Елене Михайловской вскоре после премьеры: «Входит отец и говорит: „Колли убит“. Ох, как здесь можно нафантазировать, сыграть. Тем более что героиня моя, Ив, — истеричка. Мы пробовали и так, и сяк. Я рушила мебель, душила отца, бросалась на него со словами: „Ты убил его!..“… Время, когда ищется образ, для меня самое мучительное. Я всех оставляю и ухожу в одиночество, заполненное работой, в себя. Не бываю в гостях, не общаюсь. Я еще буду искать черточки в поведении Ив. Трагедия играется с сухими глазами. У меня пока мокрые. Драма — это слезы. Трагедия — молчание, когда уже нет слез и все выплакано. Когда выплачу все слезы, то и приду к ощущению той трагедии. И, возможно, моя Ив сядет просто и тихо, а зал вздрогнет…»

Это признание актрисы представляется мне чрезвычайно значимым и глубоким, потому что свидетельствует и о той работе, которая проделывается не только на репетициях, а при полной внутренней готовности к каждой репетиции; и о самом процессе, приводящем к результату; и о той степени наполненности в душевное погружение в происходящее на подмостках; и о четком понимании различия и «перетекания» жанров (в данном случае — полное приятие концепции режиссера и доверии к его мысли).

Но, пожалуй, самое главное — в том, что в этих словах Людмилы Чурсиной для меня раскрывается большая театральная актриса, использующая весь опыт предыдущих ролей во имя создания следующей — и чем более непривычной, не соответствующей стереотипу она оказывается, тем увлекательнее путь к ней…

Ив Людмила Чурсина играла на протяжении более десяти лет, и, несколько раз видев спектакль, могу с уверенностью сказать: он жил, набирая силу, наполняясь все более отчетливо штрихами и красками именно трагедии, высокой трагедии, в основе которой лежали черты, заданные пьесой, — мелодраматизм и точно выраженная идея режиссера и занятых в спектакле артистов.

Судьба подарила Людмиле Чурсиной еще одну встречу с Леонидом Хейфецем в работе — образ баронессы Штраль в лермонтовском «Маскараде». Ослепительно красивая, царственная, прекрасно знающая себе цену, до мозга костей светская, ее баронесса владела всеми тонкостями игры света вплоть до предательства близкой подруги, Нины Арбениной — ведь подарив Звездичу потерянный Ниной браслет, она не могла не знать, чем завершится эта история, если ревнивый и мрачный Арбенин узнает о маскараде. Не могло быть никаких сомнений, что в первый же момент зародится и будет крепнуть час от часу его убеждение в том, что молодая жена неверна.

Леонид Хейфец поставил «Маскарад» во многом неожиданно. Одну из самых загадочных пьес русского репертуара режиссер прочитал, учитывая все те подробности, которые нередко ускользали от внимания его предшественников. Леонид Хейфец ставил драму не только героя, Евгения Арбенина, ярко и сильно сыгранного Геннадием Крынкиным, но историю изломанной, изверившейся души юного автора; но и популярную в России тех времен драму игроков, в которой каждый из персонажей представал именно игроком с Судьбой, с Роком, а не просто друг с другом.

Всем им доводилось испытать себя на обширнейшем поле игры, как воспринималась жизнь. И жизнь другого человека теряла свою цену, а зачастую и собственная представала разменной картой…

Спектакль был построен таким образом, что в игру втягивались постепенно все новые и новые лица до той поры, пока вся реальность не становилась игрой, а значит — в какой-то степени поединком воль. Для подобного решения и потребовался Хейфецу именно такой артист, как Геннадий Крынкин, что было оценено и понято далеко не всеми критиками и зрителями, привыкшими к иным «амплуа» этого артиста.

Но это решение оказалось едва ли не единственно возможным для общего решения «Маскарада», в котором движение внутри спектакля происходит медленно: от твердого осознания высоты собственной воли, подчиняющей себе все и вся, — через схватку с иными волями, — к страшному, трагическому ощущению: презрение к людям «без гордости и сердца» отнюдь не является залогом того, что ты сам не становишься «игрушкой тех людей».

Через это мучительное ощущение Леонид Хейфец пропускает каждого из героев лермонтовской драмы.

Людмила Чурсина под руководством опытного режиссера решала характер баронессы Штраль многогранно: от привычной светской игры, диктующей на маскараде вольное поведение (под маской!), она постепенно все больше рисковала, но от этого ее захваченность страстью и самим процессом игры только возрастала. Усилием воли баронесса сдерживала себя, как сдерживают опытные игроки за карточным столом, а потом… шла ва-банк! И наступившее позднее раскаяние (поначалу, впрочем, легкое, словно досада) уже ничего не могло поправить: трагедия катилась, словно снежный ком, и, столкнувшись у Звездича с разъяренным Арбениным, баронесса как будто снова становилась игроком, не чувствуя себя ни уязвленной, ни оскорбленной, скорее, проигрывая эти чувства, — она принимала все упреки, оставаясь в рамках не только приличий, но и раз и навсегда усвоенного чувства собственного достоинства.

Неподдельного. Истинного.

Достоинство игрока с Судьбой не за карточным столом, а в пространстве жизни…

В этой роли Людмила Чурсина вновь оказалась непривычной для зрителя: оставаясь сильной женщиной, она демонстрировала порой не слабость — нет! — многообразие игры женщины, готовой к любой светской сплетне, искренне сожалевшей о том, как далеко завела ее эта игра, но и сумевшей выдержать «последствия» с видом ни в чем не повинной, истинной баронессы Штраль…

Критик Елена Юсим писала в своей рецензии, опубликованной в «Вечерней Москве»: «Баронесса Штраль — иная (по сравнению с Ниной. — Н. С.). Л. Чурсина тщательно продумывает и отбирает актерские средства, чтобы сочинить измученный и гордый облик искательницы приключений, ее беспокойную пластику, ее траурные глаза — существа, не выбирающего способов для достижения цели».

Здесь мне хотелось бы немного уточнить: Людмила Чурсина, на мой взгляд, не отбирала специально те актерские качества, которые помогали бы ей «сочинить» образ. Актриса совершенно по-новому использовала те краски и штрихи, что уже прошли через мысль, нервы и чувства, став в какой-то мере и ее собственными в таких разных театральных работах, как Лиза Протасова в «Детях солнца», Саша Лебедева в «Иванове», конечно, Настасья Филипповна из «Идиота» и даже — как ни странно это может показаться на первый взгляд! — Мария Федоровна из «Павла I» и Ив из «Боже, храни короля!».

В цитированном выше интервью Людмила Чурсина говорила о том, что порой очень трудно сказать, что пришло к ней от роли, а что привнесла в роль она как человек, женщина. И это совершенно естественно для актрисы, накапливающей опыт от образа к образу, потому что, когда многое соединяется в единственное, появляются совершенно новые краски, а значит, и новые критерии оценки.

Очень важно не упустить их — заметить, потому что за каждой ролью у серьезного, глубокого мастера количество сыгранных ролей (порой и самых несопоставимых по своему значению!) неизбежно переходит в то качество, которое в конечном счете, и заставляет нас судить об уровне мастерства.

А значит — и о личности…

А затем Людмила Чурсина сыграла очень непростую роль Эрнестины Федоровны, жены Ф. И. Тютчева, в спектакле Якова Губенко по пьесе Павла Павловского «Прощальный свет». Роль оказалась для актрисы если не самой «звездной» (хотя бы в силу того, что персонаж ее был не самым главным, но весьма значимым в истории любви поэта и дипломата к юной Елене Денисьевой), то потребовавшей немало сил для воссоздания характера невымышленного, реального, с непростой судьбой и высоким благородством истинной женщины, наделенной, по словам Тютчева, «сдержанностью, деликатностью, даже слишком, проницательностью». А потому, по его же мнению, «соединяющую в себе все, что есть лучшего и достойного быть любимым».

Какова же была судьба женщины, чьи отношения с Федором Ивановичем Тютчевым начались с безумной страсти еще при жизни его предыдущей жены, а потом до нее начали доходить слухи о его вспыхнувшей любви к юной Елене Денисьевой? Все происходящее потребовало от Эрнестины Федоровны невероятной выдержки, великой женской мудрости, умения сохранять достоинство в самых двусмысленных обстоятельствах.

Можно, конечно, решить, что в очередной раз Людмиле Чурсиной досталась роль сильной, властной, уверенной в себе женщины. Это будет и справедливо и — не совсем справедливо, потому что перед актрисой стояла задача воплотить на подмостках очень непростую судьбу реальной женщины, но в художественном ее воспроизведении.

Эрнестина Тютчева, получив письмо от мужа в разгар его любви к Денисьевой и читая строки: «С моей душой — иль чистой, иль греховной — ты не оттолкнешь меня, я знаю… Одно только твое присутствие способно заполнить пропасть и снова связать цепь… что же произошло в твоем сердце, если ты стала сомневаться во мне, если перестала понимать, перестала чувствовать, что ты для меня — все, и что в сравнении с тобою все остальное ничто? — Я завтра же, если это будет возможно, выеду к тебе. Не только в Овстуг, я поеду, если это потребуется, и в Китай, чтобы узнать у тебя, в самом ли деле ты сомневаешься, и не воображаешь ли случайно, что я могу жить при наличии такого сомнения? Знаешь, милая моя кисанька, мысль, что ты сомневаешься во мне, заключает в себе нечто такое, что способно свести меня с ума… Твой бедный старик — старик очень нелепый. Но еще вернее то, что он любит тебя больше всех на свете», — отвечает на него: «Любовь твоя ко мне, Теодор, скорее привычка, вопрос нервов, не больше… Те дни уже ушли… Ты превосходно обходишься без меня. Я бы много хотела сказать… Но лучше не скажу, ничего не скажу…»

Сколько же требуется подавленной ревности, чувства оскорбления от того, кто разлюбил, но продолжает уговаривать, убеждать сам себя в том, что никого важнее жены для него нет?..

И Эрнестина спокойно, достойно отвечает: «Я для тебя всего лишь старый гнилой зуб: когда его вырывают, больно, но через мгновение боль сменяется приятным ощущением пустоты… Я ни в чем не упрекаю тебя, долговечность наших страстей меньше всего зависит от нас самих… Зачем мне бередить душу?»

И — получает ответ: «Меня всегда восхищала ее выдержанность и серьезность. Неужели мы дошли до того, что стали плохо понимать друг друга. Не сон ли это?»

Как выдержать такое? Какой внутренней силой надо обладать, чтобы при всей этой тягостной переписке еще и вести хозяйство в Овстуге, переставшем быть для них обоих семейным гнездом, любимым домом?..

По словам самой Эрнестины, она любила Тютчева «слепо и долготерпеливо» — именно эту черту, это ощущение Людмила Чурсина вложила в свою героиню, а ведь долготерпение и слепота во многом чужды сильной натуре… И ведь это именно она настояла на том, чтобы в посмертное издание сочинений Федора Ивановича Тютчева вошел полностью «Денисьевский цикл» — прекрасные стихи, посвященные той, кого он оплакивал до последнего земного часа…

Необычная для Людмилы Чурсиной роль.

Необычная судьба, одарившая талант актрисы яркими красками.

Следующей ролью стала, казалось бы, совершенно необычная Пифия в трагедии «Орестея» Эсхила, поставленной Петером Штайном на сцене Театра Армии. Чтобы сыграть эту роль, пришлось приложить немалые усилия — и не только Людмиле Чурсиной, но и двум другим звездам Театра Армии, Алине Покровской и Ларисе Голубкиной. Это они отправились к министру обороны Д. Язову «пробивать» грандиозный проект немецкого режиссера, популярного во всем мире. Министр обороны никак не хотел того, чтобы привычную афишу подведомственного ему театра, состоявшую из пьес, так или иначе связанных с военной тематикой или представлявших собой мировую классику, пополнила древнегреческая трагедия, да еще и в постановке Петера Штайна. Но, как писала Светлана Хохрякова, «первые красавицы театра добились своего. Штайн приехал, а Чурсина участвовала в его „Орестее“». Причем — не в какой-то из главных ролей, а в важной, серьезной, но все-таки, по сути, эпизодической роли Пифии, которую актрисе удалось возвести в разряд основных своей пластикой, голосом яркого и сильного диапазона, самим отношением к роли пророчицы, знающей все наперед, предупреждающей о ходе грядущих событий и… как все пророчицы всех времен и народов не услышанной, не понятой…

Спустя год после премьеры «Орестеи» переводчик текста Эсхила с немецкого языка на русский, писал о работе Петера Штайна, которая на первых репетициях нередко вызывала у артистов недоумение и даже легкое недовольство. Для исполнителей центральных (пусть и совсем небольших) ролей все было яснее, а вот Хор потребовал немалых усилий и от режиссера, и от артистов, которым надлежало найти нечто свое, личное в каждом из персонажей.

«В критике на штайновский спектакль, — писал Борис Шекасюк, — не раз отмечалось, что хоры в „Орестее“ удивительны и неповторимы, что это находка режиссера, оправдывающая все огрехи и промахи спектакля, что Штайн создал замечательную гигантскую фреску, сравнимую разве что с творениями величайших мастеров прошлого. Позволю себе смелость утверждать, что ни с какими другими актерами этот опус не обрел бы такой формы и звучания, не имел бы такого успеха».

Здесь очень важно то, что в многочасовом спектакле были заняты артисты не только Театра Армии, но и других трупп — они работали слаженно, словно, действительно, создавали общую, единую фреску.

Людмила Чурсина занята была в третьей части спектакля, «Эвменидах» — самой политизированной, откровенно сатирической, вернее будет сказать, гротесковой, почти на уровне балагана. Эта часть неизменно вызывала горячее сочувствие и сомыслие зрителей, испытывавших, однако, порой неловкость от того, что ближе к финалу трагедии приходилось чаще смеяться, нежели замирать от ужаса творящегося.

Но любопытно отметил критик Андрей Якубовский в своей статье с многозначительным названием «Когда бы грек увидел наши игры…», опубликованной в «Независимой газете»: «Здесь досталось всем: и богам, и героям, и обывателям. И ухоженной респектабельной Пифии (Людмила Чурсина). И самовлюбленному плейбою Аполлону (Игорь Костолевский). И провинциальной дамочке… Афине (Елена Майорова). И до жути зловещим, но вовсе не страшным гротесковым Эвменидам. Круче же всего пришлось членам новоорганизованного ареопага».

Удивляться нечему: не так далек от нас 1994 год, когда «Орестея» Петера Штайна появилась в Москве, чтобы не помнить царящих умонастроений и живого отклика на любое политическое событие. В одном из интервью режиссер сам признавался, что третья часть, «Эвмениды», будет вызывать восторг зрительного зала, и оказался совершенно прав.

Но было бы несправедливо не отметить, что подобная роль досталась Людмиле Чурсиной едва ли не впервые — внешние «ухоженность и респектабельность» потребовали от актрисы достаточно глубокого погружения в те черты (гротеск!), которыми она если и пользовалась, то крайне редко (на моей памяти — уточню!), а потому должны были быть не «показными», не просто указующими на определенный момент в жизни общества, но оправданными. И, на мой взгляд, это удалось…

Все годы, что Людмила Алексеевна Чурсина играет на сцене Театра Армии, не прекращала она сниматься в кино. После окончания Щукинского училища потребовался жестокий выбор — или театр, или кино. Все три с лишним десятилетия, проведенных в Москве на подмостках, перед подобным выбором актрису не ставили. Во-первых, она была уже слишком известной после своих «звездных» киноролей; во-вторых, уже достаточно зарекомендовала себя как сильная театральная актриса; в-третьих, наконец, у Театра Армии существовала невымышленная потребность именно в такой актрисе, что доказали уже первые роли Людмилы Чурсиной.

Но порвать свои все более крепнущие связи с кинематографом актриса не смогла.

Или — не захотела.

Потому что и экран, несмотря на все те перемены, что диктовало и продолжает диктовать изменившееся время, нуждался в Людмиле Чурсиной.

Но, вероятно, к этому времени тяга к театру была настолько остра, что Людмила Чурсина принимала участие в разных проектах (которые далеко не всегда были успешны), пользуясь нечастыми «паузами» в театре, когда можно было сосредоточиться на отделывании роли.

Светлана Хохрякова писала: «Чурсина принимала участие в проектах и антрепризных спектаклях, когда могла позволить себе „пестовать“ одну только роль, и вовсе не оттого, что та так хороша и исключительна. Скорее тут дело в индивидуальном подходе актрисы к тому, что она делает в тот или иной момент. С режиссером Ионом Унгуряну сделала на телевидении пьесу Уильяма Гибсона „Белые розы, розовые слоны“. Постоянно работала в каких-то проектах на стороне, хотя и не часто. Так, в 1997 году она участвовала в спектакле „Я ничего не помню“, который был поставлен Никой Косенковой к 80-летию американского драматурга Артура Миллера… Сыграла в 1998 году киевскую великую княгиню Ольгу в одноименном спектакле по пьесе Юрия Волкова в режиссуре Ольги Гарибовой. Это был фактически спектакль-монолог, бенефис Чурсиной».

В антрепризном театре Ольги Глубоковой «Русская школа» Людмила Чурсина сыграла в спектакле по пьесе Елены Греминой «За зеркалом» (спектакль был назван «Императрица»). Громкого успеха спектакль не снискал, но необходимо отметить, что Екатерина Великая в исполнении актрисы предстала в нем чрезвычайно любопытно.

Начать с того, что прежде, если мне не изменяет память, Чурсиной не доводилось еще проводить роль, словно на «американских горках»: неприступная, величественная императрица и — потерявшая голову от страстной любви к поручику Александру Ланскому обыкновенная женщина. В спектакле Людмиле Чурсиной удалось блистательно воплотить все грани и оттенки этой незаурядной личности — просвещенную монархиню, стремящуюся к демократии в жестокий для России век, личности, которой тоже в какой-то мере свойственны интриги, влияние домыслов и слухов, клубящихся вокруг Екатерины, словно густое облако дыма, подлинной труженицы, не чуждой и властности, и попыток предотвратить все, что, по ее мысли, способствует разрушению государственности. Но и бесконечно любящая женщина, для которой убийство возлюбленного на всю жизнь остается незаживающей раной…

Светлана Хохрякова писала: «Всерьез к этой работе (не актрисы, а к спектаклю в целом) вряд ли можно относиться. Издержки антрепризы тут проявились по полной программе — какая-то времянка, все на скорую руку. Но роль-то Чурсиной досталась интересная. Как от такой отказаться? Чурсина и не отказалась, вот и пытается достойно в этом пространстве существовать».

Людмила Чурсина в роли Екатерины Великой (недаром же под таким именем и вошла в историю государства Российского!) явила перед нами образ женщины страдающей и правящей огромной страной, постоянно разрываемой двумя полярностями — долгом и чувством, побороть ни одного из которых она не может.

Слишком сильны.

Слишком противоречат одно другому…

Была в творческой судьбе актрисы еще одна роль, о которой писали не слишком много (честно говоря — совсем мало) и с самыми противоречивыми, вплоть до полярных, оценками.

Антрепризный спектакль Юрия Еремина по пьесе известного японского писателя и драматурга Юкио Мисимы «Самое дорогое — бесплатно» собрал блистательную группу артистов: Людмилу Чурсину, Ольгу Кабо, уже замеченную молодую Нелли Уварову, Георгия Тараторкина.

Кто-то из критиков назвал его «самым стильным театральным зрелищем сезона», и в этом была значительная доля истины. Тонкое сочетание тщательно проработанного японского колорита и школы русского психологического театра дало свой интересный результат.

Содержание пьесы непривычно во многом и для эстетики Юкио Мисимы: в дом к человеку, с которым у нее когда-то был роман, спустя 20 лет в качестве домработницы приходит женщина, бывшая гейша, дошедшая до крайнего предела нищеты — она согласна работать не за вознаграждение, а просто за еду (ее и играет Людмила Чурсина). Он давно уже женат, у него взрослая дочь, которую бросил жених. Жена (Ольга Кабо) от ревности, не избытой за 20 лет, измывается над новой прислугой, дочь бежит из дома от ее сочувствия и жалости. И в какой-то момент прислуга просто исчезает…

Эта роль потребовала от актрисы сдержанности, скупости существования, но и внутреннего огня, который постоянно приходится гасить в себе от испытываемых унижений, а значит — он тем сильнее сжигает ее изнутри. И эти черты стали новыми красками в мастерстве Людмилы Чурсиной, заставляя вспомнить те роли актрисы в театре и в кинематографе, которые намечались легкими штрихами, а в спектакле «Самое дорогое — бесплатно» проявились ярко и сильно.

О своей роли Людмила Чурсина вспоминает: «Как она говорит, „жизнь в этом доме — это испытание и покаяние“. Она выносит все — и издевательства жены, и многое другое. Школа гейш очень чувствуется в моей героине — по смирению, по ровной спине, по походке. Потому что женщина, которая прошла такую многолетнюю школу, всю жизнь несет в себе эту культуру. Это не проститутка и не просто любовница — эти женщины несут философскую нагрузку, требующую и общего развития, и многих знаний. В общем, то, о чем рассказывают „Мемуары гейши“. Роль мне была интересна тем, что все играешь внутри, эмоции прячешь. Внешне — улыбка и состояние полупоклона. А все главное происходит внутри, чтобы не очень обнаруживалось для присутствующих. Задача непростая».

А на вопрос корреспондента об этой роли: «Философия гейши противоречит характеру русской женщины — сильной, темпераментной. Как вам кажется, кому больше удается быть счастливыми?» — Людмила Чурсина ответила: «Истина где-то посередине. Ни восточным, ни русским женщинам не удается достичь абсолютного счастья. Счастье — это мгновение. Ради этих минут живешь, и если они случаются, это уже счастье. А вообще счастье — это бытие: если ты здоров, у тебя есть любимая работа, есть близкие друзья».

Глава 4. Актриса и ее режиссер

Вниманием значительных режиссеров Людмила Чурсина, пожалуй, обделена не была ни в какие времена. В Театре драмы им. А. С. Пушкина (нынешней Александринке) играла у Арсения Сагальчика, параллельно работала с Розой Сиротой, в Театр Армии пригласил ее Юрий Еремин на роль Настасьи Филипповны в спектакль «Идиот», позже актрисе довелось работать на площадках этого театра в спектаклях Леонида Хейфеца, Иона Унгуряну, играть в «Орестее» Штайна…

Утвердившись еще по киноролям актрисой на воплощение характеров сильных, ярких, остро драматических, а порой и трагических (что с очевидностью сказалось в ее немногочисленных работах на подмостках ленинградского Театра им. А. С. Пушкина и в спектаклях Л. Хейфеца и И. Унгуряну), то ли сама Чурсина ощутила, то ли так сложились звезды, что стало очевидно — с возрастом все больше и больше нужен ей режиссер, который «повел» бы вверх по ступенькам осмысления именно этого образа: сильной, одухотворенной, ведомой противоречивыми, яркими чувствами женщины в самых различных проявлениях этого типа. Это ведь лишь на первый взгляд может показаться, что подобный характер окрашен монотонными, а порой и скучноватыми красками — в нем есть свои оттенки, отражения, проявлять его можно на отдаленном друг от друга материале, в различных сюжетах по-разному, по-особенному складывая из паззлов неповторимый рисунок…

И был в этом ощущении самой актрисой до конца не осознанный, но очень важный момент, который тоже требовал встречи со «своим» режиссером.

С течением времени, с погружением в каждую новую роль, с жизненным опытом все более обостренно чувствовалось в Людмиле Чурсиной интенсивное накопление того, что мы привычно называем интеллектуальным багажом, немыслимым вне тяги к духовным устремлениям. Приходил вкус к чтению не только привычному, но к постоянному возвращению к классическим образцам русской и мировой литературы, что приводило к необходимости ознакомления с теми философскими и духовными трудами, которые были почти недостижимы в нашем советском бытии. С начала перестройки не просто пополнился книжный мир — открылись новые горизонты познания, в коих четко обозначались и ориентиры подлинной культуры. Этот поток поначалу невольно, а потом в качестве незаменимого увлек актрису, наполнив ее внутренний мир не просто новизной, но некими существенными, очевидными особенностями.

И в этот момент сама Судьба свела Людмилу Чурсину с режиссером Александром Бурдонским явно не случайно: ведь они давно уже служили в одном театре, но как будто присматривались друг к другу, опознавая постепенно схожесть натур, близкие цели и способы их воплощения на театральных подмостках. Ровесники, сформированные общими идеалами того времени, когда росли; примерно в одно и то же время ощутившие, сначала смутно, а потом все более определенно, двойственность многих из этих идеалов, подмену истинных духовных ценностей мнимыми. Оба — преданные идее русского психологического театра, впитавшие от своих учителей не только безграничное уважение к нему и веру в него, но и необходимость своим трудом обогащать и развивать его ценности. А может быть, лишь со временем рассмотрел режиссер высочайшей культуры и разностороннего глубокого образования в актрисе то, что всегда являлось для него самым главным в совместной работе. Отвечая в одном из интервью на вопрос корреспондента, что для него важнее всего в актере, Александр Бурдонский сказал: «Талант и любопытство, любознательность, интерес к тайнам профессии… Все великие актеры и актрисы не теряли детского интереса к жизни, к профессии. Это есть и в Людмиле Чурсиной, и в Алине Покровской». А все, перечисленное режиссером, имеет самое прямое отношение к «отдельно взятым» личностям, для которых открывшиеся литературные и культурные горизонты стали особой питательной средой. И эта среда настоятельно требовала выхода — разделенности, в первую очередь…

Видимо, именно это — человеческая, личностная глубина и близость «детского интереса» к жизни и профессии — сблизило режиссера и актрису, приведя к первой совместной работе, спектаклю «Дуэт для солистки» Тома Кемпински.

Но прежде необходимо сказать хотя бы вкратце об Александре Бурдонском — талантливом режиссере, уверенно заявившем о себе с первых театральных работ и с годами и десятилетиями все больше оттачивающем мастерство. Несколько лет назад Александр Васильевич ушел из жизни: для многих верных его поклонников и учеников неожиданно, стремительно. Это стало подлинным шоком для коллег, для театра, которому он отдал всю жизнь без остатка.

Он был сыном Василия Сталина, внуком вождя народов — сегодняшним молодым поколениям неимоверно трудно представить себе, что пережил этот человек с самых ранних лет, когда его мать, Галина Бурдонская, была арестована и сослана, а он с сестрой Надей остался на попечении мало интересующегося детьми отца и мачехи, забывавшей накормить голодных детей, но не забывавшей награждать их побоями за провинности и без всякой вины.

Всю жизнь Александр Бурдонский нес на себе метку внука Сталина, никогда не говоря об этом и заглушая детские комплексы и несправедливости ненасытным стремлением к культуре в самом широком смысле этого понятия, впитывая, подобно губке, все возможное и почти невозможное. Мария Осиповна Кнебель была в числе первых, кто увидел и оценил это.

Один из самых любимых ее учеников, Александр Бурдонский до последних дней жизни оставался не просто верен традициям русского психологического театра, а бесконечно предан им. Над одним из первых своих спектаклей, «Тот, кто получает пощечины» Леонида Андреева (1971), он работал вместе с Кнебель, в качестве ее ассистента, на ставшей с той поры родной сцене Театра Советской армии с выдающимся артистом Андреем Поповым в главной роли. Это было мощнейшее театральное полотно, сотканное из нитей мистики, цирковой эстетики, грязи, крови, предельной жестокости мира, но и — света. Пронзительного света вопреки всему… Позже клоуна Тота играл уникальный, рано ушедший из жизни Константин Захаров, внесший в роль свои неповторимые краски, от которых больной, изнаночный мир Леонида Андреева наполнялся живой, пульсирующей болью — болью человека, которому ничего не дано изменить в этой горькой и несправедливой жизни.

О своем педагоге Александр Бурдонский рассказывал: «Она обладала редчайшим даром давать ученикам возможность говорить своим голосом. Она слышала вашу человеческую интонацию — не ту, которую вы сами себе придумали. Она находила ваше внутреннее звучание и помогала ему окрепнуть. Это первое — и самое главное. А второе — это школа. Что бы ни говорили по поводу того, что есть старая и новая школа актерского и режиссерского мастерства — все это ерунда. Школа либо есть, либо ее нет… В основе школы русского театра находится человек. И избавиться от этого никак нельзя. Весь мир всегда поражало в русском театре удивительное течение внутренней жизни… Школа и умение говорить своим голосом — вот этому в первую очередь учила Мария Осиповна. Как говорили старые мастера Малого театра: „Надо пить из маленького, но своего стаканчика“».

Александр Бурдонский поставил в Театре Армии много спектаклей — они были разными, но каждый из них отличался четкостью режиссерской трактовки, непременным человеческим, личностным наполнением и почти безукоризненной эстетической целостностью.

Серьезный и глубокий мастер, Бурдонский всегда работал с лучшими артистами, не забывая и воспитывать молодежь, часть которой сегодня стала гордостью труппы. Придирчивый, порой суровый, кропотливо выстраивающий «здание» своего спектакля, Александр Бурдонский умел раскрыть в хорошо знакомом, известном артисте те струны мастерства, о которых сам «герой» не всегда догадывался. И этим вызывал доверие и любовь артистов. А материал он выбирал порой поражающий, не лежащий на поверхности, вызывающий зачастую удивление, зато полностью оправдывающий себя потом, когда спектакль приходит к зрителю.

Наступил момент, когда Александр Бурдонский почти провидчески угадал, что же нужно известной актрисе, звезде, Людмиле Чурсиной. Выбор удивил многих.

Сказать, что спектакль по пьесе Тома Кемпински стал выдающимся театральным событием, — было бы несправедливо, но Александр Бурдонский, умеющий работать с артистами кропотливо, выверяя каждую интонацию и каждый жест, сумел представить нам все ту же, но и другую Людмилу Чурсину.

В одном из интервью, отвечая на вопрос корреспондента: «Чем обусловлено ваше многолетнее сотрудничество с Бурдонским?», актриса ответила, на мой взгляд, исчерпывающе: «Доверием. Он мне доверяет как актрисе, а я ему — как режиссеру. Считаю его уникальным режиссером, умеющим работать с актерами, подробно вооружая их „до зубов“ — мы всегда знаем, почему мы выходим здесь, почему пошли туда и зачем это сказали… Он так готовится к репетиции, столько вкладывает в актеров, что хочет видеть от них такого же погружения, такой же отдачи. Он трудоголик и того же требует от нас. И тут уже знаешь, на что идешь, а победителя не судят. И все равно актеров он любит, он ответствен за все свои спектакли, следит за ними, чтобы не рассыпались, приходит на каждый свой спектакль, всегда ищет, что и где добавить… Он редко отменяет репетиции — приходит больной, с температурой…»

А еще в том же интервью Людмила Чурсина говорила: «В театре я в основном работаю с Александром Васильевичем Бурдонским, он к молодежи всегда очень внимателен, ответствен. Подчас приглашает на большие роли актеров, для которых такая работа впервые. Он ведет их, он за них ответствен, берет затем их и в другие спектакли. И мне с ними интересно и в целом комфортно».

И в другом интервью дополняет портрет режиссера: «Во время репетиции бывает резким, даже жестким, но именно он „собирает“ всех вокруг пьесы, а когда все получается, не стыдится слез счастья…»

Так, соединяя в своих спектаклях актеров разных поколений, Александр Бурдонский сближал их не только в конкретной, отдельно взятой работе — он создавал климат, являющийся одной из важнейших составляющих внутритеатрального существования, а значит — работал на очень нужное, особенно сегодня, чувство единения…

То, что думает о режиссере Александре Бурдонском актриса Людмила Чурсина, — интересно и важно. А как же воспринимал свою актрису режиссер?

Десять лет назад, поздравляя Людмилу Алексеевну с юбилеем на страницах журнала «Страстной бульвар, 10», Александр Бурдонский писал: «Людмила Чурсина… имя громкое и всем знакомое. Красивая, умная, талантливая, интеллигентная, хорошо воспитанная, знаменитая, чрезвычайно работоспособная…

В 28 лет — народная артистка РСФСР; в 40 лет — народная артистка СССР; за работы в кино удостоена Государственной премии России; за роль Странницы в спектакле „Та, которую не ждут“ А. Касоны на сцене ЦАТРА удостоена престижной театральной премии „Золотая Лира“, патронируемой ЮНЕСКО, — вот такая она, Людмила Чурсина, идущая по жизни с этим великолепным „скарбом“ сквозь всенародные любовь и признание, но и сквозь высоко поднятые знамена зависти — отсюда и известные мне черты ее характера, сложного и очень закрытого для стороннего взгляда… Ударов судьбы хватало! Доброжелательная, порой застенчивая, способная к непоказному страданию, обладающая отличным чувством юмора (а Чарли Чаплин называл юмор мудростью души), много читающая и много думающая… Смешная. Думаю, что мироощущение Людмилы Чурсиной пронзительно трагическое, но оно очень глубинно и никогда или почти никогда не выносится на поверхность, разве что в ее ролях — вспомните ее Настасью Филипповну в „Идиоте“ Ф. М. Достоевского, Лизу в „Детях солнца“ М. Горького, Сашу в „Иванове“ А. П. Чехова, леди Макбет в „Макбете“ В. Шекспира, Стефани в „Дуэте для солистки“ Т. Кемпински, Странницу в „Той, которую не ждут“ А. Касоны — это в театре, а ведь сколько ролей в кино — „Донская повесть“, „Угрюм-река“, „Приваловские миллионы“, „Олеся“, „Виринея“, „Журавушка“, „Любовь Яровая“, „Графиня“, „Мой муж — гений“, „Райские яблочки“ — в этих ролях трагическое дыхание непременно коснется вашей души.

Одна из любимых киноролей актрисы — купринская Олеся — и это совсем не случайно, и если вам захочется приблизиться к загадке Людмилы Чурсиной (загадке, о которой так часто и охотно пишут) — вспомните ее удивительную Олесю, внутренний мир которой, внешне неприхотливый, полон тончайшей боли, раздумий, глубинных связей с природой. Это внутренний диалог с окружающей ее красотой и многозначностью неба, леса, реки, животных и растений почти осязаем вами, и, если угодно, он в большой степени тождествен самой личности Людмилы Чурсиной — глубокой и, я бы сказал, целомудренно затаенной. Этот удивительный диалог с окружающим миром сыгран так тонко, что невольно кажется, будто он нами подслушан.

„Актер — умница своего времени“, — написал когда-то великой Любови Добржанской великий Алексей Попов, но, увы, далеко не всякий даже талантливый артист владеет основой актерской тайны — личностным проникновением в образ, а это особо сложное искусство, которым Чурсина, к счастью, владеет, и именно на сцене она может это реализовать сегодня сполна.

Наше, режиссерское дело — предложить ей достойные роли и помочь вскрывать их тайны, множить их на дарование актрисы, найти именно ее путь.

Для стороннего взгляда она может быть суетливой, закрываться шуточками и остротами, даже своей очень обаятельной неуклюжестью и т. п. Но это лишь пена, а под нею недюжинный ум, культура, острота реакций, чувство собственного достоинства, ну и россыпь трагических соприкосновений с нашей не очень простой, порою слишком горькой жизнью. Как говорила у А. Н. Островского героиня в пьесе „Без вины виноватые“: „Лавры-то потом, а сначала горе да слезы…“

…От всего сердца хочу пожелать, чтобы горе да слезы касались только ее сценических и экранных героинь, ну а лавры, Бог с ними, — пусть иногда будут…»

Как же тонко надо чувствовать актрису, как глубоко ощущать ее внутренний мир, чтобы в небольшом поздравительном тексте раскрыть «загадку Людмилы Чурсиной»!

Они, действительно, обрели друг друга — актриса и ее режиссер…

Говоря о многолетней и плодотворной работе Александра Бурдонского и Людмилы Чурсиной, я вынуждена буду довольно подробно пересказывать сюжеты спектаклей, потому что выбор пьес Александра Бурдонского всегда был оригинален — они, как правило, не знакомы не только широкому, но и довольно узкому кругу зрителей, поэтому, рассуждая о режиссерской трактовке и, в соответствии с ней, работе актрисы, выстраивать событийную канву драматургических произведений необходимо.

К первой совместной работе Александра Бурдонского и Людмилы Чурсиной критики отнеслись довольно прохладно, отмечая сильные моменты режиссуры Александра Бурдонского и игры Чурсиной и Александра Дика, но вяло поругивая пьесу. Зрители восприняли спектакль «Дуэт для солистки» почти полярно — от восторга до некоторого недоумения, и дело здесь, конечно, было в самом материале: в первый год начавшегося нового столетия россияне еще не с той степенью оголтелости, как сегодня, воспринимали западные нравы и привычки. В частности, посещение психоаналитика, к чему многие и по сей день относятся почти иронически. А именно шесть сеансов с психоаналитиком и составляют сюжет пьесы Тома Кемпински.

Людмила Чурсина рассказывала: «Помню, когда он мне предложил роль в пьесе „Дуэт для солистки“ — истории виолончелистки Жаклин Дюпрэ. Шесть маленьких спектаклей в одном, шесть сеансов у психиатра. Этого врача моя героиня решила уничтожить. У нее гениальный слух и глухота ко всему, что вокруг. Мы закрылись с Александром Васильевичем, и он практически проиграл весь спектакль так, что я с открытым ртом просидела два с половиной часа и сказала: „Двумя руками 'да', я готова!“ — хотя потом обнаружилась сложность, потому что у меня закрытый темперамент, а здесь нужно было открыть нутро, вытащить из себя кишечник. Это был мой первый спектакль у Бурдонского, переломный момент. И стало понятно, что нам интересно друг с другом работать. Я этим очень дорожу».

Александр Бурдонский построил спектакль таким образом, что он становился серией сеансов и для зрителей, невольно вспоминающих о собственных комплексах и пытающихся преодолеть их по «подсказке». Это почти мистическое свойство спектакля, созданной Александром Бурдонским атмосферы, медленно втягивающей зрителя словно в гигантскую воронку, делало зрелище отчасти непонятным и даже раздражающим, а отчасти — влекущим, завораживающим. Вот это «качество» спектакля, как мне кажется, и разделяло зрительный зал в зависимости от душевной организации и духовного опыта каждого.

В основу сюжета «Дуэта для солистки» автором положена биография известной виолончелистки Жаклин Дюпрэ, но здесь перед нами известная скрипачка Стефани Абрахамс, пытающаяся бороться с неизлечимой болезнью, рассеянным склерозом, который уже отнял у нее главное в жизни — музыку, и вот-вот постепенно начинает отнимать и все остальное. Ожиданием страшного приговора обусловлено состояние героини, ее лишенные всякой элементарной логики перепады настроений, ее неверие в то, что психоаналитик Филдинг, действительно, может в чем-то помочь, а у самой сил на бессмысленную борьбу уже не осталось.

Том Кемпински выписал все подробно, детально, с хорошим знанием основ психоанализа, правда, порой длинные монологи становились утомительными, но искренне жаль тех, кто не досмотрел этот трудный, мучительный спектакль до конца.

Вот как писала о «Дуэте для солистки» критик Наталья Савицкая: «Последняя сцена спектакля. Чурсина здесь собранная, ироничная. Опять вводит доктора в шок очередными планами — она собирается работать детективом. И тут же, почти без перехода, заявляет, что без музыки она не хочет и не будет жить… Разговоры о самоубийстве ведутся героями на протяжении всей пьесы, но до финальной сцены не покидает ощущение их мимолетности и несерьезности. Неотвратимость самоубийства героини явно обозначилась только теперь, в сцене прощания. Актриса отрешенно идет к двери. „Завтра… — вдруг говорит молчавший всю эту сцену доктор. Два прожектора выхватывают из темноты застывшие от неожиданности лица героев. — Приходите завтра…“ Перекинут мост от смерти к жизни, рождению или возрождению. Именно финал выводит пьесу Кемпински на замечательную высоту».

Но, как представляется, не только эта высота финала стала притягательной для режиссера, выбравшего пьесу, и актрисы, сразу же согласившейся на роль Стефани. Кто-то из критиков назвал работу Людмилы Чурсиной в спектакле «нервной и бесстрашной». Отчасти, вероятно, потому что она не побоялась за шесть своих визитов к врачу выглядеть то обольстительно красивой, то почти безобразной, то женщиной в расцвете лет, то старухой. Но самым главным, на мой взгляд, было то, что и режиссер (в первую очередь!), и актриса не смутились тем глубинным смыслом, что был сокрыт для них на самом дне слишком подробной и утомительной для многих пьесы: можно и нужно ли бороться с заведомой безнадежностью, с болезнью, медленно и неостановимо разрушающей человеческую личность? И ответ для них был однозначным: можно и необходимо до последнего вздоха, потому что именно самой сложной борьбой, с самим собой, и измеряется, в конце концов, ценность, значимость человеческой личности.

Критики были единодушны в том, что в спектакле нет катарсиса. А разве он — не в этом? Не в мысли о беспредельности наших сил, о которых мы не только не задумываемся, но которых, в сущности, не ведаем?

Для меня, во всяком случае, катарсис возник в мысли после спектакля — о том, как важно, как нужно достойно противостоять самым тяжким, самым неизбывным ударам судьбы.

До тех пор, пока еще на донышке души остаются неведомые нам самим силы…

Следующей работой Людмилы Чурсиной и Александра Бурдонского стала, может быть, самая неожиданная роль актрисы — спектакль «Та, которую не ждут» по пьесе Алехандро Касоны «Утренняя фея».

Людмила Чурсина назвала этот спектакль «подарком судьбы», и во многом это было, действительно, так.

Для Александра Бурдонского это было не первое обращение к драматургии известного, популярного во всем мире испанского писателя. Задолго до того он воплотил на сцене Театра Российской армии спектакль «Деревья умирают стоя» с признанными звездами отечественной сцены Ниной Сазоновой и Владимиром Зельдиным. Этот печальный и светлый спектакль, вызывавший любовь и поклонение зрителей, много лет оставался в репертуаре.

И вот Александр Бурдонский обратился к не менее известной, но имеющей в нашей стране более скудную театральную историю, нежели «Деревья умирают стоя», еще одной пьесе Касоны.

«Утренняя фея» была поставлена на сцене Малого театра более четверти века назад Борисом Львовым-Анохиным, режиссером безукоризненного вкуса и четко выраженных эстетических пристрастий. Спектакль тот помнится до сей поры как сильный, яркий и — достаточно светлый. Александр Бурдонский же прочитал эту старинную испанскую легенду совершенно иначе — не говоря только лишь об изысканной красоте спектакля, чему немало способствовала изумительная сценография Валерия Фомина, костюмы Андрея Климова и балетмейстерская работа Ольги Каплуновой. Главное здесь — в мысли режиссера о вещах принципиально иных, чем те, что волновали Львова-Анохина. Изменившееся время продиктовало режиссеру в момент постановки необходимость полной зрительской включенности в происходящее, включенности наших чувств и мыслей, неумолимо уводящих в собственное прошлое, в собственную жизнь, в которой мы многое не спешим, а значит, и не успеваем осмыслить.

Видя и хорошо зная практически все московские и некоторые провинциальные спектакли Александра Бурдонского, я, пожалуй, могла бы назвать «Ту, которую не ждут» на тот момент, когда пьеса эта появилась на сцене, едва ли не самым сильным и — главное! — самым личностным из всего, что довелось видеть в разное время на протяжении нескольких десятилетий. Потому что в спектакле отчетливо и горько слышится стремление рассчитаться с прошлым.

Если помните, читатели и зрители старших поколений, целый значительный пласт польского послевоенного искусства носил почти официально название — «расчеты с прошлым». Связано это было с тем, что писатели, поэты и кинематографисты, представлявшие данное направление, пытались трезво осмыслить все, что произошло не только со страной, но и с личностью, и с обыкновенными «маленькими людьми» за трагические годы Второй мировой войны, и пересмотреть если не свои идеалы, то, едва ли не в первую очередь, «кладовые памяти», где все скопилось бессистемно и болезненно остро.

Для Александра Бурдонского таким материалом становилась пьеса, основанная на старинной испанской легенде. И потому режиссер сознательно менял название — перед нами не Утренняя фея, а Та, которую не ждут, но которая непременно является к каждому человеку в виде отнюдь не доброй, исполняющей все желания феи из сказки.

А не ждут ее нигде и никогда, потому что это — Смерть, и только ей дано расставить все необходимые акценты, разгадать все загадки и тайны, успокоить и внести в жизнь гармонию. Даже если она и нарушает иллюзорную земную гармонию, уводя за собой того или иного человека. Это происходит всякий раз пусть жестоко, но осмысленно, потому что только ей одной ведомо, какая великая ценность — Жизнь. Жизнь, перед которой меркнут со временем не только потери и утраты, но и иллюзии, наполняющие человеческое бытие, диктуя ему свои правила…

Память — чувство двойственное. Она почти всегда бывает светлой и чистой, к тому же с годами имеет обыкновение очищаться, промываться слезами и в таком, уже во многом нафантазированном виде, начинает править человеком — его поступками, словами, самим образом существования. Из памяти постепенно и все дальше уходит все то, о чем не хочется помнить, и она наполняет душу тихим очарованием былого. И тем самым истребляет живую, полноценную жизнь. Хранить ее необходимо, но можно ли уберечь «чистоту», избавив от той вымышленности, которая все больше с течением времени выступает на поверхность, завладевая нами?..

Мне кажется, эта проблема во многом вела Александра Бурдонского к такой, именно такой трактовке пьесы Алехандро Касоны. Не случайно режиссер предпослал спектаклю эпиграф из Поля Верлена: «Как святы замыслы твои, Господь, — и как непостижимы!» Весь замысел Александра Бурдонского подчинен был жесткой логике этих слов.

Ведь именно так происходит в простой деревенской семье, где четыре года назад утонула старшая дочь Анжелика, едва успевшая выйти замуж. Жизнь словно закончилась в тот момент для всей ее семьи — Мать думает только о погибшей дочери, не позволяя троим оставшимся детям ходить в школу, потому что для этого надо переходить реку. Она сидит, глядя на горящие свечи, и рассуждать способна только о том, как страшно, когда у человека нет могилы в земле и нельзя прийти и поплакать на ней — ведь тело девушки так и не нашли в воде возле омута. Дед пытается хоть как-то наладить жизнь в доме, но тоже не способен забыть и не предаваться постоянной скорби. Муж Анжелики Мартин молчалив и агрессивен, словно скрывает какую-то тайну (позже мы узнаем, что так оно и есть). Служанка Тельба изо всех сил пытается заставить Мать жить, напоминая ей о своем собственном неизбывном горе — в шахте засыпало семерых ее сыновей…

В этом доме никто не живет — все подчинено памяти и скорби; за четыре прошедших года Анжелика не только для своей семьи, но и для всех жителей деревни превратилась в ангела: о ней помнят все только самое доброе и светлое. Все, кроме Мартина: он один знает, что его молодая жена не утонула, а сбежала через три дня после свадьбы с человеком, с которым познакомилась незадолго до того в городе. А потому его память иная — она окрашена болью и обидой, преодолеть которые он не в силах.

И вот в одну прекрасную (или ужасную) ночь Мартин спасает утопающую девушку, решившую свести счеты с жизнью. Для медленно и мучительно погибающей в непроходимых зарослях памяти семьи Адела оказывается подлинным спасением. Спустя несколько месяцев она чувствует себя здесь дочерью, внучкой, сестрой, она влюблена в Мартина, по приказу Матери, словно очнувшейся от своего горя, носит наряды Анжелы… Аделу полюбила вся деревня, жизнь в доме стала совершенно иной, но… лишь Дед знает, что в день праздника Иоанна Крестителя за девушкой придет Смерть, чтобы увести ее за собой.

Одна из важнейших особенностей, подчеркнутая и особо выделенная в трактовке Александра Бурдонского, заключалась в том, что Смерть — это отнюдь не безучастная ко всему и всем старуха с косой, а Странница, ведающая все тайны Жизни — ее сладость, ее счастье, ее краткость.

Людмила Чурсина создавала этот мистический образ очень скупыми выразительными средствами, но предельно захватывающе и напряженно. Смерть справедлива (недаром зовется Странницей — обошла весь свет, повидала всего, умеет различить мнимое от истинного, твердо знает, что в какой-то момент необходимо расстаться с иллюзиями), она не косит всех без разбора. Именно она знает тайну Анжелики и окажется одна в доме в тот самый момент, когда погибшая четыре года назад девушка, многое пережив, вернется домой и захочет все восстановить.

Одна из самых сложных, философских и напряженных сцен спектакля для Людмилы Чурсиной — этот диалог с Анжеликой, безукоризненно пережитый и прочувствованный актрисой. Странница-Смерть говорит с «ожившей» просто, спокойно, раскрывая перед Анжеликой то таинство жизни, которое, как учит нас православие, человек постигает первые сорок дней после смерти, находясь уже по другую сторону бытия. Постигает, как правило, мучительно и очень трудно, потому что именно в эти дни перед ним раскрывается все то, о чем не думалось прежде, что виделось искаженно. Здесь же, перед нами, это таинство раскрывается перед живой молодой женщиной, как раскрывается и непонятая ею сила совершенного греха.

Странница-Смерть объясняет Анжелике, что ей нет уже места в этой жизни, вернуться невозможно, как нельзя вернуться туда, куда возврата нет, где ты уже заменена для всех другой дочерью, внучкой, сестрой, пережившей все то, что было уготовано Судьбой Анжелике. И, прикрыв ее плечи своим просторным серым рукавом, Смерть уводит девушку за собой туда, к омуту…

И восстанавливается гармония. И память перестает тревожить и мучить окружающих, превратившись для них в светлое и неистребляющее чувство. И Матери прибегают сообщить, что тело Анжелики найдено возле омута таким, словно она не пролежала четыре года в воде. И уходит из этого дома Смерть, потому что ей есть, с кем вернуться туда, в далекую обитель, где не люди из плоти и крови, а души существуют в своем мире. И мы уходим из театра с ощущением, что жизнь продолжается, несмотря на наши потери, что Смерть примиряет самое непримиримое, восстанавливая такую жестокую, но такую необходимую гармонию.

Не случайно критик Ольга Смирнова отметила: «…эта Странница представлена отнюдь не мрачной потусторонней сущностью. Здесь главное — парадоксальное сосуществование в одном лице существа, уносящего жизнь, и Женщины, эту жизнь дающей. И вторая ипостась на сцене, кажется, побеждает».

Эта работа Людмилы Чурсиной не для меня одной стала неким новым явлением, новой гранью в даровании актрисы, казалось бы, хорошо известной по ее киноролям и работам в театре. Трудно, очень трудно воплотить на подмостках мистический и глубоко философский образ, сотканный не просто из текста, но и обязательно из собственной личностной глубины так, что он, этот образ, становится не просто достоверным, а естественным. Мало того — раскрывающим перед тобой очень важные, необходимые истины.

В не раз уже цитированном интервью с Татьяной Москвиной Людмила Чурсина говорила об этой работе: «В пьесе Алехандро Касоны „Та, которую не ждут“ роль действительно очень опасная. Ее величество госпожа Смерть. Но там настолько потрясающие монологи, когда она говорит: „Вы меня удивляете. Я слышу, как все вы жалуетесь на жизнь, почему же так боитесь лишиться ее?“ Мудро. Дети так часто, не ведая того, играют со смертью. В общем, мы все ходим на острие жизни и смерти, но забываем о том, что мы смертны. И слава богу! Хотя, как говорил Толстой, день, прожитый без смертной памяти, — напрасно прожитый день. Но к этому приходишь только с годами. Мало кому с юности дается это ощущение конечности земного пути. Нужно ценить каждый день, нужно ценить живых при жизни — в общем, целая философия.

Я брала благословение, пошла к батюшке, сказала, что предложили такую работу, и он меня как-то убедил. А вообще я давно уже интересовалась этим явлением, не менее великим, чем рождение. Оно до сих пор для нас закрыто, непостижимо… Спектакль может помочь людям мудрее, спокойнее, естественнее относиться к неизбежному, принимать его достойно».

Легенда, благодаря Александру Бурдонскому и Людмиле Чурсиной, обернулась смыслом вечным, тревожным, но в какой-то степени и исцеляющим. Ведь память не должна убивать, не должна прекращать течение жизни — она может озарить ее неярким светом, который будет помогать жить дальше даже после самых горьких потерь, а не звать в небытие. И, может быть, не надо бояться смерти, если своим уходом мы заслоняем кого-то?..

Спектакль «Та, которую не ждут» получился мучительным и едва ли не самым эмоционально захватывающим в «послужном списке» Александра Бурдонского. А для Людмилы Чурсиной он обозначил, как представляется, важное новое качество, существенно обогатившее не только перечень ее ролей, но и личный опыт.

В одной из рецензий на спектакль говорилось: «Людмила Чурсина — актриса сильнейшего трагического дара, великолепно исполнила главную роль в спектакле, правдиво показав всю боль своей героини, силу духа и благородное сердце… Этот спектакль, как возвышенная, полная романтики легенда, пронизанная верой, заставляет нас задуматься о смысле жизни, о сущности смерти».

Несмотря на искренне положительное отношение к спектаклю и работе актрисы, нельзя не отметить несколько облегченного, адаптированного к массовому восприятию тона рецензента: дело ведь не в правдивости отображения боли, силы духа и благородстве — речь идет о существе нематериальном, в этом, на мой взгляд, и была вся сложность для актрисы и режиссера. Странница не ведает боли и благородства — она знает великие три таинства: таинство рождения, таинство жизни и таинство смерти. И в этом, на мой взгляд, заключалась одна из главных трудностей для Людмилы Чурсиной.

А вот та незримая «пропорция» между двумя полюсами существования, мистическим, нереальным и вполне реальным — найдена совершенно точно. Помните, как отвечает на вопрос Берлиоза на Патриарших прудах, один ли он приехал в Москву, Воланд: «Я один, я всегда один…»? Ни в коей мере не сравнивая Странницу Касоны с персонажем романа Михаила Булгакова, пытаюсь вдуматься в несомненную общность: Господь окружен сонмом ангелов, а Смерть, исполняя волю Его, всегда существует сама по себе и тем самым как бы получает право вносить некоторые коррективы. Здесь и кроется, на мой взгляд, открытие драматурга и точно вычитанное режиссером и воплощенное актрисой мудрое противоречие Странницы…

В интервью Галине Смоленской Людмила Чурсина спустя много лет после премьеры говорила: «Все мы приблизительно верующие. Если бы мы были истинно верующими, то мы бы смерти не боялись, приближения ее не боялись, понимая, что это переход в иное существование. В иное состояние. Но поскольку мы все привязаны к этой жизни корнями и всем, всем, всем вгрызаемся в нее, держимся за нее, делим ее на кусочки… Не случайно Странница отвечает Старику: „Жизнь? Ты думаешь, мы так различны, что могли бы существовать друг без друга?“ „Если мы были бы вечными и не умирали, не уступали дорогу следующим — что бы творилось на этом шарике?..“ Что делать, мы никогда не знаем, какие нас ждут испытания, как мы будем завершать эту жизнь… Но, если бы думали о том, помнили, что не мы первые, не мы последние… Значит, что-то в этом мироустройстве прихода-ухода есть некий высший смысл.

Я не боялась этой роли, мало того, она мне очень помогает в жизни. Очень! И я советую своим друзьям, знакомым: „Сходите на спектакль, посмотрите! Может быть, потом перестанете так бояться…“. Ведь страх — это самое ужасное состояние, которое в человеке подавляет даже самые его маленькие возможности. А ведь многие уже после 50–60 лет живут под страхом ухода, кончины, кончаемости этого бытия… У каждого из нас есть своя программа, своя миссия на этой земле. Плюс-минус какие-то рокировки в сторону, и все равно мы идем по тому пути… Да, хаоса много в этой жизни, в мире, особенно сейчас, но все равно — мы этот хаос творим. Создаем сами».

Следующей совместной работой Александра Бурдонского и Людмилы Чурсиной стал спектакль «Элинор и ее мужчины» по пьесе Джеймса Голдмена «Лев зимой». Уже в самом изменении названия заложен смысл режиссерской трактовки: главная героиня, механизм запуска сюжета, опальная королева Элинор Аквитанская, более десяти лет томящаяся в заключении и выпущенная мужем на свободу на Рождественские праздники, а не ее муж, король Генрих Второй, которого сильно, выразительно сыграл Сергей Колесников, составивший с Людмилой Чурсиной великолепный дуэт…

Людмила Чурсина рассказывала Галине Смоленской: «Она — любящая жена. Она любит Генри. До последнего. Она любит Англию, она хочет сохранить ее, чтобы страну не разодрали эти самые Джефри, Джон и прочие. Она хочет Ричарда посадить на престол… Здесь любовь женщины, любовь матери, все переплетается… Она сильная женщина, и говорит: „Не перекладывай ношу на мои плечи, ты сам поступил так, как поступил, никто тебя не заставлял. Я же свою ношу несу. Мои потери — это моя работа…“»

В то время, когда только еще начинались репетиции этого спектакля, Людмила Чурсина говорила: «Это будет наша третья совместная работа с Александром Васильевичем. Роль требует такой энергетики, такого напряжения сил — голоса бы хватило! И партнеры у меня замечательные. Он (Бурдонский. — Н. С.) — уникальная личность в плане служения театру в самом высоком смысле. Он действительно отдает ему жизнь. Мне кажется, не всегда театр платит ему тем же. Александр Васильевич тщательнейшим образом прорабатывает характер, выстраивает роль, с ним работать интересно, очень надежно, но и сложно, потому что он требует такой же отдачи. Он невероятно образован. И он очень сенсорный человек… Неспокойный, взрывной! Блестящий артист! На репетициях так выкладывается и так показывает, что может заразить и увлечь любого».

Пьеса, написанная драматургом в 40-х годах и поставленная уже после завершения Второй мировой войны, много ставилась не только в европейских странах, США, но и у нас, не раз по ней были сняты художественные фильмы, в частности, получивший широкую известность фильм, главные роли в котором сыграли Питер О’Тул и Кэтрин Хепберн. Но «под пером» Александра Бурдонского какие-то акценты совершенно закономерно сместились, чтобы более четко обозначить не только мотивы Джеймса Голдмена, создававшего «Льва зимой» во время войны (а для Бурдонского всегда очень важен контекст работы писателя, драматурга, потому что он верит в то, что все в мире, в искусстве, в культуре нерасторжимо связано с эпохой создания и тесно переплетается с ней), но и контекст дня нынешнего, обусловленного прошлым порой значительно острее, чем мы привыкли это воспринимать на первый беглый взгляд.

Так, в самом начале ХХI столетия, накануне второго его десятилетия, режиссер поистине пророчески предугадал, к чему ведет лишь едва обозначающийся раскол мира, расцвет которого мы наблюдаем сегодня. И в этом смысле королева Элинор с ее двойственностью, с почти уравненными в душе стремлением к власти и стремлением предотвратить разрушительное будущее, с ее непреодоленной, больной любовью к мужу и сыновьям, становится едва ли не пророчицей. И уж во всяком случае, главной героиней современного повествования о состоянии мира и попыткой как-то его если не окончательно преодолеть, то хотя бы оттянуть на какое-то время.

А потому Александр Бурдонский вынес на программку к спектаклю строки Ф. И. Тютчева о единстве, которое «быть может спаяно железом лишь и кровью, но мы попробуем спаять его любовью».

Кстати, даже не зная Александра Васильевича Бурдонского как человека, можно с уверенностью предположить, что поэзию Федора Ивановича Тютчева он не просто знает, чувствует, но постоянно проверяет ею ситуации, характеры, настроения тех пьес, которые ставит.

Вот один из рассказов Людмилы Чурсиной: «Я как-то пришла на спектакль после звонка от мамы. У меня ощущение, что надо бы с ней провести оставшуюся жизнь — маме много лет. Сижу между репетициями, лицо, как говорится, по земле, и Александр Васильевич почувствовал. Вдруг он так сел рядом и шепотом прочитал Тютчева:

Не рассуждай, не хлопочи!

Безумство ищет, глупость судит,

Дневные раны сном лечи,

А завтра быть чему, то будет.

Живя, умей все пережить…

И эти стихи так легли вдруг, упали в мою разъятую душу, отозвавшись такой умиротворенностью и смирением. Я поняла, что не смогу сделать больше на сегодняшний день».

Чего больше в трактовке образа королевы режиссером и актрисой — потерпеть поражение жены или матери? Возвести на трон любимого сына, чтобы его руками, его волей добиться полной власти над государством с его внешней и внутренней политикой? Людмила Чурсина играет так, что эти два стремления, на первый взгляд, противоположные, уравниваются в жесткой, сильной и страстной работе актрисы, уверенно плетущей цепочку интриг, в которой, кажется, каждое звено подчинено определенной цели — с ясной головой, с четким осознанием последствий каждого шага, Чурсина в роли Элинор действует как опытный шахматист, видящий результат на несколько ходов вперед…

Но чтобы сыграть свою игру, Элинор необходимо лишь одно — жизнь. Не в заточении, а в гуще событий, где она сможет по-своему расставлять на доске шахматные фигуры. Когда Театр Российской армии показывал спектакль «Элинор и ее мужчины» во Владикавказе, один из рецензентов отметил, что героиня Чурсиной «искренне верит, что мирным путем можно уладить самые острые конфликты, избежать войны и кровопролития».

Мне кажется, что в словах критика содержится большая ошибка: будь в ее поступки и помыслы заложена лишь эта идея, образ получился бы значительно обедненным. Людмила Чурсина играет прирожденную интриганку (а кто еще мог вырасти при любом королевском дворе, немыслимом без интриг и своеобразно понятой дипломатии?), которой, с одной стороны, ничто человеческое не чуждо, потому что любовь — едва ли не последнее, за что она цепляется и во что верит, с другой же — любовь ее питается стремлением к власти, к деятельному участию во всем, что происходит в стране и в мире. И вот эта двойственность становится стержнем характера, выразительно воплощенного Людмилой Чурсиной.

Несомненно, роль королевы Элинор Аквитанской стала для актрисы некоей ступенькой вверх, если говорить о театральных ролях.

А затем последовал совершенно неожиданный для многих спектакль по пьесе немецкого драматурга грузинского происхождения Нино Харатишвили «Игра на клавишах души» (пьеса называется «Лив Штайн»). В роли гениальной пианистки Лив Штайн Людмила Чурсина, кажется, соединила, органически слила воедино все профессиональные и личностные обретения не только последних полутора десятилетий на сценических подмостках и экране, но и опыт всей предыдущей жизни.

Критик Валерия Гуменюк писала: «Сюжет пьесы интригует — своего рода психологический детектив, в нем слышны отголоски Ибсена, Достоевского и возможно даже Бергмана».

Честно говоря, не могу вспомнить, когда современная пьеса захватывала и держала в напряжении своей загадкой от начала и до самого финала. Когда испытывала подобную острую необходимость разобраться в том, что же происходит. Кто палач, а кто жертва? Кто прав, а кто виновен? Кто запутывает и усложняет ход событий, играя в свою игру?..

Игру на клавишах наших душ, завороженных происходящим.

Ведь даже если отбросить «кассовые» соображения (немногие из зрителей соблазнятся пьесой, названной именем неизвестного персонажа), переименование было сделано Александром Бурдонским с поистине снайперской точностью, потому что достаточно тонкая и расчетливая игра, составившая сюжет, не только персонажам предназначена, но и зрителям, оказывающимся захваченными на совершенно ином материале, нежели испанская легенда, мыслями о двойственности памяти, которая может привести в паутину безумия и самого человека, этой памятью одержимого, и окружающих.

Особенно — если эта память наполнена чувством собственной вины…

Переименованием пьесы Александр Бурдонский точно и тонко определил сам жанр драматического повествования, в котором кропотливо, подробно, изобретательно и поистине философски выстраивается отрезок жизни женщины, принесшей в жертву свой Божий дар после смерти сына и обретшей неожиданно новые силы во встрече с молодой девушкой, которую ее сын Генри любил.

В запущенном доме, из комнаты которого рояль выслан в подвал (здесь нельзя не сказать несколько слов о сценографии Валерия Фомина — перед нами перевернутая или и вовсе отломанная клавиатура, так неожиданно и пронзительно напомнившая спектакль Леонида Варпаховского «Дни Турбиных», где в эпизоде, происходящем в гимназии, лежал рояль с отломанной ножкой, горькая метафора бессмысленности происходящего; его поднимали, держа почти на весу, и один из юнкеров начинал играть и петь: «Ваши пальцы пахнут ладаном…»), а по сцене расставлены вращающиеся табуретки, которые ставят обычно перед инструментом, бродит по комнатам опустившаяся, похожая на старуху женщина. Некогда в этом доме все было подчинено только музыке, не просто прикосновением к клавишам, будившим и будоражащим души, теперь же здесь жаждут лишь тишины — и Лив закрывает руками уши, потому что музыка неотступно звучит в ней самой, не давая ни минуты покоя.

Лив хочет вернуться к своей профессии, но не такой, какой ее обожали зрители и критики, а совсем другой, наполненной своим страшным горем и ощущением великой вины. Но это пока невозможно для нее, не имеющей сил ни на что. И вот неожиданно появляется в этом доме некая Лора, начинающая и даже подающая надежды пианистка, которая не просто просит, а настоятельно требует, чтобы Лив давала ей уроки, платой за которые будут рассказы об умершем сыне Генри. И это становится для героини одновременно шоком и надеждой, мыслью об исцелении и страхом окунуться в горечь памяти до самого донышка…

Людмила Чурсина играет Лив Штайн, если уместно такое выражение, наотмашь — все ее существование на сцене ежеминутно пронизано чувством внезапного и не до конца осмысленного пробуждения к жизни, которое испытывал каждый, терявший самых близких и дорогих людей при малейшем воспоминании о них других. Пробуждения во имя осознания: что было упущено, сделано не так, что приносилось в напрасную жертву и совсем ли уж напрасной она была?

Муж Лив Эмиль, давно ушедший к молодой женщине, импресарио, секретарь и подруга героини Симона, не хотят понимать ее стремления вернуться в профессию не такой, какой она была прежде, и видят в подчинении Лив какой-то девчонке-авантюристке опасную игру Лоры на клавишах души потерявшей себя от горя Лив. А Лора день за днем, словно сказку о тысяча и одной ночи, рассказывает пианистке о Генри — каким он был, что любил, как относился к родителям, как ощущал одиночество. И с каждым ее рассказом зрители все больше начинают сомневаться в правдивости, невымышленности этих «сказок», подозревая Лору во всех грехах.

И лишь в финале смертельно ранившая себя девушка покажет Лив, где спрятан дневник Генри — и все окажется правдой…

На протяжении спектакля Людмила Чурсина переживает множество разнообразных оттенков состояний: словно молодея от эпизода к эпизоду, она то верит рассказам Лоры, то сомневается в их правдивости; то готова начать жизнь заново, то испытывает желание оборвать ее безжалостно сразу. Та внутренняя линия, которую тщательно выстроил Александр Бурдонский для актрисы, невероятно сложна, потому что требует очень личного включения в происходящее (собственно, во многом, как представляется, на этом и построено взаимное доверие актрисы и режиссера — Людмила Чурсина твердо знает, что Бурдонский не позволит ей остановиться на достигнутом давно и недавно, подставит руку и поведет выше, все дальше от штампов, от привычности, от мастерства, заставляя всякий раз по-новому осмыслить и пережить заново собственный опыт, собственные изгибы памяти), а потому столь ювелирно отточена.

Не случайно сотрудник информационного холдинга «Deutsche Welle» Ефим Шуман восторженно писал об актрисе: «Как она пластична, легка, чувственна! Сколько в ней психологической глубины, сколько темперамента!» И ни малейшего преувеличения в этих словах не сыщешь…

Тот же корреспондент отмечал, что героиня «окаменела» задолго до смертельной болезни сына, «отдав все музыке, исполнительской карьере, она разучилась (или никогда не умела?) чувствовать. Сына отправила в интернат, забыла, что такое любовь к мужу, перестала слушать и слышать других людей. Мы видим потрясенную стареющую примадонну, которую мучает чувство вины. В жертву она приносит главное — музыку, до сих пор составлявшую ее жизнь. Примадонной она, правда, остается: капризной, властной, безжалостной к близким».

Но постепенно, очень медленно, мучительно в Лив Чурсиной начинает происходить перелом — очень важный для образа и внутреннего движения сюжета. И это становится едва ли не самым главным для зрителей…

Вот что говорила в связи с этой работой сама Людмила Чурсина: «Героиня — великая пианистка с гениальным слухом, но лишенная другого слуха — к близким… Героиня потеряла сына, собственно, она его и не знала, будучи одержимой Рахманиновым, и муж у нее был постольку-поскольку. И когда ее девятнадцатилетний сын уходит из жизни, она бросает сцену, рояль убирает в подвал и четырнадцать месяцев пьет лекарства, она опустилась, заключила себя в какой-то саркофаг… Надо как-то приручить характер героини к своей природе. Поступки на сцене должны быть убедительны, даже если мне что-то в ней чуждо. И режиссер этого требует, и в своей жизни пытаешься находить подобные ситуации. И их очень много, поверьте. Нам только кажется, что мы белые и пушистые. А когда залезешь в свой багаж — там все есть, может, не в такой степени, не так ярко проявленное, но эти качества, инстинкты в нас остались».

В аннотации к спектаклю Лора названа ангелом, спустившимся на погрязшую в грехах землю, чтобы научить людей заново чувствовать. Мне кажется, это не совсем точно. Она отнюдь не ангел, а живой, чувственный, глубокий человек, в отличие от других, знающий, что наши души подобно клавишам, способны звучать под нашими пальцами то музыкой Рахманинова, то мелодией Равеля — важно пробудить душу, чтобы она познала самое себя, и тогда…

Тогда чуть легче становится переносить чувство вины, которое мы всегда испытываем перед ушедшими, и мы начинаем понимать — надо жить, чтобы «выпустить» свою боль из-под спуда, чтобы иначе зазвучали клавиши рояля. Надо жить хотя бы во имя того, чтобы продлилась и жизнь ушедших: в нас, в нашем будущем, в том, что мы умеем, а значит, должны делать…

Вот что справедливо писала об актрисе в своей рецензии Валерия Гуменюк: «И как же мастерски, отточенно, искусно играет Людмила Чурсина постепенное преображение своей героини, возвращение ее в мир, к музыке, а значит, и к жизни, и к забытым когда-то удовольствиям. Как жадно внимает она рассказам Лоры, не забывая, однако, при каждом удобном случае показывать всю пропасть между собой, всемирно известной пианисткой, и какой-то наглой выскочкой. И как меняется ее отношение к девушке по мере их общения: Лив становится все мягче, все нежнее, словно пытаясь излить на Лору ту любовь, которую не успела дать собственному сыну. Конечно, нельзя не сказать об удивительной пластике рук актрисы: они не прикасаются к музыкальному инструменту, но как будто поют какую-то свою, особую песню, расставляют акценты, зовут, отталкивают, говорят порой больше, чем слова героини… Выход Лив в роскошном красном платье воспринимается как лебединая песня великой пианистки. Невероятный успех (совместного концерта. — Н. С.) сменяется драматической развязкой: сломленная, раздавленная Лив после чтения дневника ее сына падает на сцену, словно подстреленная птица, обагренная кровью, падает, чтобы уже не подняться вновь».

Спектакль Александра Бурдонского очень сложен, потому что в нем звучат вечные вопросы, ни перед каким временем не отступающие, потому что его мелодия сложена не только из фрагментов великих композиторов, но и из превосходной музыки Владимира Багрова, вдохновенно и сильно продирижированной режиссером и актрисой, ведающими тайну клавиш наших душ.

Своеобразным ключом к спектаклю «Игра на клавишах души» стали вынесенные на программку слова режиссера: «Мы все замкнуты на себе. Неужели для того, чтобы мы почувствовали какую-то близость друг к другу, связь друг с другом, нужны обязательно война, потоп, чума?» И здесь, как представляется, речь идет не об одной лишь пьесе Нино Харатишвили — эти слова воспринимаются без всякого преувеличения как своеобразный девиз режиссера и актрисы, принадлежащих одному поколению.

Может быть, и на этом основано их прочное взаимное доверие?..

В 2016 году вышел последний спектакль Александра Бурдонского в Театре Российской армии «Этот безумец Платонов» по чеховской «Безотцовщине» с Людмилой Чурсиной в роли генеральши Анны Петровны Войницевой.

Судить об этом спектакле по первому впечатлению было очень и очень сложно — в него надо было вжиться, посмотрев несколько раз, чтобы осознать ту невымышленную новизну мысли режиссера, с которой наше стереотипное мышление не желает смиряться, сопротивляется даже и тому, к чему мы привыкли в работах Александра Бурдонского едва ли не с первых его спектаклей: подробность, которой он никогда не жертвует, пристальное внимание к тексту, проработка характеров и их тонкая, порой причудливая связь с эпохой создания и — с днем сегодняшним.

Скорее всего, наше внутреннее сопротивление поначалу связано с тем, что Антон Павлович Чехов для нас, может быть, с каждым годом все более отчетливо становится в ряд тех, кто не просто обозначил, но закрепил понимание русской интеллигенции на переломе веков со всеми их мучительными поисками своего места и назначения в жизни, с сомнениями, надеждами, невозможностью веры и любви. И мы навсегда привязались к Чехову «Иванова» и «Дяди Вани», «Трех сестер» и «Чайки», «Вишневого сада», до сегодняшнего дня ощущая нашу духовную связь с его персонажами, чувствуя, словно собственную, их тоску, порывы к другой, совсем другой жизни.

Когда-то, несколько десятилетий назад, замечательный режиссер Анатолий Иванов поставил в Воронежском драматическом театре «Безотцовщину» под поэтическим, возвышенным названием «Прости меня, мой ангел белоснежный…», определившим весь эстетический строй спектакля. И покорил им без исключения всех, кому довелось видеть эту работу. До боли красивый, спектакль «Прости меня, мой ангел белоснежный…» отзывался в душе той недостижимостью гармонии, которая свойственна всем, которая тревожит и дразнит каждого.

Александр Бурдонский через десятилетия, обогащенный уже иным опытом жизни, читал самую первую, далеко не совершенную пьесу Чехова принципиально иначе.

И дело не просто в том, что читал — режиссер представляет нам совершенно незнакомого Чехова, первое прикосновение будущего писателя к драматургии. В этой пьесе нет строгости и стройности сюжета; нет определенности характеров; здесь обилие мелодраматических «узелков», наслоений событий. Но едва ли не самое главное заключается в том, что в «Этом безумце Платонове» нет того привычного для нас в драматургии Чехова круга интеллигенции, который в ту пору, когда он писал, был Антону Павловичу еще плохо знаком.

Это было время, когда Чехов только еще начинал «выдавливать из себя по капле раба», а что это значит, если вдуматься, а не просто еще раз повторить со школьных лет знакомую цитату? Преодоление мещанской среды, в которой он родился и формировался, — с ее антисемитизмом, пьянством, примитивными развлечениями, посещениями борделей, дремучим неприятием всего, что выходило за четко обозначенные рамки.

Что же касается общепринятого (и совершенно справедливого!) мнения о том, что абсолютное большинство чеховских героев его известных пьес — интеллигенты, не он ли и сформировал во многом этот слой общества? Он — и эпоха, одарившая русскую культуру неподдельными ценностями, восхитившими весь мир. А что касается дворянского происхождения — совсем не обязательно эти люди могли быть причислены к интеллигентам…

В «Этом безумце Платонове» интеллигент, по сути, лишь один — Глагольев, выразительно сыгранный Виталием Стремовским (талантливейшим артистом, ушедшим из жизни в 2021 году). Но вчитайтесь в чеховский текст, чтобы понять, что представляло для писателя в ту пору это понятие: образованность, мягкость манер, безупречная речь, некая «старорежимность», рыцарственность, берущая свои истоки явно от Павла Петровича Кирсанова, героя тургеневских «Отцов и детей» (не случайно Глагольев-младший, артист Роман Богданов, является полной противоположностью своего отца), иными словами, довольно сомнительная еще «положительность». И как прямое противопоставление — похоже, в зависимости от Горького созданный образ разбойника Осипа (Сергей Иванюк).

Остальные же персонажи живут так, как было принято в среде, воспитавшей Чехова и ненавистной ему: пьянство, дикие разгулы, неуважение к женщине, бессмысленные, убогие развлечения… И генеральша Анна Петровна, которую мы хотели бы воспринять как аристократку, таковой отнюдь не является. Александр Бурдонский дает нам несколько выразительных подсказок: то генеральша самозабвенно пляшет с троицей своих гостей, то, придя к Платонову и хлебнув прямо из горлышка бутылки вина, Анна Петровна поет «жалостную» песенку: «Ах ты, доля моя, доля-сиротинка…» под гитару, чтобы потом словно выдохнуть: «Не нужна… лишняя…» И в этом эпизоде в полной мере раскроется биография женщины, может быть, мелкопоместной дворянки, не отягощенной интеллектом и образованием, удачно вышедшей замуж за генерала и усвоившей от него командные интонации и привычки распоряжаться и все подчинять своей воле.

Людмила Чурсина играла свое непонятное и непреодолимое влечение к Платонову с первых же сцен: любое упоминание о нем отзывалось в ней каким-либо жестом или подчеркнутой мимикой, но наступал момент, когда она являлась к нему «брать крепость», потому что не терпит, когда что-то совершается против ее воли…

Вот как рассказала актриса о своей работе Галине Смоленской: «Генеральша у меня, как говорится, еще только взращивается… Ну, я фантазировала: кто, где, откуда она? Женщина на излете лет, уходят последние женские годы. И шесть месяцев отсутствовала, была в Петербурге, наверное, насмотрелась на общество, обнаружила в нем ту же приблизительность искренности, все то, что являло общество в те годы, как, впрочем, и сейчас. А потом подумала: „А здесь есть Платонов…“ Острого ума. Не банальный. Не боящийся над кем-то так безжалостно посмеяться. И самое главное, что они, как говорится, по ощущению жизни, по настроению, очень похожи и близки друг другу… Платонов о ней говорит: „Ты не верь смеху этой женщины, она смеется, когда ей хочется плакать…“ И Терлецкий хорошо говорит: „Это единственная женщина, на реальное лицо которой я смотрю и понимаю, что возможна дружба между мужчиной и женщиной“. Но к Платонову она питает помимо дружеского еще и женский интерес… Так что там всего достаточно».

Подобное точное видение многослойного облика своего персонажа дало возможность Людмиле Чурсиной создать характер не однозначный, а сплетенный из самых разных и сложных черточек, порывов, устремлений. И, зная актрису, легко предположить, что роль генеральши Анны Петровны могла бы от спектакля к спектаклю расти и наполняться все более интересными смыслами… Ведь по словам Людмилы Чурсиной, «сцена обладает каким-то удивительным свойством возрождать силы». А значит — и увеличивать масштаб роли.

Но не случилось — вскоре после смерти Александра Васильевича спектакль был снят с афиши…

Одна из важнейших тем Александра Бурдонского, поставленная в спектакле, тема окончательного развенчания «лишнего человека» в русской культуре, но и зарождения, если можно так выразиться, «новых лишних» — тех, чье существование мы наблюдаем и сегодня, сами в какой-то мере пополнив их ряды. Чеховское, столь дорогое нам понимание интеллигентности, ушло вместе с ХХ веком, и на новом историческом и культурном витке повторяется все то же, то же, то же…

И в этом смысле Платонов, очень ярко сыгранный Игорем Марченко, представитель сегодняшнего поколения молодых и не очень молодых людей, тратящих себя, свои душевые и физические силы попусту — в пьянстве, наркотиках, случайных связях, приводящих постепенно к агрессии, к неприятию этого мира и желании истребить его.

Или — себя…

Как видно по этой главе, режиссер Александр Бурдонский был мастером четко выстроенного, я бы даже взяла на себя смелость сказать, выстраданного материала, в котором случайностей не обнаружишь. Он всегда выбирал пьесу, где обнаруживал что-то важное для себя именно в этот момент жизни, но никогда не забывая об артистах: Бурдонскому необходимо было не просто «распределить» их, но непременно раскрыть какие-то новые штрихи, дать возможность творческого и личностного роста. А, надо заметить, для режиссера эти два роста всегда были неразделимы — очень много значили для Александра Бурдонского внутренняя наполненность личности, ее стремление к духовному мужанию не ради одной только роли, а ради собственного самосовершенства, ради обогащения жизни в ее полноте…

И его спектакли дарили артистам эту счастливую возможность.

Как дарили возможность постижения себя и окружающей жизни зрителям.

В цитированном уже интервью Александр Бурдонский говорил об отношении к современной драматургии, к которой никогда не обращался (за исключением пьесы Нино Харатишвили). И, думается, к словам режиссера стоит внимательно прислушаться, потому что в них сокрыто значительно большее, нежели отношение к тому или иному литературному, драматургическому течению: «Я не за разрушение, я за созидание. Наверное, это вообще тенденция нового поколения — скорее разрушать, чем созидать. Мне кажется, что театр никогда не был агрессивен. Он никогда не воспитывал в человеке агрессивные чувства. В отличие от некоторых современных спектаклей. Кинематограф мог быть агрессивным, театр — нет. У него другая интонация в мировом оркестре. Когда тебя призывают быть агрессивным, у человека что-то закрывается внутри. А театр, наоборот, всегда что-то открывает у тебя в душе — я был тому свидетелем не раз».

Это — четко сформулированная программа, идеологическая и эстетическая, для режиссера Александра Бурдонского, твердо знавшего, какие именно темы и мотивы помогут сегодня человеку открыть в своей душе ростки добра, созидания, сочувствия и сомыслия.

А есть ли что-то важнее?..

Я принадлежала к значительному числу тех, кто высоко почитал незаурядный талант Александра Васильевича Бурдонского. Были у него спектакли, которые не вызывали у меня глубокого погружения в сплетение его режиссерских и личностных мыслей и чувств, но их было неизмеримо меньше, чем тех, что захватывали властно и сильно и не отпустят воспоминаний уже никогда. Мы были знакомы давно, но близость восприятий, отношение к традициям культуры, непреходящая любовь к классике в любом из жанров и направлений в последнее десятилетие его жизни сделало нас настоящими друзьями-единомышленниками.

И еще одно замечательное, столь редко испытываемое чувство — с ним было хорошо молчать, потому что это молчание всегда было насыщенным, в котором обеими сторонами ощущались непрерывность, продолжение общения. Совсем недавно Людмила Алексеевна Чурсина сказала мне, насколько важно было для нее помолчать с Александром Васильевичем, чувствуя мысли и эмоциональное состояние друг друга…

Значит, так оно и было.

Боль, испытанная в месяцы его болезни и с уходом, не притупляется. В репертуаре театра осталось лишь несколько спектаклей Александра Бурдонского, но они живут, потому что артисты наполняют их неизбывной памятью о своем режиссере и чувством потери, взывающей к обостренности памяти о Мастере.

А зрители по-прежнему идут на них, чтобы вновь испытать радость и боль от прикосновения к Подлинному…

Глава 5. «Дело, которому ты служишь…»

Название первого из романов трилогии Юрия Германа даже не возникает, а почти невольно всплывает в памяти, когда думаешь о Людмиле Чурсиной. Это — совершенно особая и совершенно естественная для актрисы линия ее судьбы; линия, с которой связано очень и очень многое.

На предыдущих страницах говорилось уже о том, что дети военных, особенно рожденных перед самой Великой Отечественной или во время нее, или вскоре после окончания, обладают той генетической памятью, что является своего рода «фантомной болью».

Дети военных, на протяжении отрочества и ранней юности кочевавшие по миру, жившие в военных городках или даже в городских квартирах, но в военном окружении, впитывали в себя атмосферу воинского (фронтового) братства, гордились своими родителями, отстоявшими на фронте и в тылу великую Победу, спасшими мир от чумы, росли в условиях естественного, специально никем не навязываемого патриотизма и страстного желания совершить свой, пусть небольшой, но подвиг служения своему Отечеству, своему народу. Вспомнив те профессии, о которых они мечтали и которые нередко выбирали, — мы легко убедимся в этом.

Эта особая «каста» никем до сих пор не изучена и не исследована, но она существует и чаще всего определяет столь же естественные, никем не навязанные, гражданские, общественные чувства. Как определяет дисциплинированность, стремление выполнить свои задачи как можно лучше, высокую ответственность, в первую очередь, перед самим собой.

Потому что это становится одновременно и выполнением святого долга перед своими близкими, прошедшими ад войны и все послевоенные трудности с честью и достоинством.

Вернее было бы сказать, твердое осознание своего собственного гражданского долга, независимо от условий общественной жизни. А можно сказать — во многом и вопреки этим условиям.

Потому и можно смело утверждать, что Судьба совсем не случайно привела Людмилу Чурсину на подмостки театра, для которого (во всяком случае, для старших поколений артистов) эти понятия невымышленно святы. К тому же руководил Театром Армии еще до недавнего времени режиссер Борис Морозов, тоже родившийся и выросший в военной семье и усвоивший те же принципы и правила, точно так же относящийся к своим человеческим и профессиональным обязанностям, с высоким чувством ответственности, с осознанием личностных и творческих задач…

Едва ли не с самого начала своей профессиональной деятельности Людмила Чурсина была и осталась по сей день человеком, предельно загруженным общественными делами, которые далеко не всегда напрямую связаны только с творчеством. Во многих интервью актриса рассказывала о шефских поездках по воинским частям и подразделениям, где не только участвовала в спектаклях и концертах, но встречалась с воинами, выполняющими интернациональный долг в Афганистане, в Чечне.

В интервью Галине Смоленской Людмила Чурсина рассказывала, что, в январе вступив в труппу Театра Советской армии, уже 14 февраля уехала с группой в Афганистан: «Там была очень сложная ситуация, начались пластиковые бомбы, которые разбрасывали на дорогах, взрывалось все… И обстрелы, и все прочее. Ночевали в бочках, в горах… Как говорится, Бог спас!..»

И это были не просто встречи зрителей с любимой актрисой, только-только переступившей порог Театр Армии, но и выступления, и монологи, и — главное! — долгие и так необходимые этим людям беседы о жизни, о будущем, о судьбе России, о культуре и искусстве как важнейшей необходимости развития души…

Здесь нельзя не позволить себе небольшое, но необходимое отступление, связанное с Людмилой Чурсиной, Борисом Морозовым и другими артистами и работниками театра, — вспомнить имя Алексея Дмитриевича Попова и его программу развития Театра Красной армии, как он именовался тогда.

А. Д. Попов пришел в Краснознаменный зал Центрального Дома культуры армии, где располагался тогда совсем недавно родившийся театр, а огромное, непривычное по архитектуре здание на площади Коммуны (ныне — площади Суворова) еще только начинали строить. Пришел уже достаточно опытным актером и режиссером, проработавшим в МХТ, Театре Революции, в Костромском драматическом театре, в Театре им. Евг. Вахтангова.

«Гигантские масштабы сцены и зрительного зала меня тогда изрядно страшили, — писал А. Д. Попов в своей замечательной книге, нимало не утратившей своего значения, „Воспоминания и размышления о театре“. — Я лазил по лесам строившегося здания на самый верх, смотрел оттуда через сеть лесов на сцену и видел там каких-то копошившихся муравьев: это работали электросварщики. „Вот так будут выглядеть мои актеры“, — думал я. И почему-то все-таки не сбежал от этой перспективы. Почему? Думаю, из упрямства и потому, что вошел в азарт. Кроме того, к этому времени я уже был захвачен чрезвычайно заразительным процессом общения с армией, нашим зрителем. Этот острый интерес к новому зрителю я всегда ощущал… а здесь была совсем особая аудитория. Хотя ЦТКА широко открывал свои двери для всех, был у нас свой зритель, ради которого в первую очередь был основан театр и перед которым мы много и часто выступали.

Я убежден, что такой тесной связи со своим зрителем не имел ни один театр. Ежегодно актеры выезжали в самые различные воинские округа, начиная от Мурманска на севере до границ Средней Азии на юге, от Белоруссии на западе до устья могучего Амура на Дальнем Востоке. На всех этих гигантских просторах Советского Союза жила, училась, работала Красная Армия всех родов оружия — летчики, танкисты, пехота, артиллерия.

Мы приезжали к бойцам не в качестве туристов и не как кратковременные гастролеры. Мы жили в их среде, спали в палатках, обедали вместе с бойцами в лагерных столовых, ходили все лето в военном обмундировании, чтобы не выглядеть „белыми воронами“ и чтобы нас не задерживали каждые десять минут как незаконно попавших в военный лагерь.

Надо сказать, что такое сближение с людьми армии не преминуло сказаться на наших „военных“ спектаклях — они становились точнее, глубже, конкретнее. Эта конкретность в создании образов наших бойцов и командиров повлияла и на другие, „гражданские“ театры, которые ставили военные пьесы.

…

Театр Красной Армии, руководимый Главным политическим управлением, ясно понимал свои художественные задачи и трудности. Ведь театр подобного типа создавался впервые в мире, и у нас не было опыта, на который можно было бы опираться. Мы должны были найти пути к сценическому воплощению людей особого склада. И для этих целей создавался театральный коллектив, изучивший армию не поверхностно, а изнутри, во всех сложных процессах формирования и становления психологии бойца и командира, их взаимоотношений, их внутренней сути. Во имя этих целей и был организован ЦТКА.

Театр этот был особенным еще и в другом отношении. Принципы воспитания человека в армии во многом распространялись и на нас, режиссеров и актеров театра, входивших в систему армии… Мы ощущали себя частью армейской семьи.

…

Вначале… меня смущал „ведомственный“ характер театра. Я опасался, что это неизбежно должно было отразиться на его тематике, сузить репертуар и т. п. Но на самом деле оказалось не так».

И далее Алексей Дмитриевич подробно, перечисляя названия спектаклей, говорит о четырех направлениях развития ЦТКА, первым из которых было освоение современной военной темы, вторым — военно-исторические спектакли, посвященные защите Родины, третьим — произведения отечественной и мировой классики, призванные поднимать культуру, наконец, четвертым — повествующие о проблемах жизни советского общества.

«Такой широкий охват тем исключал узкую специализацию театра; я всегда считал это единственным правильным путем, — продолжал А. Д. Попов. — Но время от времени находились люди, которые утверждали, что наш театр должен ставить исключительно военные пьесы, не его дело играть классические и современные произведения, на это есть другие театры.

Едва ли стоит говорить о том, насколько ошибочна такая мысль».

И чрезвычайно важной представляется восьмимесячная поездка на Дальний Восток с октября 1937 по июнь 1938 года, предпринятая по инициативе народного комиссариата обороны, в которую театр вез 12 спектаклей и несколько концертных программ. Кроме того, режиссеры и артисты проводили семинары для участников самодеятельности, встречались с жителями разных городов для бесед и пропаганды искусства, предназначенного совсем не только для военных. Результатом поездки стал показ более пятисот спектаклей и пятисот с лишним концертов…

Впервые (и, полагаю, это был единственный случай!) театр выехал на столь длительные гастроли в полном составе, работая ежедневно от Николаевска-на-Амуре до Владивостока, от Татарского пролива до Благовещенска.

Я столь подробно остановилась на этом этапе развития и жизни Театра армии, потому что он представляется мне чрезвычайно важным особенно сегодня. Тогда, в те далекие времена, Алексеем Дмитриевичем Поповым определялась и формировалась эстетическая и идеологическая программа, рассчитанная на много десятилетий вперед. Но и сегодня, когда времена изменились до полной неузнаваемости, очень многое значило то, что руководил коллективом именно Борис Морозов — не только выходец из военной семьи, хорошо понимающий и твердо осознающий, что, как гласит древняя мудрость, не время проходит, а мы проходим. Вот потому и важно оставаться верным идеалам и принципам, впитанным с молоком матери. К тому же, Борис Морозов — верный ученик сына Алексея Дмитриевича, уникального советского артиста Андрея Алексеевича Попова…

Несмотря ни на какие времена Театр Российской армии оставался верен принципам и идеалам Алексея Дмитриевича Попова. Пусть многое изменилось, но «фундамент» оставался прочным и не подлежал реконструкции во имя моды. Что проявилось, к сожалению, после непродленного контракта с Морозовым в 2020 году.

Спустя время появились «армейские» театры в разных уголках страны. Они строились, формировались по тому же принципу, что сформулировал так четко Алексей Дмитриевич Попов. И вот настал час, когда театры эти начали собираться на фестиваль «Звездная Маска» в Москве, на сцене своего «прародителя» — Центрального академического театра Российской армии. И несколько успешно проведенных первых фестивалей доказали со всей очевидностью, что существование их отнюдь не бесполезно не только для специального зрителя, но и просто для зрителей, особенно — для молодого поколения, которое невольно проникается теми идеями, которые порой пытаются навязывать силой. Эмоциональное восприятие куда как лучше, нежели «умственное», способствует пробуждению таких чувств, как патриотизм, национальная гордость, чувство собственного достоинства и осознанного гражданского долга…

Мне кажется, столь же верна принципам именно этого театра и Людмила Чурсина.

Не случайно в одном из недавних интервью она говорила: «Я благодарна этому храму-театру. Этому дому, который уже действительно мой дом, есть мой дом маленький, а вот этот — большой, где большая часть жизни проходит, где душа открывается, и это помогает мне и себя познать, и иногда ужасаться, и людей понимать учит. Но дело в том, что для того, чтобы научиться говорить правду вслух, нужно научиться говорить ее себе. И это тоже сложно».

В марте 1991 года, в преддверии развала Советского Союза, Людмила Чурсина принимала деятельное участие в работе Всесоюзного центра культурного сотрудничества «Звезда и Лира», созданного совместными усилиями целого ряда организаций — Всесоюзной федерацией профсоюзов работников культуры, Министерством культуры СССР, ГлавПУРом, Советским фондом культуры, КГБ СССР, Центральным телевидением, МВД СССР, Госкомпечати СССР, МВД РСФСР, творческими союзами, ЦК ВЛКСМ, Всесоюзным музыкальным обществом, ЦК ДОСААФ, Всесоюзным объединением «Союзконцерт», Министерством гражданской авиации. Главной целью этого Центра было возродить почти совсем оборвавшиеся к тому времени военно-шефские связи между деятелями культуры и военными. Председателем Центра стала Людмила Чурсина, на эту животрепещущую по той поре тему актриса дала обстоятельное интервью корреспонденту газеты «Советская культура» С. Бабаеву.

Вот это интервью с незначительными сокращениями.

— Увы, времена круто переменились, и нынче вас наверняка многие могли бы не только поздравить, но и спросить: «А зачем вам это надо?» Было, спрашивали?

— Сразу скажу: не спрашивали. Те, кто мог бы задать мне такой вопрос, видимо, достаточно хорошо меня знают. И дело не только в том, что я работаю в ЦАТСА (Центральный академический театр Советской армии. — Н. С.). И даже не в том, что выросла в семье военного, отец после войны служил в Закавказье, на Чукотке, на Камчатке. Просто смотрю на армию, на ее роль в нынешней ситуации незашоренно и вижу, что именно сейчас, как никогда, нужны армии культура, искусство, красота — эта пища души. Я женщина, актриса, конечно, не очень компетентна во всех сложностях сегодняшней жизни армии, но мне кажется, что сама суть ее — это все-таки жесткость, суровость, дисциплина. Там остается так мало места для души… Души — в общечеловеческом смысле. А ведь все беды армейские (да и только ли армейские?) от этого самого бездушия. И если нам удастся дать хоть чуть-чуть тепла сердцам людей, чье главное дело — защищать, при необходимости — воевать (это их профессия), хоть немного отогреть их души, разве этого мало?

И поймите, именно сегодня это особенно важно. Ну вот почти хрестоматийный пример — годы войны. Сколько тогда было бригад, концертов, поездок, верно? Какие имена! Какой размах! Все для фронта, все для победы. Но тогда все было предельно ясно. А сейчас? К чему можно звать? К консолидации и плюрализму? К пляскам вокруг какого-то очередного политического лидера? Или снова кого-то бить? А может, именно сейчас-то и пришла пора искусству напомнить людям о душе, о совести, о терпимости да просто о доброте? Всем людям вообще, но особенно тем, в чьих руках оружие. Сегодня, как никогда, нужны каждому из нас сверхответственность, выдержка, корректность в своих реакциях, выражениях, проявлениях по отношению друг к другу, к происходящим событиям, а тем более к людям в погонах. Страсти так накалены, что достаточно искры, элементарно спровоцированной ситуации, чтобы закипела кровь, вспыхнула озлобленная реакция брата к брату. Остановить беду, предотвратить кровь, снять накал страстей — сегодня это святой долг нашей творческой интеллигенции…

— С долгами у нас сегодня, извините, напряженка… По крайней мере, насколько мне известно, очень многие наши люди искусства, мягко говоря, не рвутся принимать участие в шефских поездках по войскам. Разумеется, я понимаю, в сознание людей все больше проникает рыночная психология: плати! И если прежде ГлавПУР все же имел какие-то возможности «отблагодарить» поездкой за рубеж, представлением к званию, квартирой, то сегодня и этого нет. Поэтому для многих просто не стало смысла дружить с военными.

— Есть, конечно, и такое. Но, согласитесь, разве несправедливо, что труд должен оплачиваться? А у нас в стране все, в том числе и военные, подчас привыкли беззастенчиво эксплуатировать чувство патриотизма и энтузиазм, понятие долга… Есть ведь и такое. К тому же тут нередко виноваты командиры и политработники на местах. Мы не раз сталкивались — приезжаешь с группой артистов, известные имена, а в зале Дома офицеров два десятка солдат сидят-грустят. Не говорю уже о транспорте да о гостиницах. Конечно, не всегда и не везде плохо, но ведь иному артисту и одного раза вполне достаточно, в следующую поездку его уже и на аркане не затащишь. Словом, тут не все так просто. Другое дело, когда человек по политическим убеждениям отказывается с армией дело иметь. Вот смотрит в глаза и говорит: «Отказываюсь завтрашних душителей свободы развлекать!» С пафосом, знаете ли. Вот как тут объяснишь, что он не армии мстит, как монстру какому-то, а самой трудноживущей, неблагоустроенной части армейской семьи, обычных наших ребят в военной форме, вчерашних мальчишек обделяет. Я много ездила по частям, отдаленным гарнизонам, видела, какими глазами там эти ребята на сцену смотрят. Да мы для них — волшебники из какого-то необыкновенного мира, живьем сошедшие с киноэкрана.

— Сейчас, когда армия наша снова стала, как говорится, рабоче-крестьянской (студенты у нас теперь не служат), культура, артисты, выставки, стихи в части — особенно важно, особенно нужно, вы, безусловно, правы. И не только для солдат. А офицеры? Офицерский состав тоже ведь черпается, естественно, не из среды творческой интеллигенции. Что видят они и их семьи? Глухие гарнизоны, сборно-щелевые бараки, куцую зарплату? Думаю, на фоне такой жизни им любопытно было бы узнать, кто посчитал для себя унизительным выступить перед военными.

— Никаких имен не надо. Времена проходят, взгляды, как мы уже не единожды убеждались, меняются. Другое дело — назвать тех, кто 23 февраля выступил в концертном зале «Россия» на нашей презентации-концерте: это Элина Быстрицкая, Михаил Глузский, Юрий Саульский, Светлана Моргунова… Спасибо этим артистам. Спасибо всем, кто работал, работает и будет работать с нами. Они делают доброе дело. Особый поклон таким моим сотоварищам по Центру культурного сотрудничества, как Елена Николаевна Гоголева, почти полвека отдавшая этой работе, бескорыстные люди большой души… Мы будем делать то, что сможем. Потому что сидеть сложа руки и ничего не делать — невозможно. Жизнь меняется, перемены не радуют. Но и сегодня для меня армия — это как бы продолжение той армии, в биографии которой героические и трагические страницы Великой Отечественной войны, 9 Мая, дела и подвиги мирной жизни, палитра богата — и спасение людей при стихийных бедствиях, и уборка урожая, и бескорыстная помощь кинематографистам.

У нас сейчас модно по Америке равняться. Хорошо, но как в той же Америке общество от мала до велика относится к тем солдатам, которые сейчас в Персидском заливе? Даже при наличии протеста некоторой части американцев против этой войны?

А у нас? Я уверена, что сегодня нашему советскому парню в солдатской шинели, его душе в трудной необходимости выбирать в этом мире между добром и злом нужно прийти на помощь. Надеюсь, несмотря на трудности, содружеству Звезды и Лиры жить. Тем более что есть, есть еще люди, для которых слово Долг — не пустой звук.

Эта беседа представляется мне чрезвычайно важной для раскрытия личности Людмилы Чурсиной: ведь в ней органически соединились черты того, о чем говорилось в начале этой главы, а также профессиональные, наполненные опытом ролей, которые довелось актрисе сыграть. И роли — не обязательно связанные с революцией, Гражданской и Великой Отечественной войнами, но так или иначе всегда, всегда связанные с выбором между Добром и Злом в мире…

Высокое чувство долга, помноженное на воспитание в военной семье, органически соединилось с опытом киноработ и во многом с приходом на сцену того театра, который задумывался его создателем, Алексеем Дмитриевичем Поповым, для образования и развития солдат и офицеров, для пробуждения в их душах стремления к культуре и, конечно, для воспитания чувств патриотизма, гражданственности, общественного сознания.

Потому и говорила Людмила Чурсина в одном из интервью Сергею Лебедеву в номере журнала «Театральная жизнь», целиком посвященном Театру Армии, что необходимо в профессиональных особенностях артистов этой труппы «учитывать и нашу шефскую работу в воинских частях, на флоте — я всегда на этих выступлениях говорю, что это их театр и они всегда желанная для нас аудитория. Мы дорожим этой дружбой, нам интересны эти встречи».

В одной из очень давних бесед с журналистами, если не ошибаюсь, Людмила Чурсина назвала сама себя «общественницей». Это — тоже одна из черт поколения, когда «нагрузка» воспринималась долгом и ничуть не мешала исполнению профессиональных обязанностей, а зачастую и очень помогала, потому что человек, взваливший на себя непосильный груз хождения «по инстанциям» и выбивающий для своих коллег квартиры, телефоны, какие-то элементарные, но недостижимые вещи — редко воспринимался героем, жертвующий своим временем и своими интересами, куда как чаще — человеком, обязанным выполнять нечто во благо другого человека.

Светлана Хохрякова в своей статье об актрисе писала: «Чурсина всегда была общественницей — так это прежде называлось. Что-то делала в профсоюзах, оргкомитетах каких-то смотров, коих в советской стране было предостаточно. Ей приходилось выступать на страницах газет, излагать свои взгляды на самые разные события в общественной жизни, вплоть до оценок значения ленинской работы „Задачи союзов молодежи“ и перестройки. Делиться с читателями своими соображениями по поводу театральных и кинематографических проблем. Работала в разных жюри на фестивалях в Аргентине, в Сирии, в Москве. Исколесила всю страну в составе творческих бригад. Ездила на БАМ, другие стройки века… В ее судьбе сполна отразилась жизнь страны (выделено мной. — Н. С.). Она не раз была делегатом комсомольских, профсоюзных и прочих съездов, выступала на конференциях женщин, шефских мероприятиях. Входила в состав Комитета советских женщин. Была председателем правления Всесоюзного центра культурного содружества…»

Сегодня слово «общественница» воспринимается нами с оттенком несомненно ироническим, благодаря фильму Эльдара Рязанова «Служебный роман». Конечно, немало было и таких, как героиня Людмилы Ивановой. Но если мы вспомним нынче, как нередко прибегали к помощи профкомов, месткомов, комсоргов и парторгов… у каждого ли хватит духу произносить это слово с иронией?..

В цитированном фрагменте статьи Светланы Хохряковой я не случайно и не по прихоти выделила фразу об отражении жизни страны в судьбе актрисы и — личности. Потому что, на мой взгляд, Людмила Алексеевна Чурсина принадлежит к той нечастой во все времена, а нынче просто ставшей реликтовой породе, для которых личность и профессия не просто неотделимы, но и во многом диктуют человеку и глубокие, «нутряные» качества, определяющие, в конце концов, характер.

Людмила Алексеевна Чурсина на протяжении почти всей своей жизни была человеком, приходящим на помощь, когда помощь эта требовалась всерьез. Она и сегодня не забывает о том, что частью ее профессии является именно гражданский, общественный темперамент — не по долгу, по призванию. Поэтому в трудные минуты (как было это перед постановкой Петером Штайном «Орестеи», о чем уже говорилось, отправилась со своими коллегами уговаривать, убеждать маршала Д. Язова в необходимости для театра этой работы) всегда ощущает себя «в строю»: как дочь военного, как женщина, как актриса, отдавшая значительную часть своей профессиональной судьбы служению уникальному театру, посвященному развитию культуры, духовности армии…

И здесь хочется привести еще один отрывок из статьи Светланы Хохряковой, весьма выразительно свидетельствующий, с одной стороны, о скромности, «незвездности» актрисы (а прямо противоположное мы все чаще и чаще наблюдаем во многих ее коллегах в разного рода скандальных хрониках); с другой же — о превосходном чувстве юмора, который, как правило, помогает любому человеку воспринимать себя «адекватно».

Вроде бы этот рассказ не имеет отношения к тому, о чем говорится здесь и сейчас, но давайте попробуем рассмотреть его именно в этом контексте, чтобы оценить в полной мере умение Людмилы Чурсиной общаться со зрителями, отсутствие в ней какого бы то ни было снобизма и — человеческое достоинство, о котором говорилось еще на первых страницах нашей книги.

«Был такой интересный случай в ее жизни. Встречу Чурсиной со зрителями вел некий молодой человек, очень бойкий и самонадеянный. Представляя актрису публике, он почему-то назвал ее Людмилой Хитяевой. Чурсина его не поправила и нисколько не обиделась. Другая бы на ее месте развернулась и ушла. А Людмила Алексеевна не только не ушла, но и обыграла эту нелепую ситуацию. Как только молодой человек скрылся за кулисами, сделав свое дело, Чурсина, вслух не называя вещи своими именами (зритель-то, в конце концов, знал, куда и зачем он пришел), общалась с публикой, как будто никакой ошибки не произошло. А тот несчастный без устали обращался к ней как к Хитяевой, всякий раз появляясь на сцене. Зал умирал от смеха. Молодой человек решил, что это связано с его лихими заставками. В финале Людмила Алексеевна передала ему огромный привет от артистки Чурсиной. В ответ услышала: „Вы с ней знакомы?“ — и информацию о том, что он, ведущий, прекрасно знает творчество Чурсиной и все картины с ее участием. Зал лежал».

В апреле 2015 года во многих городах, в том числе в Керчи и Севастополе, проходил благотворительный героико-исторический тур «Домой с победой!» — автобусный тур, организованный при поддержке Министерства обороны РФ по девяти городам-героям России. Заключительный спектакль-концерт состоялся в Москве на сцене Театра Армии.

В интервью газете «Новый Крым» Людмила Чурсина, принимавшая участие во второй части спектакля-концерта, рассказала корреспонденту Марине Гусаровой: «Для меня участие в таком проекте — возможность низко поклониться и тем, кто не вернулся с войны, и ветеранам, которые сегодня еще с нами, и почувствовать, что связь поколений жива, что наша молодежь ценит подвиг своих прадедов и помнит, какой ценой ковалась победа… Для меня День Победы — это святой праздник и самый главный. И выбор театра, в котором я давно служу, тоже не случаен».

Завершающий тур «Домой с победой!» проходил в родном для актрисы театре — дневной спектакль-концерт для тех, кто приехал в Москву на Парад Победы, и вечерний — для ветеранов Москвы, Московской области и молодежи. Лучшие места в зале на две с половиной тысячи мест были выделены для ветеранов.

В спектакле-концерте Людмила Чурсина читала стихотворение Людмилы Татьяничевой «Ей приснилось, что она — Россия…», о матери, потерявшей на войне сына. «Думаю, то, что происходит на сцене, нельзя назвать концертом — это действо огромного эмоционального накала, которое не оставит равнодушным даже самых приземленных людей, — рассказывала Людмила Чурсина. — Помню, в Волгограде в спектакле принимали участие волонтеры — солдаты инженерных войск. Когда эти молодые увидели, что происходит на сцене, как ребята работают, они как-то сразу подтянулись, лица стали серьезнее. Но главное — со спектакля они ушли с другими лицами. Думаю, это останется с ними на всю жизнь. Хотелось бы, чтобы у всех молодых людей, которые придут на спектакль, он оставил в душе пронзительный след».

Эта глава представляется мне чрезвычайно важной, потому что она раскрывает душевный мир актрисы — сложный, глубокий — на «материале», казалось бы, нашему времени совсем не близком. Куда как ближе оказываются оппозиционные настроения и высказывания, истории о личной жизни: мужья, любовники, их количество и «качество»… Людмила Алексеевна Чурсина порой говорит о своих мужьях, не окутывая завесой тайны эту щекотливую тему, на выяснение подробностей которой решится не каждый корреспондент. Если же особо настаивают — у актрисы возникает вопрос: «А о театре говорить будем?», задаваемый без вызова, но твердо.

Но если и говорит — важно, как именно!..

Уважительно, тепло, без подробностей, только себя, свои «недостаточную женскую мудрость» и терпение упрекая в разводах… Никого не очерняя, просто, естественно, но без «увлечения» этой модной ныне темой, без какого бы то ни было погружения в нее.

А поскольку книга посвящена личности, профессиональной и многогранной общественной деятельности замечательного мастера театра и кино, сообщаю: меньше всего интересуют и волнуют меня браки актрисы. Не в них надо искать ее духовность, глубину, сложность внутреннего мира, что проявляются в конкретных работах в театре и кинематографе и — поступках, по которым мы судим обычно о людях.

Особенно — людях творческих профессий, таких разных и во многом непредсказуемых…

Одним из самых важных для меня актерских моментов на сцене становятся те, когда внезапно начинает казаться, что не исполнителя роли ты видишь перед собой, а реального человека со своими болями, радостями, проблемами. Словно завеса спадает и за «личиной» угадывается человек, личность, как будто давно знакомая и близкая тебе.

Такое случается не часто, но если случается — артист становится «твоим» навсегда.

Полагаю, что и в этом кроется особая загадка любви многих к Людмиле Алексеевне Чурсиной…

Об актрисе не раз говорили, что она предстает тем более загадочной, чем подробнее узнаешь о ней. Это — очень точно, на мой взгляд, потому что, хотя и повторяются ее слова и мысли в разных интервью разного времени (а это, мне кажется, свидетельствует о постоянстве, целостности духовного мира Людмилы Чурсиной), читаем мы их спустя годы и десятилетия с другими, более глубокими ощущениями: в первую очередь, с чувством того, что перед нами — крупная, значительная личность, не изменяющая себе ни в большом, ни в малом, не ведающая зависти, недоброжелательства, звездных капризов, ведомая по жизни и актерской судьбе чувством собственного достоинства и высокой ответственности за все, что она говорит и делает.

Может быть, в наше время это и есть главная загадка — человек, живущий по законам собственной совести и собственных нравственных правил, диктующих совершенно особые правила поведения?

Скорее всего, так оно и есть.

И именно это дарит ей ощущение счастья.

Много лет назад в одном из интервью Людмила Чурсина рассказала историю, во многом повлиявшую на нее.

«У меня была очередная конфликтная ситуация в семье. Все потому, что не хватало мудрости реально посмотреть на некоторые вещи. Я вышла из дома, бегу по Кировскому проспекту на „Ленфильм“, а там арочка, после площади Мира… В голове одна мысль: жизнь кончена. И из этой арочки вдруг наперерез мне на деревянной доске с колесиками, с утюжками для отталкивания — выезжает полмужчины: ампутация по пах, крупная голова, породистая, копна волос, вот такие синие глаза! Ему, наверное, было за сорок. И вдруг я увидела его взгляд — лучезарный, счастливый! Словно холодный душ по мне! „Ах ты скотина! — корила я себя, — какой-то домашний, бытовой конфликт! И ты идешь несчастная!“ Мы шли вровень, возможно, он узнал меня. „Может быть, мы еще когда-нибудь пройдемся с вами!“ И я повернулась: „Конечно, спасибо!“ И вспомнила мудрость Марка Аврелия: „Не то несчастье, что с нами происходит, а то счастье, с каким достается пережить“. И вообще, когда тебе кажется, что ты несчастный, оглянись вокруг».

Вот так, наверное, копится исподволь в человеке мудрость, помогающая все в жизни воспринимать немного иначе. И потому, отвечая сегодня на вопрос, чувствует ли она себя счастливой, Людмила Алексеевна говорит: «Я думаю, что я счастлива. Потому что не было у меня ярой, махровой зависти никогда, и слава богу, сейчас ее практически нет. Я никогда не падала в обморок от каких-то нелепых слухов. И даже сейчас иногда, читая какие-то, я понимаю, что умный человек поймет…»

В этих словах актрисы ощущается удивительная цельность натуры — мало кто назовет первым в «списке» своего счастья отсутствие зависти. И, наверное, именно это и помогает Людмиле Чурсиной быть всегда доброжелательной, приветливой и с коллегами, и с людьми малознакомыми или совсем не знакомыми. От нее исходит волной человеческое тепло даже тогда, когда, здороваясь и проходя мимо, она наклоняет голову в знак приветствия. А уж когда поднимает на тебя свои глаза — возникает непреодолимое желание общения, желание поделиться с ней своими проблемами, потому что Людмила Алексеевна все поймет.

Трудно представить себе количество людей, которые поддались этому искушению и изливали на Чурсину свои заботы и беды…

В не раз упоминавшемся на этих страницах интервью Галине Смоленской Людмила Чурсина вспомнила строку Анны Андреевны Ахматовой: «Я научилась просто жить…» и прокомментировала ее с присущей актрисе естественностью: «Вот и я пытаюсь научиться просто жить. Я не мечтаю. Иногда у меня спрашивают: „А вы мечтаете?“ — нет, я не мечтаю. Я не мечтательница, я — реалистка. По-моему, всегда была. Очень рано отучилась мечтать, потому что слишком было детство непростое, послевоенное. Хотя оно все равно было хорошее, потому что безбашенность какая-то была, можно было похулиганить. А когда ты уже понимаешь, что в ответе за каждое свое слово, за каждый свой поступок… Все другим становится, хотя это понимание и не помогает тебе во всем.

Почему уходили куда-нибудь в пустыню, в отшельники? Потому что, живя в миру, легче, с одной стороны, очищаться и молиться, но с другой стороны, вы представьте, что это значит — жить наедине с собой… Мы уже так изуродованы этой жизнью. Это постоянное ощущение, что ты кому-то нужен, куда-то бежать, спектакль, съемка…»

Рассуждения Людмилы Чурсиной о культуре, о сегодняшней судьбе театра и кинематографа, полны невымышленной боли. В одном из интервью «Невскому времени» актриса говорила: «Наше общество больно. В нем есть недосягаемая элита, есть очень тоненькая прослойка, которую даже не назвать средним классом, — скорее, это люди, которые пытаются им быть, — и есть те, кто просто выживает. Конечно, говорят, что гусь свинье не товарищ, но все-таки в каждом есть стремление быть счастливым, быть здоровым, есть желание, чтобы его понимали, слышали, слушали. Поэтому я думаю, что в любой аудитории, даже самой разнообразной, разношерстной, можно найти тему, которая объединит людей. Публика разношерстна по внешнему признаку — богатство, престиж, который сегодня на первом месте, потребительское начало человека… Но как бы ни менялась жизнь, сколько бы ни проходило столетий, все равно пока эпиграфом судьбы человека будет „духовной жаждою томим“, — мы останемся людьми. И нас можно будет объединить какими-то чувствами, мыслями, достучаться до каждой души тонким к ней отношением, найти мысль, тот камертон, который всем будет понятен, свойствен — и настроить по нему человеческие души. Если это, конечно, не полностью деградировавшие люди».

В этом же интервью корреспонденту Алине Циопе нашлось место и для краткой, но, на мой взгляд, весьма выразительной характеристики сегодняшней политики, которая стала для меня еще одним свидетельством той оценки личности Людмилы Чурсиной, о которой уже говорилось: «Политика — дама сложная и подчас нечистоплотная. Поэтому она меня меньше всего сейчас интересует. Я живу своей жизнью: репетирую, играю, учу. У меня семья, близкие, друзья — в общем, что там с этой политикой происходит, я не знаю. Не читаю газет, не слежу за всеми этими заседаниями… Театр уже сам по себе — политика. Человеческая политика добра и зла, политика нравственности, политика, которая, как витамин для человеческой души, является для нее полезной и необходимой».

Эти неотступные мысли о назначении, о миссии, о том, как достойно и естественно нести возложенный на тебя свыше груз служить добру, свету, тому самому «витамину» человеческой душе, ощущая его отнюдь не грузом, а привилегией, счастьем, спасением собственной души — отличают и выделяют Людмилу Алексеевну Чурсину из ряда очень многих людей творческих и не только творческих профессий, заставляя воспринимать ее как яркого представителя оставшейся еще, к счастью, русской интеллигенции.

И вспомнилось неожиданно начало автобиографического романа-хроники забытого сегодня советского писателя Роберта Штильмарка «Горсть света».

Рассказывая о том, как в начале 70-х годов прошлого века он побывал в Псково-Печерском монастыре, Штильмарк повествует о посещении кладбища, на котором хоронили монахов. Настоятель позволил писателю осмотреть пещеры с захоронениями, лично сопровождая его. И вот…

«Из открывшегося черного отверстия потянуло еще большим холодом. Поистине, это было дуновение могильное!

— Тут как раз — одно из старейших захоронений, — говорил Настоятель. Он нагнулся, перешагнул во мрак приоткрывшегося склепа, подал мне руку и помог последовать за ним. Я ничего не видел в этой тьме. Голос моего спутника звучал глухо, и была в нем некая торжественность.

— Вот где можно воочию увидеть, что есть человек! — услышал я. — Приглядитесь получше… Тут положили его во гробу-колоде восемь ли, девять ли столетий назад. И теперь… Вот он, след его земной!..

Настоятель наклонился, шурша длинной своей рясой, пошарил рукой по песчаному дну или полу пещеры, и вдруг я увидел во мраке его ладонь, поднимающую со дна нечто слабо светящееся, фосфоресцирующее. Пальцы Настоятеля разжались, легкие искорки этого загадочного света редкой струйкой пролились вниз и померкли.

— Видели вы? Осталась от человека на Земле — одна горсть света! Какой ни мрак кругом — нам она приметна. Такое, стало быть, назначение наше в земном мире — хоть горстью света, но просиять!»

Нет, не случайно вспомнились мне эти слова! В них звучит неиссякаемая вера в человека, в силу его духовности, не исчезающей и века спустя. И ради этой веры, ради «горсти света», остающейся от нас, и существует великая мировая культура, которая порой и неосознанно формирует наши души, а значит — рано или поздно сумеет вылечить больное общество.

Уверена в том, что именно этому настоящему и будущему осознанно служит замечательная актриса не только «золотого века» советского кинематографа и театра, но и сегодняшнего, совсем не золотого. Но с тем большим упорством, вопреки многим и многому, утверждая принципы добра, красоты, нравственности — Людмила Алексеевна Чурсина…

Глава 6. Категория души

После ухода из жизни Александра Бурдонского жизнь Людмилы Чурсиной, как казалось, на какое-то время замедлила свой привычный ритм. Новых работ на сцене не было, актриса играла спектакли, поставленные для нее талантливым и так остро необходимым душе Мастером. Но эти горькие чувства потери и непреходящей боли вкладывала с новой силой в спектакли Бурдонского, в репетициях над которыми он всякий раз открывал в ней нечто, ею самой еще не познанное.

И упорно вел все к новым и новым вершинам.

Но время шло — некоторые дорогие для Людмилы Алексеевны, для ее коллег и для зрителей спектакли исчезали из афиши театра. По странному стечению обстоятельств, для одной из главных, признанных всеми без исключения звезд Театра Российской армии, новых ролей для нее не находилось. А если предлагали что-то, актрису это не могло заинтересовать: никаких внутренних открытий эти работы ей не сулили…

Подобное нередко происходит с любимыми нашими артистами с возрастом. Другое дело, что каждый преодолевает это состояние по-своему. Многие, слишком многие устремляются привлечь к себе былой интерес, не поддаться забвению с помощью услужливых средств массовой информации, в первую очередь телевидения. Ведь на бесконечных ток-шоу на самые разные темы дозволено все: душу вывернуть наизнанку, объявить себя жертвой советского ли строя или отдельных его именитых представителей — не все ли равно? Почему-то все эти передачи, на которые порой натыкаюсь, листая телевизионное меню, напоминают южный рынок — пестрый, яркий, крикливый до боли в ушах, зазывный.

Но героиня этой книги ни в малой мере не относится к этой когорте «душ нараспашку», несущихся неведомо куда со шпагой наголо. Слишком сильно развито в ней чувство собственного достоинства. Слишком тщательно оберегает она свой внутренний мир и ту гармонию, что вносят в него общение с природой любимого Репина под Санкт-Петербургом, чтение книг, в числе которых не только художественная литература, но и философские, и богословские труды, встречи с теми, кто по-настоящему дорог и любим.

Впрочем, слово «слишком» здесь неуместно. Скорее, совершенно естественно для нечасто встречающегося сегодня типа людей (особенно — женщин, особенно — творческих профессий), к которому принадлежит Людмила Чурсина.

В театре она была занята в последние годы очень мало, зато кинематограф подарил актрисе возможность пусть не всегда сильных и серьезных, зато неожиданных проявлений.

Фильмография Чурсиной (если добавить к ней еще и телевизионные фильмы, и озвучание западных лент) составляет более 150 названий. Перечислить их просто невозможно, тем более — сказать более или менее подробно о каждой из этих работ. К тому же некоторые из них неизгладимого впечатления не произвели. Но и в бесконечных сериалах, в которых у актрисы могла быть совсем небольшая роль, она все же умудрялась запомниться: каким-то неожиданным штрихом, поистине аристократическими манерами, присущими ей с самых ранних работ.

Здесь стоит вспомнить почти совсем забытый фильм (один из самых первых у Людмилы Чурсиной) «Утренние поезда» Фрунзе Довлатяна. В 1963 году, когда он появился на экране, впечатление было неожиданным: заводская молодежь, стремящаяся получить вузовское образование, выразительные сцены в цехах, где кипит работа; снующие из одной точки в другую утренние электрички; эпизоды вечеринок дома и в кафе — все это было обычно и, вероятно, оставалось бы таким, если бы не любовная линия, совершенно непривычная и во многом неожиданная для отечественного кино начала 60-х годов.

Людмила Чурсина сыграла в фильме совсем небольшую роль любовницы главного героя, Павла (Анатолий Кузнецов). Человека, резко отличающегося от заводской молодежи — циничного, не обремененного самым элементарным культурным багажом, лишенного каких бы то ни было моральных устоев. Сыгранная еще студенткой Людмилой Чурсиной его любовница Тоня предстает всего лишь в трех эпизодах, но нельзя не отдать должное начинающей актрисе, сумевшей проявить в них характер: поняв интерес Павла к девочке Асе (Валентина Малявина), кажется, раньше, чем он сам, Тоня не вооружается против соперницы. Скорее, наоборот: демонстрирует полное безразличие, но не спускает напряженного взгляда ни с нее, ни с Павла.

Красивая, яркая, породистая, она кажется не своей в среде заводской молодежи, держится отдельно и довольно высокомерно, но не упускает ничего из происходящего вокруг. И, как ей кажется, час наступает: несколько секунд длится эпизод, когда она, поняв, что Павел потерял интерес к Асе, добившись взаимности, Тоня проходит мимо растерявшейся девочки у заводской проходной, мельком взглянув на нее. А торжествующая полуулыбка, исполненная достоинства и знания, появляется на губах…

Пересмотренный совсем недавно, фильм «Утренние поезда» заставил пристально вглядеться в те моменты, которые ускользали в силу юного возраста и по причине сосредоточенности на любовной линии, непривычной по тем временам в период его выхода на экран. Теперь же именно «мелочи», сопутствующие этой непривычности, вызывают интерес. И, конечно, пристрастность к моей героине…

Внутреннего расставания Людмилы Чурсиной с Александром Бурдонским, которого она называет (при обилии прославленных имен режиссеров, с которыми работала в Ленинграде и Москве) своим главным Мастером, не произошло. Настолько, что потребовало от актрисы продолжения их общей темы в работе над спектаклем «Осенняя история», поставленным Валентином Варецким на Экспериментальной сцене ЦАТРА по известной пьесе итальянского драматурга Альдо Николаи «Железный класс».

Два с лишним десятилетия минуло с той поры, когда появилось в антрепризе Леонида Робермана это название в постановке Николая Чиндяйкина и в исполнении трех выдающихся звезд — Сергея Юрского, Николая Волкова и Ольги Волковой. Спектакль был по праву оценен и самыми суровыми критиками, и восторженными зрителями, но, как писал спустя время Сергей Юрский: «Он был скромен, нужен людям и надежен. Пришла пора, и кончилась гарантия. Он сломался».

«Осенняя история» на сцене ЦАТРА живет еще совсем недолго, но ушел из жизни один из исполнителей, Виталий Стремовский, и остается надеяться, что на его роль будет введен другой артист, потому что пьеса Альдо Николаи не остается в своем времени, она обретает новые, более горькие смыслы, которые оказываются столь же нужными и надежными, пользуясь словами Сергея Юрьевича Юрского.

«Железный класс» — это старики, два пенсионера, Бокка и Палья, живущие с детьми и внуками, и одинокая Амбра, до недавнего времени работавшая воспитательницей в детском саду и никогда не имевшая собственной семьи. Ее играет Людмила Чурсина. Встреча этих персонажей и завязывающиеся доброжелательные (отнюдь не с первой встречи) отношения основаны, едва ли не в первую очередь, на той старомодной системе ценностей, где более всего ценны мужская дружба и умение сопротивляться невзгодам обессиливающей, лишающей жизненной энергии старости. И в этом пенсионерам приходит на помощь женщина.

Людмила Чурсина играет не ту благостную старушку, что говорит о себе: «Скучаю без детишек. По счастью, в нашем доме их много, и они ходят ко мне в гости. Мечтала иметь своего… Но оказалось — не судьба. Впрочем, я прожила спокойную жизнь, хотя и не замужем. Смотрите, как располнела — потому что никаких забот. Кушаю, что хочу, ни в чем себе не отказываю и всю пенсию трачу на себя. Зачем откладывать? Для кого? У меня уютная квартирка… Видите окно с гвоздикой? Это моя спальня…». В ней с самого первого появления ощущается нечто мистическое: то ли посланница Судьбы, то ли предвестница смерти одного из двух стариков. Но этот мотив никак не педалируется: просто в интонациях Амбры, в пристальности ее всматривания в собеседников ощущается нечто… высшее, что ли. И возникает невольное чувство тревоги, настрой на притчевый характер этой, казалось бы, такой простой, незатейливой истории о непонимании в семье, ставших чужими детях, готовых отправить своих отцов в приют для престарелых. Вот уж и впрямь одинокое житье-бытье Амбры кажется предпочтительнее многочисленных родственников, сыновей, их жен, внуков, как у Бокки и Пальи.

Ее окно с гвоздикой то появляется, то словно становится размытым, то сменяется некоей картинкой, но оно постоянно здесь — рядом с беседующими на скамейке сквера персонажами как знак, символ присутствия этой странной женщины рядом с ними. Потому что «уходящей» и в то же время не покидающей нас «натурой» тех, кто еще недавно или давно был рядом, оказывая на нас свое необходимое влияние во вкусах, пристрастиях, привычках, в самом образе жизни — на самом деле, никуда не уходит, а остается глубоко внутри каждого.

Можно было бы предъявить немало претензий к режиссеру, который как-то неуловимо ускользнул от определенности концепции, то ли растерявшись перед незнакомыми известными артистами — Людмилой Чурсиной, Александром Диком и Виталием Стремовским, то ли доверившись им. И в этом последнем — не прогадал. Они вложили все свое мастерство в роли, явив тот не слишком ценимый сегодня критиками старомодный актерский театр, главное свойство которого — многокрасочная жизнь на сцене, полнокровное человеческое общение, объем характеров и психологические «связки» между персонажами.

Бокка и Палья время от времени повторяют фразу: «Нас было много… Хорошее было время…». И слова эти звучат для тех, кто умеет слушать и слышать, воспоминанием не только о друзьях и близких, но и о «золотом веке» многонационального советского театра, возросшего от корней русского психологического…

«Осенняя история» в восприятии и осуществлении замечательных артистов стала не мелодрамой, а подлинной трагикомедией, в которой обе части определения несут одинаковую смысловую нагрузку. А образ, трактованный Людмилой Чурсиной, добавляет к жанровой определенности свою мистико-тревожную ноту. Она проявится в полной мере в финале, когда старики, тщательно приготовившись к побегу, соберутся в дорогу. И в этот момент появится Амбра в том одеянии, в котором она играла столь дорогую для нее роль Странницы в спектакле Александра Бурдонского «Та, которую не ждут». Как знак неизбежного ухода одного из них. И — заберет его с собой, в Вечность…

Людмила Чурсина настояла на том, чтобы использовать в финале именно этот костюм. Он напоминал ей счастливые месяцы работы с Александром Бурдонским и, на ее абсолютно оправданный взгляд, помогал «достроить» образ Амбры, восходящей в своем пути от бывшей воспитательницы детского сада, комичной пенсионерки до образа Судьбы, твердо знающей, что ждет каждого…

Несколько лет назад Людмила Алексеевна Чурсина «продлила» общение с режиссером, которого тоже с полным правом можно назвать главным для нее. Тем более что встреча и совместная работа случились в тот момент, когда она была еще молодой ленинградской актрисой.

О спектакле «Супруги Каренины» в постановке Розы Сироты уже говорилось на этих страницах. А десятилетия спустя с режиссером Павлом Тихомировым вновь родился спектакль, в котором Людмила Чурсина играет с Евгением Князевым. Основой послужила та давняя работа, в которой молодая актриса открыла для себя не только особенности существования в камерном пространстве, но целый космос восприятия литературы, культуры, партнерского существования.

Нынешний спектакль «Каренины» в каких-то моментах непростых взаимоотношений супругов, в напряженности их общения усложнен и уточнен с учетом нашего изменившегося времени. Но едва ли не в первую очередь, он усложнен профессиональным мастерством и самим личностным опытом Людмилы Чурсиной и Евгения Князева.

Потому, скорее всего, и воспринимается более трагично и болезненно зрителями. Особенно — теми, кто был свидетелем давнего спектакля.

За недолгое время своего существования этот спектакль был показан не только в Москве, в музейных залах, в Белой камерной гостиной ЦАТРА, но и в разных городах, на различных фестивалях, и везде вызывал сопереживание и стремление возвыситься над школьно-институтскими впечатлениями об Алексее Каренине у старших поколений, а молодых зрителей призывал своим глубоким проникновением в характеры мужчины и женщины, тонкой психологической вязью их отношений не торопиться судить поверхностно и безапелляционно кого бы то ни было.

Чурсина и Князев проживают перипетии этого жизненного сюжета с таким темпераментом и эмоциональной возвышенностью, что зрительный зал буквально не дышит на всем протяжении спектакля…

Диалоги ненавязчиво переходят в толстовские комментарии, вновь возвращаются к диалогам персонажей, и текст звучит тем драгоценным единством мысли и чувства, что присущ подлинно классической прозе. Минималистское сценическое оформление, костюмы — все «уведено» в почти неуловимые детали, чтобы ничто не отрывало от напряженности внутреннего сюжета, все отдано мастерству артистов…

И еще одно новое, непривычное для актрисы появление в стенах родного театра время от времени (хотя и крайне редко!) происходит у Людмилы Чурсиной — встречи со зрителями, с одной стороны, схожие по жанру с небольшими творческими вечерами, с другой же — дающие возможность свободного импровизированного общения.

На маленькой сцене — гримировальный столик и вешалки со сценическими платьями особенно дорогих для актрисы героинь. Она не переодевается, лишь прикасается к ним и — чудом возникает атмосфера спектакля, идущего на сцене по сей день или ушедшего из репертуара. И происходит некое волшебство: перед нами — персонаж, фрагменты монолога которого естественно продолжают свободное общение с залом. Переходы не ощущаются, потому что для Людмилы Чурсиной ее героини оставили неизгладимый след в душе, может быть и скорее всего, в чем-то сформировав черты личности.

Зрители не задают вопросов, как принято это бывает на творческих встречах, потому что органичность «перетекания» из роли в жизнь и обратно создает удивительный эффект происходящего не когда-то и сегодня, а неразделимого «тогда» и «здесь и сейчас»…

Человек застенчивый, предельно скромный, Людмила Алексеевна очень боялась этих встреч, но, мне кажется, именно они, совсем редкие, но необходимые аудитории, смогли пробудить и в чем-то, быть может, укрепить уверенность актрисы в себе, которой ей порой недостает…

В отличие от многих своих коллег-ровесниц, Людмила Алексеевна Чурсина оказалась, если позволительно так выразиться, перевостребована в телевизионных и киносериалах. Собственно, произошло это с самого начала 2000-х, когда снимались упоминавшиеся на этих страницах «Райские яблочки», «Дыши со мной», «Маргоша», «Интерны» и другие. Но в последние годы их стало значительно больше. Не могу, к сожалению, сказать, что все они отличаются разнообразием и изысканным вкусом, но Чурсина в них умудряется (порой — поверх сценария и режиссуры) создать образ незаурядный.

И здесь вновь вернемся в далекие 80-е годы, столь небогатые на сериальное производство.

Одним из самых популярных на протяжении лет был и остается до сей поры сериал «Следствие ведут ЗнаТоКи». Его и сегодня часто показывают на разных каналах телевидения с неизменным зрительским успехом. В том числе — и у молодых поколений зрителей.

В одном из фильмов этого старого сериала под названием «Бумеранг» Людмила Чурсина блистательно сыграла одну из сложнейших ролей — матери циничного мерзавца Марата, известной исполнительницы романсов Вероники Быловой. Об этой женщине, о ее внешнем облике и внутреннем мире и образе жизни можно сказать разве что «чистейшей прелести чистейший образец». И Чурсина нашла особые, акварельные краски для обрисовки своей героини, замкнувшейся на искусстве и сыне, которого она не просто обожает — боготворит, считая невероятно талантливым, красивым, мужественным. И потому — таким же одиноким в окружающем мире, как и она сама. Нет, себя она исключительной отнюдь не воспринимает, просто гармония мира для Вероники Быловой исчерпывается творчеством и сыном — более ничего и не надо. Она не видит того, что для всех очевидно с первого же взгляда на Марата: неискренний, мнящий себя сверхчеловеком, способным управлять волей и поступками разных людей, потому что все они — ниже по разуму. Он довольствуется жизнью, обустроенной для него матерью — уютным домом, где всего в достатке, ее частыми гастролями, чтобы как можно больше заработать для обожаемого дитятки, уверенностью в том, что Марат именно ей принес жертву, бросив увлечение альпинизмом.

Как же органична, естественна и женственна Людмила Чурсина в этой роли! Как тщательно и любовно отработана каждая мельчайшая деталь! Невозможно оторваться от ее фигуры, когда она, торопясь домой, проходит в толпе по улице — отрешенная от всего, и вдруг выхватывает взглядом педагога университета, руководителя кандидатской диссертации Марата. Она догоняет его, говорит о том, что не раз хотела прислать билеты на свои концерты, но сын отговаривал, говоря о занятости своего руководителя, вот она и не решалась. И… узнает, что Марат давно отчислен из аспирантуры за то, что в последнем восхождении альпинистов бросил умирать двух новичков, чтобы спастись самому. И жена ушла от него вовсе не по вине Быловой, как она считала, а именно поэтому.

Словно внезапно брошенная в реальность из своего возвышенного мира, Вероника Чурсиной спешит в дом к матери и сестре одной из погибших. Но сестра не пускает ее в квартиру, на лестничной площадке говоря о том, что ее сын — мерзавец и трус.

Ослепление героини развеивается медленно и очень горько: Людмила Чурсина лишь мимикой отыгрывает постепенное мучительное не прозрение еще, но последние надежды на то, что произошла роковая ошибка: ее сын не может оказаться не таким, каким виделся ей всегда! Но подслушанный разговор Марата с приятелями, которых он инструктирует, каким образом и в какое время лучше ограбить кассу института, ставит последнюю точку…

Мы не видим, как Вероника Былова собирает сумку с самым необходимым — только ее взгляд, которым она окидывает свою комнату, только руки, бережно, нежно закрывающие клавиатуру рояля. Профиль запирающей навсегда за собой дверь женщины, ее спину, когда она спускается по лестнице. И звучание ее любимого романса. Все…

А в финале, когда арестованный Марат предстанет перед Знаменским и будет пытаться оправдать себя, следователь даст ему письмо матери — прощание с ним, с жизнью, со всеми иллюзиями, которыми она жила. Закадровый голос Людмилы Чурсиной прозвучит просто, без надрыва. Знаменский сообщит Марату, что она уехала не на гастроли, а в Костромскую область, откуда была родом, чтобы там покончить с собой. А любимый сын взорвется проклятиями: «Дура! Бросила меня одного! У нее масса влиятельных поклонников, она должна была в ногах валяться, спасать!..» Он скомкает и отшвырнет на пол эти страшные страницы, которые после его ухода следователь бережно соберет и разгладит. И будет звучать и звучать романс…

Я позволила себе так подробно остановиться на «Бумеранге» не только потому, что искренне считаю эту работу Людмилы Чурсиной равной многим прославленным фильмам с ее участием, но и еще по одной немаловажной причине.

В сериале «Следствие ведут ЗнаТоКи» снимались, как правило, замечательные мастера с богатым театральным опытом, который они распространяли и на телевизионные сюжеты. Стоит назвать имена лишь некоторых: Леонид Броневой, Леонид Марков, Александр Кайдановский (он в этом списке — исключение по театру), Эмилия Мильтон, Наталья Тенякова, Антонина Дмитриева, Николай Пастухов, Николай Волков, Армен Джигарханян, Николай Скоробогатов, Юрий Лученко, Ия Савина, Василий Бочкарев, Наталья Гундарева, Анатолий Грачев, Анатолий Ромашин… И другие — подлинные звезды театров, в которых играли. Да и сама «доблестная троица» главных персонажей — Георгий Мартынюк, Эльза Леждей, Александр Каневский — была широко известна и любима зрителями не только кинематографа, но едва ли не в первую очередь театра. И играли они эти милицейские истории всерьез, без каких бы то ни было скидок, ничуть не оберегая себя, не считая этот труд «халтурой».

Чего, к сожалению, не скажешь о звездах сегодняшних за нечастым исключением.

Разумеется, и отношение к сериалам изменилось, но не оттого ли, в значительной степени, что продюсерам и режиссерам «лицо» стало намного важнее и сути, и сюжета, не говоря уже о психологическом раскрытии характеров?

Да и если судить по гамбургскому счету, сериал сериалу рознь. В особенности — если размышлять и говорить о детективах. А на долю Людмилы Чурсиной последние годы, в основном, приходились именно детективы. Но мастерство, желание работать и, может быть, сам не до конца осознанный факт того, что режиссеры выделяют ее из числа ровесниц, заставляли актрису не относиться ни в малой мере торопливо, без нахождения каких-то «манков» к стремительным, как правило, съемкам в сериалах как к «поденщине».

Характерно признание режиссера сериала «Коготь из Мавритании» Натальи Хлопецкой: «Это не первый проект, в котором мы работаем вместе с этой прекрасной актрисой, потрясающим человеком и верным другом. Так уж совпало, что в момент работы над фильмом у Людмилы Алексеевны была травма ноги, и ей было сложно долго стоять. Но даже такая проблема со здоровьем актрисы хорошо сочеталась с тем, что было задумано по сценарию. По замыслу авторов, ее героиня ходит с помощью трости. Но я знала и раньше, что, несмотря на все трудности, которые у нас будут, она никогда не подведет и никогда не устроит истерики. Не покажет, что ей тяжело».

Съемки картины проходили в Москве. Важные сцены с героиней Людмилы Чурсиной снимали в старых винных погребах, можно представить, насколько трудно было актрисе преодолевать ступени, сосредотачиваясь на образе. А образ Анубис был не просто загадочным — мистическим. Это открывало в актрисе новые горизонты, приобретенные в работе с Александром Бурдонским над спектаклем «Та, которую не ждут». Полагаю, что для Людмилы Чурсиной театральный опыт, применяемый к современному киноопыту, оказался и интересным, и полезным для сериала в целом.

Зрители оценили «новое качество» актрисы, по одному из многочисленных отзывов, «она, как всегда, была надменна и прекрасна». Но не только это. Мистика, пронизывающая образ (то, что становится все более привлекательным для современного искусства), была ненавязчивой, не показной, а органичной…

Прямо противоположная роль — в сериале «Призраки Замоскворечья», где героиня Чурсиной, Татьяна Васильевна, предстает персонажем непривычным. Она приходит в ателье, куда стремится столичная элита, завсегдатаем — всех знает, ко всем относится доброжелательно и демократично, но стоит появиться хамоватой и самоуверенной певичке, как весь облик Татьяны Васильевны меняется до неузнаваемости. Чтобы избавить от незаслуженного унижения сотрудников и владелицу ателье Надежду, но главное — поставить на место зарвавшуюся «звезду», Татьяна Васильевна становится высокомерной, надменной; меняются интонации, ледяным становится взгляд сверху вниз, каждое слово срывается с уст, подобно стреле. Но как только «звезда» торопливо исчезает, откровенно боясь связываться со светской львицей, вновь становится собой: женщиной, твердо знающей, что такое человеческое достоинство и не позволяющей никому и никогда попирать его…

Всего два эпизода, но сколько же в них вложено не только профессионального мастерства актрисы, но и ее личностного осознания допустимых и недопустимых границ в обыденной жизни!..

И еще одну работу Людмилы Чурсиной нельзя было не заметить — главную роль в сериале «Чисто московские убийства», где она сыграла бизнес-леди, владелицу сети салонов красоты под названием «Екатерина Великая», Екатерину Власову. Екатерина создала с нуля свою «империю», но достаточно старомодные для сегодняшней нашей реальности представления о границе между добром и злом продолжают в ее душе процветать. То, что границы эти стираются для все большего количества людей, помогает ей открыть в себе свойства детектива. Упрямство и феноменальное упорство заставляют Екатерину Власову все более умело и изобретательно раскрывать преступные замыслы и криминальные интриги.

Едва ли не главная черта этой героини — при любых обстоятельствах не забывать о том, что есть совесть. «Совесть, благородство и достоинство» из стихотворения Булата Окуджавы, приведенные в начале этой книги, — путеводная звезда, что ведет Власову к распутыванию сложных клубков. Екатерине Власовой преданы друзья, ее боятся враги, но уважают все без исключения, несмотря на самоуверенность и надменность.

Людмила Алексеевна вспоминает: «Сразу сказала режиссеру: чтобы я могла преодолеть себя, входить в роль буду с того момента, как шагну на съёмочную площадку. Мне не свойственна резкость, обычно я более контактна, и в жизни с людьми общаюсь мягко, в отличие от Власовой. Съёмочная группа и режиссер Филипп Иванович Коршунов относились ко мне с пониманием. И к возможностям моего возраста, к тому, как и что я должна и буду делать. Предупредила и гримёров, остальных участников и партнёров по фильму: имейте ввиду, что я буду бесконечно жёсткой, резкой и нетерпимой к неточностям и каким-то „необязательствам“. Так и входила в образ».

О своей героине Чурсина говорила: «Она борется с полицией, с обстоятельствами. И, в общем-то, при всей жёсткости и характере ее уважают, потому что она — человек слова. Власова сказала — Власова сделала. Чувство справедливости в ней настолько гипертрофировано, что она не замечает, как практически остается в поле одна. При этом к Даше, своей помощнице, которая помогает ей разбираться с Интернетом, сегодняшними нововведениями, всякими технологическими делами, она вполне справедлива. Требуя полной отдачи и ответственности, Власова в то же время желает ей хорошей судьбы, выступив против ее союза с Игорем. Ей кажется, что сын не очень надежный и не очень соответствующий девушке человек и мужчина».

В первых сериях зрители, давние поклонники Людмилы Чурсиной, все как один восстали против черного длинноволосого парика, который отчасти старил актрису, но главное — был не совсем уместным для владелицы известных косметических салонов, являющейся иконой стиля во всем и для всех. К счастью, создатели фильмов это «услышали»…

Кое-кто счел сценарий попыткой создать нашу отечественную мисс Марпл. Но это было явной натяжкой и в какой-то степени скрытым недоброжелательством: английская уютная старушка актрисы Джоан Хиксон, как и последующие, более молодые и импозантные Джеральдин Макьюэн и Анджела Лэнсбери, ни малейшего сходства не имели с Екатериной Власовой, воплощенной Людмилой Чурсиной. В первую очередь, по изначальным психологическим задачам создателей сериала.

Речь в нем шла именно о нашей отечественной любительнице распутывания жизненных клубков, не располагающей массой свободного времени (в отличие от героинь Дарьи Донцовой), а занятой своим бизнесом, но ощущающей острую необходимость установить непроходимые границы между Добром и Злом. Логическое мышление и стремление к гармонии становятся для Власовой своего рода долгом. Осознанным и не заменимым ничем иным. В ней, человеке былого воспитания и образования, неистребимыми остались те критерии и идеалы, которым не мешает современная деловая жизнь.

А как забавны и моментами просто трогательны ее взаимоотношения с помощником (Александр Яцко), соседкой-соперницей (Галина Петрова), ради конкуренции втянувшейся в процесс расследований, давним другом композитором (Ивар Калныньш)!

Были в последнее десятилетие роли не только в детективных сериалах, но и в сериалах мелодраматических, и в художественных фильмах, некоторые из которых вызвали значительный зрительский интерес. Например, «Иерей-Сан: Исповедь самурая», в котором Людмила Чурсина сыграла не главную, но достаточно серьезную роль Ульяны Бородиной. Или — «Чистое искусство», где актриса предстала в роли искусствоведа Натальи Николаевны. Но здесь важно не перечисление с кратким напоминанием сюжета, а то, что Чурсина никогда не задумывалась над тем, сколько текстовых страничек в предлагаемой ей роли — актрису интересовало лишь одно: можно или нельзя вылепить из этого материала психологию, характер. Иными словами, соответствует ли роль по своему наполнению традициям русского психологического театра. Если чувствовала, что можно за что-то «зацепиться» — охотно бралась за работу, если нет — с присущей ей деликатностью твердо отказывалась.

Потому каждая, даже почти эпизодическая ее роль была заметна, запоминалась не только звездным именем актрисы, но и внутренними открытиями, той новизной по сравнению с предыдущими работами, которые Людмила Алексеевна неизменно находила. А порой и изобретала.

Так скупыми средствами на небольшом по объему материале создавалась актрисой роль Евгении Николаевны, матери Любови Орловой в сериале «Орлова и Александров», отнюдь не блещущем открытиями и свершениями. Но Чурсину, более всего прочего, интересовали корни, генетическая связь поколений, которую актриса ценит едва ли не превыше многого. «Все мы — родом из детства» — для нее не просто возвышенная, ставшая хрестоматийной фраза, а суть человеческого формирования, продолжение матери в дочери.

И еще одну работу Людмилы Чурсиной стоит упомянуть — сериал «Так не бывает» (режиссер Наталья Хлопецкая). Громкого успеха, как, впрочем, и особой популярности сериал не снискал, хотя пользователи Интернета активно расхваливали его на все лады, отмечая романтичность, легкость, лиричность, выразительную игру известных артистов. Регину Синельникову, мать молодой героини Даши, сыграла Людмила Чурсина.

История, как определила режиссер, шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта» наоборот, когда страдают не дети от конфликтов родителей, а родители, которые не могут устроить свое счастье из-за детей. В интервью режиссер отмечала, насколько помогали ей советы мудрой Людмилы Алексеевны Чурсиной — в плане психологических оттенков отношений между поколениями «отцов и детей».

К слову, эта очень важная черта — попытаться понять и постараться принять точку зрения, доводы в споре любого человека, право молодых на самопроявление и самоутверждение — неотъемлемая черта личности Людмилы Чурсиной. Хотя… не всегда получается это полностью.

Когда еще только было объявлено во всех средствах массовой информации о выходе 16-серийного фильма Юрия Мороза «Угрюм-река», к ней, признанной несколькими поколениями звезде старой ленты, обращались с вопросами: как она относится к повторной экранизации? Чего ждет от нового фильма?

Чурсина отвечала: «Очаровательная женщина — актриса Пересильд. Она очень многогранная. Это другая женщина, нежели моя Анфиса. Но есть вещи, которые она просто блистательно делает, и я надеюсь, что ей удастся в „Угрюм-реке“ по-своему осмыслить этот самобытный мощный женский характер, эти чувства». Позже, когда на телевизионных экранах появились первые серии, Людмила Алексеевна прокомментировала: «Я люблю это произведение, я люблю эту роль и с удовольствием ее играла. Снимали на Свердловской киностудии, студия бедная, денег мало — из одного платья перешивали то кофту, то юбку, то чепчик. Всё это было достаточно бедно, но с душой, потому что такие роли и такие произведения попадаются даже не каждое десятилетие.

Естественно, всегда будут желающие на хорошем материале поработать. Но тут нужно посмотреть все, а потом уже судить, как там Юлия Пересильд, как там Александр Горбатов в роли Прохора. У нас были замечательные артисты, мощные.

Я посмотрела отрывками, полностью посмотреть пока не было времени. Так что пока сложно судить, но мне кажется, у нас мощнее все было.

У каждого свое восприятие и понимание. Прошло время, новые герои, новые представления о чувствах, о страстях. Очень хороши пейзажные съемки, а все остальное я не берусь судить».

Гораздо определеннее высказался Владимир Макеранец, работавший на фильме Ярополка Лапшина оператором Свердловской киностудии: «Я посмотрел маленький кусочек, и мне этого стало достаточно. Перешибить лапшинскую „Угрюм-реку“ не получилось. Я не хочу хаять артистов этой экранизации, и никакой предвзятости тут нет, но актерский состав у Лапшина очень сильный. Пейзажи — да, красиво, здорово, но ощущения того времени нет, на мой взгляд. Люди жили в то время, свои какие-то отношения, характеры. В этой экранизации не получилось. Да и зачем экранизировать произведение заново? Этого я тоже не понимаю.

Говорить, что та экранизация устарела, нельзя. Там все в фокусе, черно-белое кино, есть ощущение времени — что еще надо? А в новой что современное? Съемочная камера цифровая, но изображение есть изображение, неважно, на что ты снимаешь. Они хуже не по техническому качеству, а по творчеству. Если кто-то сможет заново изобрести велосипед, дай бог ему здоровья, но тут не получилось».

Почти единодушно восстали зрители, видевшие и запомнившие фильм 1968 года, именно против Анфисы в исполнении Юлии Пересильд, отказав ей в харизме, исходившей от Людмилы Чурсиной. А режиссер 16-серийной «Угрюм-реки» высказал свой взгляд, в котором многое прозвучало попыткой оправдания своей работы: «Каждое зрительское поколение, на мой взгляд, должно иметь свой взгляд на классику. Классика потому и классика, что она позволяет интерпретацию в том или ином виде. Прежняя картина вышла 50 лет назад. Что за интернет-пользователи, которые помнят и знают тот фильм?

Это 50–60-летние люди должны быть, которые говорят, что это с детства их любимый фильм. Вы внимательно его посмотрите, а не зашоренными глазами своего детства. Вот сейчас включите и посмотрите. Сначала восстановите в памяти, а потом говорите. В детстве у всех деревья были повыше и сахар слаще. Если человек смотрел „Угрюм-реку“ в детстве и сейчас сравнивает с нашей экранизацией, у меня нет вопросов».

Отчасти поддержал режиссера и киновед Вячеслав Шмыров, заметивший: «Фильм Ярополка Лапшина при всех своих качествах, к сожалению, технически очень устарел, несмотря на выдающиеся актерские работы. Никто не сделал попытки его вовремя отреставрировать.

Тот фильм стали забывать. Он, может, и стал событием, но только для людей старших поколений, а другие поколения уже этот фильм не знают. Сама тема благодатная — Урал, Сибирь, покорение новых пространств, борьба с явлениями природы, могучие характеры, купечество, русский капитализм, который делает первые шаги… Это очень благодатно для кино, потому что дает возможность для показа природы, каких-то совсем потаенных уголков того же Урала.

Это богатый материал для актерских работ, потому что здесь мощнейшие индивидуальности. Поэтому возвращение к такому роману очень естественно, другой вопрос — что получилось…»

Режиссер и киновед, как представляется, правы в своих суждениях лишь отчасти: поколения, не знавшие версии Ярополка Лапшина, получили эту возможность при повторе фильма телевидением, как и те, кто мог сверить детские и юношеские впечатления с сегодняшними. И оценки многих оказались все же в пользу старой ленты — слишком мощными, захватывающими были прежние образы героев…

Я позволила себе столь подробно остановиться на этой полемике по той простой причине, что в высказываниях Людмилы Алексеевны Чурсиной ощущается редкая для дня сегодняшнего деликатность и мягкость суждений. Трудно даже представить себе, как восприняли бы «покушение» на свое прошлое нынешние звезды, бросающиеся в бой на всевозможных ток-шоу, когда дело их не касается. А уж если касается…

К счастью, моя героиня принадлежит к другой породе. У нее своя, незаемная «категория души», которой Людмила Чурсина не изменяет ни в чем и никогда.

Роли в театре

Ленинградский драматический театр им. А. С. Пушкина

1970

«Дети солнца». М. Горький. Режиссер А. Сагальчик. Лиза Протасова

1975

«Иванов». А. П. Чехов. Режиссер А. Сагальчик. Саша Лебедева

1977

«Веранда в лесу». И. Дворецкий. Режиссер И. Горбачёв. Лида

1978

«Молва». А. Салынский. Режиссер А. Сагальчик. Аля Батюнина

Центральный академический театр Советской (Российской) армии

1984

«Идиот». Ф. Достоевский. Режиссер Ю. Ерёмин. Настасья Филипповна

1985

«Рядовые». А. Дударев. Режиссер Ю. Ерёмин. Вера

1986

«Макбет». У. Шекспир. Режиссер И. Унгуряну. Леди Макбет

1987

«Ленинградец». А. Червинский. Режиссер Ю. Ерёмин. Раиса Ивановна

1989

«Павел I». Д. Мережковский. Режиссер Л. Хейфец. Императрица Мария Федоровна

«Боже, храни короля». С. Моэм. Режиссер Л. Хейфец. Ив

1992

«Маскарад». М. Лермонтов. Режиссер Л. Хейфец. Баронесса Штраль

«Прощальный свет». П. Павловский. Режиссер Я. Губенко. Эрнестина Фёдоровна Тютчева

1994

«Орестея». Эсхил. Перевод Б. Шекасюк. Режиссер П. Штайн. Пифия

2000

«Дуэт для солистки». Т. Кемпински. Режиссер А. Бурдонский. Стефани Абрахамс

2009

«Та, которую не ждут». А. Касона. Режиссер А. Бурдонский. Странница

2011

«Элинор и ее мужчины». Д. Голдмен. Режиссер А. Бурдонский. Элинор Аквитанская

2013

«Игра на клавишах души („Лив Штайн“)». Н. Харатишвили. Режиссер А. Бурдонский.

Лив Штайн

2015

«Этот безумец Платонов». А. П. Чехов. Режиссер А. Бурдонский. Генеральша Анна Петровна

2019

«Осенняя история». А. Николаи. Режиссер В. Варецкий. Амбра

Роли в других театрах и в антрепризе

1993

«Княгиня Ольга». Ю. Волков. РАМТ. Режиссер О. Гарибова. Княгиня Ольга

1995

«Самое дорогое — бесплатно». Юкио Мисима. Антреприза. Режиссер Ю. Ерёмин. Домработница

1997

«За зеркалом» Е. Гремина. Антреприза «Русская школа». Режиссер О. Глубокова. Екатерина II

1998

«Супруги Каренины» по роману Л. Н. Толстого. Литературно-драматическая (Пушкинская) студия при Ленконцерте. Режиссер Р. Сирота. Анна Каренина

2009

«Ханума». А. Цагарели. Антреприза. Режиссер Р. Манукян. Ханума, Текле и тетушка Ануш

2010

«Калейдоскоп любви». Антреприза. Режиссер К. Таран. Александра Вострикова

Роли в кино

1961 — Две жизни — швея

1961 — Когда деревья были большими — Зоя

1962 — На семи ветрах — Настя, медсестра

1963 — Утренние поезда — Тонечка

1964 — Донская повесть — Дарья

1965 — Погоня — рабочая на строительстве шоссе

1965 — Год как жизнь — Ильза

1966 — Два билета на дневной сеанс — Инка-эстонка

1967 — Весна на Одере — Таня

1967 — Туманность Андромеды — Лума Ласви

1968 — Виринея — Виринея

1968 — Журавушка — Марфа

1968 — По Руси — рязанка Татьяна

1968 — Угрюм-река — Анфиса Петровна Козырева

1968 — Щит и меч (серия № 1 «Без права быть собой») — фройляйн-ефрейтор

1969 — Адъютант его превосходительства — Оксана

1970 — Любовь Яровая — Любовь Яровая

1970 — Олеся — Олеся

1971 — Шутите? (новелла «Вандербуль бежит за горизонт») — актриса

1971 — Гойя, или Тяжкий путь познания — Пепа

1972 — На углу Арбата и улицы Бубулинас — Ксения

1972 — Приваловские миллионы — Зося Ляховская

1972 — Схватка — Ханна Эккерт

1973 — Открытая книга — Татьяна Петровна Власенкова

1974 — Обещание счастья — Даша / Ольга Андреевна Башилова / Елена Петровна

1976 — Сказ про то, как царь Пётр арапа женил — императрица Екатерина I

1976 — Дневник Карлоса Эспинолы — настоятельница католического монашеского ордена

1977 — Собственное мнение — Бурцева

1977 — И это все о нем — Анна

1977 — Личное счастье — Анастасия Михайловна

1979 — Гонка с преследованием — Клавдия

1980 — Братья Рико — Джулия Рико

1981 — На Гранатовых островах — Катлен Габю

1981 — Помнить или забыть — Нина Янсон

1981 — Факты минувшего дня — Ксения Павловна Михеева

1981 — Долгая дорога в дюнах — Катерина

1982 — Шапка Мономаха — Екатерина Ивановна, директор школы

1982 — Бой на перекрестке — мать Юнны

1983 — Демидовы — императрица Екатерина I

1983 — Ювелирное дело — Зоя Семёновна Малинина / Татьяна Семёновна Малинина

1985 — Русь изначальная — Анея

1986 — Досье человека в «Мерседесе» — Светлана

1987 — Следствие ведут ЗнаТоКи. Бумеранг — Вероника Антоновна Былова

1990 — Любовь немолодого человека — Ирина Дмитриевна Синельникова

1990 — Убийство свидетеля — Светова

1991 — Графиня — Нина Григорьевна

1991 — Дело Сухово-Кобылина — Мария Ивановна Сухово-Кобылина

1991 — Умирать не страшно — Ирина

1992–1994 — Горячев и другие — Зинаида Васильевна, мать Горячева

1993 — Кодекс бесчестия — мама Сергея Реброва

1994 — Хаги-Траггер — Наталья

2000 — Черная комната (киноальманах) (фильм № 5 «Состояние аффекта»)

2002 — Тайная сила — Катерина Степановна, мать Насти

2003 — Другая жизнь — мать Кати

2004 — Потерявшие солнце — Екатерина Васильевна Солитянская

2004 — Место под солнцем — мать Кати

2004 — Надежда уходит последней — Лидия Михайловна, свекровь Надежды

2005 — Двое у елки, не считая собаки — Люся, жена хозяина

2005 — Подлинная история поручика Ржевского — бабушка

2005 — Рысак — комиссар

2006 — Рассмешить Бога — Софья Григорьевна, попутчица в поезде

2006 — Вакцина — Тамара Галата

2006 — Погоня за ангелом — Мария Павловна Васильева

2007 — Держи меня крепче — Виктория Святославовна

2007 — Дом на Английской набережной — Анна

2007 — Застава — мать Латникова

2007 — Срочно в номер (фильм № 7 «Черные дыры») — Красовская

2007 — Юбилей — Анна Сергеевна Грановская

2008 — Мой муж — гений — Кора Ландау

2008 — Почтальон

2008 — Райские яблочки — учительница Мария Васильевна

2008 — Хочу ребенка — Лариса Петровна Третяк, мать Леры

2008–2010 — Маргоша — Ирина Михайловна, мама Андрея Калугина

2009 — Бабушка Ада — Ада

2009 — Ловушка — Алоиза Анатольевна Светлова

2009 — Осенние цветы — Эдит Береш

2009 — Две стороны одной Анны — Валентина Ивановна

2009 — Райские яблочки. Жизнь продолжается — учительница Мария Васильевна

2009 — Щенок — бабушка Валеры

2010 — Дыши со мной — Нина Ивановна

2010–2016 — Интерны — Марина Александровна, мать Анастасии Кисегач

2011 — Карамель — бабушка Андрея Морозова

2011 — Костоправ — Анна Андреевна Старцева

2011 — Олимпийская деревня — соседка

2011 — Поединки (фильм № 10 «Две жизни полковника Рыбкиной») — Зоя Воскресенская

2012 — Закрытая школа — Клавдия Сафронова / Теодора Раубер

2012 — Дыши со мной 2 — Нина Ивановна

2012 — И отцы, и дети — Ирина Павловна

2012 — Как выйти замуж за миллионера — Серафима Георгиевна

2012 — Охота на гауляйтера — Галина Васильевна Помазан в 1970-е годы

2012 — Преступление по наследству — Людмила Звягинцева

2012 — Синдром дракона — Инна Исаева

2013–2018 — Два отца и два сына — Анжела Борисовна, мама Инги

2013 — 7 главных желаний — фея

2013 — До смерти красива — Алиса Ланская, модельер

2013 — Как выйти замуж за миллионера 2 — Серафима Георгиевна

2013 — Людмила — Алла Дмитриевна, мать Воробьёва

2015 — Иерей-Сан: Исповедь самурая — Ульяна Бородина

2015 — Орлова и Александров — Евгения Николаевна, мать Любови Орловой

2016 — Коготь из Мавритании-2 — Анубис

2016 — Чистое искусство — Наталья Николаевна, искусствовед

2017 — Чисто московские убийства — Екатерина Власова

2018 — Купель дьявола — Агнесса Львовна

2018 — Так не бывает — Регина Ивановна Синельникова

2018 — Чужая кровь — бабушка Зины

2019 — Призраки Замоскворечья — Татьяна Васильевна

2019 — Счастье — это… Часть 2 — Дементьева

2019 — Чисто московские убийства 2 — Екатерина Власова

Телеспектакли

1970 — Прощай, оружие! — Кэтрин Баркли

1985 — Такой странный вечер в узком семейном кругу — Дина Александровна

1987 — Белые розы, розовые слоны… — Молли Иган

2009 — Ханума — тетушка Ануш

2012 — Та, которую не ждут — Странница

Иллюстрации

Людмила Чурсина. 1970-е гг.

С отцом Алексеем Федоровичем, матерью Геновефой Ивановной и сестрой Эвелиной

Портрет Людмилы Чурсиной на открытке 1960-х гг.

Людмила Чурсина. 1970-е гг.

Снимок для журнала HELLO

XVII Международный кинофестиваль в Сан-Себастьяне. Испания. Гран-при за роль в фильме «Журавушка». 1969 г.

XVII Международный кинофестиваль в Сан-Себастьяне. Испания. 1969 г.

С Владимиром Меньшовым

С Людмилой Гурченко. Поездка в Болгарию с группой Союза кинематографистов

С Никитой Михалковым. Неделя российского кино в Риге. 1995 г.

Поездка в Нью-Йорк. 1987 г.

Поездка в Египет с группой Союза кинематографистов

Поездка в Египет с группой Союза кинематографистов

С Иннокентием Смоктуновским. Сахара

Сан-Себастьян. Испания. 1969 г.

С итальянской актрисой Клаудией Кардинале

С композитором Раймондом Паулсом

С польским актером Даниэлем Ольбрыхским. IX Московский международный кинофестиваль. 1975 г.

Кинофестиваль в Твери

На кинофестивале в Нью-Дели. С президентом страны. 1965 г.

С Георгием Жжёновым. Кинофестиваль в Твери

На показе новой коллекции Dora Blank. Volvo-Неделя моды в Москве. 2010 г.

На показе новой коллекции Dora Blank. Volvo-Неделя моды в Москве. 2010 г.

Людмила Чурсина. 2000-е гг.

«Павел I». В роли императрицы Марии Федоровны. Режиссер — Л. Хейфец. Центральный академический театр Российской армии. 1989 г.

«Иванов». В роли Саши Лебедевой. Режиссер — А. Сагальчик. Ленинградский театр драмы имени А. С. Пушкина. 1975 г.

«Боже, храни короля». В роли Ив. Режиссер — Л. Хейфец. Центральный академический театр Российской армии. 1989 г.

«Рядовые». Режиссер — Ю. Ерёмин. Центральный академический театр Российской армии. 1985 г.

«Рядовые». Вера — Людмила Чурсина, Дугин — Игорь Ледогоров

«Дуэт для солистки». В роли Стефани Абрахамс. Режиссер — А. Бурдонский. Центральный академический театр Российской армии. 2000 г.

«Идиот». Настасья Филипповна — Людмила Чурсина, Мышкин — Аристарх Ливанов. Режиссер — Ю. Ерёмин. Центральный академический театр Российской армии. 1984 г.

«Идиот». Настасья Филипповна — Людмила Чурсина, Мышкин — Борис Плотников

«Идиот». Настасья Филипповна — Людмила Чурсина, Епанчин — Александр Петров, Тоцкий — Владимир Зельдин

«Макбет». В роли Леди Макбет. Режиссер — И. Унгуряну. Центральный академический театр Российской армии. 1986 г.

«Ханума». В роли Текле. Антреприза

«Ленинградец». В роли Раисы Ивановны. Режиссер — Ю. Ерёмин. Центральный академический театр Российской армии. 1987 г.

«Императрица». В роли Екатерины Великой. Режиссер — О. Глубокова. Антреприза. Гильдия актеров и Театральная мастерская «Русская школа»

«Боже, храни короля». В роли Ив. Режиссер — Л. Хейфец. Центральный академический театр Российской армии. 1989 г.

«Прощальный свет». Эрнестина — Людмила Чурсина, Тютчев — Игорь Ледогоров. Режиссер — Я. Губенко. Центральный академический театр Российской армии. 1992 г.

«Этот безумец Платонов». В роли генеральши Анны Петровны. Режиссер — А. Бурдонский. Центральный академический театр Российской армии. 2016 г.

«Этот безумец Платонов». Генеральша Анна Петровна — Людмила Чурсина, Михаил Васильевич Платонов — Игорь Марченко

«Элинор и ее мужчины». Элинор — Людмила Чурсина, Генри — Сергей Колесников. Режиссер — А. Бурдонский. Центральный академический театр Российской армии. 2011 г.

«Дура, это любовь». С Ольгой Волковой. Режиссер — В. Дубровицкий. Антреприза. 2008 г

«Макбет». Леди Макбет — Людмила Чурсина, Макбет — Владимир Сошальский. Режиссер — И. Унгуряну. Центральный академический театр Российской армии. 1986 г.

«Павел I». Императрица Мария Федоровна — Людмила Чурсина, Павел — Олег Борисов. Режиссер — Л. Хейфец. Центральный академический театр Российской армии. Борисов. 1989 г.

«Игра на клавишах души». Лив Штайн — Людмила Чурсина, Эмиль Штайн — Александр Дик. Режиссер — А. Бурдонский. Центральный академический театр Российской армии. 2013 г.

«Элинор и ее мужчины». В роли Элинор Аквитанской. Режиссер — А. Бурдонский. Центральный академический театр Российской армии. 2011 г.

Content

Наталья Старосельская
Людмила Чурсина
Путь к себе

Несколько страниц в начале

Глава 1. Дорога самопознания

Глава 2. Между сценой и экраном

Глава 3. Театр Судьбы

Глава 4. Актриса и ее режиссер

Глава 5. «Дело, которому ты служишь…»

Глава 6. Категория души

Роли в театре

Роли в кино

Иллюстрации