Евгений Шалашов

Тайная дипломатия

Пролог

Первое впечатление о Париже… курицы. Здесь их много, и шествуют они важно, а когда переходят улицы, не разбегаются перед идущим автомобилем, а продолжают идти по своим делам прямо и прямо. Так и французы – дорогу переходят вальяжно, никогда не торопятся. Если увидите, что кто-то в толпе вдруг дернулся, резко развернулся и метнулся в сторону – иностранец.

Куры клюют неторопливо, а уж как едят французы… Это ж надо так вдумчиво отрезать кусочек мяса, подцепить на вилку, поднести к губам, положить в рот, покатать там, очень медленно прожевать, запить глоточком вина, осмыслить проглоченное, опять отрезать… Убил бы.

Если верить фильмам, из всех парижских окон видна Эйфелева башня. Врут. Из моих не видно. Французские товарищи, которым поручалось заказать для советской делегации жилье, решили сэкономить, потому снимали апартаменты подешевле и, соответственно, подальше от главной достопримечательности Парижа. Конечно, Чичерину и прочим высокопоставленным особам досталась площадь Согласия, а мне, занимавшему в дипломатической табели о рангах самое низшее место, пришлось довольствоваться Венсеном. От центра довольно далеко, а окна комнаты выходят на другую сторону. Я бы любовался Венсенским замком, но вид перекрывали старинные здания, между которыми натянуты веревки с мокрым бельем.

Мне, кстати, приходится каждое утро спускаться в метро, ехать до Порта-Майо, а там пешком до площади Согласия, в гостиницу «Бургундия», где обитает Чичерин, и где проходят ежедневные заседания и совещания конференции.

Народ ругает Чичерина. Мол, скряга нарком, выдает суточные ежедневно, по десять франков. Спрашивается, что такое десять франков, если обед стоит пять франков, чашка кофе (в зависимости от удаленности и престижности кафе) от двадцати сантимов до одного франка, а та самая французская булка с хрустом – полтора? Зато вино… Не говорю сейчас про коньяк или марочные вина, но хорошим считается вино по пять-шесть франков за бутылку, приличным – полтора-два франка, а есть желание, можно напиться и на двадцать сантимов (стоимость проезда на метро туда и обратно).

Понимаю, почему русские эмигранты так быстро спивались в Париже. Хлеба нет, вина вдоволь. И с девушками можно договориться всего за пять франков, а при желании и бесплатно.

Как ни странно, но я оказался в более выигрышной ситуации, нежели «высокопоставленные» товарищи. Им-то сняли гостиницу с завтраком, а обедать и ужинать они должны за собственный счет, а мне достался пансион, где получаю и завтрак, и ужин. Завтрак – самый обычный. Чашка кофе, выпечка (не обязательно круассаны), немного масла и сыр. Хозяйка – мадам Лепети, дородная и смуглая особа, не слишком соответствовавшая своей фамилии[1], на постояльцах не экономила. На ужин мадам готовит либо густую бобовую похлебку с мясом, либо фрикадельки с томатом. А пообедать можно и поскромнее, не на пять франков, а на два, если взять кофе, да пару булочек. Свободного времени вдоволь, можно погулять по Парижу, полюбоваться на Собор Парижской Богоматери, пройтись к Эйфелевой башне, чтобы убедиться, что старая желтая краска плохо скрывает ржавчину, и символ города лучше бы перекрасить во что-то коричневое, как это случится потом. А уж какие книги лежали у букинистов на берегах Сены! Купил бы все, на сколько хватило бы моей заначки (двух золотых червонцев, один из которых сохранил со времен Великой войны).

Так и не понял, почему французы плачутся, что после войны у них жизнь плохая? Из-за того что вместо сорока сортов сыра осталось три? Или что трудно купить хороший картофель к зайчатине? У них, видите ли, так принято – к тушеному зайцу следует подавать только картошку. Беда… Зайцы есть, а с картошкой проблема. И еще здесь на каждом углу либо цветочные магазины, либо магазины нижнего белья, а Париж сходит с ума по шляпкам от Коко Шанель, словно бы и войны не было. Даже если вся французская экономика рухнет, они выживут только на экспорте шляпок и женских трусиков.

Да, все прекрасно, но мне здесь скучно. Занимаюсь всякой… ерундой. На днях провел воспитательную беседу среди молодых дипломатов, чтобы не жаловались на наркома в людных местах, особенно в кабаках. Еще предупредил касательно местных девушек. Все мы люди, все человеки, а француженки – особы легкомысленные, особенно те, кто на жизнь зарабатывает собственным телом, и «облико морале» советского человека куда-то девается, если перед ним очаровательное дитя парижской улицы. И даже очень очаровательное, но это смотря сколько выпил. Так вот, если уж все случилось, а девушка просит деньги – отдайте сколько просит, но о цене лучше договариваться заранее. И не пытайтесь сбежать не заплатив, как иной раз бывает. Догонят. И хорошо, если сутенер вам просто начистит морду, но могут и в полицию сдать. А полиция – это международный скандал не из-за того, что советский дипломат попользовался проституткой – да пусть он хоть весь Монпарнас оприходует, венерологам тоже работать надо, а из-за того, что не заплатил. А еще, избави вас боже, «клюнуть» на фемину, пытающуюся подцепить клиента в мужском туалете. Француженки не охотятся на мужчин в сортирах, там околачиваются лица иной ориентации. А вот это уже может быть провокация или, как скажут в будущем, – прямая подстава.

И что, разве это великое дело, поучать дипломатов? Там, в Москве, разворачиваются интересные дела. Подумаешь, нет в России четырех сортов сыра, его нет вообще, а зайцы, звери умные, уже давным-давно разбежались, а картофель, если где и вырос, то его переморозили и пустили на самогон. Ничего, можно обойтись пайковой воблой и «шрапнелью». Я из Крыма лавандового чая привез – Лидочке Артузовой он понравился. Она даже простила нам с Артуром съеденные конфеты.

Поймал себя недавно на мысли: а ведь я не хочу обратно! Да, в двадцать первом столетии у меня остались жена и дочь, которых я очень люблю. И работа у меня неплохая, квартира в столице, звание полковника присвоили, денег хватает, и в магазинах все есть. Живи – не хочу. Беда лишь в том, что там прекрасно обойдутся и без меня, а здесь я нужен. Был бы не нужен, разве бы я попал сюда?

А в Москве одна тысяча девятьсот двадцатого года разговорившийся гражданин Мяги уже сдал половину своих сообщников, торговавших не только обмундированием и амуницией, но и оружием, налево и направо. Ниточки потянулись к очень высокопоставленному лицу (это уже Дзержинскому разбираться), и в Польшу (Артузов копает), а деньги выводил в Швейцарию (а вот это уже моя работа!). И как там мой заместитель подбирает кадровый состав для ИНО ВЧК?

Они там при деле, а Олег Васильевич Кустов (не по документам же Аксенова сюда ехать), «советник по вопросам культуры» делегации РСФСР, фигней занимается – присматривает за бестолковыми дипломатами, набирается опыта и ждет приезда представителя Коминтерна. Собственно говоря, кроме задачи наблюдательно-дипломатической, мне поручили еще одну. Не исключено даже, что более важную. Выйдет ли толк из конференции, вилами на воде писано, а здесь реальная польза для нашего государства. И помочь мне должен тот «коминтерновец». Товарищ Ленин, «нарезая» задачу, улыбнулся и так охарактеризовал помощника: человек опытный, старый большевик, прекрасно владеющий французским языком, хорошо знающий Париж.

Николай Иванович Бухарин у кого угодно мог отбить уважение к Коминтерну, но люди там разные. Может, «коминтерновец» и человек неплохой, а то, что переводчик, совсем прекрасно. Я как раз собирался в Лувр сходить, а еще – в какой-нибудь знаменитый кабак, вроде «Купола» или «Ротонды». Может, забредет туда Пикассо или Камю? Матисс вряд ли, а Сартр – вполне возможно. Но без знания французского языка там делать нечего, да и русские эмигранты ошиваются. Глядишь, за переодетого чекиста примут.

– Monsieur Cousteau? – донесся из-за двери голос хозяйки.

– Ви, мадам, – бодро отозвался я.

– Monsieur Cousteau, une femme vous demande. La laisser monter?

За неделю пребывания в Париже разговаривать по-французски я не научился, но начал кое-что понимать. Например, что меня здесь именуют не мсье Coustof, а Cousteau, что соответствует Кусто. Кто помнит – был такой французский путешественник и ученый, кстати, еще и мой коллега. А еще понял, что меня спрашивает какая-то женщина, а мадам Лепети интересуется, можно ли ее впускать? У нашей хозяйки все строго. Не позволяет приходить в пансионат посторонним. И правильно.

Что за женщина такая? Любопытно. Надеюсь, не очередная террористка, выслеживающая меня от Архангельска или от Львова? Мне они уже поднадоели. Автоматически потрогал боковой карман, но увы, родного браунинга там нет. Не рискнул тащить оружие через несколько границ. Зря, кстати, никто не проверял. Можно бы в Париже приобрести, но за кольт двадцать франков просят, за наган тридцать, а за браунинг моего любимого калибра, вообще пятьдесят. Охренели французы! На всякий случай придвинул поближе кувшин для умывания – фаянсовый, тяжеленный, и открыл дверь.

На пороге стояла молодая женщина в темно-синем костюме, на голове шляпка, что я видел в витрине самого модного магазина на улице Камбон. Элегантная, как истинная француженка. Однако, вопрос задала по-русски, да еще и до боли знакомым голосом:

– Так ваша фамилия Кусто, а не Кустов? Мсье, я ваша переводчица.

Загребая в объятия Наталью Андреевну, понял, почему улыбался товарищ Ленин. Шутник он, вождь мирового пролетариата.

[1] Лепети (фр.) – малыш.

Глава первая. Париж у ваших ног…

В Лувр или Люксембургский дворец мы с Натальей в этот день не сходили. В этот день мы вообще не вышли из комнаты, а хозяйка деликатно не стала напоминать, что пора ужинать. Более того, мадам Лепети сама принесла его в комнату, да еще и на двоих. Загадочно улыбнувшись Наталье Андреевне, высунувшей из-под одеяла нос, поставила на стол поднос и удалилась.

Когда за хозяйкой закрылась дверь, я заметил:

– Странно, что это на нее нашло?

– А что такое? – спросила Наталья, выбираясь из-под одеяла. Посмотрев на мою вешалку, где висели пальто и пиджак, грустно спросила: – Халата, разумеется, у тебя нет?

Вопрос риторический. Какой халат? Я уже и забыл, что приличному мужчине полагается дома ходить в халате. Впрочем, я и в своей эпохе его не носил, предпочитая треники.

Вытащив из шкафа мою чистую рубашку, Наталья без разрешения напялила ее на себя и уселась к столу.

– Вкусно пахнет!

Еще бы не вкусно. Сегодня вместо бобовой похлебки подали жареную баранину со шпинатом. Уплетая нежное мясо, я пояснил:

– Обычно, после сигнала мадам, если кто-нибудь из жильцов не спускался вниз к общему столу, то рисковал остаться без ужина. У мадам Лепети не забалуешь.

– Это правильно, – похвалила дочка графа мою хозяйку. – Таких, как вы, нужно держать в строгости, иначе быстро сядете на шею.

Покончив с ужином, Наталья Андреевна напялила юбку, поискала взглядом блузку, но та оказалась куда-то закинута, надо искать, потому так и осталась в рубашке. В принципе, могла бы вообще без юбки обойтись – очень сексуально, а рубаха сошла бы за тунику, но эпоха не та, покамест даже в Париже не поймут.

– Куда это ты? – поинтересовался я.

– Отнесу посуду, а заодно кое-что у хозяйки спрошу.

Дочка графа Комаровского отсутствовала минут десять, вернувшись, ухватила свой ридикюль и опять ушла. Надеюсь, браунинга там нет? Прислушался, но выстрелов не услышал, а скоро возвратилась моя любимая женщина и сразу с порога заявила:

– Володя, утром мы с тобой перебираемся в другую комнату. Она обойдется дороже на пятьдесят франков, зато там есть ванна. – Заметив скорбное выражение на моей физиономии, улыбнулась: – За комнату я уже заплатила. И не смотри на меня, словно я собираюсь сделать из тебя чичисбея.

А чичисбей у нас кто? Типа, жиголо?

– Наташ, я тебе все верну, – сказал я, поняв, что с одним из червонцев придется расстаться. Французы – сквалыги еще те, а нумизматическая ценность монеты их не заинтересует. Кто-то вдруг скажет, что это глупость, но нет. Не приучен, чтобы за меня кто-то платил, тем более женщина.

Наталья Андреевна подошла ближе, улыбнулась и взъерошила мне волосы.

– Володя, я знаю, что ты щепетилен до дури. Но ты же сам звал меня замуж. Или ты уже передумал?

– Наташка, не говори глупости, – хмыкнул я. – Такими предложениями не бросаются.

Наталья посмотрела на меня, покачала головой. Я уж решил, что напомнит давнее обещание жениться на Полине-Капитолине, но она сказала другое:

– А раз мы с тобой почти супруги, то какие могут быть расчеты? Если семья одна, то и кошелек должен быть общий.

– Всегда считал, что деньги мужа – общие деньги, а деньги жены – это только ее. Так что эти деньги я тебе должен вернуть.

– Володя, не валяй дурака, – вздохнула Наталья. – Я получила пятьсот франков от Чичерина, значит, мы можем тратить их вместе.

Если от Чичерина, это меняет дело. Но пятьсот франков? Мне на оперативные расходы (я ничего не говорил, а вы это не читали!) он дал только двести. Если измерять пятьсот франков «еврами», то это будет… Не знаю, сколько это будет, посчитаете сами, но на три тысячи франков в год могла существовать среднестатистическая семья. Как это прижимистый нарком расщедрился? Спрошу потом, а пока пора собираться.

У меня не так и много вещей – одежда с обувью, да мыльно-рыльные принадлежности. А у Натальи Андреевны вообще ничего нет.

– Мадемуазель, а где ваши чемоданы? – поинтересовался я.

– Их и всего-то два, – отозвалась Наташа. – Я их у родственников оставила, потом заедем, заберем.

Интересно девки пляшут. Видите ли, у нее есть родственники в Париже. Впрочем, она что-то такое говорила. Забавно, если мы поженимся, придется писать об этом в анкетах, и никого не убедить, что, чисто формально, даже жена не является родственником, а уж тем более члены ее семьи. Впрочем, у товарища Дзержинского тоже есть родственники за границей, да и у Троцкого, насколько помню. Так что плевать. Если кто-то захочет отыскать на меня компромат, отыщет.

Утром хозяйка была так любезна, что снова принесла завтрак в комнату. На сей раз кроме выпечки и кофе, обнаружилась еще и ветчина. Не иначе из-за симпатии ко мне. Или из-за того, что мы стали более «дорогими» клиентами.

Комната, снятая Натальей, стоила того, чтобы переплачивать. Широкая кровать, ванная комната, а не опостылевший тазик с кувшином, вид из окна интереснее. Правда, Эйфелеву башню все равно не видно, ну да и черт с ней, я сюда не виды Парижа приехал рассматривать.

– Кстати, я выяснила, почему хозяйка сама принесла ужин, – улыбнулась вдруг Наталья Андреевна. – Она очень рада, что у тебя появилась женщина. Говорит, такой молодой и красивый мужчина, пусть и иностранец, но без женщины – неприлично. Она уже хотела познакомить тебя с кем-нибудь из знакомых модисток.

– С чего вдруг такая забота? – удивился я.

– Говорит, ты напоминаешь ей погибшего сына. Он на Марне погиб. А еще видела у тебя шрамы, спрашивала – воевал ли месье Кусто с бошами? Интересно, когда это мадам рассмотрела ваши обнаженные телеса?

Я только пожал плечами. Не помню. Хотя… я мог просто не докрыть дверь, а хозяйка проходила мимо.

– Да, а это правда? – спросила Наталья.

– Что именно? – не понял я вопроса. Вроде, мою анкету она знает лучше меня. Как-никак, была моей начальницей Я-то ее не видел, а заполнял ее настоящий Аксенов.

– А то, что такой красивый молодой человек за всю неделю ни разу не привел женщину? Или ты по борделям шастал, а?

Это она всерьез? Пришлось осторожно ухватить Наталью и посадить к себе на колени.

– Ходить по борделям мне не на что, а даже если бы и было на что, не пошел бы. Ты меня знаешь – побрезгую. Подцепишь какую-нибудь амурную пакость, на хрен мне это нужно? – решил перевести я все в шутку, а потом и сам перешел в наступление. – Я же тебе не делаю выговор, что гуляла без меня по Парижу… Да, а сколько ты здесь, если у родственников побывала, к Чичерину успела сходить? Дня четыре?

– Чекист… Только не четыре, а три, – хмыкнула Наташа.

– И почему сразу не пришла? – спросил я с некой обидой.

– Володя, я же не могла прямо с дороги явиться к тебе, – хмыкнула Наталья Андреевна. – Я почти неделю добиралась, фу… вонючая, как… Не знаю, с чем и сравнить, но как ты сам однажды сказал, как не знаю кто. Навестила родителей. Я хоть и непутевая дочь, но их очень люблю, да и они меня. А мы с семнадцатого года не виделись, сам понимаешь… И нужно же женщине вымыться, сходить к парикмахеру, привести голову в порядок, пройтись по магазинам, купить себе что-нибудь?

Удивительные метаморфозы творит Париж со старыми большевиками. В Череповце и даже в Москве Наталье Андреевне было все равно, что носить, и какая у нее прическа. Впрочем, не мое дело критиковать заслуженных товарищей, тем более если это женщины… И я лишь кротко кивнул.

– Например, шляпку от Коко Шанель.

– Подожди-ка, дорогой мой чекист, ты уже начал разбираться в моде? – насторожилась Наталья. – Любопытно, кто же тебя успел просветить? Французская кузина?

– Увы, кузины-белошвейки живут лишь в романах Дюма, – с деланной грустью ответил я. – А про Коко Шанель только ленивый не говорит. Мол, последний писк моды.

– Писк моды? – переспросила Наталья, потом съехидничала. – Знаешь, не перестаю удивляться твоему богатому словарному запасу. Нет-нет, да подаришь очередной неологизм. Я как-то Бухарину сказала – вы, товарищ, не с дуба рухнули? Так он потом целый вечер коньяк пил. – Вспомнив про своего бывшего шефа, Наталья внимательно посмотрела на меня. – Скажи-ка мне, товарищ Аксенов, как большевик большевику – не ты ли приложил руку к снятию товарища Бухарина? Я в это время была… ну, неважно где, только новость: мол, Бухарина сняли с большим понижением, чуть ли не с исключением из ВКП(б), а подробностей никаких. Ходила сплетня, что он со Склянским затеял государственный переворот, но сплетням веры мало. Но, если одновременно снимают с постов двух крупных деятелей, то связь должна быть. Но не та фигура Николай Иванович, чтобы перевороты затевать, не та.

– Видите ли, Наталья Андреевна, э-э… – осторожно начал я, не зная, стоит ли говорить или нет. Конечно, не бог весть какая тайна, ничего не подписывал, расписок никому не давал, но, если меня очень просили не разглашать подробности, не стоит посвящать в это любимую женщину.

– Володя, я прекрасно все понимаю, – приобняла меня Наталья. – У самой секретов полно, ну, ты и сам знаешь. А у вашего брата их и того больше. – Видимо, что-то она смогла прочитать в моих глазах, потому что хмыкнула с удовлетворением. – Все поняла, спрашивать больше не стану.

Чмокнув меня в щечку, Наталья Андреевна подошла к зеркалу и начала прихорашиваться. Повертелась так и этак, с неудовольствием заметила:

– Мог бы жакет и поаккуратнее снимать, не бросать куда попало, а теперь гладить нужно. Придется к хозяйке за утюгом идти.

– Я свой костюм мадам Лепети сдаю, у нее помощница есть, погладит, – сообщил я и уточнил: – Глажка одежды входит в стоимость пансиона, а вот за стирку придется платить отдельно.

Эх, где же старая добрая синтетика, которую не нужно гладить? А тут, поди ж ты, и блузки-жакеты регулярно гладь, а мне еще и брюки приходится отпаривать, стрелку наводить.

– Так у тебя запасные штаны есть, а я как пойду? – хмыкнула Наташа. – И не люблю, если кто-то чужой мои вещи трогает. Привыкла сама и стирать, и гладить.

Я критически осмотрел одежду Натальи. Не знаю, с чего она взяла, что мятая?

– Знаешь, вполне прилично все выглядит, и не нужно пока гладить, – пожал я плечами, потом спохватился. – Мы куда-то с тобой идем? Мне же еще на службу нужно.

– От службы ты сегодня избавлен – суббота. Про выходной ты забыл?

Про то, что сегодня суббота, я помнил, но не знал, что суббота – выходной день. У меня уже давным-давно не нет ни суббот, ни воскресений. Пожалуй, как раз с того момента, как я сюда и попал. В той жизни тоже хватало рабочих суббот – «субочих работ», как говорил мой маленький племянник, а здесь отдыхать довелось лишь в госпиталях, да в поезде. И ничего, привык. Да и какие могут быть выходные, если у тебя столько интересных дел?

– Так куда мы с тобой идем? – напомнил я.

– Не идем, а поедем на такси. В Сен-Жермен. Туда можно и в мятой юбке. Да, имей в виду, что в автомобиле говорит стану я, а тебе лучше молчать.

Ух ты, она меня конспирации станет учить?! А то я не знаю, что часть таксистов в Париже – русские эмигранты не испытывавшие любви к соотечественникам.

Кафе «Дё маго» и на самом деле было одним из самых знаменитых в Париже. И, как это водится, одним из самых посещаемых. Как же, здесь может оказаться Пикассо, Хемингуэй или Тулуз-Лотрек. Впрочем, Тулуз-Лотрек уже умер, а Хемингуэй еще не стал писателем. Но хватает звезд и помельче, свет которых не дошел до моего времени. У нас бы в подобное «заведение общепита» стояла очередь, а здесь даже имелись свободные места. Нас с Наташей подсадили к импозантному дяденьке похожему на доктора, в рыжем пиджаке и при галстуке. Сходство с эскулапами добавляли очки в золотой оправе и небольшая бородка. А еще он был очень похож на какую-то известную личность. Снять очки, получается Зигмунд Фрейд. Может, это он и есть? Как знать, не снимал ли Фрейд очки для позирования?

Перед дяденькой стояли бутылка вина и тарелка с сыром. Но пил он как-то нехотя, словно через силу.

Мы с Натальей заказали себе на завтрак ризотто и овечий сыр. Причем, официанта нисколько не удивило, что мадам станет пить вино, а месье – кофе.

В ожидании заказа Наталья вздохнула:

– Когда-то я слушала здесь Аполлинера. Интересно, где он сейчас?

– Наташа, если ты имеешь в виду Гильома Аполлинера, то он умер, – сообщил я.

– Умер?

– Так он же воевал, ранение получил, всех подробностей не упомню, – принялся рассказывать я. Спохватившись, принялся «легализировать» свои знания. – Я в Архангельске в какой-то газете некролог видел. Кажется, в восемнадцатом году.

Наталья Андреевна собиралась что-то спросить, но ее несостоявшийся вопрос был прерван нашим соседом похожим на Фрейда. Он о чем-то заговорил с Натальей, та довольно бегло отвечала. Надеюсь, француз не собирается приударить за дочерью графа? Воспользуется моей языковой беспомощностью… Из разговора я уловил лишь имя поэта. Кажется, «Фрейд» был лично знаком с Аполлинером. Но сосед оказался не психиатром.

– Мсье Анри, художник, – представила Наташа соседа, а меня же отрекомендовала как мсье Кусто и что-то там про вояж и ля Росси. Видимо, русский путешественник.

– Есть у меня знакомый художник, – вспомнил я своего приятеля и соратника из Крыма. – Так он рассказывал, что они с приятелем решили – если пишешь портрет, то следует писать его тем материалом, теми инструментами, которые имеют отношение к профессии человека. Скажем, парикмахера следует изображать помадой и бриллиантином, рыбака – чешуей, доктора – касторкой и йодом, солдата – дегтем, кондитера – кремом.

– Боюсь даже предположить, чем станут писать портрет золотаря, – флегматично заметила Наталья, а потом начала переводить.

Мсье Анри расхохотался, весело произнес какую-то фразу, из которой я понял лишь «мерде», потом разразился тирадой, из которой я тоже понял лишь пару слов, одно из которых было имя.

– Володя, мсье Анри говорит, что он знаком с твоим другом, – перевела Наталья, отчего-то помрачнев.

– Так я уже догадался, что знаком, – вздохнул я, сообразив, что это за «мсье Анри». – Наташа, у тебя нет листа бумаги?

– Только паспорт, но пограничники не поймут.

Сидеть рядом с любимым художником да не взять у него автограф? Лучше бы картину купить, но на нее денег не хватит. Картины Пикассо идут по две тысячи франков за штуку, рисунки дешевле, а сколько стоит Матисс? Ладно, пусть хотя бы на салфетке распишется.

Мсье Анри правильно истолковал мое затруднение. Вытащив из внутреннего кармана рыжего (цвета кэмел) пиджака карандаш и пачку открыток, оставил на одной из них автограф Henri Matisse и вручил мне. А открытка-то не простая, авторская. Эх, ее бы домой, показать жене!

Нам наконец-таки принесли заказ. Художник, вытащив из кармана часы, спохватился и, поцеловав Наташину ручку (если я и ревновал, то самую малость), пожав мою руку, ушел.

Некоторое время мы сидели молча, словно французы, у которых не принято говорить за едой. Покончив с ризотто и отхлебнув из бокала, Наталья огляделась по сторонам и тихонько сказала:

– Володя, тебя точно скоро убьют.

– С чего у тебя такие мысли? – удивился я.

– Ты не забыл, что я сотрудник Коминтерна? Наши товарищи из Германии недовольны, что сорвалась мировая революция. Они-то готовились, уже и отряды создали. Все «спартаковцы», кто жив остался, оружием обзавелись.

– А я здесь причем?

– Так все при том же… Бухарин… Еще я не удивлюсь, если узнаю, что и к аресту Тухачевского ты руку приложил. Войны с Польшей нет, стало быть, мировой революции тоже. Переговоры с белыми – это твоих рук дело? Можешь не отвечать, но, если речь шла о Максимилиане Волошине, а ведь именно о нем и шла речь, так он в Крыму. А если ты знаком с Максом, то ты был в Крыму. А что мог делать сотрудник ВЧК в последнем оплоте белых?

– Наташа, если я чего и сделал, то не своей волей, а токмо волей пославших меня партии и правительства. Так что все вопросы к ним.

– Ага, к ним. К ним-то никто вопросы задавать не станет, а вот к исполнителям… Знаешь, дорогой товарищ Кусто, лучше я тебя сама убью, так надежнее.

Глава вторая. Франки для Коминтерна

Я подозвал официанта, кивнул на опустевшую чашку – мол, повторите, перевел взгляд на Наталью:

– Успею еще чашечку выпить?

– В каком смысле? – не поняла моя невеста.

– Я к тому, ты меня прямо сейчас убьешь или позволишь кофе допить? И учти – если убьешь, я на тебе жениться не смогу.

Вместо ответа Наташа придвинулась ко мне, намереваясь поцеловать в щечку, но я успел подставить губы.

– Смотрят же, люди кругом… – зашипела Наталья.

Можно подумать, что окружающим есть дело до того, кто кого чмокает. Здесь Париж, а не Череповец и не Москва даже. Вот если бы мы прямо за столиком собрались заняться чем-то иным, то здесь бы и парижане не выдержали… Глядишь, советы бы стали давать.

– Любопытно, откуда у члена партии большевиков буржуазные предрассудки? – хмыкнул я.

– Ох, Володя, – помотала головой графская дочь. – Как говаривала моя нянюшка: бить тебя некому, а мне – некогда.

– Понял, успею, – кротко кивнул я, принимаясь за вторую чашку. Или это уже третья? Плевать, кофе здесь очень хорош.

– Убедил, я тебя пока убивать не стану, – вздохнула Наталья. – Я тебя потом убью, но не из-за политических соображений. Скажи-ка лучше, как там твоя подчиненная поживает, с бронепоезда? Как там ее? Таня?

При воспоминании о Танюшке в левой части груди, там, где должно быть сердце, что-то сдавило, да так, что пришлось поставить на стол чашку.

– Володя, что случилось? – затормошила меня Наталья Андреевна. – На тебе же лица нет.

Отогнал от горла противный комок, допив кофе, чтобы загнать этот ком поглубже, сказал:

– Таня. Только, Наталья Андреевна, она уже не поживает.

Наташа встала и, плюнув на все приличия, обняла меня, прижала к себе, а потом поцеловала.

– Давай-ка лучше пойдем.

Какое-то время мы шли молча. Похоже, она испытывала чувство неловкости, а я… А я сам не понял – что же случилось? Вроде, излишне сентиментальным никогда не был, терять друзей приходилось, и к Танюшке относился хорошо, но не более того. Да, несколько раз случился и секс, но полюбить девушку я вряд ли бы смог. Наверное, со временем мы могли бы стать просто друзьями, если это возможно между мужчиной и женщиной. А вот, поди же ты…

– Володя, можно я не стану просить прощения за свою глупость? – прервала молчание Наташа. – Или просить? Хочешь, скажу – прости меня за женскую глупость, за бабью ревность? Эта девушка тебе нравилась?

Наталья Андреевна, считавшаяся в моем провинциальном городе «железной большевичкой», неожиданно всхлипнула. Вздохнув, я обнял эту маленькую женщину до сих пор считающую, что она старше меня, прижал к себе не обращая внимания ни на струйки воды бьющие от фонтана, ни на одобрительные взгляды прохожих.

– Наташа, прощения просить не нужно. Нравилась, нет ли, здесь другое. – Задумавшись, как правильно изложить, сказал: – Таня спасла мне жизнь. Понимаешь, я стоял повернувшись спиной, а сзади зашел человек с ножом, а она меня закрыла собой.

Наталья отстранилась, вытерла слезы.

– Ясно, считаешь себя виноватым, – проговорила она и потянула меня вперед. – Давай пойдем дальше, иначе вымокнем.

Мы пошли дальше, и Наташа сказала:

– Могла бы сказать – мол, Володя, не казни себя, ты не виноват, но не стану. Сколько не говори, а казнить ты себя станешь, по себе знаю… Поверь, у меня тоже есть что вспомнить, есть за что чувствовать себя виноватой. И ничего тут не сделаешь, нужно жить с этим дальше.

Наталья права. С этим нужно жить. И верю, что за ее спиной немало неприятных воспоминаний.

– Да, а куда мы идем? – спохватился я.

– В Люксембургский дворец. Ты же говорил, что мечтаешь посмотреть картины импрессионистов.

– А разве они не в Лувре? – удивился я. В мое время импрессионисты находятся в музее Орсе, но в двадцатом году прошлого века Орсе пока еще железнодорожный вокзал.

– Кто пустит импрессионистов в Лувр? – усмехнулась Наташа. – Лет двадцать назад их бы и в Люксембургский дворец не впустили, но времена меняются. – Открыв ридикюль, она вытащила часики, щелкнула крышкой. Посмотрев на циферблат, спросила: – Кстати, тебе хватит четырех часов?

Четыре часа на осмотр картин? Да мне бы и двух хватило за глаза и за уши. Это моя супруга из той реальности осматривала бы картины от восхода и до заката, а дай ей волю – она бы в зале палатку поставила и жила бы среди картин. Но я на всякий случай поинтересовался:

– А мы куда-то спешим?

– У меня на пять по полудню назначена важная встреча. Если хочешь – можешь сходить со мной, нет – оставайся. Музей работает до шести.

Пересказывать содержание картин Мане и Моне, Дега и Ренуара, Гогена и Ван Гога – занятие неблагодарное. Каждый из нас сейчас может посмотреть репродукции – хоть в бумажном, а хоть в электронном виде, но, поверьте на слово, картины великих художников лучше смотреть «живьем». Другое дело, если полотен много, они начинают мельтешить перед глазами, и скоро ты уже перестаешь понимать, кто написал «Завтрак на траве» – не то Моне, не то Мане? Или это вообще Поль Сезанн? И кто здесь Тулуз, а кто Лотрек?

Еще заинтересовало вывешенное в фойе объявление о продаже с аукциона коллекций конфискованных правительством у германских подданных. Объявление на двух языках – французском и английском, поэтому я смог его прочитать. Сходить, что ли? Увы и ах.

Кафе «Сhat et pêcheur», где у Наташи назначена встреча, в двадцати минутах ходьбы от дворца. Для «безъязыких» туристов вроде меня или неграмотных парижан на фасаде прибит эмалированный щит с изображением рыжего кота и парня с удочкой. Стало быть, кафе «Кот и рыболов».

Мы пришли раньше назначенного времени, сели за столик, заказали непатриотичные шницели по-венски и кофе.

– А теперь, Наталья Андреевна, в двух словах – с кем ты должна встретиться и отчего нервничаешь? – Видя, что моя подруга закусила губу, вздохнул. – Наташ, секретность хороша к месту. Лучше бы понимать заранее, к чему готовится.

– Ладно, – кивнула Наталья. – В общем, Владимир, дело такое… Накануне войны все наши живущие во Франции – и большевики, и меньшевики, а также сочувствующие, собрали деньги, сдали их в общую кассу. Казначеем назначили товарища Лаврентьева Ивана Вадимовича. Молодой, но надежный товарищ, лично рекомендованный Владимиром Ильичом. Деньги Лаврентьев положил на собственный счет в банке, потом он должен был перевести их в Вену, Цюрих и Берн. Какие-то суммы перевести успел, а тут война. В Швейцарию перевод еще можно сделать, а в Вену? Французская полиция сразу бы наложила арест на перевод средств во вражескую страну, а могла бы арестовать и владельца счета. Снять деньги и просто перевезти наличными тоже невозможно – банки стали ограничивать выдачу наличных. В общем, деньги застряли, а сам Лаврентьев неожиданно исчез. Думали – либо скрылся с деньгами, либо убит, а может ушел на фронт – многие тогда ушли, да мало ли, что могло случиться. С деньгами распрощались, а недавно Иван Вадимович вдруг появился в Париже. Его отыскали, назначили встречу. Моя задача: узнать судьбу денег и, по возможности, вернуть их Коминтерну.

– Сумма большая? – поинтересовался я.

– Да как сказать, – пожала плечами Наташа. – По нынешним временам уже и не очень, а на тот момент вполне приличная – сто тысяч франков.

Сто тысяч – сумма изрядная, но не сказал бы, что чрезмерная. Для государства, так это всего ничего. А что можно купить на сто тысяч франков в тысяча девятьсот двадцатом году? Мне бы, например, хватило на аренду штук трех-четырех конспиративных квартир (вспомнился номер с ванной за пятьдесят франков), вербовку агентов, а еще бы и на непредвиденные расходы осталось. Но лучше губу закатать.

– Сто тысяч – очень недурственно, – с важным видом закивал я. – А за шесть лет еще и проценты набежали. Даже если по четыре годовых – приличная сумма.

Но дочка графа Комаровского была более реалистична:

– Если что-то и набежало, все инфляция съела. Да и проценты во время войны замораживались. Мы даже не знаем, что за банк, существует ли еще? Ладно, если он открывал счет в «Сосьете Женераль» или «Кредите Лионез», а если в другом?

Я собирался спросить – почему таким важным делом занимался один человек? Почему казначея никто не контролировал? Кассир там, счетовод… Кто еще может быть в подпольной организации? Потом дошло, что из соображений безопасности. Партийная ячейка существующая нелегально в чужой стране, это не современная политическая организация со штатом, бухгалтерами и ревизорами. Там, где тайна известна двоим, это уже не тайна. Но, опять-таки, все упирается в уровень надежности человека.

– А почему деньги нужно вывести в распоряжение Коминтерна, а не в распоряжении партии большевиков? И почему именно ты должна этим заниматься? – поинтересовался я.

– В распоряжение Коминтерна, потому что деньги сдавали не только русские эмигранты, но и французы, испанцы. Стало быть, это интернациональные деньги. А почему я, так потому что лично знакома с Лаврентьевым, сама находилась летом четырнадцатого года в Париже, – пояснила Наташа. – Приказ поступил от товарища Зиновьева, Владимир Ильич не возражает, так что еще?

– Подожди, я чего-то не пойму, – принялся я размышлять вслух. – Тебя прислали в качестве переводчицы или деньги для Коминтерна выбивать?

– И то, и то. Я же была… ну, это неважно, где я была, когда прибыл курьер с заданием. Мне приказано выяснить судьбу денег, а заодно помогать одному молодому товарищу. Правда он отчего-то оказался мсье Кусто, да еще и с непереводимым именем, – улыбнулась Наталья.

– Да, а ты сама, кто сейчас по документам? – спохватился я.

– Так и осталась, Наталья Андреевна. Было бы другое имя, я бы сказала.

Нам принесли шницели по-венски. Мне понравилось, но Наталья Андреевна, разжевав кусочек, возмутилась и подозвала официанта. А дальше произошел оживленный диалог, в ходе которого официант попытался что-то доказать, но был вынужден с позором капитулировать перед возмущенной женщиной, унося наши тарелки.

– Наташ, ты чего? – удивился я. – Вкусно же. Панировка не понравилась?

– Шницель по-венски должен быть приготовлен из телятины, – безапелляционно заявила Наталья. – А здесь говядина.

А ведь я даже и не заметил разницы. И не стал говорить, что мне доводилось есть шницели по-венски приготовленные из свинины. Один раз даже в самой Вене (Вообще-то, нам не положено, но, надеюсь, читатели об этом никому не скажут?)

До встречи еще оставалось добрых полчаса. Но вместо того чтобы спросить меня о впечатлениях от Люксембургского музея, Наталья поинтересовалась:

– Как ты считаешь, есть смысл в этой конференции?

Есть ли смысл в конференции, которую и конференцией-то нельзя назвать? Если бы я знал… По моим представлениям, это, скорее, рабочее совещание в преддверии чего-то более важного. Да, в сентябре, я как раз вернулся из Крыма, Франция на собственной территории предложила провести мирные переговоры с Польшей. Если учесть, что именно галлы снабжали поляков оружием, техникой и кадрами, то довольно-таки неожиданно. Верно, побоялась, что ее опередит давний недруг и нынешний друг Англия, став посредником со всеми вытекающими последствиями, вроде искренней благодарности советских трудящихся и «права первой ночи» относительно наших полезных ископаемых. Сразу же напрашивается историческая аналогия – после Смуты англичане уже выступали посредниками между Московским царством и Речью Посполитой, за что получили множество преференций, включая право беспошлинной торговли по всему нашему государству.

Ленин и Политбюро предпочли в качестве посредника Францию, куда и отправилась высокопоставленная делегация, где на должности младшего советника пребывает целый начальник политической разведки. Забавно, кстати, если учесть, что у РСФСР и Франции нет дипломатических отношений, и наша делегация во главе с Чичериным являлась неофициальной. Дипломатического иммунитета у нас нет, так что, случись какая провокация, придется отвечать по всей строгости законов.

Переговоры с поляками двигались туго. Они уже не требовали уплаты контрибуции и возвращения культурных ценностей, соглашались на установление границ по рубежу расселения этнических поляков, но отчего-то хотели возвращения Львова и всей Галиции. Настаивали, что Галиция – коронные польские земли, а мы им приводили выписки из «Повести временных лет», где четко говорилось о Галицко-Волынском княжестве как о русской земле.

Использовать исторические источники на нынешних дипломатических переговорах было моей идеей, поддержанной наркоминделом. Чичерин после того случая с мечом Рюрика стал смотреть на меня не просто, как на «глаз ВЧК» и фаворита товарища Ленина, а как на человека, умеющего подсказать интересную мысль. А особенно Георгий Васильевич зауважал вашего покорного слугу после того, как я подсказал ему очень важную фразу, о которой скажу чуть позже.

Переговоры с Польшей, разумеется, стали для французов еще и поводом для прощупывания нас на более важный предмет – наших долгов. Тут все понятно. Во Франции обитало немаленькое количество буржуа, мечтавших стать рантье за счет выплат по российским облигациям. Люди продавали дома, землю, все прочее имущество вплоть до последних панталон любимой тещи, чтобы заполучить вожделенные ценные бумаги, дававшие невиданную прибыль – четырнадцать процентов годовых. И декрету Советского правительства от третьего февраля одна тысяча девятьсот восемнадцатого года владельцы российских облигаций не обрадовались. Франция – республика, и места в парламенте и правительстве зависели от электората, а депутатам и министрам ужасно нравились свои места…

Но и Англия жаждала возвращения долгов. У этих мы назанимали поменьше, но все равно, английским депутатам тоже нравилось сидеть в парламенте, и потому в гостинице «Бургундия» начали появляться высокопоставленные сэры, интересующиеся – а когда?

У англичан и французов имелся сильный козырь – наша новая экономическая политика, должная вступить в силу уже через два с половиной месяца. Финансовую ситуацию в России они знали получше нас, потому представляли, что для осуществления НЭП Советской власти потребуются кредиты. Они даже знали, что золотой запас Советской России составляет восемьсот девяносто тонн и не возражали, если хотя бы половина ушла в счет погашений долгов.

А еще русских денег хотят Бельгия, США, Италия. В один прекрасный миг я даже поймал себя на том, что одобряю идею мировой революции.

Один из членов палаты лордов важно попыхивая сигарой заявил – мол, если один человек берет взаймы у другого, то он должен возвращать долги, а не ждать, что ему дадут ссуду снова. Дескать – именно так полагается поступать порядочным людям.

Пока Георгий Васильевич собирался с мыслями, я успел написать записочку и подсунуть ее главе делегации, а Чичерин, скользнув взглядом по тексту и мгновенно сориентировавшись, сказал:

– Совершенно с вами согласен. Порядочные люди обязаны отдавать долги своим кредиторам. Но как порядочный человек отнесется к кредитору, который войдет в его дом, изнасилует его жену, убьет его ребенка, украдет вещи, а потом потребует вернуть долги?

Лорд от возмущения едва не подавился сигарой, англичане дружненько встали и вышли из комнаты, а Георгий Васильевич пожал мою руку, сказав:

– Владимир Иванович… виноват, Олег Васильевич, у вас изумительное умение отыскивать правильные слова.

Пожимая руку народного комиссара, я скромно промолчал, что нацарапал слова самого Георгия Васильевича сказанные им через два года в Генуе. И главное – никакого плагиата. Эти слова, сказанные наркомом, войдут в историю как сказанные Чичериным. Кто знает, может, и в той истории рядом с Георгием Васильевичем находился толковый референт, подсказывавший нужные фразы своему патрону?

Переговоров с Польшей тоже не получилось. А в Париж подтянулись еще и представители Финляндии, из Крыма приплыл Богаевский, возжелавший пообщаться с нашим наркомом иностранных дел. И все: и Польша, и Финляндия, и Крымская республика желали получить как можно больше территории, но отказывались отвечать за долги и прежние обязательства. Боюсь, делегация уедет ни с чем. Но вслух я сказал:

– Наталья Андреевна, уже то хорошо, что мы начали торговаться. Мы что-то пообещаем, а может и выполним, они нам в чем-то уступят… В общем, торговаться гораздо лучше, чем стрелять друг в друга.

Бывший казначей эмигрантов задержался минут на десять. В принципе, опоздание допустимое, зато мы с Натальей успели доесть шницели. Что ж, графская дочка права – шницель из телятины гораздо вкуснее, нежели из говядины.

К нашему столику подошел крепко сколоченный мужчина в пальто армейского образца и лихо сдвинутой на затылок шляпе. Бросив ее на соседний стул, незнакомец щелчком пальцев подозвал официанта, заказал аперитив и только потом удостоил нас вниманием.

– Приветствую вас, уважаемая мадам Натали, и вас, мсье.

Я ограничился поклоном, а Наталья Андреевна довольно сухо сказала:

– Здравствуйте, товарищ Лаврентьев.

Пока Лаврентьев мелкими глоточками цедил зеленоватое содержимое стакана, я успел внимательно его рассмотреть. Да, человек очень сильный, похож на отставного военного. Если из русских эмигрантов «первой волны», то это Иностранный легион. Легион воевал с немцами, потом его перекинули в Турцию. А вот загар… У нас такой именуется «офицерским», но эта чернота приобретена не просто под солнцем, а под очень горячим солнцем, а на лице загар доходит ровно до середины лба, словно сверху лучам мешал тропический шлем. Северная Африка, Алжир, Марокко?

– Мадам, как говорят у вас в России, давайте расставим все точки над «i».

Меня сразу же кольнула фраза «у вас в России». Понимаю, что человек не был на родине очень давно, но русский человек даже на чужбине так не скажет.

– Товарищ Лаврентьев, согласно новой орфографии, в России теперь нет буквы и с точкой, – меланхолично сказала Наталья.

– Тогда извольте именовать меня не товарищ Лаврентьев, а мсье Лоран, – заявил бывший казначей. – Я пять лет отслужил в Иностранном легионе, у меня Военный крест за заслуги. Мое прошение о французском гражданстве пока не подписано, но оно уже рассмотрено и одобрено. Да и привык я за пять лет именоваться Лораном, а не каким-то Лаврентьевым.

Почему прошение, на которое имел право бывший легионер, до сих пор не подписано – понятно. У президента Третьей республики власти гораздо меньше, нежели сейчас, но некоторые вещи имеет право сделать лишь президент – скажем, наградить орденом Почетного легиона, утвердить прошение о гражданстве. Президент Дешанель, победивший на выборах в январе тысяча девятьсот двадцатого года самого Клемансо, пропрезидентствовав всего девять месяцев, ушел в отставку (какой-то непорядок с головой, но это неважно), а нового Национальное собрание пока не выбрало. Кстати, эта неопределенность тоже сказывается на работе нашей конференции. Я уже говорил нашим, что президентом изберут Мильерана, но они сомневаются, опасаясь возвращения в большую политику Клемансо.

Ну да ладно, отвлекся.

– Как скажете, мсье Лоран, – улыбнулась Наталья. – Как говорит один мой знакомый – мне все равно, а вам приятно. Давайте-ка ближе к делу.

О как, один знакомый ей говорил… Да это я как-то брякнул.

– А к какому-такому делу, Наталья Андреевна? – сделал удивленный вид Лаврентьев-Лоран. – Какие общие дела могут быть у графини и купеческого сына? Или у большевички с сержантом?

– Лоран, вы переигрываете, – заметила Наташа. – Давайте коротко, по существу. Вам была поручена крупная сумма денег, а теперь ее нужно вернуть.

– А что будет, если я не пожелаю разговаривать с вами? – усмехнулся бывший казначей.

– Например, я просто выстрелю вам в живот, вот и все, – улыбнулась Наталья.

Батюшки… а ведь и выстрелит. Ридикюль Наталья держит на коленях, рука в ридикюле… И что, у нее там браунинг? Ну, старая большевичка, мать твою! Мало тебя в детстве ремнем лупили. Придем в пансион, я сам тебя отлуплю как Сидорову козу.

– Верю, Наталья Андреевна, что вы способны выстрелить, – кивнул Лаврентьев-Лоран, став серьезным. – А что дальше? Денег вы не получите, вас и вашего молодого человека немедленно арестуют. Здесь Франция, а не Россия. Я буду мертвым, а вы до конца своих дней останетесь в иль-дю-салю.

– А мне плевать, – заявила Наталья. – Дело, Лаврентьев, вовсе не в деньгах. Сто тысяч франков для партии большевиков, как говорят у нас, (выделила она) в России – плюнуть и растереть. Дело в принципе. Никто не может воровать деньги у коммунистической партии большевиков! Понимаете? Касательно же острова дьявола, которым вы нас пугаете… Лаврентьев, вы идиот. Вы же должны знать, что в Париже русская делегация, так? У нас с молодым человеком имеется дипломатический иммунитет. Самое большое, что с нами сделают – подержат недели две в тюрьме, а потом депортируют в Россию. Я в тюрьме бывала, а мой товарищ, – кивнула она на меня, – побывал в лапах двух контрразведок. Нам с ним к тюрьмам не привыкать.

Я сидел едва ли не открыв рот. Так ведь она же его ломает! Врет и не краснеет. Беру свои слова о порке обратно! Нет, определенно ей нужно работать в ВЧК.

– Тогда стреляйте, – глухо произнес Лаврентьев. Подняв округлившиеся от бешенства глаза начал говорить: – В четырнадцатом я хотел воевать за Россию, а путь туда был закрыт. Я записался добровольцем в Иностранный легион. Три года я воевал, два года учил в Сенегале бесхвостых мартышек (а… так вот откуда загар! Лаврентьев готовил сенегальских стрелков) и теперь имею право жить как человек, как француз. Сто тысяч франков – это дом, это семья. Потому – лучше стреляйте.

А парень не трус. А то, что деньги любит больше жизни – бывает. Лаврентьев допустил одну большую ошибку – явился на встречу, хотя мог послать всех подальше. Дескать, не видел я ваших франков. Значит, у него имеются остатки совести? Нет, здесь что-то другое… Все-таки, он чего-то опасается.

А у нас тупиковая ситуация. На всякий случай я прикинул путь к отступлению. Так, посетителей немного, до выхода я Наталью утащу. Фигня, прорвемся. Но из Парижа придется делать ноги, и Чичерина ни в коем случае нельзя подставлять. В крайнем случае, нужно выкинуть на улицу Наташку, а самому остаться, прикрыть. Ага, вон с того столика можно ухватить бутылку, сделать «розочку». Но лучше обойтись и без выстрелов, и без мордобоя. Так… Думаем. Лоран – это же калька с фамилии Лаврентьев? Да, Жан Лоран звучит красивше, чем Ванька Лаврентьев. Парень ужасно хочет стать французом… Ха… Пожалуй, пора вмешаться.

– Наталья Андреевна, у господина Лорана может создастся превратное впечатление и о нас с вами, и о партии большевиков, – произнес я, а когда две пары изумленных глаз посмотрели на меня, продолжил. – Наталья Андреевна абсолютно права – воровать некрасиво. Но вас никто не собирается убивать. Напротив. Я сегодня же попрошу руководителя нашей делегации… Нет, зачем же руководителя делегации? Народный комиссар иностранных дел – мелковато. Так вот, сегодня же я свяжусь с Москвой, попрошу товарища Ленина прислать официальную телеграмму в канцелярию президента, в которой Совнарком поблагодарит бывшего подданного Российской империи Ивана Лаврентьева, а ныне кандидата в полноправного гражданина республики, кавалера боевых наград, ветерана Иностранного легиона мсье Жана Лорана за сохранение средств русских коммунистов. Заметьте мсье Лоран – в телеграмме будет сказана чистейшая правда. Деньги вы сохранили? Да, сохранили. А то, что вы их присвоили, это другой вопрос. И что потом с вами станет, уже никого не волнует.

Надеюсь, русскоговорящих посетителей кроме нас здесь нет. А если и есть, то в кафе уже создался необходимый шумовой фон, и то, что говорят за соседними столиками уже никого не волновало.

Мои собеседники какое-то время осмысливали сказанное. Наташа поняла ее суть на несколько секунд раньше, чем Лаврентьев. Улыбнувшись, она демонстративно вытащила из-под стола ридикюль и щелкнула замочком.

– Олег Васильевич, а ведь вы правы, – сказала Наталья, поднимаясь с места. – Зачем нам кого-то убивать физически? Пожалуй, мсье Лоран, мы попрощаемся…

– Подождите, – встрепенулся ветеран Иностранного легиона. – Так нечестно.

– Почему? – удивленно вскинула брови Наташа. – Вы украли деньги, и что?

– Но я же тогда не получу гражданство! – вскинул руки ветеран-орденоносец.

– Нас должно волновать ваше будущее?

– И мало того, что вы не получите гражданства, – добавил я, – так еще и журналисты выяснят всю вашу подноготную, включая дружбу с самим товарищем Лениным, а французские акционеры, потерявшие деньги в России, узнав о ваших сбережениях, будут очень недовольны. Боюсь, у вас еще и потребуют отчета об источнике ваших средств.

– Но у меня нет таких денег! Пятьдесят тысяч я потратил, чтобы купить квартиру, десять ушло на обстановку, – нервно заявил Лаврентьев-Лоран.

– А давайте, Наталья Андреевна, дадим господину Лорану два дня, – предложил я от всей души. – За это время у него могут возникнуть какие-то мысли. Да, кстати, – сказал я, сделав вид, что эта мысль только что пришла мне в голову. – Я видел около Люксембургского дворца объявление об аукционе. На продажу выставят картины из коллекций Уде и Канвейлера. Там, сколько помню, будут Матисс, Пикассо, Брак, Дерен, кто-то еще. Картин очень много, поэтому уйдут по дешевке. Матисс – дороговато, но пару картин вы осилите. Пикассо – по триста-четыреста франков, Брак чуть-чуть подешевле, а Дерен – тот вообще за сто франков уйдет. Вы купите сорок, а, так и быть, тридцать картин, передаете нам, и мы в расчете. Наталья Андреевна вам даже расписку даст, можем ее печатью заверить.

Глава третья. Немного о картинах

Чтобы привести в порядок нервы, мы с Натальей решили прогуляться.

– Ты стала бы стрелять? – поинтересовался я.

Наталья Андреевна с удивлением посмотрела на меня.

– Володя, я похожа на дурочку?

– Но ты была очень убедительна, даже я поверил. Начал продумывать пути отхода.

– Выстрелить несложно, а что потом? Да, а что нам в этом случае делать?

Наталья Андреевна с любопытством обернулась ко мне, и я, слегка замедлив шаг, начал перечислять менторским тоном:

– Для начала нам следовало бы оказаться как можно дальше от кафе. Полиция прибывает на место происшествия минут за тридцать, а то и за час. Времени скрыться у нас вагон и маленькая тележка. Такси или извозчика брать не стоит, лишний свидетель, лучше пешком дойти до станции метро. Идти спокойно, не суетясь. По дороге избавиться от оружия, желательно по частям. В идеале – каждую деталь утопить в Сене. Оружие – главное доказательство.

– А разве не свидетели? – перебила меня Наташа. – Кто-то в ресторане мог нас запомнить. Тем более, мы говорили по-русски. Как говорят – круг сужается.

– Вполне возможно, – пожал я плечами. – Молодые мужчина и женщина, говорившие по-русски, а что еще? Таких парочек в Париже – тьма. Первые три дня полиция станет рыть носом землю, потом все утихнет. Как правило, в девяноста случаях из ста преступления раскрывается по горячим следам – то есть, сразу. Убийца женщина, стало быть, главная версия сыщиков – преступление на почве ревности. Станут вскрывать все связи покойного, искать обманутых женщин в его окружении. На всякий случай перетрясут местных сутенеров, проституток. Лаврентьев не депутат, не генерал и даже не адвокат, покамест даже не гражданин Франции, чтобы тратить на него время, а в Париже каждый день кого-нибудь убивают. Дня через три-четыре искать перестанут. А с течением времени раскрыть подобное убийство можно только случайно – если мы сами начнем хвастать направо и налево. Правда, есть одно слабое звено… – Я взял паузу, а Наталья от нетерпения принялась дергать меня за рукав. – Владимир, не томи!

– Слабое звено – наша хозяйка.

– При чем здесь мадам Лепети?

– Я уже обратил внимание, что наша хозяйка любит читать бульварные газеты. Дело похвальное, но она начинает чтение с последней страницы, где объявления. А у французской полиции есть обыкновение помещать среди объявлений свои ориентировки.

– Ориентировки?

Ну вот, опять прокол. Термин войдет в употребление гораздо позже, после Великой Отечественной войны. Придется разъяснять.

– Ориентировка – тоже своего рода объявление, только о розыске подозреваемых. Там их приметы, могут еще и рисунок поместить, фотографию, если есть. Теперь представь себе: читает наша хозяйка газету, а там бац – объявление. Мол, полиция разыскивает мужчину и женщину, лет тридцати, роста среднего, особых примет нет, одетых так-то, с высокой долей вероятности – русских, подозреваемых в убийстве героя Великой войны, кавалера Военного креста. У нашей хозяюшки в мозгу – щелк, а где же были мои постояльцы в момент убийства? Она идет к телефону, набирает номер полиции. Здесь, конечно, шанс небольшой, но он есть.

– Если есть шанс, значит я правильно сделала, что не стала стрелять, – пришла к выводу Наталья Андреевна, потом добавила. – К тому же, я не исполнитель и не палач. В мою задачу входило лишь узнать судьбу денег, а судьбу Лаврентьева должен решать исполком Коминтерна.

Судьбу должен решать Коминтерн? Хм… Пока Наташа доедет до Москвы, выступит на заседании исполкома (а его еще надо собрать), начнут решать… За это время отставной сержант успеет все распродать и умотать куда-нибудь в Рио-де-Жанейро, где сразу же приобретет себе белые штаны. Темнит что-то, дорогая графинюшка. Есть у меня подозрение, что ты сама должна была решить судьбу бывшего казначея. Или уже получила своего рода индульгенцию в случае надобности. А уж связаться с «исполнителями» – это чисто техническая задача.

Дошли до Сите, прошли через мост, а ноги сами понесли нас к собору Парижской богоматери. Молча постояли, полюбовались на готическую красоту. Из полуоткрытых дверей под аккомпанемент органной музыки доносилось пение – изумительно чистое, филигранное.

– Постоянно открываю в тебе какие-то новые стороны, – хмыкнула Наташа.

– Ты о чем? – пожал я плечами, сделав вид, что не понял. – Я тут парочку топтунов узрел. Вон, стоят и делают вид, что химеру рассматривают, а ее отсюда все равно не видно.

От самого ресторана за нами целеустремленно топали двое мужчин самой подозрительной внешности, а я пытался определить – сидели ли они вместе с нами в зале или увязались потом? И кто это может быть? На одном парне широкополое пальто, второй одет в рабочую блузу. На обоих кепки вошедшие в моду среди молодых мужчин. Выбор широкий: французская сюрте, спецслужба кого-то из участников переговоров, а то и люди Лаврентьева. Более простой вариант – гавроши-переростки, вышедшие на работу. Апашей уже ликвидировали, но свято место не бывает пусто. Одолжить у Натальи браунинг или обойтись «орудием пролетариата»? Вон, мостовую давно не ремонтировали, булыжник так и просится в руки. Оказалось, опасался я зря.

– Не обращай внимания, – отмахнулась Наталья. – Это свои.

– Типа – твоя охрана?

– Володя, ну что поделать? Я не последнее лицо в Коминтерне, и на некоторых мероприятиях меня должна сопровождать охрана. Не мной придумано.

Ладно, будем считать, что я верю, что парни только охрана, а не потенциальные палачи. Дать им сигнал – пара пустяков, а проштрафившийся казначей сегодня не дошел бы до дома. Вполне возможно, что я сегодня спас жизнь Ваньке Лаврентьеву, мечтавшему стать Жаном Лораном. Да, а ведь он поверил, что Наталья способна выстрелить. Получается, я еще много чего не знаю о любимой женщине. А, пожалуй, что и не стоит знать. Ну его нафиг, лишние знания.

Вечером, когда мы уже получили нагоняй от мадам Лепети за неявку к ужину, помылись и лежали в постели, словно супружеская пара, прожившая вместе энное количество лет, Наташа спросила:

– Володя, спасибо тебе, что нашел изящный выход из ситуации, но что мне теперь докладывать исполкому? Допустим, Лаврентьев напуган, и завтра побежит скупать картины, притащит их нам. Да, нужно будет попросить товарищей, чтобы они ему адрес оставили, куда картины везти.

– Лучше бы дать какой-то нейтральный адрес, не наш пансионат и не «Бургундию».

– С этим-то я решу, не проблема. Ты мне скажи лучше… Вот, я приезжаю в Москву, докладываю. Мол, вместо ста тысяч франков взяла тридцать картин стоимостью… ну, сколько они станут стоить? Ладно бы только твои любимые импрессионисты, Мане и прочие, смогли бы отбить деньги, а так? Пикассо еще что-то и стоит, а остальные? В лучшем случае, получим тысяч десять. Смысла не вижу продавать, больше возни. И куда мне с ними? Тащить в Россию? Что там с ними делать, если музеи закрыты?

– А ты их мне отдай. Не мне лично, разумеется, а ВЧК, – предложил я. – Коминтерну доложишь, что отдала деньги на нужды чрезвычайной комиссии, с Дзержинским я договорюсь, он подтвердит. Годится такой размен?

Наталья Андреевна задумалась. Поправив одеяло на плечике, кивнула:

– Если Дзержинский подтвердит – то все в порядке. Спишем деньги на нужды пролетарской революции в России. Но я понять не могу – вам-то они зачем? Развешаете по кабинетам?

Я представил, что в столовой на Лубянке висят натюрморты Брака, выполненные в стиле кубизма, и тихо заржал. Народ, разглядывая такие непонятности, вообще есть перестанет. А в допросной у Артузова можно разместить что-нибудь из Матисса – кошечек там, рыбок в аквариуме.

– Ты чего? – удивилась Наталья.

– Представляешь – заходишь в кабинет Дзержинского, а у него за спиной – «Девочка на шаре» или «Авиньонские девицы».

Наталья прыснула. Правда, скоро взяла себя в руки.

– Нет, Володя, я все равно не понимаю. Ты потащишь тридцать картин через все границы? Понадобятся документы на вывоз. Сдавать в багаж – дорого, а как ты их разместишь в купе? Я же знакома с коллекционерами – транспортировка, порой, половину цены составляет.

– Наташ, так я их вообще никуда не потащу. Зачем? Проще забронировать сейф в каком-нибудь банке, поместить туда картины, подождать годиков пять, лучше десять, а потом уже продавать.

– Думаешь, они вырастут в цене? – догадалась Наталья, но потом опять-таки засомневалась: – Все равно, никак не могу понять. Это же для ВЧК лишние хлопоты. Зачем? Если деньги нужны, проще дать заявку в Совнарком, выделят. Вы же работаете внутри страны. А так, мотаться туда-сюда, договариваться с НКИД. Хлопотно.

– А зачем мотаться туда-сюда, договариваться? И работаем мы не только внутри страны, но и за рубежом. Считай, что я делаю долгосрочный вклад для ВЧК. Картины – это та же валюта.

Имея под рукой несколько картин известных художников, можно сделать много чего интересного. Например, мне позарез нужно заплатить хорошему человеку, предоставившему любопытные сведения с секретного заседания кабинета министров. Отдать ему деньги в конверте проблематично, открыть счет в банке – тоже. Франция – едва ли не рекордсмен по уровню коррупции, и у высокопоставленных чиновников (а кто же еще мне секреты продаст?) порой интересуются – откуда денежки? Мол, мсье, укажите источник. А так – все легально. Человек получает в подарок картину (имеем право!), станет ее официальным владельцем (вот и бумага соответствующая), отдает полотно на ближайший аукцион. А кто виноват, что сидящие там X и Y неожиданно завысят цену раз в десять, а то и в сто? Тоже их право. А источник их средств, лежащих в кармане, никто не спросит, равно как и имя с фамилией. Владелец картины получит деньги, отдаст десять процентов аукционисту и будет счастлив. Деньги он получил легально, заложенные в стоимость налоги мы тоже учтем, а картина вернется в распоряжение ИНО ВЧК.

И спасибо беглецу Резуну-Суворову за идею. Он, конечно, сволочь изрядная, и высшую меру наказания заслужил, но мысли интересные подкинул[1].

Обо всех тонкостях я Наташе рассказывать не стану, их еще следует обдумать и доработать, но она девушка умная.

Но Наталья Андреевна не только умна, но еще и сотрудница Коминтерна и не просто начальник отдела, о чем я знал, но кто-то повыше. Судя по телохранителям – из числа руководства с допуском к очень большим секретам. Разве что пока отсутствовала, могла выпустить из виду кое-какие новости. Но это не помешало ей осознать главное.

– Володя, как я поняла, ВЧК обзавелась-таки собственной заграничной разведкой? И ты, судя по всему, теперь не в особом отделе, а в заграничном, или как его назвали?

– Иностранный отдел ВЧК при НКВД. Сокращенно – ИНО.

– Как я понимаю, не рядовой сотрудник? Не удивлюсь, если узнаю, что ты теперь начальник ИНО. Да? Поздравляю. – Наталья, в качестве поздравления, чмокнула меня в нос, а потом сообщила: – Возможно, тебе будет интересно узнать – Коминтерн выступал категорически против создания внешней разведки ВЧК, но Дзержинский настаивал. Стало быть, Ленин с ним согласился? Да чего и спрашивать. Раз разведка создана, значит Владимир Ильич не против.

– А почему Коминтерн был категорически против?

– Володя, не забывай, что многие наши товарищи, особенно из старых большевиков, категорически противились созданию ВЧК. Чрезвычайная комиссия очень напоминает политическую полицию, а у нас к ней, сам понимаешь, особой любви нет. Считали, что ВЧК – необходимая, но временная мера. Есть опасность, что комиссия просто подомнет под себя и партию большевиков, и само пролетарское государство. Надеялись, что если ее возглавит старый политкаторжанин Феликс Эдмундович, то она не превратится в монстра. Пока Дзержинскому удается удерживать своих сотрудников, но где гарантия, что монстр не вырвется на свободу?

Я немного обиделся на монстра, но промолчал. Кое в чем Наталья права, но ВЧК никогда не подмять под себя государство, а уж тем более – партию.

– А что не так с заграничной разведкой?

– Загранразведка ВЧК по сути своей политическая разведка. Стало быть, наша политическая полиция станет держать под контролем членов партии большевиков не только внутри страны, но и за рубежом. Кроме того, существует Коминтерн, который тоже решает задачи разведки. Наши люди занимаются освещением политической линии каждого государства и его правительства по вопросам международной политики. Зачем создавать лишнюю структуру?

– Наташа, у нас и Коминтерна немного разные задачи. У вас, скажем так, наступательные, а у нас, скорее, оборонительные. У вас, прежде всего, доминируют вопросы связанные с мировой революцией. Кто ей станет помогать, а кто мешать. Общая ситуация, группы, их готовность к вооруженной борьбе. У нас покамест первой задачей является выявление контрреволюционных организаций на территории иностранных государств – всякие там белогвардейцы, эмигранты. Опять-таки, если Коминтерн освещает общие вопросы международной политики, то мы должны выявлять их намерения в отношении России, получать сведения об их экономическом положении. У вас задачи глобальные, у нас гораздо уже – защита Советской России. Не будет России, не будет и мировой революции. Значит, по сути своей, мы работаем на мировую революцию, на Коминтерн. Так?

– Вот ведь хитрый какой, подвел базу, – усмехнулась Наташа, поворачиваясь ко мне лицом и обнимая.

– А ты говоришь – монстры мы… я разве похож на монстра? – хмыкнул я.

– Володя, на монстра ты не похож. О тебе много что нехорошего говорят, но для Ленина и Дзержинского, да и для других, а их немало, ты образец настоящего чекиста. Честный, добросовестный, смелый. А еще, что немаловажно, дисциплинированный. Володя, я тебя очень люблю, но до сих пор не могу понять: как ты в такой короткий срок из хамоватого и полуграмотного парня превратился едва ли не в гения? А что будет дальше? С твоим умом, способностями, ты способен стать таким монстром, что подомнешь под себя и Ленина, и Дзержинского.

– Дура ты, Наталья Андреевна, – хмыкнул я.

Наташа слегка опешила. Кажется, раньше я её никогда дурой не называл. А вообще, мог ли кто-то назвать графиню дурой? Она даже убрала свою руку и слегка отодвинулась. Прячась под одеяло, обиженно спросила:

– Объяснитесь, Владимир Иванович, почему же я дура?

– А потому, что я тебе уже не раз объяснял – все мои метаморфозы из-за тебя. Да, был дурак малограмотный и хам редкостный, но влюбился. А что дальше делать, если любимая женщина и умная, и красивая, да еще и член РКП (б) с… не помню точно, но с какого-то года? Вот, стало быть, Наталья Андреевна, выбор-то небольшой. Не то дураком оставаться, не то в царевичи переквалифицироваться. Так что если захочешь, чтобы я монстром стал, то я им и стану.

– Царевич череповецкий, – раздалось из-под одеяла довольное фырканье. – А в партии большевиков я с одна тысяча девятьсот третьего года, пора бы запомнить. Вы, товарищ, еще под стол пешком ходили, писались под себя, а я уже листовки расклеивала и к первой ссылке готовилась.

– Вот видишь, что получается, если непутевые дочки всяких князьёв и графьёв в революцию идут – листовки не тем местом приклеивают, народ не туда заводят и бомбы не в те окна бросают.

– Да я никогда бомбы не бросала! Не наш это метод, не большевистский, – возмутилась «старая большевичка», выбираясь из-под одеяла. – Что это за молодое пополнение партии большевиков, если оно своих предшественников с эсерами путает? Нет, тебя нужно из партии исключать. Мы террористами не были, но я из-за тебя стану. А еще лучше я тебя сейчас подушкой придушу, будешь знать… Ах ты, юный мерзавец, куда с меня одеяло-то потащил…

.

[1] Те, кто читал «Контроль» Виктора Суворова меня понял.

Глава четвертая. Бело-голубые

Наталья сразу же после завтрака отправилась к родителям за чемоданами. Еще и поныла, что второй день без сменной одежды. Опять вспомнился ее бесформенный пиджак и старая блуза, в которых она ходила в Череповце будучи редактором губернской газеты. Эх, женщины… Она предлагала и мне составить компанию, но я отказался. Пока не готов к знакомству со старорежимной аристократией. Мало ли, не тот нож возьму или начну вилкой в зубах ковыряться. Да и дела у меня. Договорились, что встретимся вечером, потом вместе прогуляемся вдоль Сены.

Сегодня воскресенье, никаких мероприятий нет, но мне все равно нужно на службу. Не на дипломатическую, на иную. Подробно рассказывать не хочется, моя б воля, вообще бы об этом не говорил, но придется. Советский человек, разумеется, самый лучший и надежный человек в мире. Беда только, что советскими мы стали совсем недавно, и лезут, понимаете ли, всякие ростки капитализма. Поэтому задача чекиста – не позволить враждебной флоре проникнуть в неокрепшие души, а если что и проникнет, то рвать тлетворную заразу напрочь или отрубать, а иначе зараза может расползтись дальше. Значит, моя задача контролировать наших дипломатов не только в рабочее время, но и во все остальное время суток.

А если серьезно, то все и проще, и сложнее. То, что членов нашей делегации в Париже начнут «обрабатывать» поодиночке, понятно не только дипломату, но и ежу. Интересно же, о чем разговаривают советские дипломаты в кулуарах, какие у них намерения, какие инструкции получает Чичерин из Москвы. Любая информация может пригодится как полякам, так и французам. А если поблизости «вынырнут» представители других «сопредельных» держав, имеющих виды на Россию, то количество желающих «пообщаться без протокола» увеличится многократно. И англичане могут появиться, и немцы. Кстати, еще и венгры могут объявиться, этим-то тоже любопытно. Еще не стоит сбрасывать со счетов журналистов. Не факт, что все журналисты трудятся на разведку, но они и без этого могут так навредить, что мало не покажется.

Еще в Москве у меня состоялась беседа с Дзержинским, потом с Чичериным. Договорились так: ежели кого-то из наших товарищей приглашают на конфиденциальный разговор, предлагают оплатить обед, знакомят с красивой женщиной – вежливо, но очень твердо отказаться. И в обязательном порядке обо всех инцидентах докладывать Чичерину или мне. Опять-таки контакты с журналистами, неважно, представляют ли они капиталистическое издание или трудится на демократические СМИ, только через руководителя делегации. В крайнем случае, через Керженцева.

У меня первоначально мелькала дурная мысль разрешить советским дипломатам обедать за чужой счет, сэкономив франки для государства, ничего при этом не обещать и не гарантировать, а самим попытаться что-то выведать, но мысль как пришла, так и ушла. Не сумеет человек, не имеющий подготовки, выведать планы собеседника, особенно если перед ним профессиональный разведчик (а нам таких и подсунут), а вот то, что сам проговорится – это точно. К тому же могут сказаться особенности русского менталитета – если тебя кормят и поят за чужой счет, начинаешь чувствовать себя обязанным, а после второй бутылки хорошего вина сосед за столик покажется тебе другом и братом.

Покамест из четырнадцати членов миссии приглашение на обед получали трое, двоих звали на дружеский ужин. И во всех случаях это были французы. Впрочем, это еще ни о чем не говорит. Майор Мацкевич, как-никак, ученик галлов, а учителя всегда помогают ученикам. А раз агентуры у меня нет и появится не скоро, приходится самому.

Я уже говорил, что члены дипломатической миссии определялись на жительство согласно некоему табелю о рангах[1]. Чичерин и Керженцев обитали в «Бургундии», заняв не только лучшие номера, но и малый банкетный зал, превращенный в зал для переговоров, а остальных товарищей расселили в другие отели. В «Конкордию» определили троих, троих в «Резисту», четверых в «Анри». Стало быть, хотя обитают в разных отелях, но более-менее кучно, а вот нам двоим повезло чуть меньше. Меня, как помните, определили в пансионат, а Андрея Скородумова в гостиницу «Виолетта». Так себе гостиница, но есть и швейцар при входе, и расположилась всего в двух кварталах от нашей штаб-квартиры.

С теми, кто жил «кучно», проблем нет – они сами себя контролировали, а заодно и друг друга, делились со мной некоторыми соображениями. Правда, пока интересного мало. Подумаешь, Сергей Кривич (он занимается спорными экономическими вопросами) явился ночевать в «Ризетту» не один, а с Марселой. Ничего страшного – правильная ориентация у человека, а потерпеть, или воспользоваться «Дунькой Кулаковой» не захотел, но знать я об этом должен. Почему? А потому, что должен, вот и все. А заодно разузнать, что Марсела девушка хорошая, вино с клофелином не мешает, а за услуги берет десять франков. Десять франков – вполне нормально, если бы брала двадцать, то пришлось бы задуматься – откуда Кривич взял деньги?

Так что в прочие отели можно и не ходить, а вот навестить «Виолетту» следует, тем более что там на посту швейцара трудится мой новый друг Дорофей Данилович. Имечко для французского слуха тяжеловато, потому его переделали в Дадди. Я же именовал только по имени-отчеству, уважительно, Сам же представился Всеволодом Владимировым, работающим во Франции журналистом русского происхождения. Можно назваться и Максимом Исаевым, но решил сберечь псевдоним для следующего раза.

В недавнем прошлом Дорофей Данилович работал цирковым артистом, да не простым, а силовым акробатом, борцом. Однажды даже едва не уложил на лопатки самого Ивана Поддубного и непременно бы уложил, если бы Поддубный не уложил его сам. Увы, век силовика недолог. Как-то раз в угоду капризной публике Теченин попытался побить мировой рекорд по подъему штанги, но малость не рассчитал, а в результате – перелом позвоночника, несколько месяцев на больничной койке. Сволочь антрепренер хоть и оплатил лечение, но кинул инвалида в чужой стране без копейки денег, а там война, революция. О продолжении карьеры можно и не мечтать, а какой-то сносной профессии нет. Да что там – вообще никакой нет. Пойти в ресторан вышибалой не позволяло здоровье, стать сутенером – плохое знание языка, да и конкуренция слишком высока, прирежут, не посмотрев на прошлые спортивные достижения. Пришлось мыть посуду за два франка в день и объедки – это уже край, но повезло – коренные французы уходили на фронт, освободилось место швейцара. Малость освоился, снял квартиру, женился. Но хозяин гостиницы – такая сволочь, хуже антрепренера, за жалкие четыреста франков в месяц заставляет работать ежедневно, от заката и до восхода, отчего Дорофей почти не видится с женой работающей по ночам.

С Дорофеем Даниловичем мы познакомились просто. Я задал вопрос по-английски, он ответил по-русски. Похоже, даже меня куда-то послал или мне послышалось, но неважно. Земляки на чужбине, как родня.

Увы, в остальных отелях, где разместили наших дипломатов, швейцары не говорили по-русски, а их английский оставлял желать лучшего.

Поверил ли мне швейцар или решил, что я член какой-нибудь антисоветской организации, не знаю, он меня не расспрашивал, зато мы быстро договорились, что если Данилыч станет информировать меня о поведении нашего соотечественника, то я ему заплачу небольшую денежку. Скажем, если ничего интересного не случилось, то пять франков. А вот ежели новость заслуживает внимания – побольше.

Пять франков вроде и небольшая сумма, но с другой стороны – полноценный обед, а делать-то ничего и не надо.

За неделю я уже в третий раз захожу проведать Данилыча, покалякать с ним о житье-бытье, поплакать о занесенной снегом России, посетовать на скверный вкус граппы и порассуждать об упадке нынешних нравов. В первые два визита я лишь избавился от двух банкнот, но ничего дельного не узнал.

– Вроде, за субботу ничего не случилось, – грустно сказал Дорофей Данилович, посматривая на зажатую в моей ладони бумажку.

– Совсем ничего?

Бывший циркач задумался, пожал плечами.

– Вечером твой дипломат на бровях вернулся, так ведь это неинтересно?

– Сам вернулся, или товарищи привели? – вяло спросил я. Действительно, эка невидаль, советский дипломат на бровях. В НКИД тоже понабрали всяких-разных, лишь бы образование имел и был предан делу революции. Товарищу Чичерину свой аппарат еще не один год чистить, а пока приходится работать с теми, кто есть.

– Не, не привели, его машина привезла, – сказал Данилыч, потом добавил. – И не такси.

Машина и не такси? А вот это уже любопытно.

– А что за машина?

– Так хрен ее знает, я в марках не разбираюсь, а номер мне отсюда не видно. Черная такая, большая. Флажочек какой-то на капоте.

Услышав о флажочке, я сделал стойку, словно борзая.

– Флажочек чей? Какой страны?

– А хрен его знает. Их за последние годы столько развелось, государств-то всяких, откуда их флаги упомнишь? Вроде, похож на шведский или греческий. Я такого раньше не видел, хотя в былые времена к нам разные люди ходили, и из посольств, и мы в разных странах выступали, и флагов понасмотрелись.

Чтобы Данилыч не увлекся, пустившись в бесконечные рассказы о своих турне и победах, я демонстративно закашлялся, и мой информатор спохватился.

– Точно, на греческий, только наоборот.

Греческий, только наоборот? Это как? Тьфу ты, так это же флаг Финляндии. У греков белый крест на синем фоне, а у финнов синий на белом.

– А, вот еще что. На неделе портье отлучился, живот прихватило, попросил меня постоять, телефон послушать, мало ли что. И тут звонок, а на том конце провода – дескать, господина Андреаша Скородумова, будьте добры. Говорили по-французски, а акцент не то немецкий, не то шведский.

– А почему про телефон ничего не сказал?

Швейцар виновато пожал плечами.

– Не подумал что-то, а потом подзабыл. Я только трубку взял, послушал, а там портье из уборной пришел, он за Скородумовым и ходил. У нас раньше мальчишка служил и за коридорного, и за рассыльного, а теперь хозяин на всем экономит. Я, вон, чемоданы в номера таскаю, а что делать? И чаевые жопят, порой кинут как собаке двадцать сантимов, так и этому рад.

Я молча отсчитал Данилычу три бумажки по десять франков. Можно бы и все пять, но жирно будет. Спросил еще:

– Да, Дорофей Данилович, а еще кто-нибудь кроме меня постояльцем не интересовался?

– Ажаны, что ли? Не-а, если бы интересовались, меня бы в первую голову и спросили. И шпиков переодетых я тоже не видел, узнал бы. – Я добавил к тридцати франкам еще пять. Заработал швейцар. – Токмо, уговор такой. Коли ты кончать дипломата станешь, чтобы не в нашем отеле. Понял? У нас отель приличный, неприятностей нам не надо. Скородумов-то твой, чекист небось, а ты его тут и пасешь, поквитаться за что-нибудь хочешь? Смотри, Севка, – пригрозил швейцар увесистым кулаком. – Я хоть и плохой совсем, но, если ажаны трясти начнут – не погляжу, что земляк, а руки и ноги тебе поломаю. Уж на это у меня силы хватит.

Похлопав швейцара по плечу, я ушел. Не знаю, чего это отставной циркач на плохое подумал, но разуверять я его не стал, равно как и просить Данилыча помалкивать обо мне. Сам не дурак.

Итак, можно ли вообще доверять рассказу швейцара? В идеале, стоило бы проверить, установить наблюдение за Скородумовым и убедиться в достоверности, но сие нереально. Значит, придется положиться лишь на слова Данилыча. Впрочем, врать бывшему циркачу нет смысла, захотел бы срубить бабла, придумал бы что-нибудь позаковыристей, а не машину с флажком. Добавляло уверенности в его искренности и телефонный звонок, и голос с акцентом. Слегка смущало, что финны не взяли такси, которых в Париже несколько тысяч, а повезли Скородумова на посольском авто. Провокация? Или неосторожность? Вполне возможно, что ни сам Скородумов, ни его конфиденты не рассчитывали на столь пристальное к ним внимание. Про ВЧК они знают, но оно далеко. Французские органы правопорядка могли вообще во внимание не принимать, хотя к нашей делегации наверняка приставлены люди из Сюрте либо из национальной жандармерии. Правда, сам я слежки не обнаружил, но это вовсе не означает, что ее нет. Ко мне, положим, могли и не приставлять, кому нужен советник по культуре? А к Скородумову? Ажанов или шпиков в штатском Данилыч не видел. Стало быть, не проявили интереса. Андрей, в основном, выполнял небольшие поручения Чичерина – и депешу в какое-нибудь министерство отнести, и в магазин сбегать, и свежую газету купить. Помнится, Георгий Васильевич отправлял его в Национальную библиотеку посмотреть какие-то сборники документов. И французским владеет великолепно. Парень смазливый, и было у меня подозрение, что Георгий Васильевич ему немножко симпатизирует. Ну, вы меня поняли.

Хм, а ведь вполне могли финны Скородумова заприметить, а если с парнем поговорить по душам, он много что интересного может рассказать.

Значит, что мы в данный момент имеем? А имеем мы несанкционированную встречу советского дипломата с финскими дипломатами. Стоп. А почему несанкционированную? Может так быть, что народный комиссар и глава делегации поручил товарищу Скородумову встретиться с финнами в неформальной, так сказать, обстановке, не поставив меня в известность? А запросто. У Георгия Васильевича может быть свое видение решения дипломатических проблем, в котором ВЧК не отведено места. Значит, для начала поговорю с наркомом.

С этой мыслью я и отправился в отель «Бургундия», где на втором этаже в номере люкс (что означало наличие не только спальни, а еще гостиной и кабинета) обитал Георгий Васильевич.

Разумеется, народный комиссар иностранных дел в этот день не отдыхал, а работал.

– Олег Васильевич, прошу покорно меня извинить, – извинился деликатный нарком при моем появлении. – Если у вас что-то не очень срочное, давайте завтра. Вот, видите, – кивнул Чичерин на стол, заваленный письмами и бумагами, – прибыл дипкурьер с почтой.

В сущности, мое дело могло и подождать, но раз уж я пришел, то спрошу.

– Георгий Васильевич, мне нужно всего две минуты. Пожалуйста, ответьте, вы поручали кому-нибудь встретиться с финскими дипломатами?

Чичерин оторвался от бумаг, посмотрел на меня и, как мне показалось, ответил с некоторым раздражением:

– Олег Васильевич, нарком иностранных дел действует строго в рамках тех полномочий, которые ему дает глава правительства. Так вот, от Владимира Ильича никаких инструкций касательно наших финских соседей не поступало, соответственно, я не имею права вести никаких переговоров с финскими дипломатами, а уж тем более, поручать своим сотрудникам конфиденциальные встречи. Если вам интересно – товарищ Керженцев по моему поручению обсуждает с французскими дипломатами вопрос о юридическом признании Советской России, но это только предварительное обсуждение, не более, и они санкционированы Совнаркомом.

О переговорах с французами я знал. Ничего нового.

– Благодарю вас, Георгий Васильевич, – поднялся я с места. – Это все, что мне хотелось узнать.

Я уже собирался уйти, но Чичерин остановил меня.

– Олег Васильевич, у вас есть сведения, что кто-то из нашей миссии ведет собственные переговоры с финнами?

– Не хочу врать, но данных о переговорах у меня нет, – не стал я кривить душой. – Получена информация, что один из советских дипломатов встречался с кем-то из сотрудников финского посольства. И встреча произошла не случайно, а целенаправленно, по приглашению. Естественно, мне еще предстоит проверить эту информацию.

Кажется, услышав новость, Чичерин расстроился. Еще бы. Кому понравится, если за твоей спиной подчиненный ведет собственную игру? А игра такая, что попахивает государственной изменой, а в случае огласки может полететь голова самого начальника.

– Олег Васильевич, как я полагаю, мне следует знать имя подозреваемого.

Нужно отдать должное Чичерину. Он, хоть и помрачнел лицом, но сумел сохранить достоинство. И не сбился, не назвал меня настоящим именем. Вот что значит старая дипломатическая школа преумноженная работой в подполье. А почему бы и не назвать имя подозреваемого? Если Скородумов чист, ему ничего не грозит. Если нет, то лучше Чичерину поостеречься, мало ли что… Конечно, Георгий Васильевич лишнего не болтает, но все равно, следует вести себя осторожнее.

– Андрей Скородумов. Есть агентурные данные, что он разговаривал по телефону с представителем финского посольства, а к гостинице его доставляла машина с финским флагом. Но не исключена и провокация, и оговор. Нужно все проверить. Не хотелось бы огульно бросаться обвинениями.

– Хорошо, Олег Васильевич, я вас понял, работайте, – кивнул Чичерин. – Не волнуйтесь, я умею хранить секреты. Со своей стороны я тоже проведу небольшое расследование. Да, вот еще что. – Народный комиссар вытащил из пачки бумаг, лежащих перед ним, синий конверт с типографской надписью: «СНК РСФСР». – Это лично вам, из приемной Владимира Ильича.

[1] Отмечу, что формально все члены делегации (кроме Чичерина, разумеется, являвшегося наркомом) были равны. Согласно декрета СНК РСФСР от 4.06.1918 г. все дипломатические ранги отменялись и все дипломаты, работавшие за границей, именовались полномочными представителями.

Глава пятая. О женах и мужьях

– Можно взять с собой или лучше прочитать здесь? – поинтересовался я, потянув к себе синий конверт. Все-таки письмо из диппочты, значит, как минимум, «ДСП».

– Лучше здесь, – кивнул Чичерин. – Письмо забавное, но там резолюция товарища Ленина.

В конверте я обнаружил письмо. Слева резолюция, написанная далеким от каллиграфии почерком: «Ув. Георг. Вас. Я давно так не смеялся. Ознакомьтесь и ознак. тов. Аксенова. Ответ пришл. с диппочт. Вл. Ульян.(Лен.).»

А дальше уже шли каракули. Очень даже знакомые.

Дорогой Владимир Ильич!

Пишет вам череповецкая женщина-комсомолка Полина Степановна в девичестве Капитолина Филимонова, потом Аксенова, по бывшему мужу Архипова. У меня к вам убедительная просьба – заставьте ответственного работника ВЧК тов. Аксенова Владимира женится на мне, потому что это он обещал зделать еще в 1918 году.

Мы с тов. Аксеновым выполняли важное задание губчека по внеднению в организацию террористов, желавших свергнуть Советскую Власть в нашем городе. Я была тяжело ранена и товарищ Аксенов пообещал, что после войны сразу же женится на мне, но обещания не сдержал, а уехал в Москву, а потом в Архангельск.

Я решила не ждать конца войны, а вышла замуж за ответственного партийного работника, заведующего сектором торговли Петрогубкома тов. Архипова, но данный товарищ не оправдал доверия партии большевиков и был арестован органами чека за растрату казеных денег и продажу товаров неустановленным лицам. После его ареста я сразу же развелась с человеком, так подло втершимся в доверие партии и в мое личное доверие как комсомолки и верного соратника ВКП (б).

Так как я нигде не работала, а комнату, которую мы занимали с мужем, была изъята, мне пришлось уехать из Петрограда и вернутся в Череповец, где я устроилась на работу в губженсовет.

Вышепомянутый тов. Аксенов скрыл от меня тот факт, что он является ответственным сотрудником ВЧК, прикидываясь простым чекистом, но недавно в газете я прочитала, что он награжден вторым орденом Красного революционного знамени и занимает высокий пост в органах нашего славного ЧК.

Хочу напомнить, что настоящий коммунист обязан сдержать данное ранее слово, а раз тов. Аксенов давал слово на мне женится, так пусть он женится и неважно, что я была замужем.

Дорогой Владимир Ильич! Я убедительно вас прошу взять с тов. Аксенова расписку в том, что после завершения войны он на мне женится. Еще прошу вас похлопотать об обмене моей комнаты в Череповце на комнату в Москве, патому что женатый чекист не может жить в общежитии, лучше поближе к Лубянке, чтобы мужу было удобнее ходить на работу.

С комсомольским приветом Полина Аксенова.

Чувства после прочтения письма были двойственные. С одной стороны – смешно, с другой – грустно. Мало того, что сама позорится, так еще и меня позорит.

– Георгий Васильевич, а вы читали письмо? – поинтересовался я.

– Прочел, – улыбнулся Чичерин. – Последний раз я так веселился, когда читал рассказы Тэффи. Подскажите, что написать в ответ?

А что, еще и ответ нужен? Впрочем, если письмо попало в секретариат Совнаркома, то оно зарегистрировано, а в соответствии с бюрократическими правилами ответ должен быть дан в течение месяца.

– Можно написать, что Совет народных комиссаров не вмешивается в личную жизнь сотрудников ВЧК, – предложил я, а потом меня осенило. – А еще лучше, ответить так – уважаемая Полина Филимонова-Архипова-Аксенова. К нашему великому сожалению…

– Подождите, возьму карандаш, – остановил меня Чичерин. Вооружившись письменными принадлежностями, нарком иностранных дел словно бы виновато пояснил: – Секретарь завтра придет на службу, все отпечатает. Так, продолжайте…

– Значит, к великому сожалению, товарищ Аксенов В.И. не может жениться на вас, так как в момент, пока вы были замужем, он сам женился, а разбивать советскую семью для настоящей комсомолки недопустимо. Вопрос об обмене вашей комнаты на комнату в Москве я предлагаю вам решить через Череповецкий губисполком. С уважением В.И. Ленин.

– Все. Записал, – констатировал Чичерин, убирая бумажку в папку. Потом, слегка нахмурившись, словно что-то вспомнил, спросил: – Олег Васильевич, а разве вы женаты?

– Формально – нет, а фактически – да. Наталья Андреевна дала свое согласие, а мы по приезду в Москву собирались пожениться.

– Наталья Андреевна? – с удивлением вытаращился нарком иностранных дел, словно впервые услышал новость о наших отношениях. Хотя, может быть, и впервые. Это на Лубянке все знали, Ленин знал.

– А что вас смущает? – холодно поинтересовался я, думая, удержусь ли от хамства, если нарком скажет что-нибудь о разнице в возрасте. Но Чичерин был слишком интеллигентным человеком, чтобы давать непрошенные советы.

– Нет, ничего, – потер воспаленные глаза Чичерин. – Наталья Андреевна – прекрасная, очень чистая и светлая женщина, и вам очень повезло, если она станет вашей женой.

Что же, приятно слышать. Мне вдруг стало жалко нашего наркома. Глаза красные, видимо, не спал. На столе давно остывший кофейник, грязные чашки, пепельница заполненная окурками. А где гостиничная прислуга? Совсем службу завалили. Хоть сам бери, да прибирайся на столе у наркома. Или кофе ему свежий соорудить? Сейчас отловлю кого-нибудь, распоряжусь, да надо и честь знать.

Я решительно составил кофейник и чашки на поднос, вышел в коридор. Найдя первую попавшую горничную, вручил ей посуду и попросил:

– Жевузанпри апорт ду кофи в чамбер Чичерина. Компре? – Горничная вытаращила глаза, потом робко кивнула. – Данке шен, юнген фрау. Тьфу ты, мерси боку, мадмуазель. – Довольный собой и своим французским, вернулся к Георгию Васильевичу. – Сейчас принесут кофе, – сообщил я, чем, похоже, обрадовал Чичерина.

– Спасибо, Олег Васильевич. Да, а где сейчас ваша невеста?

С чего это ему Наталья понадобилась? Хотя, может какие-то вопросы к сотруднику Коминтерна.

– Увижусь с ней вечером, а сейчас она у родителей. Если что-то нужно передать, только скажите.

– Не нужно, я сейчас позвоню на квартиру Андрея Анатольевича, – отмахнулся Чичерин, подходя к телефонному аппарату. Пока он беседовал с французской телефонисткой, называя ей цифры: декс-кварте-зеро и еще что-то, я думал, а кто такой Андрей Анатольевич? А потом до меня дошло, что это мой будущий тесть, граф Комаровский. Значит, нарком знаком с родителями Наташи?

– Наталья Андреевна, здесь сидит наш общий знакомый. Вы поняли, о ком идет речь? Говорит, что предлагал вам руку и сердце, что вы согласны. Это соответствует действительности? Спасибо, Наташа, я понял. (Почему он называет ее просто по имени?) Да… (Пауза. Чичерин внимательно слушал.) Думаете, он не знает? Так, может, стоит рассказать? Как я сам считаю? Да, Наташа, я считаю, что он должен знать.

Ну ни хрена себе! Это что же, товарищ нарком не поверил мне на слово? А я-то, дурак, ему за кофе ходил. Вот и ходи за кофе для наркомов, никакой благодарности. А еще почему-то называет мою жену (да!) просто по имени, обсуждает с нею какие-то вопросы, о которых я не имею понятия. Нет уж, пусть Наталья сама все расскажет.

Решив обидеться, я уже собрался-таки уйти, чтобы не мешать занятому человеку, но Чичерин уже повесил трубку.

– Олег Васильевич, если я вас обидел, прошу меня простить.

– Понимаю, – сухо сказал я. – Доверяй, но проверяй. Разрешите идти, товарищ нарком? Я уже и так забрал у вас много времени.

– Подождите, Олег Васильевич… Да черт с ним, с моим временем. Успею.

Георгий Васильевич осторожно ухватил меня под локоть и усадил на стул. Разумеется, если бы я захотел, вырваться бы труда не составило, но смысла не видел.

– Олег Васильевич, еще раз прошу прощения за вторжение в вашу личную жизнь, но Наташа… Наталья Андреевна… очень дорогой для меня человек. – Предупреждая мой вопрос, Георгий Васильевич сказал. – Все дело в том, что я был ее мужем.

– Что?!

Ну, ни… себе. Женоненавистник Чичерин был мужем моей Наташки? А разве нарком вообще был женат?

– Я был тюремным мужем Натальи Андреевны, – поспешил уточнить Чичерин. – В тысяча девятьсот седьмом году, когда Наташу посадили в Кресты, меня попросили сходить к ней на свидание. И хотя я в те годы разделял мнение меньшевиков, а не большевиков, такого разрыва как теперь между большевиками и меньшевиками не было, согласился. К тому же раньше я служил вместе с отцом Наташи в архиве Министерства иностранных дел, девочку знаю с детства. Позже я уехал в Лондон, но за судьбой Наташи старался следить, мы даже какое-то время переписывались. Узнал, что в ссылке она познакомилась с молодым человеком, социал-революционером, вышла за него замуж. Но все закончилось очень некрасиво.

Не желая услышать что-то такое, о чем не хотел бы знать, я мрачно сказал:

– Да, Наталья Андреевна мне рассказывала, что ее муж полюбил другую, они развелись.

Чичерин с иронией посмотрел на меня и спросил:

– Олег Васильевич, а вы помните, как можно было получить развод в Российской империи?

– Кажется, если супруги не имели детей в браке, – пожал я плечами. – Возможно, предусматривались еще какие-то случаи.

Вот уж чего-чего, а условия для развода в Российской империи меня никогда не интересовали. Знал, что брак был церковным и, соответственно, церковь старалась ограничивать количество разводов. Но в случае с Наташей бездетность подходила, и я уверен, что это и стало поводом.

– Да, если супруги бездетны, это причина, – кивнул Чичерин. – Но самой распространенной причиной развода было прелюбодеяние одного из супругов. Если муж или жена подписывали необходимые документы, соглашаясь, что совершили супружескую измену, все делалось достаточно быстро, а нет, то вызывались свидетели, дело могло тянуться до бесконечности, все это пропечатывалось в газетах, на суд общественности выносилось столько грязи, что иногда муж стрелялся, а жена травилась, не дожидаясь завершения процесса. В большинстве случаев мужья признавали свою вину, даже если виновницей являлась супруга. Понимаете?

Еще бы не понимать. Все-таки на измену мужа даже в мое время смотрят как бы сквозь пальцы. Мол, ему можно сходить налево, а женщине нет. А кому из мужчин хочется выносить на всеобщее обозрение, что ему наставили рога? Если жена изменяет мужу, то он неудачник, импотент и сам виноват.

– Но дело в том, – продолжал Чичерин. – Что по законам Российской империи, супруг, уличенный в прелюбодеянии, не мог повторно жениться, а муж Наташи как раз и встретил новую любовь, решил жениться во второй раз. К тому же, он хотел начать новую жизнь, покончить с революционным прошлым. А Наталья Андреевна, добрая душа, подписала все необходимые бумаги, признавшись в том, чего не совершала. Она же девочкой совсем была, двадцать лет. И родителям пришлось очень тяжело. Мало того, что дочь ссыльная революционерка, так еще и в газетах написали, что она падшая женщина. Андрей Анатольевич собирался уйти в отставку, но его убедили этого не делать, а направили в наше посольство во Франции, правда, с понижением в должности. Наташа же из гордости ничего никому не хотела объяснять, даже родителям. Разве что мне… Но это позднее, когда мы сотрудничали с Жоресом. Может, не стоило вмешиваться, но я обо всем рассказал Андрею Анатольевичу. Наталья Андреевна на меня даже обиделась, но потом простила.

Чичерин замолк, а я немного поломал голову – зачем он мне все это рассказывал? Открыл какие-то жуткие тайны? Никаких, абсолютно. То, что Наташка человек гордый и станет верной женой, я и так знал. А еще… Нарком что-то такое сказал, может, не столь и важное, но выбивающееся из моих знаний о Наталье. Что именно, я пока не понял, зато в голову пришла интересная мысль.

– Георгий Васильевич, вы глава дипломатической миссии. Это не посольство, где полномочный посол – первый после бога, но все-таки, почти одно и тоже… Вы же можете зарегистрировать наш брак с Наташей? – поинтересовался я. – А не то вернемся в Москву, а там меня куда-нибудь зашлют или Наталью Андреевну куда-то отправят.

– Увы, – развел руками Чичерин. – Посольство, равно и наша миссия, имеет право зарегистрировать брак, но у меня нет самого важного атрибута – гербовой печати.

Я хотел сказать, что мы с Натальей Андреевной можем довольствоваться и подписью наркома – что мы, бюрократы какие-то, но спросил о другом:

– Если у вас нет печати, значит мы не сможем заключить мир с Польшей?

– Олег Васильевич, – удивленно вскинул брови Чичерин. – Никто и не собирался прямо сейчас заключать мир. Мы должны все хорошенько обсудить, прийти к какому-то разумному компромиссу. Польша, как вы знаете, требует назад Львов и Галицию. Они уже даже согласны заплатить часть царских долгов – сумма смешная, не то сто, не то двести тысяч рублей, но важен сам факт.

– Я бы предложил Польше взять на себя свои долги, с условием вернуть Галицию лет через пять.

– Почему через пять, а не через семь? – поинтересовался Чичерин. Но как-то вяло.

– А можно даже и через три, – хмыкнул я. – Мы же не знаем, сколько времени понадобится товарищам для создания Львовской народной республики.

– Простите, какой республики? – не понял нарком.

– Львовской народной или Галицийской демократической, – охотно ответил я. – Это уж как решат наши польские, а еще лучше – русинские товарищи, мечтавшие обрести независимость и не желающие войти в состав буржуазной Польши. Возможно, провозглашение народовластия совпадет с началом вывода Красной армии с их территории. Советская Россия добросовестно исполняет свои обязательства по договору с Польшей, но она не сможет заставить граждан братской республики добровольно войти в состав другой страны, верно? Владимир Ильич сам писал о праве наций на определение.

Чичерин в раздумчивости прошелся по кабинету.

– А знаете, Владимир Иванович (ух ты, оговорился-таки!) ваше предложение заслуживает внимания. Можно на его основе составить проект. Особенно если мы согласимся официально признать оккупацию Галиции. Можно даже прописать – территория, принадлежащая Польше, но временно оккупированная РСФСР. Но как это обосновать срок в пять лет? Поляки потребуют немедленного вывода нашей армии.

– Можно обосновать сроки оккупации части Польши как гарантию безопасности РСФСР, как необходимость контролировать западную часть от возможной агрессии белой армии – мы же еще не подписали мир с Крымом. А можно вообще ничего не объяснять, все списать на царские долги. Дескать, мы согласны признать Польшу в тех границах, которые она контролирует на сегодняшний день, за исключением Галицкой области, должной служить гарантом возвращения нам десятой части царских долгов. Получается, французы и англичане, вкладывали деньги в промышленность Царства Польского, а компенсировать их издержки должны мы?

– Боюсь, переговоры о мире затянутся на несколько лет, – усмехнулся Чичерин. – Десятая часть – слишком много. Мы уже подсчитывали, что вложения европейцев в промышленность Царства Польского составляла не более миллиарда рублей золотом. Даже если Польша и согласится возместить часть долгов, она не станет платить их России, а предпочтет отдавать их напрямую кредиторам.

– Ну и что? Мы за это время заключим мир со Слащевым, отодвинем финнов подальше от нынешней границы, а потом уже можно вернуться и к польскому вопросу. Опять-таки, даже если Польша станет что-то возвращать, мы должны быть в курсе. Иначе, где гарантия, что та же Франция, получив деньги с Польши, не захочет получить их еще раз?

– Спасибо, Владимир Иванович, то есть, Олег Васильевич. Пожалуй, я составлю проект договора о мире и отправлю в Москву, а копию передам польской стороне. Пусть члены Политбюро решают, как быть.

– А Скородумов не увидит этот проект? – поинтересовался я.

– Не волнуйтесь, не увидит.

Глава шестая. Тазик для умывания

Вечером мы с Натальей прогулялись вдоль Сены, полюбовались на книжные развалы и парижских букинистов, напоминавших не то художников, не то профессоров-вольнодумцев – через одного в беретах, с длинными бородками а-ля Ришелье. Правда, мне теперь в бородках мерещились либо Феликс Эдмундович, либо Лев Давидович. Зашли в кафе, заказали вино и кофе.

– Божоле? – поинтересовался я, любуясь вишневым оттенком в бокале стоявшем перед Натальей.

– Володя, чувствуется, что ты не француз, – усмехнулась Наташа, пробуя вино. – Божоле будет позже, в конце ноября. Это мерло.

Я сделал виноватое лицо. Что поделать, если божоле – единственное вино, о котором я слышал. Вроде, из красных еще есть кабарне. Или оно каберне? И здесь у меня в голове что-то щелкнуло. Какая связь между каберне и словами Чичерина? Но до меня дошло – что же меня смущало. Подарив Наталье ответную усмешку, сказал:

– Натали, а ты тоже не француженка, хотя и выглядишь, словно истинная парижанка.

– Эх, Володька, я настолько не француженка, что меня это совершенно перестало волновать.

– Ну-ну… – многозначительно сказал я. – Не парижанка и не петербурженка. Хм…

Наталья Андреевна смаковала вино, с любопытством поглядывая на меня, а я, дожидаясь, пока гарсон принесет кофе, помалкивал и только поглядывал на невесту, пытаясь изобразить загадочный взгляд. Кажется, подействовало.

– Не томи, – не выдержала Наташа. – Мне же интересно, какую бяку ты обо мне узнал? Чем Георгий Васильевич тебя порадовал?

– Сейчас, – кивнул я, вспоминая, как будет по-французски сахар, но так и не вспомнил. Значит опять придется пить кофе без сахара. Глядишь, привыкать начну. – Нет, дорогая, ты сама не осознаешь, насколько ты не француженка, да и не русская.

– Володя, я в тебя сейчас чем-нибудь запущу! – пообещала славящаяся выдержкой большевичка с дореволюционным стажем. – Чичерин тебе про моего бывшего мужа что-то наплел, да про мою несчастную жизнь, про бедных родителей?

– Муж – это ерунда, буду считать, что ты никогда не была замужем, – отмахнулся я. – Время появится, я его где-нибудь закопаю, вот и все. Меня другое заинтересовало. Смотри – у парижанок не принято скрывать свой возраст, так? У русских женщин, напротив. Либо они скрывают, либо занижают. Как там говорят? Между моим возрастом и возрастом моей дочери должно быть не меньше двух лет. И есть только одна уникальная женщина, которая завышает собственный возраст – это ты. Наташка, я уже говорил, что мне все равно, сколько тебе лет, но любопытно, почему ты себя так состарила? Тебе же не тридцать восемь, как должно быть, а тридцать три.

Нехитрую операцию по количеству прожитых лет Натальи я провел, сидя в кабинете у Чичерина. Георгий Васильевич упомянул о ее возрасте, и я задумался. В восемнадцатом, когда мы с ней трудились в провинциальной газете, ей исполнилось тридцать шесть. По крайней мере, по ее собственным словам. Но народный комиссар сказал, что Наташе было двадцать, когда ее отправили в ссылку в девятьсот седьмом году. Сколько будет, если к двадцати прибавить тринадцать, даже я сосчитаю.

– Я не говорила про тридцать восемь, а говорила про тридцать шесть, – возмутилась Наталья.

– Тридцать шесть тебе было в Череповце, два года назад.

– Мало ли что я говорила два года назад, – пожала плечами Наташа. – Могла и забыть.

– Товарищ Наталья, прекратите врать своему мужу.

– Ладно, Вовка, не сердись, – улыбнулась Наташа.

Удивительно, но когда Полина-Капитолина называла меня Вовкой (а у нее получалось – Воука) меня это коробило, а когда так называет Наташа, то вроде бы и приятно. Хм…

– Сердиться не стану, но как домой придем, накажу тебя по всей строгости революционных законов, – пригрозил я.

– Ой, я уже боюсь… Ладно, как на духу. Мне тридцать два. А состарила… Да всё просто. Решила, если скажу, что мне тридцать шесть, это солиднее. Думала, раз провинция, то все должны быть солидными и старыми. Тридцать – для главного редактора газеты несерьезно. Я даже какой-то пиджак купила, чтобы выглядеть как женщина не обращающая внимание на одежду. Вон, как Надежда Константиновна. Ходит в мужских ботинках, на три размера больше, в старом пальто, чтобы не создавать из одежды культ. Смешно, да?

– Смешно, – кивнул я. – А почему потом не сказала?

– Потом уже страшно стало. Думала, решишь, что кокетничаю.

Эх, хоть и большевичка, но все равно, Евина дочка. М-да, тридцать два. И разница в возрасте у нас теперь десять лет. Или все-таки двадцать, если с моей высоты глядеть? Так, а сколько же лет ей стукнуло в тысяча девятьсот третьем году?

– Подожди, получается, что в РКП (б) тебя приняли в пятнадцать лет?

– Володенька, она тогда называлась не РКП (б), а Российская социал-демократическая рабочая партия, – наставительно подняла пальчик моя невеста.

– Нет, ты не уходи от ответа. Как же тебя в пятнадцать лет в партию приняли? Сейчас бы ты в комсомолках ходила.

– Так то сейчас, – хмыкнула Наташа, допивая вино.

Тотчас же подскочил гарсон, чтобы снова наполнить бокал.

– Только не говори, что участвовала во втором съезде РСДРП, – сказал я, прикидывая, не напьется ли моя невеста? Вон, уже второй бокал приканчивает. Хотя, говорят, французское вино не слишком крепкое.

А еще я подумал, что плохо изучил биографию той Натальи. Почему я не обратил внимание на дату вступления в партию и год рождения? Но про второй съезд РСДРП там не сказано, я бы запомнил.

– Нет, второй съезд проходил в Лондоне, а мы тогда жили в Санкт-Петербурге. А почему приняли? Ну, если честно, то наврала, – вздохнула Наташа. – Сказала, что мне уже восемнадцать. Потом, разумеется, все открылось, но выгонять не стали, посмеялись и выговор объявили. Правда, с тех у молодежи стали требовать метрику о рождении.

– Нет, все равно. Соврала, а они поверили? Ты же пигалица была.

– Ну и что? Зато мой папа был знаком со членами ЦК – с Красиным, с Гусаровым. Красин даже жил у нас в доме, хотя официально ему было запрещено появляться в столице. Я их сызмальства знаю, помогала, чем могла. Листовки распространяла, агитировала. Смешно, наверное, когда гимназистка агитирует и программу минимум цитирует. Я даже Серова пыталась наставить на путь истинный, о свержении самодержавия толковала, когда он мой портрет писал.

– А что Серов? – заинтересовался я.

– А он просто задумчиво посмотрел на меня и сказал: «Наташенька, если не перестанете болтать, я назову ваш портрет „Гимназистка с открытым ртом!“» – Я испугалась и перестала болтать.

– Здорово! – восхитился я.

– А в девятьсот шестом я помогала Федору Васильевичу Гусарову организовывать восстание в Кронштадте. Как сейчас понимаю, с высоты своих лет, особой помощи от меня и не было, но делала все, что могла. Даже раны перевязывала. Потом в тюрьму угодила, потом в ссылку. Федор Васильевич за это восемь лет каторги получил. Меня пожалели по молодости, да по дурости. Зато в тюрьме с интересными людьми познакомилась. Так что в партию меня приняли по знакомству.

– Да, Наталья Андреевна, – протянул я. – Интересные у тебя знакомые. Кого-то по знакомству на теплое местечко устраивают, а тебя то в тюрьму, то в ссылку.

– Что же поделать? – вздохнула Наташа. Лукаво посмотрев на меня, спросила. – А нам не пора домой? Хозяйка, небось, ужин приготовила.

После завтрака я уже околачивался около «Виолетты». Дорофей Данилович выглядел мрачным, поминутно зевал прикрывая рот ладонью, демонстрируя сбитые костяшки правой руки.

– Живой хоть, несчастный-то? – поинтересовался я.

– Ты это о чем? – опять зевнул Данилыч.

– Да о том, о кого ты руку расшиб, – усмехнулся я, кивая на сбитые места.

– А, это, – равнодушно хмыкнул швейцар. – Это я своему соседу вразумление делал. Повадился, понимаете ли, деньги не отдавать вовремя. Ладно один раз задолжал, два, а то уже три. Я своей Ивонне говорю – если не платит, так и не работай. А она – мол, так уж и быть, в третий раз схожу, если не заплатит, то больше ни-ни. Конкуренция, видите ли, большая. Раньше-то у нее свой кот был, но его прирезали, мы с Ивонной и поженились. Она мне давно говорит – мол, бросай работу, а не то перед подругами стыдно – есть муж, а он швейцаром работает. Неужели, дескать, не прокормлю? Но у меня собственная гордость есть. Я что, кот какой, чтобы у жены на шее сидеть? Но если не платят, могу и разобраться. Сходил, разобрался, малость поучил, деньги с него взял за три раза, да еще процент. Отлежится, парень крепкий.

– А чем сутенер от кота отличается? – поинтересовался я.

– Кот, это который дома сидит, а на него девка работает. Сутенер же за девками следит, чтобы не обижали, деньги платили. У него их штук пять, а то и десять, с каждой долю имеет, даже с тех, кто на котов работает. Ивонну мою не трогают, знают, что у меня с руки разделка простая, но и мне девок нельзя набирать. Ивонна моя жена, тут я могу за нее заступиться.

Вслух я ничего говорить не стал, а то, что подумал, оставлю при себе. Что же, везде свои нравы. Если отставного атлета устраивает, что его женой пользуются, как хотят, это его дело, а не мое. А то, что мне стало противно, мои проблемы.

– Да, Сева, ты уж меня прости, – повинился Данилыч.

– А за что? – насторожился я.

– Вишь, еще до того, как дипломат твой на службу ушел, сюда ажан пришел. Переодетый, но ажанов здесь в коричневое пальто обряжают, ботинки армейские, кепи. Я же на них насмотрелся, за четыре-то года, отличаю. Это как наших филеров в гороховое пальто. Тоже стал спрашивать о Скородумове, дескать – не видел ли я чего подозрительного? Может, люди какие, машины? Не следил ли кто-нибудь за русским? Ну, я ему про тот автомобиль рассказал. Сева, это плохо?

– Да ладно, почему плохо? Рассказал и рассказал. Секрета здесь нет, за секретность я бы тебе не тридцать франков, а все сто заплатил, – хмыкнул я, лихорадочно размышляя – почему полиция появилась после моего разговора с Чичериным? Явно прослеживается связь. Если так, то у нашего народного комиссара есть свои «подвязки» в сюрте. Забавно, что у полиции и у меня один источник информации. А еще я сегодня получил от швейцара очень важную информацию. Пригодится.

– Так чего, как обычно, пять франков? – повеселел швейцар.

– Даже десять, – расщедрился я. Передав две бело-зеленые бумажки, тихонько спросил: – А скажи-ка, Дорофей Данилович, во сколько мне обойдется, если я тихонечко осмотрю номер нашего земляка? В сорок франков уложусь или больше?

Дорофей Данилович не стал отнекиваться, посылать меня лесом, блюдя тайну проживания постояльца, а свистнул сквозь щербатые зубы:

– Сорок? Севка, да ты смеешься, что ли? Сотня. И то, если там ничего не тронешь и не вынесешь. И деньги вперед.

– Данилыч, побойся бога. Откуда сто?

– Ну, ты сам посуди. Мне денежку надо? Надо. Жаку, портье, тоже на лапу надо. Горничной – не помню, как зовут, она у нас новая, вроде Магда, тоже дай, чтобы не заорала. Теперь и прикинь – Жаку пятьдесят, мне тридцать, да девке двадцать.

– Справедливо, – согласился я, прикидывая, сколько у меня осталось денег? Получалось, что сотня и еще десять франков и это все мои средства, выданные наркомом на оперативные расходы. Ладно, я у товарища Чичерина еще возьму. – Сотню я заплачу, но уговор такой – половину сейчас, а половину потом. Договорились?

– Не, всегда деньги вперед платят. Сева, ты же не первый у нас такой. И мужья бывали, своих блядей выискивали, и сыщики частные. И все вперед платили.

– Дорофей Данилович, если и приходили, то французы. Всегда отмажутся – мол, случайно зашел. А я как отмазываться стану, если что? Я ж русский, твой соотечественник. Сам посуди, где гарантия, что портье в полицию не позвонит, а меня в номере не запрет? Конечно, потом он долго не проживет, но мне-то в полиции кантоваться всю ночь придется. Оно мне надо? Без денег и в полиции кисло, а так, с франками, как-нибудь протяну ночку. Давай, пятьдесят сейчас, пятьдесят потом. Все честно. Я тебя хоть раз обманул?

Я говорил только о портье, но Демидыч все понял правильно. Дядька он здоровый, шею мне может запросто сломать, но… Задумчиво почесав затылок, пошел договариваться. Выйдя через пять минут, протянул руку.

– Уговорил. Давай пятьдесят. И имей в виду, что номер в присутствии Магды станешь осматривать. Мало ли, еще сопрешь чего.

В номер постояльца меня провела горничная – крупная белобрысая девица, неторопливая, чем-то похожая на женщину с картины какого-нибудь голландца, либо на корову. Фламандка? По типажу подходит. Оглядевшись по сторонам, открыла дверь запасным ключом, зашла вместе со мной. Вот уж наблюдателей мне точно не нужно. Вытащив десять франков, улыбнулся девице, аккуратно засунул бумажки в вырез платья, нежно погладил, что выпирало, а потом кивнул горничной на коридор – мол, постой там.

Магда спорить не стала, вышла, прикрыв за собой дверь, сказав только:

– Дис минут.

Десять минут очень мало даже для поверхностного обыска. Что ж, значит нужно искать очень быстро. Еще бы мне кто сказал, что искать и где.

А комната в гостинице даже поплоше моей в пансионате. И всей-то радости, что гостиница в центре. Да, комната плохая. Вытянутая, словно пенал, с узким окном, через которое задувает ветер с Сены. Осень, и дует немилосердно.

Кровать. Платяной шкаф. Комод, на котором стоит медный тазик и кувшин. Забавно, но и в моей комнате стояли такие же и тазик, и кувшин. Словно патроны из одной обоймы. Холодная батарея парового отопления, а за ней ничего нет кроме прошлогодней паутины. Паук как улика не подойдет, дохлые мухи – тем более. Так, загляну-ка я в платяной шкаф. Ага, вот уже и есть первый улов – чуть в глубине, укрытый штанами и плащом, спрятался саквояж. Новенький, не из дорогих, не больше десяти франков, но этого саквояжа у товарища Скородумова не было. Только чемодан. Впрочем, чемодан и сейчас есть, стоит на шкафу. Старый, заслуженный. Пусто и тут, и там. А штаны и плащ новые, приобретенные в Париже. Тоже зарубочка в памяти. Так, быстренько проверить карманы плаща и штанов. Ага, а в них лежат скомканные и кое-где драненькие бумажки, словно вынутые из мусорной корзинки. Смотреть будем позже, но интересно. Я же давал инструкции – с собой нельзя выносить ни единой бумажки, а в идеале, товарищи дипломаты, вы должны сжигать все свои черновики. Проверял ведь я их. Жвакали, мол – какие секретности на ровном месте? Это же использованные листы, их только в клозете использовать. Да, бухтеть бухтели, но пока я сидел над душой, они бумаги и сжигали, и рвали в меленькую лапшу, а без меня могли службу и завалить. Беда с дипломатами. Могут понаделать делов и без злого умысла, а уж с умыслом-то…

В комоде немного белья, нужно слегка его пошурудить, но тоже ничего. Зато в верхнем ящике бритва, зубная щетка и прочее, все новое. «Жилет» – штука недешевая, франков тридцать. Подарок? Коробка с зубным порошком. Проверить? Ладно, не стану. Если бы я искал бриллианты, то посмотрел бы и там. Так, а куда бы я спрятал что-нибудь интересное, чтобы не зацепился чужой взгляд? В постель? Но горничная будет менять белье. Судя по обстановке, это делается не каждый день, но лучше не рисковать. Так, а чем же мне понравился тазик и кувшин, кроме тяжести? В своем пансионате я сам отправлялся с ними на кухню за теплой водой. Значит, предметы гигиены стоят на видном месте, но никто их не трогает. Если у человека фамилия Скородумов, он должен и думать, и много читать.

Сдвинув тазик, я обнаружил под ним то, чего не должно быть у простого советского дипломата – довольно пухлый конверт с деньгами. Франки. Примерно тысяч на десять, но посчитаю потом. Значит, их я беру с собой, а то, что не озаботился понятыми или фотофиксацией доказательства – простите, так получилось. Я ведь и санкцией на обыск не озаботился, виноват.

Выходя из номера, кивнул девице. По моим внутренним часам, в десять минут уложился. Сделав вид, что не заметил портье, вышел и подошел к швейцару.

– Сева, имей в виду, если что спер, то я тебе не только руки, но и спину сломаю, – дружелюбно сказал мне швейцар. – Спер?

Не оправдываясь и не вдаваясь в объяснения, я сказал:

– Данилыч, скажи портье, что если наш дипломат обнаружит какую пропажу или ему покажется, что у него что-то пропало, пусть его за руку хватает, тащит в полицию. Или к телефону, полицию вызывать.

– В полицию? – недоверчиво переспросил отставной циркач.

– Ну да, а куда же еще? У вас приличная гостиница, воров не бывает, а если кто и залез в номер, то непременно нужно в полицию сообщить. А заодно и в посольство, товарищу Чичерину, чтобы был в курсе кражи.

– Ну, скажу про полицию, а что дальше?

– А что будет дальше, – улыбнулся я, – посмотришь, послушаешь, а потом мне расскажешь.

Глава седьмая. Граф Комаровский…

Выслушав мой отчет, Чичерин осмотрел рваные бумажки, брезгливо их потрогал, потыкал мизинчиком.

– Ничего важного. Обрывок черновика о предоставлении нашей делегации свободного выезда с территории Франции, а еще наброски о предоставлении помещения для советского торгового представительства.

– Ничего важного? – усмехнулся я.

– Да, действительно, – потер лоб Георгий Васильевич. – Теперь финны знают, что Франция готова принять наших торгпредов… Видимо, я сделал некоторые заметки, а потом выбросил в корзину.

Чтобы утешить наркома, я бодро сказал:

– Торгпредство все равно скоро перестанет быть тайной.

Про себя же подумал: зараза вы, товарищ нарком, могли бы и предупредить. Почему я не знаю о планах на торгпредство, а финны знают? Торговое представительство – дело хорошее. Скажем так, первый шаг к дипломатическому признанию и к появлению во Франции советского посольства. И чего это французы взгоношились? И где я людей найду, чтобы еще и за торгпредством присматривать? А контрреволюционные гнезда кто вскрывать станет?

– Простите, Олег Васильевич, что не ввел вас в курс дела, – повинился нарком. – Но предложение о создании торгпредства появилась не у меня, а у французов. В пятницу Лейг[1] прислал своего секретаря, мы обсудили ряд рабочих вопросов, а в субботу прибыл дипкурьер, и я два дня разбирал почту.

Что ж, извинения принимаются, тем более, я сам виноват. Ишь, устроил себе в субботу выходной день. А в воскресение, когда явился к наркому поговорить о своих подозрениях, он запамятовал.

– Странно, что французы предложили открыть торгпредство, – подумал я вслух.

– Ничего странного, – пожал плечами Чичерин. – Елисейский дворец в растерянности – с кого теперь требовать долги? Кажется, они готовились к несколько иному сценарию, когда все бремя долгов упадет на Советскую Россию. А у нас есть и Крымская республика, Польша, Финляндия. Пока мы с ними не договоримся, французам нет смысла ставить вопросы о возвращении кредитов, компенсации по облигациям. Но денег они очень хотят, это понятно. А с января следующего года в нашей стране вводят НЭП, и наше правительство собирается открывать концессии с участием иностранного капитала. Задача Франции – опередить соперников и попытаться вернуть долги с помощью прибыли от концессий.

– Тогда, может и хорошо, что план о создании торгпредства известен финнам? Глядишь, станут сговорчивее.

– Дай-то бог, – совсем не по-наркомовски ответил Чичерин и, косясь на пачку бумаг, спросил: – У вас все?

Жаль, что приходится отрывать руководителя делегации от дел, но у меня тоже дело серьезное.

– Еще нет.

Я открыл конверт, высыпал на стол купюры и принялся методично их пересчитывать. Закончив, сложил деньги обратно и сообщил:

– Нашел в комнате Скородумова. Общая сумма одиннадцать тысяч франков, пятисотенными купюрами. Согласны, что это много для дипломата?

– Безусловно, – кивнул нарком. – До войны на эти деньги можно было домик купить в пригороде или квартиру в Париже. Теперь это уже не те деньги, но все равно, заплатили щедро. – Посмотрев в окно, Чичерин смущенно добавил: – Мои источники тоже подтвердили факт встречи Скородумова с представителями финского посольства.

Чичерин не стал указывать свои источники, но я их знал. И не стал спрашивать, откуда у народного комиссара Советской Росси «источники» в сюрте, потому что примерно представлял ход событий: Чичерин вечером позвонил в министерство внутренних дел Третьей республики – день выходной, но там есть дежурный, выразил опасение, что за одним из его подчиненных ведется слежка, назвал адрес. Из министерства позвонили в Сюрте, комиссар перепоручил дежурному инспектору, а инспектор, ухватив оказавшегося под рукой агента в штатском, велел сходить и быстренько посмотреть, что там творится, чем эти русские недовольны? Тот, соответственно, сходил, поговорил со швейцаром, доложил по команде… Что, кто-то станет отлаживать профессиональную слежку, организовывать наблюдение из-за того, что кому-то что-то показалось? В Париже у полиции дел хватает. Апашей разгромили, но преступности меньше не стало.

– Что посоветуете? – спросил Чичерин. – Сразу скажу – физическое устранение отпадает.

Ну, товарищ нарком, сказанул. Физическое устранение. Это и нерационально, и очень хлопотно. Нарком ведь сам должен знать, что в этом случае делают. Историю дипломатии он изучал, даже книгу писал. Во все времена посланника в чужую страну заподозренного в двурушничестве отзывали домой, а там уж и проводили соответствующую работу. Допрашивали, выпытывали, а если взять эпоху более древнюю, так и на дыбу вздергивали. Интересно ж узнать: что успел рассказать, а что нет, как это можно использовать. Другое дело, если изменник успевал податься в бега, тогда сложнее. Вспомним хотя бы Григория Котошихина, одного из первых «невозвращенцев», написавшего труд о царствовании своего государя Алексея Михайловича. Для одних историков это ценный источник по истории Руси, для других – пасквиль. Не захотели шведы его вернуть, а мы просили! Целую делегацию посылали, деньги тратили. Правда, Котошихина потом все равно повесили, но уже за другую провинность. Посему мои старшие коллеги в свое время не очень горевали о Резуне или Калугине. Предатель свою осину все равно отыщет.

– Нужно эвакуировать Скородумова в Россию, – твердо сказал я.

– А стоит ли спешить? Через неделю, максимум через две, мы вернемся домой. Думаете, он собирается просить у финнов убежища?

– Вполне возможно, если он финнам нужен. Если нет, то все равно Скородумов может сбежать. Саквояж приготовил, купил кое-что из вещичек. А одиннадцать тысяч на первое время хватит. Стоит ли рисковать?

– Олег Васильевич, эвакуацию ренегата, как вы сказали, вам придется осуществлять самому, – развел руками Чичерин. – Помощь мы вам окажем, разумеется, какую-то сможем, но сразу скажу, что она будет невелика. Я вам даже дипломатическое прикрытие не смогу обеспечить. Если честно, ума не приложу, как мы сейчас сможем вывезти Скородумова.

Нужно сказать, что я тоже не представляю, как вывезти изменника. В голове вертелась фантастическая картинка, как я иду в аптеку, закупаю снотворное, даю ренегату лошадиную дозу, а потом усаживаю его в автомобиль и везу из Франции через Германию и Польшу в Россию. Наверное, я его и до Вердена не довезу, полиция остановит. И поезд отпадает. Везти с пересадками, караулить, кормить, в сортир водить и все такое прочее – да ну его нафиг! Дешевле прямо здесь допросить с легким пристрастием, а то, что останется, утопить в Сене.

Хорошо будет моим коллегам лет через десять. Похитили какого-нибудь Миллера или Кутепова, накачали наркотиками, сунули в машину и увезли в Марсель, а там на советском пароходе аж до Одессы или до Крыма. Нехай себе лежит в трюме, отдыхает. Благодать. Но там уже ИНО станет организацией имеющей и людей, и деньги. Нет, одному не справится, нужная группа поддержки. Да, а Миллера-то моим коллегам из будущего уже похищать не нужно, я же его это самое… тогось, еще в Архангельске. Хотя, свято место пусто не бывает.

Архангельск… Архангельск… Я же в городе на Северной Двине держал господина директора библиотеки почти две недели до отхода последнего корабля. Но там у меня была и группа поддержки, работавшая за идею, и место, где можно спрятать. Здесь нет ни того, ни другого. Но с людьми-то и с местом и дурак все сумеет сделать, а вот ты без этого попробуй. Значит, нужно придумать, как все отыскать и правильно организовать. Если люди не работают за идею, станут работать за деньги. А помещение предоставит сама Франция.

– Есть у меня одна идея, но мне понадобятся деньги. Не возражаете, если я возьму пару тысяч?

– Пару тысяч? – изумленно вскинул бородку Георгий Васильевич, потом, переведя взгляд на конверт, кивнул. – Берите все.

– Половину, – решил я, забирая купюры. – Вам еще тоже расходы предстоят. Георгий Васильевич, а вы не могли бы разменять пару тысяч? Хотя бы полусотенными, а лучше десятками. Очень неудобно, если только крупные.

– И где же я вам мелкие найду? – проворчал Чичерин и полез в письменный стол. Наскреб немного бумажных десяток и несколько монет в один и два франка (их уже делают из алюминиевой бронзы, а когда-то чеканили из серебра!), пододвинул ко мне: – У меня скоро одни сотенные останутся, неудобно будет вам суточные выдавать.

Я хотел предложить выдавать людям деньги на расходы не ежедневно, а раз в неделю, но не стал. Получит наш товарищ сразу сто франков, и заведет его нелегкая во французское казино.

– Скородумов где-то здесь? Вы ему ничего не говорите, и пусть он не знает, что мы уже все знаем…

Нарком кивнул, а я уже собирался откланяться, как зазвонил телефон. Решив, что не стоит мешать, хотел выскочить, но Чичерин, взяв трубку, сказал:

– Да Наталья Андреевна, это я… Владимир? Какой Владимир? Олег Васильевич здесь, скажите сами.

Взяв трубку, приблизил ее к уху.

– Слушаю, радость моя.

– Прости, дорогой, я постоянно забываю твое имя, – раздалось на том конце провода. – Память короткая, женская.

– Прощаю, – хмыкнул я.

– Хочу тебе сказать, что сегодня вечером ты придешь к моим папе и маме просить моей руки, а заодно и сердца. Отговорки не принимаются, я уже слишком часто огорчала родителей. Позволь хотя бы в тридцать с лишним лет стать порядочной дочерью. В восемь вечера, Ледрю-Роллен семнадцать. Целую.

Наташа повесила трубку, а я растерянно посмотрел на Чичерина.

– Ледрю-Роллен – это какой-то политический деятель?

– Деятель, – кивнул Чичерин. – А еще улица, сразу за Булонским лесом. Как я понимаю, вы идете в гости к родителям Натальи Андреевны? Не расстраивайтесь, ее отец очень простой человек, хоть и граф. Андрей Анатольевич одно время помогал социал-демократам, но не смог выбрать: он за большевиков или за меньшевиков, да так и отошел от дел.

Я рассеянно кивнул и ушел. Пусть нарком делает свои дела, а мне нужно делать свои. И папу графской дочери я как-нибудь переживу.

Разумеется, ноги меня понесли в сторону «Виолетты» к моему нынешнему другу, самому лучшему швейцару Франции.

– Севка, ты чё опять? Что-то забыл? – вытаращился на меня бывший циркач.

– Дело есть, – таинственным шепотом сказал я. – Вот, представляешь, многие просили, чтобы им доверил, но я решил – только Дорофею Даниловичу. Либо он, либо никто.

– Да будет врать-то, – хмыкнул швейцар. – Говори, чё опять тебе надо?

Выслушав меня, швейцар призадумался. Пожал плечами.

– А как я тебе это сделаю-то? Хотя… Сколько?

– Тышша.

– Ну, за тысячу тебе это никто не сделает. Сам посуди – мне опять помощники понадобятся. И Жак будет в доле, и девка эта, Магда.

– А сколько запросишь?

– Четыре. Ну, хрен с тобой, соглашусь за три.

Три тысячи франков меня устраивало. Все равно деньги конфискованы у самого Скородумова.

– Лады, – кивнул я. – Но, сам понимаешь, аванс тысяча, остальное – по факту совершения.

– Эх, крохобор ты, Севка, – вздохнул швейцар, убирая деньги в карман ливреи. – А теперь мотай отсюда. Мне уже выговор сделали, что с посторонними разговариваю.

Руку я Данилычу пожимать не стал, обойдется, да и он мне свою не протягивал. Я развернулся, чтобы уйти и услышал:

– Севка, ты когда Магду-то пощупать успел? Сказала, что твоя рука ей понравилась – ласковая мол, нежная.

Я только отмахнулся – фигню какую-то швейцар несет. Когда бы успел? И вообще, мне скоро к невесте.

А время, тем временем (м-да, надо бы по-другому сказать, но пусть будет), шло к вечеру. Потратив пару франков на огромный букет цветов для мамы, подумал и купил еще один, уже для Наташи. Я же ей покамест ни разу не дарил цветов, непорядок.

Я когда-то считал, что Булонский лес, это и на самом-то деле лес, растущий прямо внутри города. Ан, нет. Деревья стоят, словно солдаты в шеренгах, пруды, именуемые озерами, ручейки между ними.

Такси довезло меня минут за пятнадцать. Рассчитавшись с водителем больше похожим на афро-француза, нежели на русского эмигранта, вошел в просторный холл. Консьержка, увидев букеты, даже не стала спрашивать, кто я такой, к кому иду, а сразу заулыбалась и предложила воспользоваться лифтом. Лифтом в двадцать два года пользоваться неловко, хватит здоровья подняться по лестнице.

В квартире меня встретила горничная. Открыв дверь, из-за цветов меня не сразу и рассмотрела, а потом позвала хозяев.

Родителей Наташи я представлял как-то иначе. Думал, что если граф и графиня, то обязательно стройные, сухопарые старики в париках времен Людовика шестнадцатого и в соответствующих нарядах: он обязательно в камзоле, а она – в кринолине. Но граф и графиня оказались совсем другими. Не старыми – лет пятьдесят-пятьдесят пять, невысокого роста (а папа еще и с животиком!), одетые по нынешней моде. Андрей Анатольевич в костюме-тройке, а Ольга Сергеевна в платье от какого-то модного кутюрье.

Букеты произвели разное впечатление на мать и на дочь. Маман, чинно кивнула и отдала цветы горничной, а Наташа повела себя странно. Прижав букет к груди, резко развернулась и вышла. Кажется, она плакала. С чего это бы?

Я хотел ринуться следом, но был остановлен будущей тещей, показавшей, что они тут сами разберутся.

– Madeleine, quand le dîner sera-t-il servi? – спросила Ольга Сергеевна у горничной, а та ответила:

– Dansvingt minutes, Madame.

Моих познаний хватило, чтобы понять, что ужинать мы будем минут через двадцать.

В ожидании мы с отцом Наташи отправились в курительную комнату – довольно просторное помещение с мебелью в стиле ампир и картинами на стенах. Кажется, там Кустодиев, а чуть подальше почему-то Васнецов. А где же Серов и его «Портрет гимназистки»? Возможно, в другой комнате, где поверхность картины не станет портить табачный дым. Я бы с удовольствием рассмотрел произведения искусства подробнее, но придется сесть и беседовать с будущим тестем.

– Наталья сказала, что вы не курите, и не пьете? – поинтересовался граф Комаровский, протягивая руку к коробке с папиросами. – Это как-то связано с религией или еще с чем-то?

– Вырос в семье староверов, – сообщил я байку обычно устраивавшую моих собеседников.

– Странно, – хмыкнул граф, закуривая папиросу. – Я знавал истинноверующих иереев крестившихся двумя перстами, но при этом набирающихся до положения риз, да еще просивших закурить.

– Так и я, Андрей Анатольевич, на армейской службе встречал мусульман, уплетавших сало за милую душу и пивших вино, – усмехнулся я, не уточняя, на какой-такой службе и в каком времени это было.

– Вы были на армейской службе? – поинтересовался граф, а потом решил уточнить. – На Великой войне, или…?

– И там, и тут, – осторожно ответил я. – На Великой – у нас ее чаще называют Мировой, недолго, а на гражданской чуть подольше.

Я ожидал, что Комаровский начнет допытываться о моих чинах-званиях, но тот, затушив папиросу в фарфоровой пепельнице, спросил:

– Олег… или все-таки Владимир? Наташа называет вас то так, то этак, я уже и сам запутался, как мне вас называть?

– А как вам удобнее. Скажу только, что здесь я Олег. Можно даже без отчества.

– Хорошо, – покладисто кивнул граф. – Олег, у меня к вам странная просьба. Как я понимаю, вы с Наташей собираетесь пожениться? Прошение руки и сердца – пустая формальность, тем более, касательно нашей вздорной доченьки, выскочившей замуж не поставив нас с супругой в известность. И развелась так же скоропалительно… – Граф Комаровский закашлялся, как мне показалось, нарочито, чтобы не продолжать неприятную тему. Но справившись с кашлем, спросил. – Олег, как бы вы отнеслись к тому, если бы я предложил вам взять фамилию моей дочери и стать графом Комаровским? Юридически это допустимо, никому не возбраняется брать фамилию жены.

[1] В ту пору Председатель совета министров и министр иностранных дел Франции

Глава восьмая. Большевик во дворянстве

Несколько секунд я пребывал в полном недоумении. Затем спросил:

– Андрей Анатольевич, а зачем вам это нужно?

У меня на языке вертелось иное слово, более емкое, но в присутствии цельного графа я его постеснялся произнести.

– Возможно, вы расцените это как глупость, – начал граф Комаровский. – Поверьте, я никогда не страдал ни снобизмом, ни гонором, хотя, если верить семейным хроникам, мой род вышел из Польши. Если хотите, назовите это моим пунктиком. Наталья – последняя в моем роду, но она женщина, значит, получить титул после моей смерти не может и, если бог даст вам ребенка, он станет носить вашу фамилию, и род графов Комаровских угаснет.

– А разве Комаровских больше не осталось?

– Увы… Последний представитель нашего рода – троюродный брат Натальи, известный поэт, кстати, умер в четырнадцатом году. В прежние времена можно было бы обратиться к императору, чтобы тот разрешил соединить фамилию Комаровских с фамилией мужа, дать ему титул, но моя дочка…

Да, дочка без разрешения папы выскочила замуж, стала большевичкой, какие уж тут прошения к императору. А прецеденты, как помнится, бывали. Да что там, один из убийц Распутина, Феликс Феликсович граф Сумароков-Эльстон вошел в историю под фамилией своей жены – Юсупов. Да и его батюшка, незаконнорожденный Эльстон, стал Сумароковым благодаря тестю.

– Олег, императора в России нет, но мы во Франции, и здесь не возбраняется будущему мужу взять фамилию супруги. У меня неплохие отношения с префектом округа, все хлопоты и расходы я возьму на себя, можно зарегистрировать брак, а свой титул я могу передать простой записью у нотариуса. Комаровским вы будете только здесь, а в России по-прежнему станете носить собственную фамилию, а о вашем, скажем так, титуле, никому кроме меня не станет известно.

М-да, ребята, пионэр – это звучит гордо. А уж граф Аксенов-Комаровский куда гордее… Хоть стой, хоть падай. Помнится, в девяностые годы многие отыскивали у себя капельки «благородной» крови, а уж если ты был счастливым обладателем фамилии Гагарин или Голицын, то уже мог делать значительное лицо, топырить пальцы и говорить – я, мол, из князьев, не задумываясь, что на самом-то деле являлся потомком крепостных крестьян, коим после реформы 1861 года давали фамилии бывшего хозяина.

В принципе, мне не жалко. Граф, так граф. Конечно, в тайне это остаться не может, пусть отец Наташи не обманывает себя. Мои коллеги рано или поздно узнают, а ежели что, то мне «графство» припомнят. Впрочем, если за меня возьмутся всерьез, то при желании можно пришить даже измену Скородумова. Например, если поставить вопрос: не насколько быстро Аксенов вычислил предателя, а почему не предотвратил факт передачи секретных материалов нашему вероятному противнику? Или «а сколько денег было в конверте»? Одиннадцать тысяч? А кто докажет, что там лежало не двадцать или не тридцать? Любое действие можно истолковать по-разному, сам знаю. Так что, поводом больше, поводом меньше, какая разница? Но вот так прямо и сразу я дать ответа не мог. И не только из страха за себя и собственную карьеру, а из опасения за Комаровского. Не повредит ли ему, если во Франции откроется тайна его зятя? Хотя в биографии той Наташи нет ни слова о репрессиях.

– Андрей Анатольевич, вначале мне нужно посоветоваться с Наташей, – твердо сказал я.

– Как скажете, – погрустнел старый граф. – Но я не сомневаюсь, какой совет вам даст моя дочь. Законы старого мира для вас ничто… А если уж совсем честно, то и для меня тоже. То, что старый мир будет разрушен, стало ясно после вступления России в Антанту. Я сознавал, что дело идет к войне, и категорически выступал против, но мое мнение мало кого интересовало. Мой перевод в Париж, по сути, почетная отставка, а за год до войны – уже окончательная, с сохранением мундира и пенсии. Хм… Кто бы мне теперь выплачивал эту пенсию? Советская Россия?

– Вы были против войны? – удивился я, пропуская мимо ушей вопрос о пенсии. Судя по квартире и картинам, мой будущий тесть и так неплохо устроился.

– Любой здравомыслящий человек понимал, что Россия проиграет эту войну при любом раскладе. Даже если бы империя осталась существовать и в составе Антанты победила, вопрос с проливами все равно бы не решился. Обещаниям англичан и французов верит нельзя, Европе не нужна сильная Россия, это очевидно. А пресловутый Восточный вопрос? Да кому он нужен, по большому-то счету? Россия считала себя в праве вершить судьбы балканских народов, влезать в тамошние передряги, посылать своих сыновей на смерть. Зачем? Мне казалось, что вначале следует навести порядок у себя, а уже потом лезть в чужие края. Но самое страшное случилось бы, если бы Россия получила проливы. – Я вытаращился в немом изумлении, со школьной скамьи помня, как жаждала моя страна решить Восточный вопрос. – Если называть вещи своими именами, свободный проход через Босфор и Дарданеллы нам необходим из-за нашей бедности. Мы продаем зерно, это замечательно, но нельзя, чтобы благополучие государства основывалось только на продаже сырья. Допустим, мы получили контроль над проливами, а что дальше? А дальше, Россия так и осталась бы аграрной державой, потому что государство потеряло бы стимул развивать промышленность.

В словах Комаровского есть зерно истины, но я не стал ни спорить, ни соглашаться. Кто знает, как бы оно повернулось, получили мы проливы? Сам я не знаю, а фантазировать можно до бесконечности. На сегодняшний день имеется факт, что проливы не наши, а гадать… Нам еще на первом курсе истфака говорили, что история не имеет сослагательного наклонения.

Я бы с удовольствием послушал рассуждения дипломата Российской империи о природе и характере Первой мировой войны, авось, узнал бы какой-нибудь секрет русской дипломатии, но явилась горничная, и мы пошли ужинать.

За стол меня усадили рядом с Наташей. Кажется, она уже проплакалась, хотя глаза оставались красноватыми. Я отчего-то начал волноваться, потому тихонько шепнул ей на ушко: «Когда руку просить?», она одними губами ответила: «Когда скажу», и я успокоился и мог теперь внимательно следить: какие вилки берет Наталья, чтобы не перепутать. Этак возьмешь вместо вилки ложку, а тебе дочку замуж не отдадут.

Ужин, по моим представлениям, мог бы быть и скромнее, а тут и мясо аж двух сортов, овощи, какие-то фаршированные кабачки, паста.

К счастью, в светскую беседу меня вовлекать не стали, о службе также не расспрашивали. Верно, у дипломатов это не принято. Да и родители, соскучившиеся по дочери, в основном, вспоминали прежние шалости и общих знакомых.

– Я недавно встретила Мирру Евсеевну Минскую, – сообщила Ольга Сергеевна. – Помнишь ее?

– Конечно, – отозвалась Наташа и поинтересовалась. – Как она? – Обернувшись ко мне, пояснила: – Это мама моей гимназической подруги Юдифи.

– Мирра Евсеевна с мужем живут неподалеку от нас, в Сен-Клу. Ее супруг отошел от дел, теперь всем заправляет сын.

– Папочка Юдифи в Санкт-Петербурге был известным банкиром, а еще и коллекционером живописи, – пояснила Наташа. – Они жили на Английской набережной, и мы частенько ходили к ним в гости. Тетя Мирра вздыхала тогда – мол, Наташа, ты такая хорошая девочка, как жаль, что не еврейка, иначе могла бы составить прекрасную пару ее Соломону.

Интересно, если бы Соломон Минский женился на Наталье, он бы мог стать графом Комаровским? А почему нет? Есть же барон Ротшильд.

– Юдифь давным-давно замужем, у нее уже четверо детей, – вздохнула Ольга Сергеевна.

– Мама! – нервно вскрикнула Наталья, словно девочка-подросток, которую мама учит жизни. Впрочем, в присутствии родителей все мы остаемся детьми, будь тебе даже за тридцать, и ты заслуженная революционерка.

– Наташенька, да я ничего… – вздохнула Ольга Сергеевна. – Прости, я снова вспомнила Дашу Изотову.

Видимо, с Дашей Изотовой связана какая-то нехорошая история, потому что за столом воцарилась тишина, прерванная появлением горничной, принесшей сырные доски. И мы опять заработали ножами и вилками, запивая сыр легким вином. Да, передо мной поставили графин с яблочным соком. Оценил, хотя предпочел бы клюквенный морс.

– Я тебе потом расскажу, – пообещала Наташа, и толкнула меня локтем. – Давай…

Хм… Легко сказать… Я ни разу в жизни не просил ни руки, ни сердца. Даже своей жене предложения не делал. Где-то на нашем третьем свидании, проходя мимо ЗАГСА сказал: нужно зайти, она кивнула, а перед четвертым я позвонил и попросил ее взять с собой паспорт. Подали заявление, и я на два месяца ушел в этнографическую экспедицию зарабатывать деньги на свадьбу. Позднее за тридцать с лишним лет семейной жизни мы с супругой не раз со смехом вспоминали этот эпизод, но ни разу не пожалели, что поженились.

– Уважаемые Ольга Сергеевна и Андрей Анатольевич… – начал я и почувствовал, что Наташа пытается что-то вложить мне в ладонь.

Слегка замешкавшись, я зажал пальцами это «что-то» и понял, что это кольцо да еще и с каким-то камушком. Вот про него-то и не подумал. Все-таки я человек иной эпохи, других традиций. Через шестьдесят с лишним лет, чтобы обзавестись обручальными кольцами, нужно иметь специальную бумажку из ЗАГСА именуемую «приглашением». На него помимо колец еще можно было приобрести что-то из одежды в салоне для новобрачных и водку с шампанским в магазине, именуемом «Живые и мертвые». Мой товарищ, кстати, раз пять подавал заявление в ЗАГС с разными девушками, чтобы получить вожделенную бумажку и приобрести что-то из дефицита.

Да, а что мне сейчас-то делать? Надеюсь, не нужно становиться на колени перед будущими тестем и тещей? Вот ведь, историк хренов, бытовые и праздничные традиции русской аристократии совсем упустил из виду, а это целая отрасль знаний. А, плевать… Как скажу, так и скажу.

– Так вот, уважаемые родители, с вашего позволения я хочу взять вашу дочь в жены. А если она не возражает, то вручить ей это кольцо. Наталья, позвольте ваш пальчик…

Сияющая Наташа протянула мне правую руку. А почему правую, если положено носить кольцо на левой?

Ужин закончился часов в десять, хозяева начали потихоньку зевать. И как мне ни хотелось осмотреть коллекцию живописи Комаровского, а особенно «Портрет гимназистки», пришлось откланяться. Наташа засобиралась вместе со мной, прихватив с собой мой букет. Родители, хотя и состроили скорбные физиономии, но не стали ничего говорить.

Мы взяли такси, но, проехав половину пути, остановили водителя, решив пройтись. Париж хорош в любое время суток, а когда-то еще удастся побродить по этим улочкам? Кажется, Чичерин говорил, что наша миссия заканчивается через две недели.

– Володя, тебе сегодня было смешно? – поинтересовалась Наташа.

– Смешно? – не понял я. – А что именно?

– То, что член партии большевиков с дореволюционным стажем вела себя сегодня как девица из буржуазной семьи. Предложение руки и сердца… Фи… А мне положено быть жесткой и даже жестокой.

– Наташа, не говори глупостей, – обнял я любимую женщину за талию. – Ты хотела сделать приятное своим родителям. И прости меня за кольцо. Скажу тебе честно, я даже не знал, что жених должен подарить кольцо своей невесте.

– Я догадалась, – засмеялась Наталья. Прижавшись ко мне, сказала: – Ты сегодня сделал мне подарок гораздо более ценный, чем это кольцо.

– Какой? – удивился я.

– Вот этот, – уткнула она в букет свой прелестный носик.

– Э, осторожнее, – попытался я отстранить букет. – Там же розы, мне потом шипы выковыривать…

– Плевать, – легкомысленно отозвалась Наташа. – Вовка, ты не понимаешь… Сегодня мне первый раз в жизни подарили цветы! Оказывается, это так здорово. Сегодня я почувствовала себя настоящей женщиной.

– Первый раз в жизни? – обалдел я.

– Первый раз в жизни, – вздохнула моя невеста. – Муж не дарил, мы были революционерами, считали себя выше предрассудков. А гимназисткам цветы дарить не положено. Да и возлюбленного у меня не было. У брата были друзья, но они значительно старше, всерьез меня не принимали.

– У тебя есть брат? – удивился я. – Ты мне о нем не говорила.

– Был. Виктор погиб в Цусимском сражении. Он был дипломатом, не моряком, просто участвовал в походе. Как я теперь понимаю, он был таким же дипломатом, как и ты. Но снаряды, это ты лучше знаешь, не разбирают. Отец очень переживал гибель Виктора, считал, а может и до сих пор считает себя виноватым в его смерти. Ведь он тоже говорил, что маленькая победоносная война отвлечет народ от революции и усилит авторитет самодержавия.

– Странно, – удивился я. – Ты говорила, что отец дружил со членами Центрального комитета партии большевиков, Красина привечал, а сам выступал за войну.

– Отец был конституционным монархистом и полагал, что Россию можно изменить сверху, с помощью социальных реформ, а революционеров, коли они близки к народу, можно использовать как проводников этих реформ. Ты бы послушал, как они спорили с Красиным! А потом, после русско-японской войны и первой революции, отец стал говорить, что Россия упустила свой шанс, и монархия обречена.

– Мудрый у тебя отец, если это увидел еще тогда. Да, хотел тебе сказать, что Андрей Анатольевич предложил мне взять твою фамилию. Дескать, это останется в тайне, и только для Франции.

Наталья не удивилась моему сообщению.

– Смотри сам, – пожала она плечами. – Если тебе это нужно, можешь стать Комаровским.

– А тебе?

– Если только ради отца. Я бы с удовольствием стала Аксеновой, но, боюсь, мне это не грозит.

– Почему? – удивился я. – Вернемся в Москву, распишемся, возьмешь мою фамилию.

– Даже если и возьму, то все равно останусь Комаровской. Ты помнишь, что у Надежды Константиновны фамилия Крупская, а не Ульянова? Так и у меня. Знаешь, сколько у меня было этих фамилий? Не то семь, не то восемь. А может, еще не одна будет?

– С другой стороны, какая разница, что за фамилию носит человек. Был бы он человеком хорошим, – пришел я к выводу.

– Это точно, – согласилась Наташа. – Но чего я терпеть не могу, так это кличек.

– У тебя не было клички Гимназистка?

– Была. Целых четыре года. Знаешь, как я ее ненавидела? Еще я Цикадой была и Муравьем. Но это глупые клички, сообразно фамилии. А вот Крупская терпеть не может кличку, которую ей еще в «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса» дали. Знаешь какую?

Самое интересное, что кличку Крупской я знал, потому что семинары по истории КПСС не прогуливал. Да и никто их не прогуливал, ибо чревато. Но Владимир Аксенов такие тонкости знать не мог, и я помотал головой.

– Ее звали Рыбкой. Надежду Константиновну перекашивает, если к ней кто-то по старой памяти обращается. И вообще, от самого слова рыбка начинает кривиться.

А вот этого не знал ни Вовка Аксенов, ни я. Перекашивает от слова рыбка? Хм… Понял.

– Наташа, ты мне еще что-то про подругу хотела рассказать? – напомнил я.

– Да, про Дашу Изотову. Мы были лучшими подругами – Мирра, Даша и я. Мы с Миррой, скажем так, из состоятельных семей, а Дашка дочка простого рабочего с Путиловского завода. Ну, может, и не совсем простого, раз мог заплатить за учебу дочери, я точно не знаю, но Дашка любила на этом внимание заострить – мол, я дочь пролетариата, а вы – нахлебники. Я в девятьсот четвертом году закончила гимназию, ушла в революцию, а девочки продолжали учиться. Слышал, наверное, что женских гимназиях можно было получить аттестат учительницы, если закончишь дополнительный класс? Мирре учится не особо хотелось, но очень она боялась, что ее сразу выдадут замуж, а Даша мечтала работать учительницей. Она не была революционеркой, скорее, этакой либерально настроенной девушкой. Мол, все беды от невежества, а главная беда – болезни и войны. В мае девятьсот пятого года, когда нужно сдавать экзамены, Даша отправила телеграмму японскому императору и поздравила его с победой над русским флотом при Цусиме.

– Ни хрена себе! – присвистнул я.

– Тогда вся либеральная общественность выступала за поражение. А я… Как большевичка, я должна была разделять интересы партии, но как у сестры погибшего дипломата у меня к этой войне совсем иное чувство. Понимаешь?

– Не то слово, как я тебя понимаю, – хмыкнул я. – Я ж сам участвовал в германской войне, в той, которую следовало проиграть. Умом, кажется, понимаю, что благодаря поражению, империалистическая война должна перерасти в гражданскую, гнилой царский режим, все прочее, но если кто скажет, что Россия была обязана проиграть, тому в морду дам.

– Вот-вот… Умом-то многие понимали, а сердцем… И к Даше никаких репрессий не применяли, к экзаменам допустили. С ней только директриса поговорила – мол, девушка, нехорошо это, там наши братья погибли, а Дарья вспыхнула, а потом с собой покончила…

Глава девятая. Прованское масло

Сегодня в левом крыле отеля «Бургундия», где работала наша делегация, царил если не переполох, то некое смятение. У дверей номера Чичерина кучковались дипломаты о чем-то горячо дискутировавшие. Ко мне подскочил товарищ Ордынцев, один из полпредов средней руки, ранее командовавший батальоном где-то под Тулой. Кивая на дверь кабинета Чичерина, возмущенно сказал:

– Олег Васильевич, может, хоть вы ему скажете?

– А что такое? – сделал я удивленный вид.

– Вчера вечером Андрей Скородумов в больницу попал, сотрясение мозга. Врачи сказали: две недели постельного режима. Нарком говорит – несчастный случай, но я считаю, что это покушение на советского дипломата. Ладно, если бы он под авто попал, в Париже движение сумасшедшее, а шоферы гоняют, как обезьяны. Сами-то посудите, какой может быть несчастный случай в гостинице? Нужно немедленно отправить телеграмму в Москву, а в Париже срочно выходить на французскую компартию, пусть она выводит рабочих на митинг.

– Разберемся, – кивнул я, а потом спросил: – А вас сюда баррикады строить прислали или на дипломатическую работу?

Ордынцев открыл рот, чтобы достойно ответить, но тут же его закрыл. Он не знал моей настоящей должности, но знал, из какого ведомства меня сюда прикомандировали, а спорить со мной – это не с наркомом дискутировать.

– Товарищ Ордынцев, – жестко сказал я. – Если через минуту вы, – обведя взглядом собравшихся, добавил, – и все остальные товарищи не приступите к работе, стану считать это саботажем. Что касается товарища Скородумова, то я все выясню. Если несчастный случай, это одно. Если злой умысел, тогда другое. В этом случае виновник будет сурово наказан.

Дипломаты поворчали, но принялись расходится. А мне стало грустно. Что же, товарищ Чичерин, вы своих подчиненных-то так распустили? Ишь, они тут решили протестовать. Что за детский сад на хрен? Какие митинги? Они что, до сих пор в восемнадцатом году живут? Нет, обязательно нужно НКИД почистить на предмет недисциплинированных и особо бестолковых товарищей. А ведь у меня на Ордынцева свои виды были. Гимназию человек закончил, французский знает. Что ж, придется других искать.

– Разрешите войти, товарищ народный комиссар, – приоткрыл я дверь.

– Да-да, Олег Васильевич, – кивнул мне Чичерин на стул. – Вчера вечером, а скорее даже ночью, позвонили из полиции и сообщили, что в госпиталь святого Мартина поступил русский, по документам – сотрудник советской делегации. Сказали, что вызов сделан из отеля, со слов персонала, произошел несчастный случай – постоялец поскользнулся, упал и ударился затылком о каменный пол. Полиция сказала, что оснований для возбуждения дела пока нет, станут ждать, пока больной придет в сознание и даст показания. Я вчера не стал вас разыскивать, решил, что дело потерпит до утра.

– Спасибо, – поблагодарил я наркома, оценив его деликатность. Мне вчера только бегать по делам не хватало. А ведь и побежал бы, никуда не делся.

– Сегодня я позвонил в госпиталь, сообщили, что пациент постепенно приходит в сознание, но говорить не может. Врач сказал, что, если не возникнет дополнительных осложнений, все будет нормально. Олег Васильевич, это то, о чем мы с вами вчера говорили?

– Георгий Васильевич, а вам следует знать все подробности? – улыбнулся я. – А пока нужно кого-то отправить в госпиталь, пусть посидит рядом. Как только Скородумову станет лучше, перевезем сюда. Найдем ведь какой-нибудь закуток?

– Найдем. Да, а его вещи?

Я хотел ответить – а разве Скородумову понадобятся какие-то вещи, но не стал. Нам его еще до Москвы везти. И смена белья парню нужна, и зубная щетка.

– Я сейчас отправлюсь в гостиницу, распоряжусь, – решил я и спросил наркома. – Не возражаете, если я сам человека в госпиталь отправлю и проинструктирую? Например, Ордынцева?

Чичерин против Ордынцева не возражал, возможно, бывший комбат уже успел вынести ему мозг, кивнул, мол, поступайте, как считаете нужным, и опять уткнулся в бумаги. Я заметил, что на столе появилась тяжелая чугунная пепельница, где лежали крошечные обугленные клочки и пепел. Молодцы товарищи дипломаты. Не все потеряно, если вы воспитательной работе поддаетесь.

Я прошел в комнату превращенную в канцелярию. В голубоватой плотной завесе табачного дыма трудились наши советские дипломаты – кто печатал на машинке, кто что-то писал, а кто просто лениво листал французские газеты. Вроде, все при деле, только Ордынцев лениво рассматривал потолок, пересчитывая не ушедших в спячку французских мух.

– Товарищ Ордынцев, будьте добры, – окликнул я парня, кивая на коридор – дескать, пойдем выйдем.

Бывший комбат слегка спал с лица, но попытался улыбнуться товарищам, делая вид, что он ни капельки не боится чекистов. Жаль, улыбка получилась кривой, а я опять мысленно вздохнул – и чего все боятся нашей организации? Мы ж добрые, для других стараемся, а вот не понимают нас. Ну да ладно, переживу, не первый год, да и не первый десяток лет, если честно.

– Юрий Викторович, у меня к вам ответственное поручение. Вам придется пойти в госпиталь, где лежит товарищ Скородумов, и стать его сиделкой.

– Сиделкой? – вскинулся дипломат. – Это что, горшки за ним выносить?

– Если понадобится, то и горшки, – спокойно ответил я. – Он наш товарищ, если припрет, то куда денешься? Думаете, в куче дерьма приятно лежать, а? Вы же на фронте батальоном командовали…

Ордынцев на фронте не был, это я знал. Но ведь должен же он хоть что-то да понимать.

– Не был я на фронте, – мрачно признался дипломат. – Меня батальонным назначили, а батальон полтора года запасным простоял, красноармейцев учили.

– Неважно, – махнул я рукой. – Учить личный состав тоже кто-то обязан, у каждого из нас свой фронт. Так вот, опять-таки, должны знать, что делать, если батальон отступает.

– Так точно, – по-военному отрапортовал бывший гимназист, и в этот момент я уже стал лучше к нему относиться. – Выводить личный состав, выносить раненых, сохранять оружие и материальные ценности.

Я прикинул, что по возрасту парень старше меня не больше, чем на год, значит еще имеет романтические иллюзии.

– Отлично, товарищ Ордынцев, – похвалил я дипломата, а потом перешел на более дружеский тон. – В общем так, Юрий, только тебе по секрету скажу: против нас затевается какая-то провокация. Скорее всего, от нас ждут, что мы обратимся к французским рабочим, это даст повод уничтожить и нас, и тех сознательных пролетариев, с которыми мы свяжемся.

– Понятно, – раздумчиво протянул Ордынцев. – Значит, если Андрюхе по башке дали, то специально, чтобы мы себя проявили?

– Именно так, дорогой товарищ, – вздохнул я. – И наша задача сохранять выдержку и спокойствие, не поддаваться на провокацию. Сейчас мы, как на передовой, только нужно немного отступить, но, в тоже время, наша задача: не бросать раненых. Верно, товарищ батальонный командир?

– Верно, товарищ Кустов. Что я должен делать?

От услышанного у Ордынцева загорелись глаза. Нет, в ИНО ВЧК такого брать нельзя. У него не только сердце горячее, но и голова, а это чревато.

– Ваша задача прийти в госпиталь, узнать, в каком состоянии наш товарищ. Выяснить, разрешается ли там находиться посторонним, если нет, то придумайте, как вам остаться поближе к Скородумову. Фойе, коридор, где-то можно приткнуться, заночевать. Что станете говорить врачам или персоналу – сами придумаете. Как только он очнется, врачи сообщат полиции. А он скажет, что шел по коридору…

Как я ненавижу моменты, когда в голову лезут услышанные в старых фильмах цитаты, превратившиеся из крылатых выражений в навязчивые штампы. Понимаю, что в тысяча девятьсот двадцатом году о них еще никому не известно, но все равно противно. Значит, и проговаривать не станем.

– Нет, не нужно. Пусть ничего не говорит. Вы должны передать Андрею, чтобы он отказался отвечать на вопросы дознавателей. Неважно, несчастный ли это случай, покушение ли, но в контакт с полицией он не должен вступать. Это приказ.

– Но почему не вступать? – вскинулся Юрий.

– Юра, а ты сам подумай… – многозначительно произнес я, опять переходя на панибратский тон.

Да, если не знаешь, что ответить, дай возможность товарищу самому подумать. Как правило, это срабатывает. И точно.

– К Андрюхе придут не полицейские из сыскной, то есть, уголовки по-нашему, а из политической, вроде «охранки» или вас? Ой, простите, товарищ Кустов.

Вот ведь, поросенок, решил сравнить нас с Охранным отделением. Да вся «охранка» вместе с жандармерией против нас – тьфу.

– Прощаю, но в первый и последний раз, – холодно отозвался я. – Еще какие идеи?

– Его показания могут использовать против нас? Если ударился, то сам виноват, можно в газетах репортаж тиснуть – мол, советский дипломат был пьян или еще что-то? А если он скажет, что ударили или толкнули, то обвинят во лжи?

– Вот видишь, товарищ Ордынцев, ты все правильно понимаешь, – похлопал я парня по плечу. – Будешь персональным охранником для Андрея, сиделкой. В общем, ты все понял. Как только врачи разрешат, нужно его перевести сюда, тут безопаснее.

– Разрешите выполнять?

– Да, вот еще… – Я полез в карман и с некоторой грустью вытащил двадцать франков. Не потому, что жалко денег (хотя и это тоже), а потому, что у меня остаются только пятисотки, а разменивать крупные купюры сложно. – Купишь Андрею яблок, можно какого-нибудь сока. Вино не покупай, даже слабое.

– Да мы с ребятами скинемся.

Ордынцев попытался отпихнуть купюры, но не очень настойчиво.

– Бери-бери, – запихнул я деньги в карман парню. – Тебе у Скородумова неделю дежурить, а то и две, потом за такси платить. И у Чичерина суточные вперед возьмешь, скажешь, я попросил.

– Неделю? А то и две? И все один? А спать-то когда?

– Если слишком устанешь, то ребят попроси, подменят. Но это тебе ответственное поручение от ВЧК. А злоумышленников мы накажем по всей строгости.

Вот теперь можно с чистой совестью отправляться в отель «Виолетта», чтобы рассчитаться с исполнителями.

– О, явился, не запылился, – поприветствовал меня швейцар и немедленно протянул руку.

Вложив в напоминающую лопату ладонь три купюры, я поинтересовался:

– И как тебе это удалось? У тебя что, кулак каменный, или ты его со ступеньки столкнул?

Дорофей Данилович хохотнул, осмотрел купюры – не фальшивые ли, спрятал в карман.

– Ты, Севка, подкинул бы еще сотенку, персонально для Магды.

– А что, ты с ней делиться не собираешься? – удивился я.

– Да ты меня за кого держишь? – обиделся старый циркач. – У меня все по-честному, всем по тысяче. Жак, конечно, тысячу не заработал, но без него ничего бы не получилось, а Магда молодец, постаралась, прованского не пожалела.

– Чего не пожалела? – не понял я.

– Масла прованского, – пояснил отставной циркач. – Магда вчера масло разлила.

Ну вот не ешкин ли кот, а? Да, ешкин, да еще и какой. Нажористый и нахальный. Только начнешь говорить, что не любишь штампы, так они сами к тебе и лезут, словно песни Владимира Семеновича в книги про «попаданцев». И читатель не поверит, что это не я придумал, а так обстоятельства сложились. Еще ладно, что по отелю трамвай не ходит.

– Магда девка хорошая, старательная. У нее муж на фронте погиб, ребенок маленький у родителей в какой-то деревне. Она все деньги, что зарабатывает, в деревню шлет. А много ли здесь заработаешь? Франков пятьсот. Побольше, чем у меня, но все равно, кошкины слезы. А куда нынче пойдешь? Война закончилась, работы нет, и пятистам франкам рада. Ей бы передком поработать, так раза в три, а то и в четыре больше бы вышло. Ей даже моя Ивонна предлагала клиентов поставлять – девчонка деревенская, чистая, таких любят, но Магда честная, за деньги в постель не ляжет. Мы вчера с Жаком целый час головы ломали, как лучше сделать? По башке дать или с лестницы скинуть – опасно. Убьется, а нам потом отвечать. Я даже пожалел, что задаток взял. А Магда все сразу придумала. Она масло аж в трех местах разлила. Если одно пройдет, то другие не минует. Поломалась слегка, но согласилась. Для нее тысяча франков деньги большие. Так что подкинь девке сотню.

– Подкину, – рассеянно кивнул я, раздумывая, везде ли в парижских гостиницах служат такие монстры? За тысячу франков на рыло – это сколько, на деньги двадцать первого века? Пять тысяч евро? Спустят постояльца с лестницы и не поморщатся. Мне-то положим, хорошо, что на таких нарвался, а в глобальном разрезе? Пожалуй, нужно быть острожным в выборе гостиницы.

– Еще скажи, что теперь с вещичками постояльца делать? У нас отель приличный, ничего не пропадает. Звонить в полицию или в «Бургундию»? Вроде, в газетах писали, что посольство там обитает.

– А что обычно делают, если постоялец не возвращается? – полюбопытствовал я.

– Иногда полиция забирает, но только в особых случаях, если труп постояльца найдут, или он сам кого-то убил. Если постоялец пропадает, мы в полицию обращаемся, но барахло при нас остается. У ажанов лишнего места нет, чтобы хранить. Мы поначалу храним все – вдруг родственники объявятся? А нет, так через месяц все продаем, или хозяин разрешает между собой поделить. Постояльцы пропадают, если им заплатить нечем, а мы же не склад какой, чтобы хранить, тем более даром.

– Лучше бы вещи собрать и в «Бургундию» отправить, – сказал я.

– Отправить? А кто за доставку платить станет? И постоялец, когда выпишется, сюда придет, что ему скажем?

– Так и скажете: по просьбе товарищей все отвезли в штаб-квартиру. Сколько он пролежит? Недели две?

– Я думаю, дня через три в чувство придет, а через неделю уже своими ногами ходить станет, а через две его и выставят, – авторитетно заявил швейцар. – Видел я, как он брякнулся, я в таких делах хорошо разбираюсь. И сам так падал, и других ронял. У него ж сотрясение мозга. Если бы башку пробил, мозг бы наружу вытек, а так, если мозги внутри остались, все нормально. Оклемается.

– Так чего номеру-то две недели пустовать? Деньги он обратно не стребует, тут я тебе точно говорю. Я с русским посольством знаюсь.

– Эх, Севка, мутишь ты воду… Но, если номер сдавать, хозяин доволен будет. Надо Жаку сказать, чтобы он Магде велел уборку сделать, вещи собрать. Точно, говоришь, деньги не стребует?

– Пусть портье в русское посольство позвонит, убедится. Его решили после больницы в «Бургундию» отвезти. Сколько за доставку вещей? Пять франков, больше не дам.

– Тогда давай, сам его вещи и собирай, а я отвезу потом, как смена закончится. Сейчас постой тут пока, я до портье схожу, все ему сообщу. Как-никак, если хозяина нет, Жак здесь главный.

Пока Дорофей Демидович ходил, я немножко поизображал из себя швейцара. Даже открыл постояльцу отеля входную дверь, а тот, не оценив моего труда, скользнул удивленным взглядом и не дал хотя бы десять сантимов на чай. Вот ведь неблагодарный труд у швейцаров. Если выгонят из ВЧК, не пойду на эту работу.

– Севка, я Жаку сказал, иди вместе с Магдой вещички пакуй. И не забудь девке сто франков дать.

Девушка улыбнулась мне, и мы пошли в номер. Знакомый комод, тазик с кувшином. Собрав вещи, скидал их в чемодан и саквояж. Помнется, так и хрен с ним. Вспомнив про деньги, вытащил пятьсот франков (сотни у меня не было, но ладно уж, заслужила), приготовился снова засунуть купюру в вырез и потянулся, мне почти удалось, только девушка резким движением скинула платье с плеч, обнажив большую и прелестную грудь, а моя рука с бумажкой механически уткнулась прямо в тело. Не виноват, право слово, так получилось. Спрашивается, отчего бюстгальтер не носит? Отчего-то вторая рука тоже потянулась к груди, видимо, автоматически.

Магда слегка надвинулась, а платье уже сползло куда-то к пояснице, потом еще ниже. Если еще минуту назад я мог думать о Наташе, то при виде обнаженной груди (да что уж там, при виде красивых титек!) все добропорядочные мысли куда-то улетели…

А что делать? Орать смешно, а убегать – недостойно чекиста. Эх, будь что будет. Тем более, я обещал товарищам наказать виновника, а обещания следует исполнять.

Глава десятая. Дипломаты и дипломатия

Как по мне, наша делегация ничего не добилась: поляки уехали ни с чем, финны тоже, с «крымчанами» мы так и не удосужились поговорить, но Чичерин казался довольным. Возможно, Георгий Васильевич знает чуточку больше меня, а может, в дипломатии важен сам факт переговоров. Разговаривать лучше, нежели воевать.

Касательно же моих потенциальных возможностей стать наследником графов Комаровских, то после некоторых раздумий я решил сказать нет. Смешно, если чекист и член РКП (б) станет графом, а тайно или явно – неважно. Думаю, если тайно, то это еще подлее. Наташа меня поняла, а что подумал Андрей Анатольевич, не знаю.

Вообще, эту неделю я почти не бывал в пансионате, придумывая себя какие-то дела. То Чичерин куда-то зашлет, а кроме меня это сделать некому, то Скородумова нужно проконтролировать, Ордынцева на ночь подменить.

Ладно, так уж и быть, открою правду… Мне было ужасно стыдно перед Наташей, придумывал разные причины, чтобы не оказаться с ней в одной постели, и ждал, пока чувство вины сойдет на нет, а еще назначил себе некий «карантин». А Наташа, чистая душа, верила и принимала за чистую монету и ночные отлучки, и мою, якобы, усталость.

А сегодня Георгий Васильевич меня озадачил.

– Олег Васильевич, пришла телеграмма от Владимира Ильича. Он приказывает срочно назвать кандидатуру руководителя торгпредства в Париже, чтобы обсудить ее на заседании Совнаркома. Я решил предложить вас.

Услышав подобное предложение, я охренел.

– Георгий Васильевич, но я отношусь к другому ведомству, да и должность, сами знаете, у меня немаленькая. Мне еще нужно службу поставить. А главное: я не смыслю в торговых делах. – Понимая, что доводы неубедительны, пошел ва-банк. – Я могу вам предложить другую кандидатуру. Как вы считаете, Алексей Алексеевич Игнатьев устроит Совнарком как руководитель нашего торгпредства?

Чичерин внимательно посмотрел на меня, покачал головой:

– А я даже и не заметил, что вы начали заниматься главным делом. Решил, что вся энергия уходит на обеспечение безопасности делегации. Когда вы всё успеваете?

Я даже не стал делать вид, что удивлен осведомленностью наркома. Разумеется, Чичерин был в курсе. Да и ему приказали оказывать мне помощь.

– Откровенно сказать, конкретным делом я пока не занимаюсь. Пока собираю сведения, информацию, то-се, но в ближайшее время собираюсь нанести визит графу.

Если кто из читателей решил, что начальник ИНО ВЧК отправлен в Париж как бы на «стажировку», он окажется прав, но только отчасти. Да, за дипломатами следует присматривать и потихонечку разворачивать собственную агентурную сеть тоже необходимо. Но основная работа для шпиона (виноват, для разведчика) начнется, когда во Франции появится полноценное советское посольство. Пока его нет, не будет системы, а моя деятельность выглядит густопсовой самодеятельностью. Подумаешь, выявил изменника, нашел несколько человек, которых можно использовать для темных делишек (а куда денешься?), договорился о приобретении картин. Но это все так, мелочи. Главная же задача, поставленная передо мной – граф Алексей Алексеевич Игнатьев, а если точнее, его деньги.

Это сейчас мы знаем, что бывший военный атташе передал Советскому Союзу баснословную сумму хранящуюся на его личных счетах. Но в двадцатом году в Кремле лишь известно, что Игнатьев не стал сотрудничать ни с одним из антисоветских режимов, а деньги, выданные на приобретение оружия и боеприпасов, так и лежат на его личных счетах. Маклаков, назначенный Временным правительством послом во Францию, жаловался Врангелю, что Игнатьев отказывается давать ему деньги на содержание посольства, мотивируя это тем, что Маклаков-де ненастоящий посол, потому что был уволен со своей должности товарищем Троцким[1] до вручения президенту Франции верительных грамот.

И не Маклакову бы плакаться на бедность. Ему, мерзавцу, Стенфордский университет хорошо заплатил за переправленные в США архивы Охранного отделения. Тысячи единиц хранения! Интересно, можно ли ему пришить дело по обвинению в государственной измене? Надо подумать.

А ведь как заманчиво заполучить себе графа Игнатьева вместе с деньгами, а Владимир Ильич согласен и на деньги, безо всякого графа, но Феликс Эдмундович полагал (и я с ним абсолютно согласен), что у Игнатьева имеется собственная агентурная сеть раскиданная по всей Европе, а коль скоро мы теперь занимаемся и внешней разведкой, то неплохо бы заполучить эту сеть себе. Не сейчас, а так, в скором будущем. Я знал чуточку больше, нежели мой начальник – разведкой занимался еще и брат Алексея Алексеевича – Павел, полковник Генерального штаба, и на него работали очень мощные силы, доставлявшие сведения. А еще знал, что когда Алексей Игнатьев открыто выступит за большевиков, то брат от него отречется.

Когда я сказал Чичерину, что начал работать, то слегка покривил душой – ни хрена я не делал и никаких сведений не собирал, но нельзя сказать, что соврал. Когда беседовал с Лениным, то Председатель Совнаркома определял мне задание: выяснить конкретную сумму средств, имеющихся на счетах Игнатьева, а также постараться узнать, как бывший военный атташе собирается ими распорядится. В идеале, убедить графа отдать деньги Советской России.

И Наталью прислали не только как переводчицу, но и как помощника. У Коминтерна есть связи в Париже. А связи – это информация, сплетни. А еще компромат. Мне, по большому-то счету, помощник не нужен, но отказываться я не стал. Не поймут. Я же не знал, что пришлют именно Наташу.

– Олег Васильевич, возможно, эти документы вам пригодятся, – сказал Чичерин, доставая из «секретного» ящика стола картонную папку. – Мы сделали подборку для Владимира Ильича, а это копии.

Содержимое папки оказалось невелико – десятка два машинописных листов. Судя по всему, выписки из зарубежных газет, по большей части французских, переведенные на русский язык. Уже хорошо. Получается, не совсем Россия пребывает в блокаде, если НКИД получает иностранные газеты, включая бульварные?

Общие сведения не очень интересны, я их и так помню. В свое время увлекался мемуарами, а «Пятьдесят лет в строю» есть даже в личной библиотеке. От роду Алексею Алексеевичу Игнатьеву сорок три года, родился в семье генерала от кавалерии и губернатора графа Алексея Павловича Игнатьева, убитого эсерами. Звание генерал-майора получено не при императоре, а уже при Временном правительстве. Не знаю, имеет ли это какое-то значение, видно будет.

Сколько помню, папа будущего дипломата и писателя, был ярым монархистом и реакционером, активным недругом Витте, противником созыва Государственной думы, жаждал укрепления самодержавия, а еще, если верить мемуарам сына, готовил государственный переворот. Так что ничего удивительного, что сыновья видели за спиной убийцы охранку. Иначе, как объяснить, что в день убийства от дома губернатора был снят пост полиции?

Что там еще? Образование: кадетский корпус, пажеский, Николаевская академия, участие в русско-японской войне, боевые награды. Откомандирован на дипломатическую службу, атташе в Дании и Норвегии. С одна тысяча девятьсот двенадцатого года и по семнадцатый – военный агент во Франции. Руководил размещением всех военных закупок.

Так, а вот это любопытнее, не знал. Через Игнатьева шло финансирование не только сухопутного ведомства, но и морского, а также он оплачивал все счета русского посольства. Судя по всему, через руки графа прошли миллиарды рублей золотом.

А здесь заметка о моем родном Северном крае: во время Великой войны из Бреста в Архангельск и Мурманск отправлено свыше ста тридцати пароходов груженных оружием, боеприпасами и снаряжением. Только снарядов русского калибра свыше одного миллиона и до двух тысяч самолетов. Любопытно, нашей комиссии по ликвидации складов что-то досталось?

Теперь заметки из бульварной прессы. Пишут, что Игнатьев перевел в Швейцарию на личный счет более восьмидесяти миллионов франков. В другой речь идет о ста миллионах. Депутатский запрос в Банк де Франс, и официальное заявление руководства банка, что с личных счетов Игнатьева и счетов, относящихся к ведению России, за границу не переведено ни сантима, а все деньги тратятся внутри страны на содержание русского посольства, закупки оружия и снаряжения в соответствии с контрактами. Это можно и не читать, помню, что Игнатьев был чересчур щепетилен в денежных вопросах. Про таких говорят – честен до одури. Мне самому о том кто-то говорил, но кто, не помню. Слышал, что Игнатьев имел любовницу, на которой впоследствии женился, жил он долго и счастливо.

Ладно, Первая мировая война не столь интересно. Финансовые ручейки шли туда и сюда, растекались, но Игнатьев мог отчитаться за каждый потраченный рубль. Что там в газетах от восемнадцатого года?

А там громкие призывы, что в связи с фактическим выходом России из войны, необходимо перевести на французское производство заводы, выполнявшие русские заказы. Журналисты поднимают вопрос – кто должен теперь оплачивать перепрофилирование станков в свое время переделанных под русскую метрическую систему?

Большая статья о критическом положении порта в Бресте – все затоварено уже ненужными русскими снарядами, тиглями и порохом, но заводы их по прежнему присылают, образовывая заторы на железной дороге Журналист поднимает вопрос – можно ли их использовать французской армии, а если нет, куда их девать?

А здесь отчет о встрече премьер-министра и военного министра Франции Клемансо с атташе уже несуществующего государства, следствием чего стало создание Ликвидационной комиссии имущества России во Франции. Фотография, где запечатлены Игнатьев и Клемансо: генерал – статный красавец в военной форме с орденом святого Владимира с мечами и бантом и военный министр – коренастый широкоплечий старик в черной ермолке на лысой голове.

А вот более интересный материал, откуда-то выкопанный французскими журналистами, хотя это составляет банковскую тайну – все средства, ранее принадлежащие России, переводятся из Банка де Франс в частный банк «Лионский кредит» и оформляются на имя графа Игнатьева. По осторожным подсчетам газетчиков, состояние Игнатьева оценивается почти в миллиард франков, куда включено как материальное имущество, так и деньги находящиеся на депозитах. Миллиард? Многовато. Хотя, если считать материальные ценности, то подходит.

Выписка из статьи освещающей деятельность военного министерства: по настоянию бывшего поверенного России в военных делах мсье Игнатьева, французской армии возвращалось все неотправленное в Россию автомобильное и авиационное имущество, которое она могла бы для себя использовать, многопрофильные товары: медикаменты, бинокли, термометры и другие точные приборы, передать в распоряжение других ведомств, вычитая стоимость из русского государственного долга. Боеприпасы, включая снаряды и патроны, не подходящие для французского оружия, должны быть уничтожены. Похвально. А ведь их могли бы отправить либо в Одессу, либо в Севастополь, коли за все заплачено, а туда шло французское оружие и французские боеприпасы, за которые Врангелю приходилось платить отдельно, тратя последние рубли и выколачивая деньги из населения Крыма. Уже за одно это Игнатьеву можно присваивать звание Почетного гражданина РСФСР и награждать орденом Красного знамени.

Очень полезная папочка. И свои знания освежил, и кое-что новое узнал. Например, что в наркомате по иностранным делам имеются хорошие аналитики, способные работать с источниками. Составителю – респект и уважуха.

– Георгий Васильевич, а кто готовил подборку? – поинтересовался я с самым невинным видом.

– Один наш товарищ, – с улыбкой отозвался Чичерин, не желая называть имя. Правильно, я бы такого с удовольствием переманил к себе. Может, народ знает?

Задание, поставленное передо мной товарищем Лениным, я выполнил на одну половину и даже с четвертью. Во-первых, я знал, что на счетах графа имеется двести двадцать пять миллионов франков золотом, что по курсу двадцать первого века соответствует десяти миллиардам долларов. Я даже «выяснил», в каких банках они хранятся! А во-вторых, отлично помнил, что в моей истории Игнатьев передаст все деньги СССР. А что произойдет в этой истории, я пока не могу сказать. Отметая Польшу и Финляндию, мы имеем двух наследниц России. Кто знает, не решит ли Игнатьев отдать двести с лишним миллионов на восстановление Крыма? Для Слащева это огромная сумма, на которую можно не просто восстановить экономику республики, а все уничтожить, и отстроить заново.

– Георгий Васильевич, так что вы решили по кандидатуре графа Игнатьева? – напомнил я Чичерину. – Станете предлагать ее Совнаркому или нет?

– А почему бы нет? Игнатьева можно привлечь к работе как специалиста. Но для начала следует выяснить, а желает ли он стать нашим полпредом? Если да, то почему бы не попробовать? Я лично не знаком с графом, но по отзывам – он прекрасный специалист. Думаю, Андрей Анатольевич Комаровский его хорошо знает. Как-никак, они почти год проработали бок о бок. Если соберетесь пойти на встречу с графом, я бы порекомендовал вам взять с собой вашу невесту.

– Я так и сделаю, – кивнул я.

Но для начала нужно вначале выяснить – не поссорились ли два графа, два дипломата? Иначе может получится обратный эффект.

И вот мы с Натальей сидим в угловом кабинете в доме четырнадцать на авеню Элизе Реклю. Квартал новый, престижный, на самом Марсовом поле, и «Железная дева» не просто видна из окна – кажется, руку протяни, можно потрогать. Содержать дом в подобном месте накладно, но положение обязывает, да и деньги у Алексея Алексеевича Игнатьева имеются.

Очередная легендарная личность, встретившаяся мне, опять-таки не походила на живую легенду. Крепкий мужчина, с усами, украшавшими круглое лицо, высокий. Как-никак, в молодости служил в кавалергардах, куда берут только писаных красавцев, физически крепких. А так, обычный дядька.

После взаимного представления, Игнатьев начал разговор.

– Вы готовы сделать мне некое предложение от имени Советского правительства? – поинтересовался Игнатьев. Как мне показалось, с некой иронией. – Что вы мне готовы предложить? Пост в Совнаркоме? Должность начальника академии? А что взамен?

– Еще не знаю, – честно ответил я. – Все зависит от беседы.

– То есть, от нашей с вами беседы зависит, признает ли новая власть меня лояльным к этой власти?

– Алексей Алексеевич, побойтесь бога, – устало произнес я. – Вам никому и ничего не нужно доказывать. Советская власть прекрасно осведомлена о вашей лояльности. Скажу больше – и Москва, и лично товарищ Ленин считают вас если не коммунистом, то сочувствующим. Но самое главное – даже не ваша политическая окраска, а ваш патриотизм. Вы перекрыли доступ нашим врагам к оружию и боеприпасам, хранившимся во Франции. Ни Колчак, ни Врангель не получили ни пушек, ни пороха. Более того, вы умудрились поставить на место расхитителей русской собственности.

– Это когда же, позвольте спросить? – нахмурился генерал, пытаясь вспомнить.

– Тот случай с кабелем, в Марсельском порту, – напомнил я генералу.

О случае с кабелем я помнил из мемуаров самого генерала. Почему это всплыло в памяти, сказать сложно, а дело обстояло так: в Марсель из Одессы прибыло судно, груженое бухтами с морским кабелем, оформленные как собственность одного из французских банков приобретенная в России у частного же лица. Во время разгрузки префект порта засомневался – может ли такой груз принадлежать частным лицам, и сообщил о том в Ликвидационную комиссию. Игнатьев немедленно ответил, что в России такой кабель изготавливался только на казенном заводе города Николаева, и потому частной собственностью быть не мог. А если кто-то из частных лиц, пусть даже это и генерал, продал кабель французскому банку, то сделка незаконна. В результате на груз наложили арест, кабель продали, а выручка поступила на счет генерала.

– Да, было такое, – заулыбался Игнатьев. – Но за эту помощь Советская власть может поблагодарить господина Клемансо. Благодаря его решению я был объявлен единственным представителем русских государственных интересов во Франции. Ни один представитель белых армий не мог предъявлять какие-то претензии.

Чудеса! Клемансо, заклятый враг Советской России, помогал ей сам того не ведая.

– Пока Франция не признала РСФСР, вы по-прежнему остаетесь единственным представителем русских государственных интересов, – заметил я.

– Не совсем так, – покачал головой Игнатьев. – Когда Франция признала де-факто правительство Врангеля, а тот стал поставлять зерно, вести переговоры о продаже русского флота, мне стало сложнее. Маклаков стал послом де-факто. У Врангеля даже хватило наглости потребовать деньги с моих счетов от имени своего правительства, хотя он не объявлял Крымскую территорию государством. Правда, ситуация опять изменилась, и в Крыму новая власть, никем не признанная. Вот я и думаю, а зачем мне все это? Если уж откровенно, то все осточертело. Сколько правительств, организаций, претендующих на государственные деньги. Думаю, а не передать ли мне все счета в распоряжении Французской республики, получить взамен звание бригадира, выйти в отставку, да и жить в свое удовольствие?

[1] Напомню, что Лев Давидович был первым наркомом иностранных дел.

Глава одиннадцатая. Двое в комнате. Я и Ленин

– Как добг’ались, Владимир Иванович? – поинтересовался товарищ Ленин, как только я вошел в кабинет.

Я лишь махнул рукой, стараясь сделать это как можно деликатнее. Как добрались? Погано, что тут еще скажешь… Во Францию дорога была не лучше, но прошло больше месяца, уже и позабылись наши мытарства. Сложно дипломатам проехать через три страны, с которыми нет дипломатических отношений. Да, сложно, но можно. Прямого поезда от Парижа до Берлина нет, ехали с пересадками. А у нас чемоданы, четыре ящика с бумагами, да еще и носилки со Скородумовым. Попадавшиеся по пути железнодорожные станции еще не восстановлены, буфетов нет, пирожки тоже не продают. Дикари-с.

Кроме нас в вагоне ехали и французы. Отчего-то все мужчины в военной форме, с манией величия на галльских мордах. Мы с ними не заговаривали, они с нами тоже. После Эльзаса в вагоне стали появляться и немцы. Мужчины смотрели на победителей угрюмо, женщины настороженно. Еще бы… Они теперь оккупированные. Наши соседи-военные смотрели на немцев как победители, бросали им оскорбительные фразы на ломаном немецком. Эх, это вы зря, ребята…

К вечеру добрались до Франкфурта, где пришлось делать пересадку на поезд до Берлина. В столице Германии нас последний раз пересчитали, сверили паспорта со своим списком, со списком Чичерина, двери вагона закрыли. Открыли нас через двое суток в зоне соприкосновения польской армии и РККА, в Бресте. Не знаю, опечатывали снаружи или нет, но выходить из вагона запретили. Возможно, в тамбуре еще и охрана имелась. Неприятно, разумеется, но не смертельно – туалет есть, воду нам запасли, еду тоже. А потом еще сутки от Бреста до Москвы-матушки, где нас уже встречали.

Больше всего я порадовался появлению Артура Артузова, которому и передал Скородумова. Коллеги-дипломаты так устали, что даже не обратили внимания, кому мы сдаем товарища. Самому бы следовало допросить изменника, но мне пока не до того. Ничего страшного, Артур проведет первые допросы, сливки снимет, а потом и я побеседую, если время найду. А пока немного отдохнуть с дороги, смыть пыль, а там – с утра разговор с товарищем Дзержинским, а вечером с самим Лениным. Председатель Совнаркома собирается меня принять сразу после Чичерина, выделив на разговор не какие-то жалкие десять минут, а полчаса.

Заночевал я во Втором доме Советов, в собственной комнате, так никому и не отданной. Можно бы пойти в номер Натальи – у нее ванна и есть горячая вода, но как-то неловко. Официально мы с ней еще не муж и жена, а сама невеста осталась в Париже, заканчивать какие-то коминтерновские дела. Возможно, бронировать банковскую ячейку для картин. Посему пришлось обойтись общей душевой кабиной в конце коридора.

Побеседовать с Дзержинским не получилось, начальник куда-то срочно отбыл, Артур был занят, и я пошел проверять – как там дела в ИНО оставленном на попечение моего заместителя товарища Ягоды. М-да, дела не порадовали, но об этом чуточку позже, после того как расскажу вам о встрече с Лениным.

Мою отмашку глава государства понял правильно. Верно, подробности уже узнал у Чичерина, а вопрос задал исключительно из вежливости.

– Наладим дипломатические отношения, станет легче, – оптимистически сказал Владимир Ильич и сразу же перешел к делу. – Как мне сообщил Георгий Васильевич, разговор с Игнатьевым закончился неудачей? Генерал собирается подарить все свои деньги Мильерану взамен звания бригадного генерала?

Теперь мне предстояло ответить: был ли я разочарован ответом генерала? И не товарищу Ленину, а вам, мой дорогой читатель. Если честно, то да. Я уже как-то привык, что здесь у меня получаются такие вещи, о которых я и не мечтал. Когда мы отправились с Наташей к Игнатьеву, я нисколько не сомневался, что генерал сразу же проникнется ко мне доверием и тут же выпишет чек. А тут словно мордой об стол. С другой стороны, а кто сейчас может сказать – а как развивались события в той истории? И что стало реальной причиной того, что граф Игнатьев передал огромные деньги России? Любовь к родине? Вполне возможно. Но то, что к моменту передачи хранящихся в банковских сейфах миллионов мои коллег из мой истории провели с графом определенную работу, не сомневаюсь. Вопрос – какую именно?

– Я бы так не сказал, – пожал я плечами. – По большому-то счету, предметного разговора с ним еще и не было. Так, прощупывание. То, что граф Игнатьев собирается подарить деньги Франции, это лишь его заявление, но не более. Мне кажется, если бы генерал хотел жить спокойно, то давно бы уже отдал все деньги хоть Клемансо, хоть Пуанкаре. Если судить по тем материалам, что мне показал Георгий Васильевич, а также по моим личным наблюдениям, некоторым э-э… агентурным сведениям полученными мною в Париже, генерал Игнатьев – патриот России. В каком-то смысле, он монархист, в самом лучшем смысле этого слова, потому он отдаст нам деньги.

– Пг’остите Владимир Иванович, не вижу логики, – всплеснул руками Владимир Ильич. – Вам кажется, что Игнатьев монархист, но отдаст деньги Советской России?

– У графа своя логика, – улыбнулся я. – Для него монарх – это не обязательно человек, сидящий на престоле. Игнатьев выступает за твердую государственную власть, а кто осуществляет власть – единоличный правитель или коллегиальный орган, ему неважно. Он, как и его отец, принципиальный противник парламентаризма, когда все важные и нужные решения просто забалтываются. Потому я уверен, что генерал никогда не отдаст деньги Франции, потому что терпеть не может депутатов Национального собрания. За восемь лет пребывания во Франции граф натерпелся от французского бюрократизма, от министерской чехарды. Ему важно, чтобы в России была определенность, а органы государственной власти не метались из стороны в сторону. Он очень внимательно наблюдает за ситуацией в России. Сегодня для него важно, что большевики не позволили растащить страну на куски, как это могло быть при Временном правительстве. Поэтому Игнатьев отдаст нам деньги, но не сейчас. Скорее всего, он дождется официального признания Францией нашей страны.

– Лучше бы пораньше, – вздохнул Владимир Ильич. – Деньги нам позарез нужны.

А кто бы спорил с самим Лениным? Деньги любому государству нужны и, как правило, всегда позарез.

– Генерал Игнатьев – строевик. Он живет по принципу: пост сдал, пост принял. Сейчас он считает себя и официально считается единственным представителем интересов России в республике, но как только во Франции появится советский посол, генерал передаст нашему полпреду все средства. Возможно, перечислит какие-то суммы нашему торговому представительству, но здесь есть свои тонкости. Как я понимаю, торгпредство будет негосударственным?

– Совершенно вег’но, – кивнул Владимир Ильич. – Георгий Васильевич предлагает основать наше торгпредство как представительство Центросоюза.

Я мысленно поаплодировал Чичерину. Всероссийский центральный союз потребительских обществ – полугосударственная организация известная во Франции. В принципе, можно поменять Устав, сделав ее на бумаге полностью негосударственной.

– Как я понимаю, у вас нет большого желания стать руководителем торгпредства? – спросил Ленин.

– Владимир Ильич, если мне отдадут приказ, отнекиваться не стану, самоотвод брать не буду, а пойду выполнять, – честно сказал я. – Но, по моему разумению, на должности торгового представителя должен быть другой человек. Куда годится торгпред во Франции почти не владеющий французским языком?

– А вы не владеете фг’анцузским? – удивился Ленин, отчего его «р» опять превратилась в грассирующую «г», но потом вспомнил. – Да, ведь вы заканчивали не гимназию, а учительскую семинарию. Виноват. Я отчего-то, когда общаюсь с вами, считаю, что имею дело с человеком, обладающем классическим образованием.

– Может, стоит меня отправить учиться? – улыбнулся я. – Подучу иностранные языки, арифметику, а потом меня можно и на ответственные должности назначать.

Владимир Ильич улыбнулся, давая понять, что шутку оценил, и требовательно кивнул, чтобы я не тратил время на пустую болтовню, а переходил к делу.

– Мне лучше полностью заняться другими проблемами, – продолжил я. – Во-первых, в самое ближайшее время Франция станет рассадником контрреволюционной заразы. Белоэмигрантов и бывших офицеров там и так хватает, но скоро в Париж хлынут те, кого Слащев выгнал из Крыма. Пока они околачиваются в Турции, но скоро очутятся в Европе. Кстати, следует сказать спасибо графу, что Франция тормозит приезд белоэмигрантов в Европу.

– Каким же образом? – заинтересовался Ленин, перебив меня.

– По моим сведениям, Игнатьева недавно приглашали к секретарю министерства иностранных дел Бертело, который сказал, что Франция считает себя в некоторой степени виноватой перед изгнанными из Крыма Врангелем и его людьми, и он желал посоветоваться: куда направить белоэмигрантов, где их высадить, как прокормить? Граф же заявил, что экономика Европы еще не восстановлена, а на азиатском берегу беженцы скорее найдут пропитание. Бертелло согласился, и поэтому Франция пока медлит, не дает разрешения. Разумеется, белоэмигранты отыщут массу способов заявится в Европу, но их будет гораздо меньше, чем могло быть. Значит нам необходимо создать собственную организацию, которая станет следить за недружественными нам лицами. Лучше действовать на опережение. Для начала – определить круг лиц, установить организации. Ну а там уже станем действовать по обстановке.

Про себя я подумал, что в моей истории белоэмигрантов было на порядок больше, нежели окажется в этой. Возможно, что здесь не возникнет ни РОВСа, ни других менее одиозных организаций, и работы чекистам поубавится. А если убрать Врангеля и Кутепова чуть пораньше, так и вообще хорошо.

– Понял вас, Владимир Иванович. Но это пег’вая причина. А что у вас во-вторых?

– А во-вторых, Владимир Ильич, мне необходимо продолжить работу по возвращению денег графа Игнатьева – вернее, наших, российских, денег на свою родину. Двести двадцать пять миллионов франков – приличная сумма.

– Почему двести двадцать пять? – удивился Ленин. Повертев головой по сторонам, вытащил из-под какой-то газеты папочку – родную сестричку той, что показывал мне Чичерин, полистал ее и нашел искомое. – А… – разочарованно протянул Владимир Ильич. – Девятьсот миллионов, если считать вместе с материальным имуществом, которого уже нет. Получается, наличных денег значительно меньше.

– Двести двадцать пять миллионов – тоже неплохая сумма, – заметил я. – По моим сведениям, сто двадцать пять миллионов находятся в Банк де Франс, еще пятьдесят – в Лионском кредите, а на пятьдесят миллионов у графа имеются долговые расписки и векселя французских промышленников. И материальное имущество частично сохранилось. Не на такие значительные суммы, но кое-что есть. Скажем, на одном из французских заводов хранятся артиллерийские гильзы для отечественных снарядов заказанные еще в тысяча девятьсот шестнадцатом году, на сумму в полтора миллиона франков. Про них отчего-то забыли, а тут вспомнили. Поискать, много что интересного отыщется. Если появится торгпредство, то почему бы их нам не вывезти? Гильзы можно выдать за лом цветного металла.

Ленин задумался на несколько секунд, потом сказал:

– Что же, Владимир Иванович, вы меня убедили. Действительно, не стоит вас перегружать лишними задачами, вы и так проделали колоссальную работу.

Я про себя подумал, что самым колоссальным, что делал – вспоминал содержание мемуаров графа Игнатьева. Как раз и время для этого появилось, пока тащились через всю Европу. Разумеется, где-то и в чем-то я ошибся, все-таки «Пятьдесят лет в строю» читал давненько, но если поднапрячь память, то в ней можно отыскать много чего интересного. Жаль только, что никак не мог вспомнить: а как это выглядело технически? Вывести из банков такие суммы… Не поверю, что Игнатьев сделал это в один присест, просто написав соответствующее письмо Красину. Банк де Франс – сродни нашему Сберу или ВТБ. Но кто рискнет вывести из Сбербанка России пять миллиардов долларов одной проводкой? Нет, были какие-то другие операции, более хитрые, за которыми стояла не только добрая воля Игнатьева, но и банковские круги белль Франс.

– Когда вы сможете вернуться во Францию? Наверняка, у вас здесь множество дел как у начальника ИНО. Месяц вас устроит? – поинтересовался Владимир Ильич.

Месяц бы меня вполне устроил, если бы во Франции не оставалась Наташа. А я же, поросенок такой, так и не сводил любимую женщину под венец. Если стану здесь сидеть, она возьмет, да и отыщет себе кого-нить, кто согласиться взять фамилию Комаровский.

Нет, с этим-то я шучу. Другое. Всегда считал, что измена, как бумеранг. Я изменил, был грех. А там Париж, народ кругом легкомысленный. Художники бродят, поэты красивых мадамов с мамзелями выгуливают, по ушам ездят. Пикассо хоть и гений, но ни одной юбки не пропускал, собака такая, вместе с голубем мира. А Наташа, скинув с себя бесформенное рубище, в котором ходила в Москве, сделав прическу и прикупив модный наряд, скинула добрый десяток лет и превратилась в юную красавицу. Мало ли…

– Думаю, нужно вернуться быстрее. Мне бы хотелось взять во Францию толковых и проверенных людей.

– Ваших «аг’хангелов» с бронепоезда? – хохотнул Ленин.

Вот те на… Я даже и не слышал такого выражения. Даже и понравилось.

– А я и не знал, что у товарища Ленина есть личная разведка, – хмыкнул я.

Владимир Ильич не стал говорить, что глава пролетарского государства не нуждается в личной разведке, а просто сказал:

– Это уже притча во языцах, товарищ Аксенов. Феликс Эдмундович как-то сказал, что если случается что-то странное, то можно отправить туда Аксенова на бронепоезде с его архангелами, они справятся. Ваш личный состав из Архангельска? Кажется, вы даже на переговоры со Слащевым ездили с одним из своих людей?

– Так беру тех, на кого можно положиться.

Товарищ Ленин кивнул, поднялся с места, давая понять, что аудиенция закончена и пошел проводить меня до двери. На прощание, пожимая мне руку, пристально посмотрел и спросил:

– Надежные люди, среди которых жандармский ротмистр, бывший уголовник, а остальные – белые офицеры?

Если Владимир Ильич собирался послушать, как я начну оправдываться, то это он напрасно. С вождями положено соглашаться.

– Вы абсолютно правы, Владимир Ильич. Моя команда – микромодель нашего общества. Три бывших офицера, причем двое – кадровых, один по образованию инженер – из прапорщиков военного времени, а четвертым из бывших – жандармский ротмистр. Еще два пролетария – радист с художником. Художника куда отнесешь, если кроме рук ничего нет и вечно голодный? Уголовник – тот вообще деклассированный элемент, маргинал. Есть представитель трудового крестьянства – это я. Все это перемешивается, сбраживается на основе коммунистической идеологии, вот как раз и появляется новое общество. Жаль, нет у меня представителя духовенства, не подвернулся под руку, а то бы совсем интересно было. Так что, Владимир Ильич, вы правильно говорите, что новый мир не возникает из пустоты, а образовывается на том, что дал нам старый. Образно говоря, цветы растут на той почве, в которую их высаживает садовник.

– Я, собственно говоря, не совсем это имел в виду, – слегка растерялся Ленин. – Но в общем и целом – согласен с вами. Мы сами должны построить новое общество, используя тот материал, который есть.

Кажется, Владимир Ильич был слегка озадачен, но спорить не стал. Вроде, я с ним полностью согласился, да еще и комплимент сказал. А еще, похоже, дал ему некий импульс к новой идее.

Глава двенадцатая. Члены торгпредства

Все-таки полностью от руководства торгпредством не удалось отвертеться, но сошлись на разумном компромиссе: я становлюсь «исполняющим обязанности» до того момента, как мне на замену пришлют товарища более опытного в дипломатических и торговых делах. Обещали либо Леонида Борисовича Красина, находящегося в Лондоне, либо Виктора Борисовича Ногина. К товарищу Красину я относился с огромным уважением. Иначе с чего бы его именем назвали ледокол? К тому же, он и в моей истории работал полпредом во Франции, и именно ему генерал Игнатьев передал деньги. Против товарища Ногина я тоже ничего не имел, другое дело, кто такой Виктор Борисович Ногин, чем он так отличился, если его именем назвали город в Подмосковье, а еще и фабрику (в школе когда-то учил «Смерть пионерки», где «пионеры фабрики Ногина»)? Можно «вычислить», что коли Багрицкий писал поэму в тридцатые годы, то товарищ Ногин умер собственной смертью. И все.

Товарищ Ленин как в воду глядел, предполагая, что мне понадобится не меньше месяца, чтобы вернуться в Париж. Почему так долго? Поясняю. Пришлось заниматься тем, что, по моим расчетам, уже давно сделано. Я уже говорил, что меня очень огорчила ситуация в отделе в период моего отсутствия? Говорил. А все благодаря Генриху Григорьевичу Ягоде, в исполнительности которого я абсолютно не сомневался. Спрашивается, что он сделал за это время? Отвечаю – ни хрена. Можно подумать, что я дал ему неисполнимое задание. А ведь всего-то приказал подыскать для ИНО подходящее помещение, подобрать штук пять конспиративных квартир, а еще найти жилье для действующих сотрудников, а также для будущих. Не бог весть какая задача, учитывая, что мог бы задействовать и моих орлов, все равно болтающихся без дела. Предположим, мои «архангелы» Москву не знают, но походили, поискали, а потом уточнили: можно или нельзя изъять в пользу ВЧК то или иное здание. Не сделал. Штатное расписание составленное мной накануне отъезда, так и осталось лежать на его столе, а ведь и нужно-то было подписать его у Дзержинского. За целый месяц?!

Весь труд свелся к пяти бумажкам: выпискам из личных дел сотрудников потенциально годившимися на работу во внешней разведке. Но этот «труд» товарищ Ягода начал еще при мне и мог бы его давным-давно закончить. Спрашивается, чем занимался Генрих Григорьевич целый месяц? Судя по запаху перегара и куче пустой посуды, валяющейся под столом… Вот-вот, тем самым и занимался. И как только умудрился пьянствовать целый месяц, не попавшись на глаза ни Дзержинскому, ни Ксенофонтову? Позже я поинтересовался у нашего главного контрразведчика: как же так? Артузов лишь плечами пожал. Мол, все находились в полной уверенности, что Ягода выполняет задания Аксенова, оттого и на совещания не приходит. Дескать, загрузил его Владимир Иванович беднягу. И теперь для меня загадка – как этот человек умудрился десять дет возглавлять ОГПУ-НКВД? И он еще издавал приказы о борьбе с пьянством сотрудников? Друзья мои, я уже ничего не понимаю.

Он мне что-то блеял о трудностях, о том, что все сделает, но вести пустые разговоры не вижу смысла. В общем, не совсем прилично жаловаться вышестоящему начальству на собственного заместителя, но, если учесть, что сам я Ягоду уволить не имел права, пришлось идти с докладом к Дзержинскому. Забегая вперед, скажу, что со службы «железного Генриха» не уволили, а отправили в распоряжение Особого отдела Шестой армии. Не поленившись, я позвонил Кругликову, знакомому мне еще со времен войны на Севере, и обрисовал ситуацию. Тот лишь вздохнул, вяло посетовал, что из Москвы ему спускают всякую дрянь, поинтересовался – куда бы Ягоду приспособить? Я посоветовал отправить на Шпицберген, там у нас с норвежцами спорная территория, приглядеть бы, чтобы Норвегия не использовала остров в военных целях. Кругликов про тонкости мировой политики не знал, про Шпицберген вообще не слышал, но пообещал отправить Ягоду в Архангельск, а уж оттуда Генриха Григорьевича и пошлют. Если не на Шпицберген, то еще куда-нибудь. Если меня не подводит память, то Ягоду именовали «первым инициатором, организатором и идейным руководителем социалистической индустрии тайги и Севера». Стало быть, нужно оправдывать еще не заработанный титул. Вот пущай Генрих Григорьевич обучает основам социалистического соревнования полярных лисиц.

В заместители Дзержинский мне предложил Глеба Бокия, а я отказываться не стал. Все-таки, он хотя и оккультист, зато чекист с большим опытом, да и образование имеет неплохое. Феликс Эдмундович, правда, сказал, что Бокия он собирался задействовать как специалиста по шифрам, но кто мешает совмещать должности? Вот пусть он в ИНО шифровальный подотдел заведет, тем более Чичерин мне жаловался, что шифры постоянно взламывают.

Первое впечатление о товарище Бокие. Хм… Что и сказать-то? Не скажу, что Глеб Иванович Бокий произвел на меня хорошее впечатление. Напротив, очень не понравился. Тонкое лицо, слегка оттопыренная нижняя губа, прищуренный взгляд. Казалось, смотрит на собеседника слегка презрительно. Что ж, в своей жизни я не раз делал вывод, что не стоит судить людей по первому впечатлению. Зато в порученную ему работу он впрягся сразу, а дом призванный стать штаб-квартирой ИНО ВЧК отыскал уже на второй день. Довольно милый двухэтажный особнячок в Борисоглебском переулке укрытый более массивными зданиями. Неприметный, с одним парадным входом, зато двумя черными выходами. Молодец, Глеб Иванович. Если и дальше так пойдет, сработаемся, и он мне уже покажется вполне симпатичным. Со всем остальным можно и позже, ежели что – сотрудникам первое время можно и тут пожить, места хватит.

В штатное расписание пришлось вносить коррективы – вставить в ИНО спецподотдел в количестве десяти штатных единиц. В принципе, на первое время должно хватит, а там посмотрим. Хотя… Отыскать сразу десять специалистов в области шифровки и дешифровки и в обычное-то время трудно, а теперь и подавно. Впрочем, можно привлекать для консультаций гражданских специалистов, за отдельную плату. Словом, есть для товарища Бокия фронт работ, а мистикой пусть занимается в свободное от основных дел время. Я ему даже подкину пару-тройку идей вычитанных в фантастических книгах. Пусть отыскивает Атлантиду за Полярным кругом или Шамбалу в сибирской тайге.

Скинув на товарища Бокия текучку, я занялся французскими делами. Отбил телеграмму в Архангельск, чтобы мне первой же лошадью переслали фотографии из собрания Комиссии по расследованию злодеяний интервентов и белогвардейцев на Севере. Все не нужно, десяток. А те, что с Мудьюга – обязательно!

Что-то я еще хотел сделать? Ага… Сбегать до типографии, а лучше сходить в «Правду» к товарищу Радеку, чтобы сделали вкладыши в газету. Много не надо, во все газеты их впихивать не станем, штучек десять, за глаза и за уши хватит. Не положено? Нужно, дорогой товарищ Радек, очень-очень. А для чего нужно, это уже большой секрет. Можно звонить хоть Ленину, хоть Дзержинскому, те подтвердят, что Аксенов глупостями не занимается, и ему нужен формат именно «Правды», а не «Деревенской бедноты», и даже «Известия» не пойдут. Да, Аксенов. А тот ли самый, нет ли, сами решайте. Текст? Сами сообразите, тему я дам, энциклопедический словарь найдете. Не горит, но в течение недели надо. С типографией сами разберетесь, некогда мне, сами понимаете. На Лубянку потом все номера со вкладышами и отвезите, недалеко. А для редакционного архива, уж как хотите. Пусть потом историки голову поломают.

А вот теперь самое трудное. Деньги. Пришлось составить заявку, расписать, что я собираюсь делать, куда стану тратить народные франки. Кстати, могу и в долларах взять, могу и в фунтах, но отчего-то у Дзержинского только франки. Пятьдесят тысяч мне Феликс Эдмундович выделил из средств ВЧК, за остальными пришлось идти к Крестинскому. Тот поворчал, но распорядился дать под отчет пятьдесят тысяч долларов.

Заполучив доллары, я изрядно повеселел. Комиссар финансов не в курсе, что за одну зелененькую бумажку во Франции можно получить пять бело-зеленых? Ну да, мы не во Франции. На круг выходит, что у меня триста тысяч франков. Что ж, теперь уже и жить можно, и работать. А еще Артузов подкинул двести царских червонцев из собственного фонда. Не по дружбе, а из шкурных соображений, поэтому я отказываться не стал. Он же прекрасно понимает, что в самом ближайшем будущем главный антисоветский центр переместится во Францию. Немцы белогвардейцам развернуться особо не дадут, чехам это тоже не нужно, поляки русских особо не жалуют (да и белогвардейцы поляков тоже), а вот французы… Там уже и так порядочно эмигрантов, есть, скажем так, определенная база, а через полгода станет еще больше. Посему контрразведке нужно сотрудничать с разведкой, тем паче, что выявление антисоветских организаций и есть моя наиважнейшая задача. Разумеется, шпионажем тоже потихонечку станем заниматься, но в перспективе.

Артур уже давно носится с идеей поставить «отлов» контрреволюционеров на широкую ногу – не бегать за ними по всей Советской России, а сделать так, чтобы они сами приходили. Использовать, так сказать, способ ночной рыбалки, когда рыба сама приплывает на свет. Что ж, если в той реальности Артузов придумал и «Трест», и «Синдикат», то в этой он придумает хотя бы «Картель». Подсказывать не стану, он парень умный, да и не стоит историю лишний раз подстегивать. А уж чем смогу, помогу.

Триста тысяч франков – сумма немалая, но дело все в том, что мне предстоят изрядные траты. И все триста франков разлетятся в миг. Хорошо, если на пару месяцев хватит, а что потом?

Значит, прежде чем во Францию отправится недипломатическая, но официальная делегация, запускаем туда насквозь неофициальных лиц. Первыми туда два брата-акробата, неожиданно спевшиеся художник и уголовник. Впрочем, Семенов уже не уголовник, а полноправный сотрудник. Как я вовремя вспомнил, кем до революции служил отец Семенова… Читателю напоминать не стану, у него память гораздо лучше моей. Или напомнить?[1] Да, Семенов даже съездил на пару дней в Петроград, проконсультироваться у папаши. Есть, разумеется, опасение, что Семенов, попав во Францию, исчезнет, но… он же не совсем мерзавец. Папашу любит, сестренку, ныне учительницу петроградской школы, уважает безмерно. У них дело тонкое и деликатное. И по прибытию в Париж они не станут иметь отношения ни к торгпредству, ни к ВЧК.

Я ломал голову, как им отправится, но на выручку пришел сам бывший уголовник.

– А я бы через Одессу дернул, – заявил Семенов.

– Как ты себе это представляешь? – нахмурился я, представляя географическую карту.

– Да просто. Бебехи будут, возьму нам с Шуриком места у мокрых извозчиков, а те нас до Констанцы допрут. А там до Бухареста, а от него уже скорый до самого Парижа. Я ж пока в Питер ездил, с братвой повидался, подсказали добрые люди. Извозчики до Констанцы по двадцать аглицких фунтов берут с рыла. Могут и другими брать, только не совзнаками и не керенками.

Я не враз понял, кто такие «мокрые извозчики», потом дошло:

– Извозчики, это авиаторы?

Теперь настал черед удивляться Семенову.

– Кто?

– Контрабандисты, что из Румынии в Одессу чулки да одеколоны возят, – уточнил я, сетуя, что феня первой четверти двадцатого века не всегда соответствует блатному жаргону моего времени.

– А… – протянул Семенов, почесав затылок. – Еще нужны бирки чистые, для Парижа.

Сделав над собой усилие, я понял, что это ксивы.

– Будут, – пообещал я.

– Мне бы лучше бирки императорские.

– Не проблема, – махнул я рукой. Есть у нас чистые бланки паспортов Российской империи, есть. – Что еще?

– Деньги, – нагло заявил Семенов, переходя на нормальный язык. – Этим, как вы их обозвали, авиаторам, отстегнуть, пограничникам румынским, то-се. А в Париже еще пару-тройку человек придется нанять, тоже денег стоят. И жить не в халупе какой, а приличную гостиницу взять.

– С деньгами-то и дурак может, а ты без денег попробуй, – привычно проворчал я, а потом начал вытаскивать купюры. – Пять тысяч франков тебе выдам, и тысячу баксов.

– Кого тысячу?

– Долларов, бестолковый ты человек, – вздохнул я, вспоминая, отчего доллар получил такое прозвище, но кроме оленьих шкур ничего вспомнить не мог. – Ты кого нанимать собрался?

– Коллеги батюшки моего, – сообщил Семенов. – Они еще в семнадцатом году сдернули. Если сами помочь не захотят, то хоть подскажут, кого можно.

– На первое время хватит, сообразишь. Я туда потом сам прибуду, свяжемся, еще подкину. С Потылицыным поговори, место встречи обсудите. Да, гостиницу я тебе могу посоветовать. «Виолетта». Найдешь? Если нужно, я вам чертежик набросаю, где «Виолетта», как добраться.

– А че там искать-то? – пожал плечами Семенов. – Париж не тайга, не заблудимся. Я себе уже карту надыбал, с Вадимом все перетрем. Метрой вот ни разу не ездил, так все одно, паровоз под землей, так он все равно паровоз.

– В общем, дорогой товарищ, – пододвинул я деньги Семенову. – Ты теперь не просто сотрудник чека, а разведчик. Сам понимаешь, если полиция тебя заметет, я от тебя руками и ногами стану открещиваться. Мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Советское торгпредство с такими людьми дело не имеет.

– Это как водится, – грустно сказал бывший уголовник, старательно убирая деньги по карманам (пачка, кстати, внушительная!).

– Андрей, – хмыкнул я, впервые назвав Семенова по имени, а потом еще и пожал парню руку. – Я на людях от тебя отказываться стану, но я же не говорил, что не выручу. Отмажем мы тебя. Понадобится, еще раз Бастилию возьмем.

– Да знаю я, Владимир Иванович, что ты своих не бросаешь. Наслышан, как в полицейский участок из пушки пальнули.

– Французский-то не забыл? – пропуская мимо ушей хвалебные слова поинтересовался я. – Ты же его в реальном учил?

– Давно учил, но вспомнить недолго, – жизнерадостно отмахнулся Семенов. – Я же, если что в жизни учил, не забуду.

Вторая пара, «запущенная» во Францию – Потылицын с Холминовым. С Семеновым и Прибыловым они контактировать будут, но не часто. У этих своя задача. Отправятся почти легально, со своими собственными документами – справками на имя Вадима Сергеевича Потылицына и Алексея Юрьевича Холминова, выписанными уполномоченным ОСО ВЧК Аксеновым. А в справках указано, что данные граждане являются бывшими белыми офицерами белой армии Северного правительства, прошедшие фильтрацию. А что печать не Архангельская, а ВЧК, так все бывает. Может, Аксенов печати перепутал? И положено данным гражданам проходить службу в РККА, а они вот, нехорошие, не пожелали и дезертировали.

Я предлагал бывшим офицерам отправится во Францию через Эстонию, но Потылицын предложил собственный вариант – из Советской России в Норвегию, оттуда в Швецию. В Эстонии, неровен час, можно загреметь и в лагерь для перемещенных лиц, это надолго, месяца на три, а в Скандинавии у него есть надежные друзья, у тех связи. Помогут с документами, посадят на пароход. Не исключено, что из Стокгольма можно добраться до Бреста (не нашего, разумеется, а французского), были бы деньги. Вот деньги у нас теперь есть. Опять-таки, я выдал только на обзаведение и на дорожные расходы. А уж во Франции все зависит от успехов Семенова.

С «неофициальной» частью делегации вопрос решен. А в официальное торгпредство войдет Исаков. Не знаю, на хрена мне во Франции сапер, но пусть будет. Назначу Петровича комендантом представительства, пусть дворников застраивает, охрану на себя берет. Александр Васильевич Книгочеев вместе с супругой. Оправившийся от ранения Книгочеев – это мой штаб, а супруга – тыловое обеспечение. Еще из своих возьму Никиту Кузьменко. Пожалуй, и хватит. Нужно еще взять пару девушек-машинисток и переводчика. Этих наш отдел кадров подыщет. А консультантов по торговой части пусть наркомат торговли предоставляет. И не кого попало, а людей опытных, представляющих, что требуется Советской России, и что мы можем предложить Третьей республике. Кто-то в торгпредстве должен и торговлей заниматься.

[1] Чекист. Западный рубеж. Гл.10

Глава тринадцатая. Потомок боярина Бяконта

Во Франции декабрь не такой холодный, как в России, но все равно, погода стоит пакостная. А французы отчего-то любят экономить и батареи парового отопления в нашей гостинице греются еле-еле. Зато в доме графа Игнатьева есть камин, где полыхают настоящие дрова.

Мы с Алексеем Алексеевичем сидим перед огнем, в креслах, словно Холмс и Ватсон в моем любимом многосерийном фильме, между нами столик с кофейником и чашки. Я напросился в гости к Игнатьеву, чтобы проконсультироваться с ним по некоторым вопросам. Мне было интересно просто послушать графа. И что с того, что многое из услышанного я уже знал, прочитав воспоминания Алексея Алексеевича?

– Знаете, что меня больше всего удивляло во Франции? – спрашивал меня граф, а потом сам же отвечал на вопрос. – Уважение к рабочему человеку. Мне приходилось часто ездить по железным дорогам, с депутатами, с министрами. Так вот – каждый из них считал своим долгом подойти к кабине паровоза, пожать руку машинисту и всем членам поездной бригады. Мыслимо ли такое в России? Не припомню, чтобы кто-то из наших сильных мира сего, не побрезговал пожать промасленную ладонь рабочего.

Я не стал говорить, что если на носу парламентские выборы, то депутат не только пожмет руку рабочему, но расцелует его не только в щеки, но и пониже. Не думаю, что Франция чем-то отличается от мой России.

Генерал, между тем, принялся делится опытом, что для меня было более ценно.

– Не знаю, как это станет выглядеть у вас, у торгпреда, но по собственному опыту могу сказать, что самая большая опасность, подстерегающая неопытных атташе – это изобретатели.

– Изобретатели? – удивился я. – А что плохого, если мне предложат купить, например, чертеж чего-нибудь интересного? Я где-то читал, что французский инженер собирался продать нам новейшую морскую мину, но наше Морское министерство ему отказало, и патент перекупили японцы.

– Не слышал про такое, – пожал плечами Игнатьев и с любопытством посмотрел на меня. – А вы бы стали покупать морскую мину?

Подумав, я честно ответил:

– Не стал бы. Я невеликий специалист ни в саперном деле, ни в морском, а чтобы приобрести новое оружие, потребуется консультация специалистов. Кто знает, будет ли эта мина вообще взрываться, или нет? А может, это оружие у нас уже есть, а я понапрасну потрачу деньги?

– И правильно сделаете. Мы с вами должны знать конкретно – какое оружие необходимо стране, кто по нему работает, есть ли какие-то перспективы? Есть два вида привязчивых изобретателей – сумасшедшие, предлагающие формулу «секретного» пороха, или пули, способной отыскать нужную цель. А есть мошенники. Мне как-то один субъект, говорящий с немецким акцентом, предложил купить браунинг, у которого прицел и мушка автоматически освещаются.

– А в чем здесь подвох? – заинтересовался я. – В пистолете стоит электрическая лампочка?

– Он собирался продать мне зажигалку, – рассмеялся граф. – Нажимаешь на спусковой крючок, из ствола пламя.

– Опасно такую зажигалку иметь. Соберешься над кем-то подшутить, а тебя застрелят, – заметил я.

– И поделом, – усмехнулся граф. – Не надо так шутить. – Потом внезапно, в лоб, Игнатьев спросил: – Олег Васильевич, а вы когда вернулись во Францию?

– Три дня назад, – ответил я, потягивая кофе. – День отдыхал, потом целый день регистрировал торгпредство, открывал счет в банке. Хорошо, умные люди подсказали нанять французского адвоката, иначе возился бы дольше.

– Странно, а я подумал, что вы прибыли значительно раньше.

– С чего вдруг? – слегка насторожился я.

– Две недели назад в «Эко де Пари» были опубликованы фотографии, сделанные недалеко от Архангельска после бегства оттуда войск генерала Миллера. Там, где могилы и концентрационный лагерь на острове. Я и решил, что это ваша работа.

– Какая связь? – слегка удивился я.

– Да, наверное, связи никакой нет, – кивнул Игнатьев, закуривая ароматную папиросу. – Если бы эти фотографии опубликовал «Мерль блан», я уже не говорю про «Юманите», то связь бы напрашивалась сама собой.

«Эко де Пари». Очень консервативная газета, для которой и Клемансо казался либералом. И как это отставной поручик и кавалер отмененных в Советской России орденов Потылицын умудрился опубликовать в ней снимки вскрытых могил расстрелянных красноармейцев и концентрационного лагеря? Молодец. Рукопожатие перед строем и чарка водки.

– Нет, Олег Васильевич, все равно остается много вопросов. Не обессудьте, но и во время вашего прошлого визита, и после ухода у меня возникли вопросы. Ведь вы приходили, чтобы узнать дальнейшую судьбу денег, находящихся на моих счетах?

Отрицать подобное глупо, и я кивнул, изобразив слегка смущенную улыбку.

– Да, именно так. Не скрою, эти деньги сейчас бы очень пригодились моей стране, – сказал я. Подумав, добавил: – Нашей стране.

– И тем не менее, услышав, что я собираюсь передать деньги Франции, вы не сделали попытки меня отговорить, а ушли, – усмехнулся Игнатьев. – Решили, что лобовая атака не пройдет и постарались создать у меня превратное впечатление о Франции? Жаль, если это не ваших рук дело, могло бы и сработать. Но я теперь хочу вам признаться, что рассуждал о передаче денег Франции чисто гипотетически. Да и на вашу реакцию желал посмотреть. Отдавать деньги французам у меня нет никакого желания. Если бы я хотел, то отдал бы их Клемансо.

А ведь умный же человек, черт побери! С таким опасно иметь дело. Но не признаваться же, что я и на самом деле все это устроил именно с целью дискредитировать Францию в глазах Игнатьева. Вместо этого я спросил:

– И как вам понравилась моя реакция?

– Впечатлила, – честно признался граф. – Вы не стали ни просить деньги, ни требовать. И не угрожали мне карами небесными, как другие. Например, мои бывшие коллеги постоянно меня запугивают, что если не передам деньги в руки достойных, по их мнению, людей, то ко мне явятся убийцы из чека и все отберут.

И я опять не стал спорить, а только вздохнул:

– Чека осталось в России, а мы во Франции. И даже если бы была такая возможность – скажем, похитить вас, выколотить коды и шифры, то мы все равно этим не воспользовались.

– Хотите сказать, что вы абсолютно честны и чисты? – усмехнулся граф.

– Да что вы! Когда это политика являлась честной и чистой? А уж если речь пойдет о таких деньгах, то чистым тут никто не останется, но нам крайне невыгодно забирать деньги силой, принуждать вас к этому.

– Поясните, – слегка нахмурился Игнатьев. – Я не очень хорошо понимаю вашу мысль.

– Все просто. Мы бы хотели, чтобы вы передали деньги добровольно, а не под давлением. Я полагаю, к вам уже и так являлось немало спасителей России, уверявших, что они являются единственными правообладателями средств, на которые они наймут целую армию освободителей? Слышал, что барон Врангель собирается учинить ревизию ваших средств?

– А кто такой Врангель, чтобы учинять мне ревизию? – высокомерно отозвался генерал. – Для меня Врангель – проститутка, простите за резкое слово. Врангель вначале собирался служить Скоропадскому, потом возжелал стать верховным ханом у татар. А как только зашаталось кресло под Деникиным, барон тут же в него заскочил. Я даже рад, что отыскался человек, выкинувший Врангеля из Крыма.

Кстати, генерал обозвал барона по-французски, но я понял. Не то начал понимать французский язык, не то это интернациональное слово. И про «выкидывание» Врангеля из Крыма я знал чуточку больше Игнатьева, но решил об этом не распространяться.

– С вашего разрешения продолжу, – сообщил я и, дождавшись легкого кивка, действительно принялся продолжать свою речь. – Так вот, деньги нам действительно пригодятся, но Россия – страна большая. Не просто большая – великая. Ваши миллионы – хорошие деньги, но, право слово, мы можем обойтись и без них. Заработаем. Но нам нужны не только деньги, но и вы.

– И зачем? У вас есть более значимые фигуры. Тот же Брусилов, – хмыкнул генерал. – Командующий армией – это не отставной атташе.

– Брусилов – человек важный, не спорю. Но он в России, и могут сказать, что генерал Брусилов стал служить красным за паек, за страх. А вы, Алексей Алексеевич, во Франции. Стало быть, резона бояться репрессий у вас нет. И вы лучше меня знаете, что такое символ. Погоны, знамя. Так вот, вы и станете нашим символом. У вас репутация честного человека верно служившего Российской империи. Советская Россия, что бы кто про нее не говорил, наследница и империи, и всех государств, находившихся на ее территории. Деньги на ваших счетах, по вашему уверению, это русские деньги. Коль скоро РСФСР является правопреемницей прежней России, то эти деньги вы и должны отдать именно ей, а не Врангелю или кому-то еще. Даже не генералу Слащеву, что стал недавно главой Крымской республики.

– И вы предлагаете передать эти средства лично вам?

– Ни в коем случае, – замахал я руками в испуге. – Если оперировать военной терминологией, то вы не хранитель средств, а часовой приставленный к российской собственности, к материальному имуществу. А кому передаст свой пост часовой? Только сменщику, а для этого нужен разводящий. Для вас разводящим станет полномочный посол Советской России в республике Франция.

Я говорил с полной уверенностью и должным пафосом, хотя на самом-то деле с чистой совестью принял бы от Игнатьева все его двести двадцать пять миллионов франков. Беда лишь в том, что я бы превратился в дракона, охранявшего золото, и не имея возможности им воспользоваться. Переоформить средства внутри банка – это одно, а как я выведу деньги в Россию? Французы, только почувствовав шевеление, сразу же арестуют все счета и с удовольствием их конфискуют в зачет уплаты наших долгов. А если у нас нет дипломатического признания, то защитить деньги от загребущих ручонок бывших союзников по Антанте нет никакой возможности.

– Мне написать расписку, что после установления дипломатических отношений между Советской Россией и Францией я передам деньги советскому послу? – спросил Игнатьев с самым серьезным видом.

Эх, как бы мне хотелось, чтобы бывший военный атташе дал мне такую расписку! Это же важный документ. И мне для отчета перед старшими товарищами пригодится. А может, по этой расписке мы сумеем снять франки со счетов Игнатьева? Хм… А вот это уже вопрос к юристам. Но вместо этого я сказал:

– Мне достаточно вашего слова. Если слово генерала Игнатьева ничего не стоит, то и его расписка ничего не значит.

– А разве в Советской России не отменили звание генерал? – пытливо всмотрелся в меня Игнатьев.

– Так мы не в России, Алексей Алексеевич. А во Франции вас продолжают считать генералом, – пожал я плечами. – И кто знает, не станут ли и в России вас именовать генералом? Не сейчас, а чуть позже. Все течет, все изменяется. Только, вполне возможно, что вас станут называть не господин генерал-майор, а товарищ генерал-майор. Армия подразумевает дисциплину, личную ответственность командиров, карьерный рост. Предположим, лет через десять, может, чуть позже, в Советской России опять введут звания генералов, а там, глядишь, и погоны. Советская Россия смотрит в будущее, но не забывает о прошлом.

– Олег Васильевич, вы ведь не дипломат? Вернее, не совсем дипломат? – поинтересовался вдруг Игнатьев. – В прошлый раз вы сказали, что вы младший советник или что-то такое в этом роде, но это не так. Как я понимаю, вы довольно-таки высокопоставленный сотрудник какого-то ведомства?

Может, признаться генералу, что я чекист? Этакое откровение от всего сердца. Иначе ведь сам вычислит, этот может. Нет, до чего же умен, а? Но пока подождем.

– А с чего вы взяли? – невинно осведомился я ни отказываясь, ни подтверждая.

– Благодаря вашей спутнице. Вы мне ее представили по имени и отчеству, сообщив, что это ваша невеста, но не сказали фамилии. А я знаю, что Наталья Андреевна Комаровская является членом партии большевиков и едва ли не членом ее руководящего органа. Что там у вас – Центральный комитет? Если Наталья Андреевна птица высокого полета, так и вы должны быть не меньше. Иначе переговоры о деньгах вела бы она.

Это чего, моя Наташа член ЦК РСДРП (б)? Или раньше входила в составе Центрального комитета? Не припомню такого факта в ее биографии. Наверное, граф что-то путает. И Наташа не говорила, что она лично знакома с Игнатьевым. Папа да, знаком. Да и странно, если бы два дипломата в одном городе не были знакомы и вхожи в дома друг друга. И что, Комаровский делился своими бедами – мол, девка от рук отбилась, ушла в революцию, да еще и развелась? Конечно, не так грубо, но мог и упомянуть, а уж Игнатьеву с его агентурой восстановить картинку труда не составило. А как, кстати, Алексей Алексеевич узнал Наталью? Ах ты…

– Вы видели картину Серова? – улыбнулся я.

– Да, замечательный портрет. Я очень завидовал Андрею Анатольевичу, что он уговорил Серова написать портрет дочери. Вы действительно жених Натальи Андреевны? Или это ваше прикрытие?

– Нет, Наташа действительно моя невеста. Мы собираемся пожениться как только вернемся в Россию.

Похоже, мне пора уходить. И вопросов задано очень много. Того и гляди, граф поймет, что ему не ответил и на половину. На данный момент я сделал все, что смог. Нет, осталось еще кое-что. Зря я что ли товарища Радека морочил?

– Кстати, я принес вам советские свежие газеты. Конечно, свежесть сомнительная, недельной давности, но других нет.

Я передал генералу газеты, на которые он уже давненько косился. Там были «Известия», «Беднота» и, разумеется, самая наша главная газета «Правда».

– Не возражаете, если я их быстренько полистаю? – спросил граф. – Давно, знаете ли, не видел газет из России, заскучал.

А кто бы сомневался? Во Франции только в Париже выходит штук тридцать газет, а по провинциям еще штук двести, не меньше, но таких как у нас, тут все равно нет.

Как я и предполагал, «Правда» сразу же привлекла внимание графа. Развернув газету, Игнатьев замер.

– А что это? – тряхнул он вкладкой, на которой газетчики напечатали краткий пересказ Жития святого Алексия митрополита Московского, содранный из Энциклопедии, но с картинками.

– Митрополит Алексий, а что такого? – недоуменно отозвался я. – Если не брать в расчет его церковную деятельность, то он был очень успешным политиком. Начал борьбу против Ордынского ига, сражался с Литвой. Фигура для нас очень уважаемая. Он же еще и князя Дмитрия воспитал. А Дмитрий Донской – символ освобождения, свободы, значит, тоже наш. Вон, на рисунках и сам Алексий, и Дмитрий Донской.

– А вы помните, из какого рода произошел святитель Алексий? – глухо спросил граф Игнатьев, замерший с газетой в руках.

– Кажется, из рода боярина Федора Бяконта, а что?

– А то, Олег Васильевич, что у боярина Бяконта были и другие сыновья, а у них – свои дети. У внука Федора Бяконта Даниила Феофановича был сын Константин, а у сына свои сыновья, а одного сына звали Игнатий.

Видя растроганного графа, мне даже стало неловко. Самую малость. Конечно же Алексей Алексеевич на плохое никак не подумает: откуда мне знать генеалогические тонкости старых дворянских родов? Но я-то помнил, что свои мемуары граф Игнатьев начнет именно от собственной родословной. А коли человек начинает идти от пращуров, стало быть, ему это важно.

– То есть, вы потомок боярина Бяконта и, соответственно, родственник митрополита Алексия? – улыбнулся я. – Надо же, какое совпадение. Не зря я вам говорил, что Россия смотрит вперед, но не забывает о прошлом. А я и представления не имел, что вы потомок самого Бяконта. В статье-то об этом не сказано.

Я уже встал, чтобы откланяться и уйти. Но генерал Игнатьев взмахом руки предложил задержаться.

– Олег Васильевич, можно не дожидаться разводящего. Я признаю вас начальником караула и готов сдать свой пост и материальные ценности лично вам. Мне известно, как вывести деньги из Франции и разместить их на ваших счетах или на государственных счетах Советской России. Как скажете. Можно еще проще. Я переведу средства вашему торговому представительству. Вы же сказали, что представляете здесь не государственную организацию, а частную? Как там – Центросоюз?

Глава четырнадцатая. Универсальные лекарства

– Париж сошел с ума, – глубокомысленно изрекла Наталья Андреевна, крутясь перед зеркалом.

Я промолчал. А что говорить? Общеизвестно, что Париж давно сошел с ума. Так и черт с ним, с Парижем. Хуже, что я сам начал потихонечку сходить.

– Товарищ торгпред, а вы меня вообще слушаете? – слегка повысила голос моя невеста.

– Ага, в оба уха, – кивнул я.

– Нет, дорогие товарищи, вы посмотрите, чем занимается полномочный посланник Советской России – бумагу пачкает, – не унималась дочь графа Комаровского. – И это вместо того чтобы обратить внимание на собственную невесту. Можно даже сказать – на жену. Я тебя как человека прошу, посмотри на меня и скажи, что Париж действительно сошел с ума.

Если женщина начала говорить таким тоном, придется смотреть.

– Смотрю, – покладисто согласился я. – Наряд тебе очень идет, и Париж сошел с ума. С самого утра химеры летают.

– Химеры? – не сразу догадалась Наталья, а потом поняла. – А, химеры… Так себе и представила – слетела такая красавица с Нор-Дам де Пари, и кому-то на голову нагадила, – прыснула «старая большевичка».

– Фи, мадам… Из уст графини, да такие слова… Нагадила… Ладно бы ты сказала – химера накакала.

– А что такое? – развеселилась Наташа. – Ты знаешь, как в ссылке наша хозяйка шутила? Мы только за стол сядем, а она говорит: «Ешьте-пейте, да срать погоню!» У нас аппетит напрочь испорчен, а ей смешно. Каждый раз такое повторяла, пока мы с Андреем не привыкли.

– Наташа, ты же знаешь, что ты мне в любом наряде хороша. А бумагу пачкаю, так для тебя же стараюсь. Сама потом скажешь – опять чек подписан, словно курица лапой. Дескать, перед клерками в банке стыдно.

В данный момент я был занят важным делом – тренировался в чистописании. Теперь у меня есть чековая книжка выданная Банком Вормса, счет в этом же банке на кругленькую сумму в пять миллионов франков (нет, уже меньше, но четыре осталось) и мне не хватало сущего пустяка – красивой подписи. Это, чай, не рапорт товарищу Дзержинскому подписывать. Понимаю, что со временем наиграюсь и перестану обращать внимания, но извожу уже второй лист бумаги.

– Подождут твои клерки. Ты хочешь сказать, что тебя не удивляет твоя собственная невеста в таком наряде?

Я посмотрел на Наталью. Наряд как наряд. Бежевый. Свободные штаны из шелковой ткани, такая же куртка.

– Ну да, очень миленькая шелковая пижама. И что такого?

Тут до меня дошло. Я должен бы вообще упасть со стула, увидев любимую женщину в подобном наряде. Но как объяснить, что для моей эпохи «пижамный стиль» – вполне нормальное явление? Никак.

– Все-таки я тебя как-нибудь убью, – пообещала Наталья, усаживаясь ко мне на колени. – Я-то хотела тебя поразить, а он – симпатичная пижамка! Можно подумать, что ты их уже видел. Любопытно, где это?

– Наташ, я читал, что, когда немцы обстреливали Париж, мадам Шанель – та, у которой ты шляпку купила, придумала пижамы, чтобы быстро бежать в укрытие. А раньше парижанки стеснялись.

– Читал он, видите ли, – фыркнула Наталья. – Скажи-ка лучше, это прилично, если я в таком виде пойду по улице?

– Так по Парижу женщины в штанах разгуливают, – пожал я плечами. – Но в ресторан или театр в таком виде могут и не пустить. И в банк тебя точно не впустят, а тебе еще чек обналичивать.

– Консерватор вы, мсье Кусто, – вздохнула Наташа.

– Это точно, – согласился я. – Консерватор и ретроград. Зато как домашняя одежда отлично смотрится. А вот спать в ней не нужно…

– Почему это?

– Так неудобно же… – хмыкнул я, демонстрируя, что именно в этой одежде неудобно мужчинам.

– Куда это ты полез, малолетний развратник… – зашипела Наталья.

Взвизгнув для приличия, шлепнула меня по руке и вскочила. Не похоже, что сильно обижена, но порядок должен соблюдаться. Да и в банк ей действительно нужно сходить. Наше дело такое, что не всегда стоит выписывать чеки и оставлять следы для французской полиции. В некоторых делах лучше наличные деньги. Скажем, упаси боже давать взятки чеками. Только наличкой! И моим законспирированным «архангелам» тоже.

Кроме миллионов есть еще пятьдесят тысяч в Лионском кредите положенные на счет частного торгового общества «Центросоюз», но это сущие пустяки. Не знаю, что бы я делал, если бы не добрый генерал Игнатьев. Триста тысяч полученные в Москве, казавшиеся крупной суммой, теперь таковой не выглядели. Я едва ли не плакал, подписывая счета. Сплошной грабеж!

Аренда двухэтажного особняка обошлась в двадцать тысяч. Да за двадцать тысяч можно купить ферму где-нибудь в Жыверни, там места живописные, художники любят. Увы, торгпредству там делать нечего, пришлось платить. Еще двадцать придется выложить за содержание – отопление, освещение, оплата страховки, а еще дворники, уборщицы, два водителя, гараж с машиной. А одного авто уже мало, подчиненные просят вторую машину, но я лишь рычу и рекомендую завязывать дружбу с каким-нибудь парижским таксистом, а еще лучше – ходить пешком, для здоровья полезнее.

В торговом представительстве Центрального союза потребительских обществ РСФСР во Франции трудится пятнадцать человек. Кроме моих «архангелов» есть машинистки, переводчик, два специалиста из наркомата внешней торговли – матерые зубры, трудившиеся еще в императорском министерстве торговли.

Я решил не раскидывать народ по Парижу, чтобы не бегать за каждым из сотрудников, а «скучковал» их в одном здание. Вот на первом этаже мы работаем, а на втором – живем. А чтобы не мудрить, договорился с ближайшим кафе, чтобы то поставляло нам завтраки, обеды и ужины. Обошлось, кстати, сравнительно недорого, зато сотрудники довольны, а уж кафе как радо! И мне экономия. Завтрак-обед-ужин обходятся в шесть франков на человека, а это неплохо. Я подсчитал, что, если бы мне приходилось выдавать деньги ежедневно, как это делал Чичерин, расходы получились бы куда больше, да и мне больше мороки. А так, суточные можно вообще не платить. И люди лишний раз не отправятся на променад, не напьются, а девки не загуляют с какими-нибудь усатыми парижанами. Неча… Но я все-таки не зверь. Понимаю, кто-то первый и последний раз в Париже, хочется впечатлений. Посему, по воскресеньям разрешаю погулять, пять франков потратить. Любуйся на Эйфелеву башню, созерцай Нотр-Дам де Пари, сходи в синематограф, чулочки купи. Чулочки, кстати, мужчины тоже покупали. А не купи, так супруга тебя в России живьем съест.

И об охране особняка пришлось думать самим. Будь у нас посольство, правительство Франции выделяло бы определенное количество полицейских, заступающих на ежесуточную службу, а частному торгпредству государственная охрана не положена. Вот здесь нам помог Иван Лаврентьев, теперь уже окончательно ставший месье Лораном. Кстати, картины, как мы и договаривались, он купил. Не тридцать, а только двадцать, зато среди них три полотна Пикассо, четыре картины Матисса. Я не я, если через пару лет, сто тысяч франков можно отбить только на них, а ведь Лаврентьев-Лоран притащил еще полотна Брака и Дерена и даже двух Сезаннов! Картины я решил не укрывать в банковском сейфе, а приказал развесить по стенам. Пусть будет.

Если судить по довольной морде Лаврентьева, полотна обошлись ему даже дешевле, нежели тридцать тысяч франков, ну да и черт с ним. Зато он посоветовал взять на службу русских парней – ветеранов Иностранного легиона. Поломавшись для приличия, Лаврентьев-Лоран даже нанялся на должность начальника службы охраны и позаботился о найме сотрудников. Денег он мне на этом не сэкономил, зато я сберег изрядное количество времени. Еще пришлось нанять двух адвокатов. Мошенники прожженные, каждый обошелся в десять тысяч франков (три месячных бюджета среднестатистической семьи), но они того стоили.

Деньги тают. Ладно Потылицын просит дополнительно то пять, а то и десять тысяч франков. Его «Ассоциация русско-французской дружбы» изначально планировалась как убыточная, но Семенов? Этому-то уже полагалось самому зарабатывать средства, и помогать материально торгпредству, а он все возится, да еще и с меня деньги просит. Вот ему-то как раз и приходится выдавать наличку. И встречаться с бывшим уголовником и с бывшим поручиком и кавалером приходится в укромном месте, чтобы никто не распознал их связи с советским торгпредством. И на встречи ходил не лично я, а Никита Кузьменко, как только освоился с географией Парижа. Кстати, у парня уже и французский вполне на уровне.

А еще я начал потихонечку тратить деньги на закупку товаров. В Москве об этом вопрос не ставился, но намекали – мол, как только удастся у Игнатьева что-то выпросить, то сразу же покупать у капиталистов товары. А на вопрос: какие конкретно, разводили руками. Дескать, в зависимости от количества денег, но хорошо бы медикаменты, электрооборудование, трактора. Ну и все остальное, если недорого. И то нужно и это. Да проще сказать, что нам сейчас не нужно. Если только леса вдоволь, да торфа с нефтью, а всего остального полный шиш.

Мне определенных заданий не давали, но медикаменты, коли они на первом месте, то пусть и будут на первом. С тракторами и механическими сеялками да веялками решил подождать. Вначале, хочу определиться – а не дешевле ли сельхозтехнику приобрести в Соединенных Штатах? И с электрооборудованием тоже можно повременить. То, что предлагали французы, было настолько изношенным, что брать смысла нет.

Нет, я понимаю французов – они хотят избавиться от металлолома и получить хорошую цену, но металлолом я им и сам могу предложить. А я бы еще зерна закупил. В Советской России еще не знают, но я-то знаю, что в следующем году нас ждет лютый голод. Надеюсь, не тот, что случился в моей истории, у нас ситуация чуть получше, но все-равно, от природы никуда не денешься, и засуха с последующим голодом все рано грядет.

Но с зерном имелись большие сомнения – в Европе самим не хватало. Франция обещала Слащеву и признать его как государство и вернуть весь флот угнанный Врангелем, если возобновятся поставки зерна из Крыма, а мои коллеги из Центросоюза уже принялись вывозить в Италию рожь и пшеницу, получая взамен итальянские товары.

Но не зря мне дали в помощники двух матерых зубров, специалистов во внешней торговле, трудившихся еще во времена Российской империи – товарищей Петришевского Родиона Кузьмича, бывшего коллежского асессора, и Барминова Сергея Степановича, титулярного советника в отставке. Эти на сделках не то что собаку, а медведя в шерсти съели. В Париже бывали, кое-какие связи остались, и потому удалось закупить даже и зерно. Если французам предлагают большие деньги, то ради них можно пренебречь даже интересами соотечественников. Другое дело, что мне никак не хотелось переплачивать. Простите, но в девятьсот тринадцатом году пуд пшеницы стоил около рубля. Значит по двести франков за тонну, как просят перекупщики, я точно не заплачу. А вот если «отстегнуть» правительственному чиновнику отвечающему за снабжение французской армии пять тысяч франков, а его начальнику – десять, то можно взять пшеничку даже не за сто пятьдесят, а за сто тридцать за тонну. А дать «барашка в бумажке» – это тоже искусство.

Задача первая: будет ли меня мучить совесть, если французский солдат съест за обедом не два багета, а только один? Задача вторая: куда лучше отправить зафрахтованное судно – в Таллин или Одессу? Если в Таллин, то придется оформлять груз как эстонский, что означает, что нужно кому-то давать на лапу, а из Таллина переоформлять до Петрограда. Денег потратишь больше, зато безопаснее и быстрее, нежели идти через три пролива. Посему, задачи решаем просто – в рублях не считать, а зерно отправить через Балтийское море. А недавно удалось закупить большую партию риса из Индокитая и сухофруктов из Марокко. По рису вопросов нет, а вот сухофрукты? Нужны ли они нам? Подумав, решил брать. Не рисом единым жив человек, а в сухих фруктах есть хоть какие-нибудь да витамины.

А вот мясо и рыбу, что можно взять очень дешево, решил не покупать. Не уверен, что довезут в целости и сохранности.

Подозреваю, что из меня получился бы неплохой предприниматель. А уж какой бы барыга вышел… совести – ноль, а уважения к европейским законам еще меньше. Единственное, что я требовал от подчиненных – все «темные» делишки обделывать максимально открыто, в людных местах, в конторах. Никаких тайных встреч, никаких посредников. Пусть те спецслужбы, что нас «пасут» (а нас пасут!), грустят и вздыхают.

Но на первое место в закупках я ставил все-таки лекарства. У нас покамест и сбор лечебных трав тормозится, а уж с химической промышленностью и подавно полнейший швах.

Сергей Степанович Барминов у меня специализировался на медикаментах. Он поначалу упирался, дескать, мало что понимаю, но пришлось объяснять, что я и сам не очень большой специалист в области фармакопеи, но вдвоем как-нибудь управимся. Еще позвали на помощь Исакова. Он, как-никак сапер, химию знать должен.

Кто бы мне раньше сказал, что в России нет йода, не поверил бы. У нас что, водоросли не растут? Бери, да пережигай. Но это на словах просто. Недавно мы закупили изрядное количество йода – пятнадцать тонн. Могли бы и больше, но на парижских армейских складах больше не нашлось, а если по аптекам скупать, то цены взлетят до небес. Нет, я недельку-другую подожду (пароход все равно пока не зафрахтовали) и опять закуплюсь.

Сегодня Сергей Степанович пришел с большим списком медикаментов, которые могли предложить французы.

– Марля и бинты по три тонны, вата – две тонны, – зачитал Барминов первый пункт своего списка.

– Вату берем, – не раздумывая сказал я. – А вот бинты, как мне кажется, не стоит. Неужели холстом не заменить?

Холсты, слава богу, в России в каждой деревне производят. Стоит ли тащить бинт из Франции?

– Можно и заменить, но бинты лучше, – сказал Александр Петрович.

– Тогда берем, – решил я.

– Берем… – сделал себе пометку Сергей Степанович, вздохнул и принялся переводить тонны в пуды. Проделав это с такой скоростью, с какой мне и на калькуляторе-то не сосчитать, стал читать дальше: – Большая партия питьевой воды. Говорят, очень полезная.

– Что за питьевая вода? – удивился я. – Боржоми, что ли? Так его лучше из Грузии ввозить, дешевле будет. Да и не вижу я необходимости воду перевозить.

– Вода не простая, лечебная, – покачал головой Барминов. – В сопроводительной записке указано «Стандарт радиум оф дринкен». Чудодейственная вещь! И зубы лечит, и желудок. Даже от туберкулеза помогает.

– Радиум? – заинтересовался Исаков. – Если радиум – нужно покупать. Читал я о радии еще до войны. Писали, что самое передовое лекарство. И если от зубной боли, так и совсем замечательно. У нас и обычных-то врачей нет, а уж все зубодеры повывелись.

Александр Петрович последнее время маялся зубной болью, а зубы приходилось лечить по старинке – солью. К стоматологу его что ли отправить? Во Франции зубные врачи получше, чем в России, уже не педалью бормашину крутят, а электромоторчиком. Но боится Исаков зубных врачей. Вон, скоро уже вообще зубов не останется. Протезы-то уже делают, но я не выяснял, из чего.

– Нет, дорогие товарищи, – твердо сказал я. – Радиум дринкен мы покупать не станем. – Посмотрев на огорченного Исакова, вздохнул. – Александр Петрович, а я читал в толстенном медицинском журнале про другие исследования. Уж очень у радийных лекарств побочные действия сильные. Облысение. Импотенция, опять-таки. Зубы, как установили ученые, вначале и на самом деле перестают болеть, а потом выпадают.

– Так и ладно, пусть себе выпадают, зато болеть не будут, – не сдавался Петрович.

– А импотенция? – насмешливо поинтересовался я. – Ты ж, вроде бы, еще не старый, тебе еще и по девкам можно бегать. Нет, радийную воду не берем.

– Вычеркиваю, – меланхолично произнес Барминов. – Значит радиоактивную соль для ванн тоже вычеркиваем? Применяется при нервных расстройствах, бессоннице, упадке сил, артрите и ревматизме.

– Тоже, – кивнул я. – Соль для ванн вообще вычеркиваем. Любую. Даже морскую. Обойдутся трудящиеся без ароматизаторов, не помрут. Нервные расстройства и бессонницу пусть трудотерапией лечат. А чтобы соль артриты с ревматизмами лечила – тоже сомнительно.

– Еще предлагают антипирин, антифебрин и аспирин. Брать?

Из всего перечисленного я знал только аспирин. Смешно, что в России, где каменного угля хоть задницей ешь, не производят лекарства из каменноугольной смолы. Но аспирин – штука нужная и полезная.

– Все берем. Чем больше, тем лучше, – заявил я.

– Если брать оптом, по тонне, сделают скидку. А если брать из военных запасов, то можно вообще за половину стоимости. Оформят как испорченную, с просроченным сроком годности. Только…

– Нужно кому-то дать на лапу, – усмехнулся я.

Барминов степенно кивнул. Изладит. У него старый опыт давать взятки нужным людям. И чего говорят, что русские чиновники самые злостные взяточники? Думаю, с французскими они и близко не лежали. Но пусть оформляют как «просрочку», а мы-то здесь причем?

– Что еще интересного? – поинтересовался я.

– А вот, даже образец дали, – похвастался Сергей Степанович, вытаскивая из кармана жестяную баночку наподобие такой, в которых продают леденцы. – Ртуть в таблетках. От заворота кишок, от чесотки и от сифилиса. Правда, просят дорого, по пять франков за банку.

А что, ртуть еще не считается ядовитой? М-да…

– Нет, таблетки такие лучше не брать. Универсальных препаратов не бывает. Чтобы сифилис и чесотку лечили одним и тем же? Фигня полнейшая. А против сифилиса нет ли чего другого?

– Есть, – сообщил Барминов. – Сальварсан – спасительный мышьяк. Против бледной трепономы.

Сальварсан? Не слышал. Да и откуда? Сифилис не доводилось лечить. Тьфу-тьфу. Но если в основе мышьяк, значит берем. Сифилис в нынешней России свирепствует похуже бандитов. Будем лечить.

Глава пятнадцать. Главный авантюрист Советской России

С некоторых пор у меня появилась привычка «думать руками» – как у Штирлица, размышлявшего о сепаратных переговорах и рисовавшего карикатуры на собственное руководство. Максим Максимович свои бумажки исправно уничтожал, да и я тоже, хотя аналитики, которым попались бы мои каракули, свихнутся, пытаясь определить, что означает та или иная закорючина, хотя это мой план работы по ядерной программе Советской России, где попытался пошагово спланировать всю свою деятельность.

Об атомной бомбе я уже думал, но позабыл, а вот вчера, когда мы с Барминовым разбирались, какие медикаменты следует покупать, какие нет, то натолкнувшись на «чудодейственные» лекарства, созданные на основе радиоактивных веществ, понял, уже пора. Даже если мы проведем испытание атомной бомбы не в сорок девятом, а в сорок пятом, уже неплохо. А в сорок первом? Либералы, прочитав эти строки, немедленно поднимут вой, но что нам до либералов? Тем более, что товарищ Сталин, имеющий атомное оружие, так его и не применил, хотя возможности для этого были.

Итак. Пункт первый: Теоретические основы: открыть что-то там, вроде строения атома (или оно уже открыто? Не помню), его деление – если делится не будет, откуда возьмется взрыв?

Пункт второй: отыскать сырье. Все остальные пункты впишем потом, пока рано.

А теперь по пунктам. Мои теоретические основы о ядерном оружии. Хм… Я честно пытаюсь вспомнить о обо всем, что где-то слышал или читал. Итак, что я знаю о ядерной физике? Как помнится, это наука о строении, свойствах и чего-то там еще атомных ядер. А, о превращениях этих ядер во что-то. Значит, ядра во что-то превращаются, и это что-то может так шандарахнуть, что мало не покажется. Пожалуй, зря когда-то мой любимый учитель Вячеслав Федорович поставил мне пятерку по физике. Правда, с той поры прошло почти сорок лет, и, если знания не обновлять, они благополучно исчезают. Но все-таки, кое-что я помнил. Коль я во Франции, то, безусловно, первые мысли о супругах Кюри. И что они открыли? Если выделять уран из урановой руды, остаются отходы, еще более радиоактивные, чем сам уран – радий и полоний. Ох уж этот полоний. С ним у нас больше ассоциируются отравления и смерть от лучевой болезни. Тут тебе и Щекочихин, и Литвиненко. А, еще Ясир Арафат.

Кажется, мсье Кюри уже умер, но его супруга мадам Склодовская-Кюри благополучной живет и здравствует, работая вместе с дочерью Ирен. Дочке сейчас лет двадцать. Нет, постарше, но ненамного. Двадцать три. Работала в Первую мировую войну медицинской сестрой, помогала маме устанавливать рентгеновскую аппаратуру и делать снимки. Храбрая девочка, уважаю! И за своего Фредерико Жолио еще замуж не вышла. Эх, не будь я женат, можно бы и познакомиться с девушкой. Не факт, разумеется, что мне бы что-то удалось, но почему бы не попробовать?

Может, украсть маму и дочку Кюри вместе с полонием, да перевезти в Россию? Смысла нет. Теоретически, украсть женщин вполне возможно, но куда их везти? Это же нужен соответствующий институт, оборудование. Украсть полоний? Нет уж, спасибо. Даже если умудрюсь создать контейнер, то к тому времени, пока отечественная наука сможет с ним работать, он разложится. То есть, распадется. Радий можно купить. Один грамм стоит сто тысяч долларов, а у меня еще осталось четыре миллиона франков. Если за доллар по пять франков, то можно купить… Щас, посчитаю…. восемь грамм! Нет, денег все равно жалко.

Нужен уран. Увы, у нас его нет, а есть он в Бельгийском Конго.

Я опять вздохнул. Сам виноват, что взял с собой мало людей. А так, отправить бы Холминова устраиваться на службу в институт Кюри, он все-таки инженер-электрик, а Потылицына заслать в Бельгийское Конго, искать уран и афро-африканцев с лопатами. Да, и усадить Книгочеева в библиотеку, пусть изучит все, что касается радиоактивности, и мне перескажет.

Но из всего этого могу задействовать только Книгочеева. Отправлю по магазинам, пусть покупает все книги по атомной физике. Сорбонна неподалеку, отыщет себе консультанта из числа неимущих студентов. Не может так быть, чтобы Кюри-Складовская монографии не издавала. И секретными они еще не стали. Потылицын с Холминовым другим делом заняты, не менее важным, нежели создание атомной бомбы. Но пусть тоже присматривают толковых людей, книги скупают.

Значит, план действий таков. Для начала на Политбюро обосновать необходимость принятия ядерной программы. Народ грамотный, поймут, что и электроэнергия нужна и оружие. Понимаю, дело затратное, но на бомбу никаких денег не жаль. Теоретики найдутся и у нас в Советской России. Под номером один пойдет Иоффе, уже маститый ученый, кажется, не то институт имеет, не то лабораторию. Дальше Курчатов и Александров. А эти, вроде бы, совсем молодые. Так, где их искать-то? Что-то такое их объединяло в далекой молодости. Они же с юга, да? А юг почему-то упорно ассоциировался с Крымом. Александров… Что там в фильме «Примите телеграмму в долг»? Москва, академику Александрову. Хм, так будущий президент Академии наук и прочее в юности служил в белой армии и сейчас должен быть не то у Слащева, не то эмигрировал. И где-то там должен болтаться Курчатов. Этот вообще либо гимназист, либо студент.

Курчатов и Александров. Крым. Будем искать. Найдем и отправим учиться к Иоффе.

А что с радием, сиречь, с ураном? А с ним пока подождем, но станем активно искать выходы на Бельгию. Кто там занимается добычей урана? Название компании не помню, но ничего страшного. Отыщем.

Я едва успел бросить в камин скомканные листочки, как ко мне явилась Светлана Николаевна – машинистка, исполнявшая еще и функцию моей секретарши. Не двадцатилетняя вертихвостка, а уже в годах – за сорок. В НКИД переведена из Сибири, где находилась на нелегальной работе, воевала против Колчака. Одна беда: оголтелая антисемитка, но таких у нас хватает.

– Олег Васильевич, у входа какой-то человек. Говорит, у него секретное дело к полпреду. Охрана проверила – оружия нет. На араба похож, но Лоран сказал, что это сефард. – При упоминании фамилии начальника охраны Светлана Николаевна слегка скривилась, но быстро взяла себя в руки и поинтересовалась: – А кто такой сефард?

– Восточный еврей, – ответил я, сам не враз вспомнив, кто это такие. Помогло, что соотнес с охранниками из Иностранного легиона. Они в Алжире служили, знают.

– А в чем разница с нашими жидами? – не унималась секретарша. Чего это она любознательность проявляет?

– А в том, что наши на нас похожи, а сефарды на турок или арабов.

Эх, турки или арабы обиделись бы на меня, но как еще объяснить, не знаю. Не пускаться же в историческое изыскание?

Спрашивать – что за дело, и что за человек – смысла нет. Значит, про свое дело он говорить не хочет, а иначе бы я знал. Скорее всего, либо отчаявшийся эмигрант мечтающий вернуться на родину, либо «изобретатель пороха». Обычно таких принимал Книгочеев или Кузьменко, а то и кто-то из секретарш, но раз дело секретное, то пусть зайдет.

В кабинет вошел рослый человек, смуглый, обросший черной бородой, в твидовом костюме и армейских башмаках. Приложив правую руку к сердцу, склонил голову в приветствии:

– Ас-саляму алейкум.

Ишь ты, как правильно говорит. У нас бы сказали салам-алейкум. Стало быть, отвечу ему в том же духе:

– Ва-аляйку с-салям.

Я благодушно указал посетителю на стул, а он расплылся в широченной улыбке. Сейчас бы написать – в белозубой, но нет, потому что вместо эмали во рту у гостя блестела сталь. Хорошая, медицинская. Вспомнился отчего-то Волк из мультика Гарри Бардина. Эх, грешно смеяться… И человек, вроде бы, не старый еще. Лет тридцать, не больше. Или нет, меньше. Ему же не больше двадцати пяти, просто борода и смуглость старят парня. Или он вообще мой ровесник. И не похож он на сефарда. Там типаж все-таки другой. Похоже, наш, местечковый, но почему поприветствовал по-арабски?

– С кем имею честь? – улыбнулся я и склонил голову.

– Вишневский Григорий, – представился «сефард», еще раз продемонстрировав мне медицинскую сталь.

– А по отчеству? – еще раз улыбнулся я.

– Александрович, – с некоторой заминкой ответил гость.

Все ясно. Имя с фамилией запомнил, а отчество вспомнил не враз. Бывает.

– А меня вы, наверное, знаете?

– Знаю, товарищ Кустов, знаю, – кивнул Вишневский. – Как говорят, наим мэод.

– Вот и хорошо, – кивнул я, делая вид, что пропускаю фразу на иврите.

Да, а почему вдруг иврит? Демонстрирует свою образованность? Типа, кто не знает иврита, тот не образован, кто не знает идиша, тот не еврей? А на хрена мне это? Я-то ни идиша, ни тем более, иврита не знаю, оно мне надо? Образованный человек не щеголяет своей образованностью.

– Вот, товарищ Кустов, у меня к вам приказ от товарища Дзержинского. – Вишневский полез во внутренний карман, вытащил оттуда сложенную вчетверо бумагу, развернул и придвинул мне.

Штемпель наличествовал, подпись Председателя ВЧК закреплена печатью, а текст гласил: «Приказываю тов. Кустову О.В. оказать всяческое содействие подателю сего приказа тов. Вишневскому Г.А. Ф. Дзержинский».

– Почти как у Дюма, – заметил я, аккуратно утаскивая приказ к себе и вкладывая его в папочку. Пояснил: – Для отчетности.

– Ага, – кивнул Вишневский, а потом поинтересовался: – А что там у Дюма-то?

– Записка кардинала для миледи, – любезно пояснил я.

– Все, что сделал предъявитель сего… и так далее, – продемонстрировал собственную начитанность посетитель.

– Что ж, товарищ Вишневский, раз Феликс Эдмундович отдал приказ, то я обязан его исполнить. Какое содействие, в чем? Слушаю вас внимательно.

Со всем вниманием я устремил взор на собеседника, пытаясь понять, что он сейчас попросит? Конспиративную квартиру или содействие во взрыве Национального собрания? Но посетитель хотел что-то более важное.

– А что тут непонятного? – пожал плечами Вишневский. – Мне поручено вывести из Франции деньги графа Игнатьева и доставить их в Москву.

– А я-то чем вам могу помочь? – всплеснул я руками. – Поручено вывозить – вывозите. У меня судно есть, зафрахтованное. С этим я помогу, а что еще?

– А деньги-то где?

– А деньги там, где и были – в банке, лежат на счетах Игнатьева, – ответил я с неким удивлением.

– Слушай, Кустов, а вернее, Аксенов… Ты приказ Феликса видел? Твое дело деньги у графа взять, мое – вывезти.

Вот теперь я уже твердо знал, кто передо мной. Если бы не начал догадываться, опешил бы от такой наглости. Но я только улыбнулся и демонстративно захлопал в ладоши, чем слегка озадачил посетителя.

– Знаешь, дорогой мой товарищ… – хмыкнул я. – Много я наглецов видел, но такого как ты – в первый раз. Как это у вас называется – хуцпа? В общем… валил бы ты отсюда на хер, Яков Григорьевич. Это ничего, что я на ты?

– А как ты догадался? – лязгнул медицинской сталью «сефард». – Мы же с тобой в Москве не пересекались. Я бы тебя запомнил. Или пересекались?

Я лишь пожал плечами. Мол, все возможно. На самом-то деле нет, не пересекались. Но как же мне объяснить, что читал я о тебе, товарищ Блюмкин? Едва ли не самый отчаянный авантюрист и мерзавец. Беда только, что на всех фотографиях ты отчего-то разный. И описания расходятся. Но все-таки, я тебя вычислил. Национальность, выбитые зубы – «встреча» с петлюровцами, восточные манеры – недавно находился в Иране. Не то кого-то свергал, не то наоборот, восстанавливал. Даже вставка на иврите тоже легла в «копилку». Образно говоря, закончивший школу грамоты косит под выпускника гимназии. А уж «приказ» с поддельной подписью Дзержинского – это вообще, прелесть. Председатель ВЧК отдает приказ сотруднику НКИД, руководителю торгпредства! Допускаю, захоти Феликс Эдмундович мне что-нибудь приказать, сделал бы это в иной форме. И подпись можно было получше подделать, а не «стеклить». Разрывы в написании невооруженным глазом заметны. Интересно, когда он с Андреевым ходил Мирбаха убивать, тоже стеклили? Авантюрист, наглец, но не профессиональный разведчик. Со временем, может, и выйдет толк, но не теперь. Я бы на его месте, показав приказ, немедленно кинул его в камин – мол, не стоит следы оставлять. И кстати, хотя и хвалят Блюмкина биографы, но сдается мне, что его успехи не от профессионализма, а от нахальства. И везения. По тем временам везения хватило очень надолго, аж до двадцать девятого года. Не был бы Блюмкин атеистом, сказал бы, что сильный у него ангел-хранитель.

– А что, не прокатило с Дзержинским? – без малейшего смущения спросил Блюмкин.

– А сам-то как считаешь?

Яша равнодушно повел плечами.

– Не везет мне с приказами Дзержинского, бывает.

– В следующий раз подпись научись правильно подделывать, – демонстративно зевнул я и кивнул на выход. – Блюмкин, я же тебе уже сказал – вали отсюда, пока я добрый.

– А не свалю, что ты мне сделаешь? – скривил стальной рот Блюмкин. – Полицию позовешь или охранников? Позовешь, так я им всем так и скажу, что чекист ты, а не дипломат. Я погорю, так и ты вместе со мной. Видел я твоих охранничков, не наши они, из контры. Ты знаешь, по чьему заданию я сюда прибыл? Так уж и быть, Аксенов, скажу. Прибыл я сюда по приказу товарища Зиновьева, за тобой присмотреть, чтобы деньги на сторону не утекли. Эти деньги должны принадлежать Коминтерну!

Если бы передо мной сидел не Блюмкин, я бы, возможно, и поверил. Коминтерн, чтобы там не говорили о его всемогуществе, не рискнет ссориться с Лениным и на деньги Игнатьева не претендовал. И Наташа, какой бы она ни была пламенной революционеркой, уже дала бы мне понять, что она здесь не для помощи мне, а для присмотра.

А если это самодеятельность Зиновьева? Подковерные игры никто не отменял. Григорий третий, как его именуют в Петрограде, тот еще гусь. У товарища Ленина нелады со здоровьем, Зиновьев один из потенциальных наследников вождя, а двести миллионов франков – очень весомый козырь в борьбе за власть. То, что Григорий Евсеевич не займет место Ленина, знаю лишь я. Но Яшка Блюмкин мог легко подставить и Зиновьева, и Дзержинского. Есть лишь один человек, которому Яшка служит верой и правдой. Но мне о том знать не положено.

– И где приказ? – поинтересовался я. – Если ты из Коминтерна, от Зиновьева, покажи приказ, где будет черным по белому написано: забрать у бывшего военного атташе Игнатьева деньги и передать их Блюмкину.

– Не стал писать приказ Григорий Евсеевич, – цыкнул стальным зубом Яков Блюмкин. – Сказал, что этот шлимазл Аксенов моего приказа не выполнит. А если писать заведомо невыполнимый приказ – лицо терять, неуважение, сам понимаешь. Но я же не позволю, чтобы ты к товарищу Зиновьеву неуважение проявил, да?

– Что-то я тебе, дорогой товарищ, не верю, – усмехнулся я в лицо Блюмкина. – Чтобы Григорий Евсеевич на идише меня неудачником называл? Свистишь ты…

Чуть было не добавил – как Троцкий, но не стал… Не оценит.

– А хоть бы и так, – лениво ответил Блюмкин. – Верно, не поручали мне деньги у тебя забирать. Но я сюда прислан товарищами из Коминтерна. И ты мне обязан на слово верить, ясно? Так что ты мне должен предоставить и стол, и кров. Да, и бабу еще приведи. Только не ту, что на входе стояла, старая очень. Мне помоложе.

– Что ж, приказы положено исполнять, – вздохнул я. – С бабой – это не по моей части, сам ищи, а вот жильем я тебя должен обеспечить. Пойдем, товарищ Блюмкин, комнату для тебя посмотрим, подойдет ли…

Вздохнув еще раз, потяжелее, я встал, склонил голову, словно демонстрируя покорность судьбе, а для вящего эффекта еще и шмыгнул носом. В глазах у Якова Григорьевича сверкнула искорка удовлетворения от моего унижения, и Блюмкин нарочито медленно встал.

Ох, с каким удовольствием я саданул Яшке Блюмкину промеж ребер! Не знаю, чего это я на него взъелся? Пока выдающийся авантюрист корчился, немного добавил в основание шеи. Вроде, не убил?

На шум в мой кабинет немедленно вбежала секретарша. К моему удивлению, в руке Светлана Николаевна сжимала револьвер. Не выразив ни малейшего смущения, женщина спросила:

– Добить? Или Кузьменко позвать, в подвал отнесем?

– В подвал, – махнул я рукой, хотя ужасно хотелось добить авантюриста. Но если добить, с трупом придется возиться.

Глава шестнадцатая. Ассоциация русско-французской дружбы

Упирающегося Блюмкина тычками и пинками препроводили в подвал, благо у нас обширный. Подозреваю, что прежние хозяева дома использовали его как винохранилище. Мне даже показалось, что в воздухе до сих пор витает характерный аромат, и потому постарался побыстрее выйти – по нынешним временам мне и одного запаха хватит, как тому ослу из анекдота.

Обдумывая, что мне с товарищем Яковом делать дальше, разбирал содержимое карманов авантюриста. Теперь уже не просто российского масштаба, а международного.

Так, паспорт в темно-синей коленкоровой обложке. Сверху написано – Eesti Vabariik, дальше герб с изображением трех львят, далее – Republique d’Esthonie. Значит, Яша подданный Эстонской республики? Стало быть, прибыл во Францию вполне легально. Внутри и фото имеется – страшная бородатая рожа напоминающая абрека. Вживую Блюмкин тоже не лучше. Как это пограничники не испугались?

Выдан паспорт уроженцу города Петсери Эстонской республики Киршенбауму Гершу, тридцати пяти лет от роду. Петсери… Это где такой город? Латинскими буквами Petseri. Или правильно не Петсери, а Печери? Печоры? Это что ж получается, наш город в составе Эстонии? Ну ни хрена себе. Киршенбаум… Баум, если не ошибаюсь, дерево. Киршен… Не удивлюсь, если это дерево вишневое. Значит над псевдонимом сильно не мудрил, калькировал Вишневского в Киршенбаума.

Паспорт, судя по всему, настоящий – наличествуют водяные знаки, чернила не стираются, оттиски печатей ровные, края не смазаны. Кто же Яшеньку обеспечил такой классной ксивой? Вряд ли сам добыл, времени мало для солидной подготовки. Возможно, армейская разведка поспособствовала. Нужно взять на заметку, мне тоже надобно поискать знакомства среди эстонских товарищей. Иностранному отделу ВЧК заграничные паспорта позарез нужны.

Что у него еще? Пачечка банкнот – долларов штук на триста и четыреста франков. Не густо, но на пару месяцев хватит. А если жить скромно и по кабакам не ходить, то при желании можно растянуть и на дольше. А больше никаких интересных бумаг. Понятное дело, Блюмкин человек опытный, листочков с записями инструкций и адресами явочных квартир при себе не носит, полагаясь на память.

А еще пистолет. Он был не в кармане, а в рукаве, на резинке. Надо охрану предупредить, чтобы была внимательнее. Браунинг образца одна тысяча девятьсот шестого года. Впору предположить, что Коминтерн закупил какие-то неликвиды браунингов, а теперь снабжает ими своих сотрудников. Нет, оружие не самое редкое, но некая тенденция наметилась. Любопытно, Блюмкин его с собой тащил или здесь получил? Теперь это мой трофей. С собой его таскать не стану, а в столе пусть лежит. Мало ли что.

Держать Блюмкина в подвале не вариант. Ладно, что сегодня нет уборщиц и прочего обслуживающего персонала из числа местных жителей, а что потом? Французы, хотя их и считают разгильдяями, народ вполне себе законопослушный. Мигом сообщат в полицию, что в советском торгпредстве есть собственная тюрьма. Поди потом доказывай, что ее нет. Попросить Ольгу Сергеевну пристрелить сукина сына? Эта запросто исполнит, но что потом с трупом делать? Нужно искать тех, кто вывезет тело за город, закопает. В романах любят топить трупы в Сене, но мы-то знаем, что обязательно обнаружится свидетель, да и трупы имеют обыкновение всплывать. Наша охрана из числа ветеранов Иностранного легиона на «мокруху» не подпишется, им свобода дороже. Тот же Лаврентьев меня с удовольствием заложит полиции. Гильотинирование во Франции никто не отменял. Уронить Блюмкина на пол, засунуть в больницу? Надо этот вариант обдумать, но… Бьюсь об заклад, что Яков Гершевич здесь не один, а с товарищами. Не упомню, чтобы среди достоинств Блюмкина знание французского языка. И что остается? Дать пинка под зад и выкинуть вон? Придется, если ничего другого не придумаю. Покамест поручу товарищам расспросить Блюмкина со всем пристрастием и прилежанием.

От размышлений меня отвлекла Светлана Николаевна.

– Олег Васильевич, трубку возьмите, – недовольным тоном произнесла секретарша. – Вас из этой, франко-русской ассоциации спрашивают. Видимо, опять денег хотят. Может, послать их подальше, чтобы не клянчили?

О том, что «Ассоциация русско-французской дружбы» состоит из моих же сотрудников, в торгпредстве знают не все. А зачем? Хорошо, что вообще знают о ее существовании, и о том, что ей время от времени требуются деньги. Но вот про то, что эти деньги они получают, не знает даже моя правая рука товарищ Книгочеев.

Я сделал суровое лицо – мол, начальнику лучше знать, кого и куда посылать, и секретарша, тихонько вздохнув, ушла. Дождавшись щелчка, убедился, что Светлана Николаевна нас не подслушивает, сказал:

– Слушаю внимательно.

– Товарич Ку’сто, – на ломаном русском языке отозвался Потылицын, не соизволив представиться. – Мне оппять нада с фами фстретится.

На сей раз бывший поручик изображал финна говорящего по-русски. Почему финна, а не шведа, кто его знает, но мы на всякий случай договорились именно так – что-то из финно-угорского или германского. Чтобы враги не догадались, если уже озаботились прослушкой. И плевать, что ассоциация русско-французская, но Потылицыну так интереснее. Слегка переигрывает кавалер, но это по молодости, пройдет.

– Товарищ, вы же знаете, что я очень занят, – сухо сказал я. – Работы много, текучка заедает. Если только через неделю, а лучше через полторы. Времени совершенно нет, я даже Вивальди не успеваю послушать.

– Ха-рра-шо, товарич, путу жтать. Денги наше фсе. А фремени дватцать от фека, не польше.

В трубке раздались гудки, а я полез за чековой книжкой.

Шифр не сложный, если кто постарается, то сможет догадаться, что мы с Потылицыным договорились встретиться через полтора часа в кафе с немудреным названием «Времена года», и ему нужно двадцать тысяч франков. Я мог бы назвать и другие адреса: «все идет по кругу» (встреча в «Ротонде»), или – «не сыпьте слова, это не мука» («Два мельника»). Есть и другие варианты, но нам пока хватало, тем более что «шифроваться» нужно не мне, а самому Потылицыну. Для меня это обычная работа, а для экс-поручика и кавалера встреча с советским торгпредом не желательна.

Вадим Сергеевич уже успел основать «Ассоциацию русско-французской дружбы», получившей в префектуре восьмого округа официальный статус культурно-благотворительной организации способствующей поддержанию материального и морального благосостояния бывших подданных российской империи, а теперь спокойно, без форсирования событий, начал привлекать в нее русскоязычное население Парижа, отдавая предпочтение уже существующим организациям и объединениям эмигрантов, в столице Франции оказалось как грязи. Тут тебе и «Братство Александровских кадетов» и «Землячество жителей города Тулы» и «Союз представителей земских исполнительных органов», «Общество друзей русской книги», «Почитатели святаго страстотерпца Николая» и «Купечество первой гильдии». Еще (только не смейтесь!) наличествовал «Союз меча и орала».

Больше всего оказалось «братств» (Потылицын насчитал восемь), «артелей» (шесть) и «союзов» (пять). «Братствами» любили именоваться однополчане и выпускники военных учебных заведений, в «артели» сбивались художники, музыканты, бывшие артисты русских театров, а «союзами» себя именовали все, кому не лень. Но реальное количество грозит стать на порядок выше, потому что работа еще только-только началась. Для «затравки» Потылицын с Холминовым посетили парочку православных храмов, посидели в пяти местных кабаках, и результат пошел. Члены одной организации сообщали о появлении в Париже нежданных благотворителей другим, а кое-кто состоял сразу в нескольких союзах.

Через неделю мои ребята перестали справляться, и им пришлось нанимать на работу еще троих, чтобы только фиксировать названия организаций, возникавших стихийно, а затем либо приобретавших официальный статус, зарегистрировавшись в префектуре, или остававшиеся существовать на общественных началах. Во Франции не возбраняются незарегистрированные сообщества, а помещение для собраний можно снять и частным порядком или вообще засесть в каком-нибудь захудалом кафе.

Разумеется, отставного поручика интересовала только культура взаимоотношений французского и русского народов, история соприкосновения обеих наций, а еще количество членов в эмигрантских организациях. И никакой политики!

В перспективе, издание собственной газеты, что должна помочь русским эмигрантам с одной стороны, сохранить собственные корни, а с другой – поскорее «врасти» во французскую обыденность.

Члены эмигрантских организаций отчего-то решили, что Ассоциация обязательно должна давать им пособия, волокли заявления, готовили душещипательные рассказы о том, как маются без единого су. Кому-то что-то перепадало, но так, чисто символически. Бывший поручик твердо заявил, что «Ассоциация франко-российской дружбы» – это не богадельня, благотворительностью занимается, но в меру, а пока требуется привлекать деньги для поддержки штанов. Деньги всенепременно будут, потому что Франция чрезвычайно заинтересована видеть русскоязычное население ассимилированным в европейскую среду. Слово ассимиляция еще не успело распространиться, но неприязни не вызывало.

Кое-какие деньги, разумеется, эмигрантам подкидывали, а иначе, что это за благотворительность? По мелочи – от одного до пяти франков. Тот, кто отвечал на вопросы анкеты, получал десять. Вопросы самые безобидные. Например, следовало выбрать один из ответов на такие вопросы:

А) Сохраните ли вы русскую культуру в Европе?

Б) Игнорируете ли вы русскую культуру и воспримете европейскую?

В) Готовы ли вы положить свои силы на возвращение к русской культуре?

Г) Готовы ли вы сотрудничать с Советской Россией во имя культуры?

Д) Как далеко вы готовы зайти в возвращении русской культуры?

Каждый из анкетируемых мог написать более развернуто. Как видите, никакой политики, никаких призывов к «крестовому походу» против большевиков, а лишь желание узнать: как же обстоят дела с сохранением нашей исконной самобытности, и что вы можете для этого сделать?

А вот тому, кто сумел провести анкетирование целой организации, полагалось уже сто франков. Там, кроме количества членов выяснялась политическая окрашенность (чисто формально, не желаете – можно не отвечать), связь с видными политиками Франции, наличие в рядах «весомых» фигур, вроде бывших министров, генералов, сотрудников тайной полиции, жандармерии. Очень любопытственно, ежели среди какого-нибудь братства наличествовал ученый или инженер, а хоть бы и врач.

Работа в самом начале, каких-либо ощутимых результатов пока нет, но на то и требуется рутинная деятельность, чтобы по ее минованию составить необходимую картинку. Безусловно, желающих получить сто франков, сочинив на коленке опросный лист, вставив в него недостоверные или придуманные факты, предостаточно. Что ж, мы и такое брали, и по сто франков давали. Но во второй раз уже могли дать и по морде. Когда составим общую картину, начнется и агентурная работа. А вы как думали?

Газета нужна позарез. Во-первых, объединит всех сопричастных и русскоговорящих, станет центром культурной жизни русской диаспоры во Франции. (Владимир Ильич знал, что делал, когда организовывал «Искру»). И нам лишний раз не бегать… В-вторых, уберет вопрос, а откуда Ассоциация берет деньги? Анкетирование, печатание бумаг, найм помещения, зарплата, благотворительность это все франки. Сердце кровью обливалось, когда я подписывал очередной чек. Полиция пока деятельностью Потылицына не интересуется, но это все до поры, до времени. Газета – это подписчики, но основную прибыль дают реклама и объявления. Наша-то может прибыль и не дать, но кто проверит, имеется ли реальный заказчик объявлений, или средства получены из кассы советского торгпредства? А есть еще письма в редакцию, порой содержащие любопытную информацию. А впоследствии, редакция русскоязычной газеты – отличное прикрытие для сотрудников-нелегалов ИНО ВЧК. Не всем же сидеть в посольстве? А еще – это возможность высказывать различные точки зрения. Как я полагаю, скоро придется проводить во Франции советскую идеологию, потихонечку направлять мысли эмигрантов в нужное русло, а их усталые ноги в сторону исторической родины. Нечего людям, получившим образование благодаря труду простых русских рабочих и крестьян, повышать благосостояние иноземных капиталистов, пусть потрудятся на Советскую Россию.

От нашего торгпредства до улицы Ваграм, где располагалось кафе «Времена года», неторопливым шагом минут десять и потому я не особо спешил. Решив отвлечься, подтянул к себе свежую газету. Может, увижу что-нибудь интересное?

Увы. Ничего информационного… Главная новость – полиция вчера вечером задержала в Булонском лесу человека, пытавшегося убить любовницу. Со слов прохожих – мужчина бегал за женщиной с револьвером в руках, о чем-то громко кричал, оскорбляя бедняжку, называя ее обманщицей. Задержанный, мсье Омон (м-да, фамилия) сообщил, что никого убивать не собирался, напротив, с подругой собирались покончить с собой, обо всем уже договорились, но в последний момент любовница передумала и убежала, а бегал за ней не с целью убийства, а с целью усовестить – дескать, стреляйся, дура, раз обещала. Любовница, мадам Рамо, на допросе заявила, что восприняла предложение Омона как шутку, потому и дала согласие, но, когда тот вытащил револьвер, очень испугалась. И вообще не собиралась себя убивать из-за глупостей мсье Омона, ибо любовников много, а жизнь – одна.

Интересно, станет ли французское правосудие трактовать поступок Омана как покушение на убийство, или дело спустят на тормозах?

– Ого, начальник советского торгпредства читает бульварные газеты, – раздался слегка ехидный голос моей любимой женщины.

Наталья Андреевна вернувшаяся с парижского холода, чудо, как хороша – щечки зарумянились, глаза блестели, а еще от нее исходил запах свежести. Моя невеста сегодня провела ночь у родителей – нужно же иногда навещать стариков. Не знаю, обиделся на меня граф Комаровский, нет ли, но разговора о титуле больше не заводил.

– Совершенствую свой французский, – пробурчал я в ответ. – А вам ли, сударыня, не знать, что бульварная пресса тоже источник информации?

– И что вы здесь почерпнули, мон шер? – поинтересовалась Наташа, склонившись над газетой, и одновременно целуя меня в щеку. Быстренько пробежав взглядом полосу, пренебрежительно фыркнула. – Мельчают французы. В прежние времена целыми партиями стрелялись, а теперь и вдвоем-то не могут. – Я только пожал плечами – дескать, каждый борется со скукой по-своему. – Володя, папа и мама очень хотят встретить Новый год вместе с нами. Дескать, если Рождество не празднуете, так хоть двадцать первый год встретим вместе. Ты как, не возражаешь?

– А отчего я должен возражать? – хмыкнул я, а потом спохватился. – Знаешь, а ведь не получится. Мне положено Новый год встретить с подчиненными. Сходишь одна, а я потом подтянусь.

– Владимир Иванович, то есть, Олег Васильевич, ты балда, – легонько щелкнула Наташа меня по носу. – Кто тебе мешает встретить и с подчиненными, и с родителями?

– Это как? И почему это сразу балда? – не понял я.

– Да потому, что русские эмигранты отмечают праздники по старому стилю. Стало быть, вначале встретим здесь, а потом там.

Ух ты, а ведь не знал. Новый-то стиль и в РСФСР не везде прижился, что там про Францию говорить.

– Точно, балда, – согласился я.

Наталья довольная собой чмокнула меня куда-то в макушку, а потом спросила:

– Скажи-ка еще, к тебе от Льва Давидовича никто не приходил?

– А что такое? – мгновенно насторожился я.

– Я неподалеку от торгпредства знакомого встретила, – сообщила Наташа. – Замерз, бедолага. Говорит, третий час топчется, товарища ждет. Мол, из Москвы, от Троцкого человека прислали, хотел с тобой познакомится. Ушел на двадцать минут, а все нет и нет. Вот я и спрашиваю – не заходил ли кто?

Глава семнадцатая. О ядерной реакции

Оставив Наталью разбираться с Блюмкиным – нехай Яша объяснит настоящему представителю Коминтерна, отчего вдруг стал самозванцем, сам отправился во «Времена года». За невесту я не переживал – ежели что, Никита Кузьменко с Александром Петровичем помогут. Переживать нужно за авантюриста, но я отчего-то уверен, что он опять выкрутится.

Время до встречи с Потылицыным еще оставалось, и как не поглазеть на блошиный рынок, попавшийся на пути? Именно поглазеть. А заодно и скинуть прилипший «хвост». Мы их без надобности не скидываем, у ажанов в штатском своя работа, но сегодня надо. Опять-таки, есть тонкость – если объект скидывает «хвост», оно подозрительно и обидно. А если филер теряет объект, в сутолоке – досадно, но объяснимо.

Всякое барахло: ношеная одежда и обувь, к которой приценивались практичные французы, меня интересовала мало, а вот на бижутерию, игрушки (особенно оловянных солдатиков), фарфор, старинные книги, можно и посмотреть. Обычно, я ничего не покупаю, разве что книги (может, когда-нибудь появится свое жилье, где найдется местечко под библиотеку?), но как-то не удержался – приобрел симпатичную табакерку с мопсом на крышке и любопытным клеймом «1749. W». Что характерно, ни сколов, ни царапин. Я не великий знаток фарфора, но если это работа Дмитрия Виноградова, то место ей в нашем музее, а не в Париже. Если подделка, пожалею о напрасно потраченных тридцати франках. В этом случае, оставлю себе. Авось, выйду на пенсию, начну табак нюхать, а табакерка-то уже есть.

Сейчас же меня зацепило. Среди серебряных и медных побрякушек, которыми торговал мордатый усач самого наифранцузского вида, я увидел медаль с профилем последнего императора. Точно такая же осталась в Москве, в моем кабинете, рядом с двумя орденами.

– Хау мэни? – спросил я отчего-то по-аглицки, но продавец меня понял.

– Фифти доллар, – бодро отозвался продавец и начал нести какую-то околесицу о редкости и ценности награды, и на таком ужасном английском, что я спросил уже по-русски:

– А харя у тебя не треснет?

– Ха… Земеля… Ну, как русскому, отдам за десять франков.

– В морду бы тебе плюнуть, – грустно сказал я, пристально посмотрев на «земелю».

– А чё в морду-то сразу? – оскорбился продавец. – В морду-то я тебе и сам плюну.

– Давай, плюнь, – предложил я, начиная заводиться.

Продавец выглядел крепким мужичком, но мне стало пофиг, и я осознал, что справлюсь с ним безо всяких ухищрений типа самбо. Прикинул: мне прямо тут ему харю начистить или за угол завести, чтобы полиция не вмешалась? Продавец отчего-то мне в морду плевать не стал, а как-то осторожно придвинул медаль поближе к краю прилавка и сказал, словно оправдываясь.

– От соседа осталась… Помер он. Я сам из солдат буду. Так забирай, даром.

Я вытащил из кармана две бумажки по пять франков, положил их на прилавок, забрал медаль и ушел. Продавец мне что-то кричал вдогонку, но я не слышал или не хотел слышать. Вот, поди же ты… Ну не заработал я медаль «За храбрость», не заработал. Ее Володька Аксенов получил за штыковую атаку, мне бы эти медали – тьфу и растереть, но отчего же досадно-то так стало? Или я уже настолько врос в эту реальность, что биография моего «реципиента» стала родной?

Когда я появился в зале «Времен года», то застал Потылицына сидящим за столиком и с аппетитом поедающим самое знаменитое французское варево – луковый суп, к которому Наталья уже пыталась меня пристрастить, но безуспешно. Я очень люблю первые блюда, но луковый суп – это издевательство над здравым смыслом. Хуже только финская томатная уха. Впрочем, не настаиваю. Скажем, большинство моих родственников и знакомых любят бананы, а я их ни разу в жизни не ел.

– Неужели опоздал? – удивленно спросил я, усаживаясь за столик.

– Это я пришел раньше, – успокоил меня Вадим Сергеевич, с удовольствием закусывая суп кусочком сыра. – Я со вчерашнего вечера ничего не ел, не обессудьте. А вы, как помнится, кроме кофе ничего брать не станете.

Действительно, я обычно брал себе только кофе, потому мы с Наташей обедали вместе. Сегодня не получилось, потому подозвал гарсона и заказал куриную печень. Французским ресторанам далеко до той печени, что готовит моя жена (или следует говорить готовила?), но всяко лучше, чем луковый суп.

Чтобы не мешать голодному поручику, не стал приставать к нему с вопросами, а принялся смотреть в окно, благо, что у французских рестораторов принято мыть стекло до прозрачности горного хрусталя.

А за окном мрачноватый парень в шинели без погон и в фартуке наклеивал афишу на тумбу. Говорят, раньше этим занимались подростки, а теперь и взрослые люди не гнушаются любой работой.

Около расклейщика стояла небольшая толпа, подтверждая истину, что во Франции для любого дела требует семь человек: один работает, трое на него глазеют, а еще трое подают советы.

Не желая стать восьмым, дабы не нарушать традиций, я повернулся к Вадиму Сергеевичу.

– Итак, шеф, – отвлекшись от еды, в своей обычной ироничной манере сообщил Потылицын. – Имею деловое предложение. Что, если вместо газеты издавать литературно-художественный журнал? Его не нужно регистрировать, достаточно заказать в типографии, потом выкупить. Я посчитал – гонорары писателям, бумага, типографские расходы – укладываемся в пятнадцать тысяч франков. Можно без иллюстраций, так дешевле.

– А кто макет станет делать, материал отбирать?

– Есть у меня один толковый человек. Раньше секретарем в «Весах» трудился. Говорит – ничего сложного. За две тысячи франков сделает. Я это тоже в стоимость расходов включил. Жаль, редактора нет. Вы не хотите? Вы же газетное дело изнутри знаете, – предложил Потылицын.

Официант как раз принес печень а ля франсе, и я занялся более интересным делом. Распробовал, собрался с мыслями и ответил:

– Увы, не подойду. Одно дело журналист, совсем другое редактор. И со временем у меня беда.

– Опять самому, – вздохнул Вадим Сергеевич. – Ну, материал-то я отберу. Возьму что-нибудь нейтральное, про любовь, про цветы. Первый номер сделаем, а там и писатели подтянутся. Для начала пороюсь в газетах, опубликую что-нибудь старенькое, из Антона Павловича. С этим не ошибешься, да и претензий никто не выскажет.

– И гонорары платить не нужно, – добавил я.

Но добавил, скорее, шутки ради. Мне бы не хотелось уподобляться тем книжным пиратам, из-за которых писатели моего времени теряют до девяноста процентов потенциального гонорара. Чехова уже давно нет на свете, а его наследниками, как помню, являются сестра и вдова. Вдова, которая Ольга Леопардовна, обойдется, а вот Марии Павловне гонорар следует переслать. Как-никак, всю свою жизнь посвятила памяти брата, сумела сохранить для потомков и рукописи писателя, и Белую дачу в Ялте. Но это можно потом, как домой вернемся. Задумавшись о возвращении, мысли перешли к Наталье. Стоп. А чего мы голову-то ломаем?

– Вадим Сергеевич, у нас же есть профессиональный редактор. С опытом работы, с хорошим знанием французского языка.

– Вы не о своей невесте говорите?

Показалось или нет, что в голосе Потылицына появилось некое напряжение? Не исключено. И он, и Александр Петрович симпатизировали Танюшке, возможно, что переживали о не сложившейся личной жизни (да и жизни вообще) у девчонки. А Вадим Сергеевич, насколько я помню, даже пытался ухаживать за девушкой. Но мы эту тему не обсуждали, стараясь загнать поглубже. Вру. Разочек обсуждали, но в другом контексте, а в каком именно, говорить не стану. Читатель у меня умный, поймет.

– Есть возражения? – поинтересовался я.

– Да нет, – пожал плечами Потылицын. – В сущности, какая разница? Если Наталья Андреевна возьмется, мне станет легче.

Да, с самой-то Наташей я это не обсудил. А вдруг она воспротивится? Ну, посмотрим.

– Кроме беллетристов можно еще взять статью одного француза, – предложил бывший поручик. – У него есть готовая, о необходимости русско-французской дружбы.

– Этот француз, не из французской компартии?

– Французская компартия к нам интереса не проявляет, равно как и мы к ней.

Еще бы она проявляла. Французские товарищи осторожные. Если им не дадут «отмашку» из Коминтерна, с русской эмиграцией сотрудничать не станут, а Потылицын и его Ассоциация позиционируется именно как эмигрантская.

– И кто это, если не секрет? – поинтересовался я.

– Хочу доложить, что нашей Ассоциации предложил сотрудничество некий «Кружок друзей новой России». Но руководитель кружка – мсье Ланжевен, он-то, кстати, статью-то и написал, согласен на сотрудничество при условии, что мы не станем выступать против Советской России. Как вам условие?

Я тоже удивился. Обычно, союзы и ассоциации старались лить как можно больше грязи на РСФСР, на руководство страны, не говоря уже о ВЧК, а тут о дружбе.

– Мсье Ланжевен? А чем он занимается? – спросил я.

– Кажется, какой-то профессор, – пожал плечами кавалер. – Что-то где-то преподает. Не то в Коллеже де Франс, не то в школе химии, а может, там и тут сразу.

Ланжевен… Хм. Фамилия показалась знакомой. И ассоциировалась отчего-то не просто с ученым миром, а с нобелевскими лауреатами. Кажется, начинаю вспоминать.

– Случайно, не Поль Ланжевен?

– Так точно, – кивнул Потылицын. – Мсье Поль Ланжевен. А он вам знаком?

Елки-палки! Точно! Вот это и есть тот случай, если зверь прет на ловца. Да еще какой зверь! Поль Ланжевен – ученик Пьера Кюри, научный руководитель двух нобелевских лауреатов – Ирен Кюри и Луи де Бройля. Забавно, я смутно помнил, что Ланжевена связывали любовные отношения с мадам Склодовской-Кюри (уже после смерти мэтра Кюри), но о том, что он был другом Советской России, напрочь забыл. Хотя… он же был антифашистом. Коли антифашист – наш человек.

– Лично нет, но это выдающийся ученый, стоящий у создания самого мощного оружия в мире. Заведующий кафедрой в Высшей школе прикладной химии.

– Кафедра химии? Он что, отравляющие вещества выдумывает? – скривился бывший поручик, успевший повоевать в Первую мировую войну и знавший об отравляющих газах не понаслышке.

– Да нет, Вадим Сергеевич, нечто похуже. Скажите, что вам известно об атомах?

– Атом? Насколько помню, его придумал один из первых материалистов, некто Демокрит, – сообщил Потылицын, посматривая на меня с долей превосходства, как и положено человеку имевшему настоящее образование (гимназия и военное училище), на голову превосходящее какую-то там учительскую семинарию. – Сидел на солнышке, смотрел на бревно и размышлял: как же его расколоть до неделимости?

– Отлично, – похвалил я бывшего поручика, стараясь говорить голосом строгого, но справедливого учителя. – Но вы же прекрасно знаете, что, на самом деле, атомы можно делить?

– Подождите, Вл… э-э Олег Васильевич. Как же можно атом делить, если он неделимый? – ехидно поинтересовался Вадим Сергеевич.

– Поверьте, очень даже возможно. И вообще, на рубеже двадцатого века наука сотворила такое, что раньше бы никому и в голову не пришло. У вас нет карандашика? – поинтересовался я.

Как ни странно, но у Потылицына он нашелся. Подтянув к себе салфетку, я принялся вспоминать курс физики, уже основательно забытый, и рисовать, заодно комментируя:

– Итак, как вы только что мне сказали, атом – мельчайшая частица вещества, но на самом-то деле, он не цельный, а состоит из ядра – вот оно, а вокруг него бегают электроны…

– Что я вам сказал? – опешил поручик.

– А, это не вы сказали? Ну, это неважно. Так вот, вокруг ядра крутятся электроны. Вот так вот…

Потылицын ошалело рассматривал мой рисунок – жирную точку, вокруг которой я изобразил две замкнутые линии с точечками поменьше.

– Само ядро состоит из положительных протонов и нейтральных нейтронов. Нейтроны склеивают все воедино. Понятно?

– Ага, – кивнул поручик.

– Вот и прекрасно. И нейтроны, и протоны совсем маленькие, вроде частичек, что внутри проводов бегают и ток разносят.

Из квантовой физики помню только, что «свету присущ корпускулярно-волновой дуализм», но сейчас это не столь важно. Важно, чтобы поручик проникся важностью темы. И снова продолжил «урок физики».

– Протончики бегают, но у них мощности больше, чем у корпускул, что в электрических проводах. У каждого протончика свой запас электричества. А если они столкнутся друг с другом, что получится? – Потылицын наморщил лоб. Похоже, что у экс-поручика, как и у меня самого, физика вызывала затруднения. Пришлось прийти на выручку. – А произойдет то, что получается, если сталкиваются две грозовые тучи. Шарахнет! Только не как молния, а хуже. Важно только отыскать правильный материал. Есть, скажем, уран. Кстати, француз Баккарель открыл, что он радиоактивный, что из-за него может произойти цепная реакция – источник самой мощной в мире энергии, самое опасное оружие в мире[1].

– М-да… – протянул Потылицын. – Очень интересно, но ни хрена не понятно.

– Мне тоже, – утешил я сослуживца. – Я только знаю, что есть что-то маленькое и очень опасное, а если сделать из урана бомбу или снаряд, то все нынешние боеприпасы покажутся детской игрушкой. И, заметьте, не нужны большие размеры. И будет очень плохо, если такое оружие создаст не Россия, а, скажем, Германия или Великобритания.

– А почему же тогда уран сам по себе не взрывается? – спросил поручик, с подозрением посматривая на меня.

– Так ведь в природе и сера есть, и селитра, но они сами по себе не взорвутся, верно? Их надо вместе собрать в нужных пропорциях, уголь добавить. Чтобы уран взорвался, нужно правильные условия создавать.

– Шеф, а вы точно заканчивали учительскую семинарию?

Сколько раз мне уже задавали этот вопрос, что я уже и сам начал сомневаться – а не было ли в моем провинциальном Череповце филиала Сорбонны или Кембриджа? Но ответил, как полагается.

– Именно семинарию. Вернемся в Москву – аттестат покажу.

С аттестатом я малость приврал. Так ведь и не собрался написать в Череповец, чтобы мне его выслали. А вдруг руководство задастся вопросом – как это человек без диплома занимает ответственный пост?

– С Ланжевеном, Вадим Сергеевич, нужно дружить. Пылинки с него стряхивать. Нужны будут деньги – поможем. Хорошо бы к нему толкового человека подвести, в ученики записать. Но лучше мы потом к нему какого-нибудь студента-физика откомандируем, пусть учится. Да, – вспомнил я свои же собственные планы. – Поинтересуйтесь, может ли он продать Советской России свои работы? Монографии, научные статьи, сборники. А заодно бы купить все книги супругов Кюри. Можно предлагать в десять раз больше их стоимости. На таких условиях они даже авторские экземпляры продадут.

– Подружимся, – покладисто согласился Потылицын. – И книги купим. И Кюри купим, и Ланжевена.

С экс-поручиком приятно работать. Казалось бы – белая косточка, кадровый офицер, дворянин в каком-то там поколении, но он не кобенился, не кричал об офицерской чести, прекрасно понимая, для чего иностранному отделу ВЧК брать под контроль эмигрантские организации в Париже. Я бы Потылицына взял к себе заместителем, но кто позволит? Если только Сталин, когда к власти придет.

– Что ж, я тогда передам вам чек, сумму впишете сами. Как я понял, вам потребуется не двадцать, а больше.

– Рисковый вы человек, Олег Васильевич, – вздохнул Потылицын, забирая у меня красивую бумажку.

– Мол, не боитесь, что лишнее впишу? – усмехнулся я. Погасив улыбку, сказал. – Касательно вас – не боюсь. Лишнего не возьмете, а по расходам вы потом список составите – подробностей не нужно, а только общие цифры. Мне же самому в Москве отчитываться придется. Да, а сколько вы собираетесь брать?

– Я пятьдесят тысяч хотел. Коли вы разрешите, то тридцать мне, а двадцать – Семенову. Ему нужно еще одно место на бирже выкупить.

Я только махнул рукой. Кровопийцы. От этого Семенова-Семенцова одни убытки, хотя планировалось получить прибыль.

Кажется, все вопросы решили, теперь можно и разбегаться. Но напоследок Потылицын приготовил плохую новость.

– Олег Васильевич, давеча узнал, что на торгпредство готовится нападение.

Не сказать, что я был сильно удивлен этой новостью. Так уж повелось, что за границей недобитая сволочь пытается свести прежние счеты с дипломатами, с торговыми представителями.

– Белоэмигранты? – поинтересовался я, хотя кто же еще? Не обманутые же французские вкладчики. Они люди почти законопослушные и на что-то надеются.

– Они самые. Молодежь. Бывшие студенты, юнкера. Считают, что в Париже нет места для большевистской гадины.

Классика. Самые радикальные и нетерпимые. Плохо, что нападут, а главное – не вовремя. Католическое Рождество на носу, Новый год. Вот подождали бы месячишко, я бы успел из торгпредства настоящую крепость соорудить, а теперь думай, как отбиваться. И чем?

[1] Автор не уверен, что ГГ правильно объясняет Потылицыну сущность ядерной реакции. Вернее как раз осознает, что неправильно. Но зато он уверен, что никто из читателей не создаст дома атомную бомбу.

Глава восемнадцатая. Бриллианты для диктатуры пролетариата

Куда должен обращаться разумный человек, узнав, что на его дом собирается напасть банда отморозков? Разумеется, в полицию. А о чем его спросят хоть американские копы, а хоть французские ажаны? Правильно: откуда известно, о степени достоверности информации и все такое прочее, а дело закончится тем, что вздохнут и скажут – охрану приставить к вашему дому нет никакой возможности, людей не хватает, а когда нападут – звоните. Приедем. Выручим. В крайнем случае, окажем помощь, подберем трупы и отыщем злоумышленников. И не надо ссылаться на Гражданский кодекс Наполеона, где прописано, что частная собственность, если она на территории Франции, охраняется законом. И здесь нет никакого цинизма, а лишь сплошное соответствие духу закона. Торговое представительство зарегистрировано на частное лицо, представляющее интересы негосударственного предприятия. Вот так-то. И на нашу охрану из числа бывших легионеров надежда плохая. Они подписывались стеречь торгпредство от всякого сброда типа пьяных клошаров или ошалевших соотечественников, а не вести боевые действия.

Вернувшись в торгпредство, первым делом отыскал Исакова. Впрочем, тот никуда и не прятался. Бывший сапер (или они тоже бывшими не бывают?) изначально выбрал себе маленькую коморку у входа, с крошечным окном, где в прежние времена обитал кто-то из прислуги. Наверное, дворецкий. Здесь у Петровича стояла железная кровать, платяной шкаф, стол и пара табуреток.

– Александр Петрович, скажи мне как комендант объекта – как у нас обстоят дела с обороной здания? – сразу же поинтересовался я.

– А что, ждем нападения? – блеснул стеклышками очков сапер и деловито спросил: – Когда ждем? Какими силами нападут?

– Ну, товарищ штабс-капитан, ты и вопросы задаешь, – хмыкнул я, усаживаясь на колченогую табуретку. Еще раз хмыкнул, поправляя ножку. – А что, поприличнее мебели нет?

– Поприличнее, господин начальник советского торгпредства, ваши работнички растащили, – в тон мне отозвался Исаков. – А меня осчастливили тем, что поплоше. Так что про нападение-то скажете?

– Александр Петрович, если бы я знал, разве не сказал бы? – развел я руками. – И то хорошо, что про нападение знаем. А когда да сколько, мне неизвестно. Я же разведку не проводил.

– Плохо, товарищ начальник, что ты разведку не проводил, – сурово ответил бывший штабс-капитан. – Надо было произвести, уточнить, а уж потом и мне сообщить – во сколько нападут, какими силами, сколько стволов, будет ли артиллерийская подготовка… И вообще, комендант объекта занимается охраной объекта, но никак не его обороной. Почему супостатов до объекта допустили?

Если бы я знал Александра Петровича чуть поменьше, решил бы, что он говорит «на полном серьезе». Но я Исакова знаю не первый день, поэтому ответил так:

– А супостатам плевать, допущены они или нет. И нападут тридцать первого декабря, может, дней на пять раньше, может позже, численность человек сто, не меньше. Вооружение стандартное. Артиллерийской подготовки не будет, но возможна вражеская бомбардировка, осуществленная с десяти аэропланов. Со стороны Сены высадится морская пехота. Так что, товарищ комендант, ройте окопы полного профиля, устанавливайте огневые точки, а главное – озаботьтесь укрытиями.

– Будет исполнено, – кивнул Исаков. – А если серьезно, то смотря сколько человек и с каким оружием нападать станут. Если какая-то шпана, то можно вообще в бой не вступать, отсидимся. Стены крепкие, окошки узкие, словно бойницы, а дверь на раз не взломаешь. Я, когда первый раз наш особняк увидел, решил, что товарищ… Кустов нарочно такой подбирал. Но посмотрел, в этом квартале почти все такие.

Петрович прав только отчасти. Я и на самом деле искал особняк пригодный для осады, но этот попался чисто случайно. А то, что наш квартал уцелел во время градостроительных работ барона Османа, вообще странность. Скорее всего, дом строили еще во времена гугенотских войн.

– Ну, регулярных частей не предвидится, но явятся люди с опытом.

– Из наших, стало быть, из русских? – раздумчиво изрек Петрович. – Винтовок с пулеметами точно не будет, не пронесут по Парижу, а с одними револьверами – ерунда. Хуже, если у них гранаты окажутся. Дверь у нас прочная, но против пары гранат не устоит. Значит, организованно поднимаемся на второй этаж, занимаем верхнюю площадку на лестнице и отстреливаемся.

– А из чего отстреливаться станем? – полюбопытствовал я. – У Светланы Николаевны я револьвер видел, у нас с Натальей Андреевной по браунингу. Еще что-нибудь есть и какие предложения?

– Владимир Иванович, виноват, Олег Васильевич, ты мне какую задачу ставил, когда вселились? Мол, я отвечаю за общую безопасность. А как отвечать, если оружия нет?

Можно было ожидать упреков – дескать, мог бы и озаботиться, товарищ начальник, вооружением личного состава. Франция – не Советская Россия, купить револьверы труда не составит. Каюсь, но времени совершенно не хватило. Впрочем, судя по довольной морде сапера, у того в загашнике что-то имеется.

– Александр Петрович, у меня сердце слабое, – вздохнул я. – Только не говори, что ты под кроватью «Максим» прячешь или миномет на толкучке купил.

– Сказанул, товарищ начальник. Как ты любишь говорить: мы – законопослушные граждане и пулеметы под кроватями не прячем.

Исаков закряхтел, полез под кровать и вытащил оттуда охотничье ружье. Продемонстрировав, сунул обратно.

– Четыре штуки. Два здесь, а еще пара наверху, в мезонине. Пороха в достатке, патроны сам снаряжал. Для ближнего боя – самое то. Это вам не линия фронта. Прикидывал – шагов с пятнадцати любого сметет. Я здесь в подвале я еще какую-то штуку нашел, похожую на аркебузу. Но ствол весь истлел, приклад червяки съели, его и в руки-то боязно брать. Может, из нее самого Колиньи застрелили?

– Может, и Колиньи, – пожал я плечами. Но, вспомнив курс Истории средних веков, возразил. – Но вряд ли. Адмирала же не сразу насмерть убили, а только ранили. Его уже позже добили, кинжалом.

Петрович не стал выказывать удивления от столь глубоких знаний своего начальника – привык, а только хмыкнул, дескать, мы люди темные, мосты взрывать научились, а больше нам ничего и не нужно.

– Александр Петрович, так эти ружья немалых денег стоят. Откуда взял? И почему ко мне не пришел, не попросил?

– Опять-таки, процитирую своего командира – изыскивайте внутренние резервы. Пришлось изыскивать. Я, вообще-то, их с дальним прицелом брал. Хочу домой отвезти. Я же и сам до охоты падок, и друзья есть, кому можно французское ружьецо подарить.

– Товарищ Исаков, не томи. Говори, откуда деньги взял?

Если узнаю, что Петрович якшался с Потылицыным или Семеновым, голову ему оторву и обратно приставлю. В другое место…

– Не волнуйтесь, товарищ начальник, – успокоил меня бывший сапер. – Мы конспирацию блюдем. А деньги… Оставалось кое-что из золотишка после небезызвестной операции в сибирских лесах. Мы их с Вадимом за боевые трофеи сочли, а вы с нас отчет не требовали. Я свою долю за три тысячи франков толкнул, ружьишки купил.

Какие-такие «боевые трофеи» можно отыскать в сибирских лесах я спрашивать не стал. И на ком они находились, тоже. И свечку за упокой души Склянского ставить не стану, обойдется. Правда, и компенсировать затраты я не собирался.

– А не продешевил? – поинтересовался я.

– А хрен его знает… – равнодушно отозвался Исаков. – Может и продешевил, но ружья нужнее. Я тут еще кое-что покумекаю, потом расскажу.

Что ж, с обороной здания все схвачено, можно идти к себе.

Наталья сидела за моим столом злющая, как лютая тигра.

– Наглец твой Блюмкин, – сообщила она, словно бы излагала какую-то новость. – Спрашиваю, с каких это пор социал-революционеры членами Коминтерна стали, только ржет. Мол, я давным-давно в партию большевиков вступил. Дескать, докажите, что я эсер. И все вопросы к товарищу Зиновьеву, а он с вашего Аксенова спросит – почему к его посланнику физическое воздействие проявили, да еще и под арестом держите? Я к нему сама хотела воздействие проявить…

Эх, Наташа-Наташа. Это тебе не бывший сержант Иностранного легиона, это Блюмкин. Этот ни бога, ни черта не боится.

– И что с ним? Живой? – полюбопытствовал я.

– Я попросила его обратно в подвал отправить. Ты начальник, ты и решай. Да, Блюмкин пальто просил, дескать, в подвале холодно. Я-то хотела отдать, но твой Кузьменко сказал – только с твоего разрешения. Если Олег Васильевич посадил без пальто, будет сидеть без пальто. Не замерзнет пока, а потом – что начальник скажет. Выдрессировал ты своих подчиненных, нечего сказать, – покачала головой Наталья не то с осуждением, не то с одобрением.

Молодец Никита. Наше дело такое, что разумная инициатива не приветствуется. Или почти не приветствуется. Вон, Петрович молодец. Да, он еще что-то покумекать хотел? Хм… Ладно, потом разберусь. А что там с Блюмкиным? Пальто ему, вишь…

Пальто… Ко мне в кабинет Блюмкин явился без верхней одежды, хотя следовало бы ввалиться в пальто, плюхнуться на стул, а он, вишь, решил соблюсти приличия. Не похоже на манеры легендарного наглеца.

– Наташа, а где его пальто? – заинтересовался я.

– На вешалке, где посетители раздеваются. Принести?

Пальто «великого» авантюриста было самым обычным, сшитым не на заказ, а приобретенным где-то на базаре. Ткань добротная, но не более. В кармане я обнаружил кусок хлеба с сыром, завернутый во французскую газету, табачные крошки, разную мелочь вроде ключей и монет. Развернул, прощупал подкладку, осмотрел швы и наткнулся на нечто твердое… Какие-то комочки или камушки. Штук несколько или больше.

– Что и следовало ожидать, – глубокомысленно изрек я.

Наталья, с интересом смотревшая на мои манипуляции, тут же протянула ножницы, но, передумав, взяла нож для разрезания бумаг и решительно сказала:

– Дай лучше мне. У тебя руки-крюки, а здесь аккуратно нужно. И шовчик аккуратный… Ага, видела я такие шовчики.

Дочь графа Комаровского принялась осторожно надрезать шов и вытаскивать на свет божий маленькие камушки завернутые в папиросную бумагу, а я их разворачивал и складывал на стол. Скоро у нас лежало двенадцать огранённых разноцветных камней размером с доброго таракана.

– Однако… – проговорила Наталья, взвешивая на ладони один из камней. – Я не ювелир, но тут пятнадцать, если не двадцать каратов. – Пошевелив ногтем мизинца еще несколько камней, сообщила: – Эти поменьше, но все равно, восемь, а то и десять каратов будет. И не спрашивай, сколько стоят, все равно не знаю. Комаровский, как ты говоришь – графья, но такие камни не по нашему кошельку.

Я в драгоценных камнях сам не разбираюсь. В той жизни у жены, вроде бы, что-то есть, но не уверен, что это бриллианты. Не с моей зарплатой супруге драгоценные камни покупать. А такие бриллианты, что перед нами, не каждый олигарх себе может позволить. Это что, Яшка Блюмкин Гохран обнес и драгоценности имперской короны украл? А может и не украл, а взял совершенно легально[1]. Но если легально, кто же ему бриллианты доверил? В деньгах моего времени, это миллионы долларов.

Что ж, придется мне все-таки время терять, с Блюмкиным говорить. Только попозже, после того как Наталья подкладку зашьет. Она девушка аккуратная, сумеет. Нет, нужно вначале опять сходить на блошиный рынок, тамошние побрякушки посмотреть. Авось, что и глянется. А Яша пока в подвале посидит. Мы его даже накормим, винишка принесем, ведерко поставим. А чтобы не замерз, одеяло дадим.

Уже вечером, когда руки дошли до допроса, я приказал привести нашего арестанта. А тот, усевшись на стул, вел себя нагло.

– Аксенов, что ты от меня хочешь услышать? То, что не от Зиновьева я? Считай, что сказал. Ну и что? Твое какое собачье дело, откуда и почему я прибыл? Согласен, инспектировать тебя я официального права не имел, но душа болит за революционное дело. И за деньги, что тебе доверили.

– Так интересно же. Сам понимаешь – явился без спроса, нахамил. Вот я и спрашиваю, зачем? Расскажешь?

– А не расскажу, так пытать станешь? – усмехнулся Блюмкин. – Так я пыток-то не боюсь. Меня так пытали, что лучше не вспоминать.

– Кто же это тебя пытал? Петлюровцы? – скривился я. – Так они тебя не пытали, а морду били. Подумаешь, зубы вышибли. Зато какие ты фиксы себе вставил, Яков Григорьевич! Тебя теперь можно на передовую отправлять, станешь перед атакой проходы расчищать, колючую проволоку перекусывать. Нет, я пытать не стану. К чему? Ты же сам был чекистом, понимаешь, что пытки – это не наш метод.

– Это ты Лацису скажи, – сверкнул стальными зубами Яков.

– Скажу, товарищ Блюмкин, скажу, – твердо пообещал я.

И с Лацисом, и с другими, применявшими пытки при допросах, разговор еще предстоит, но это уже не Яшкиного ума дело.

– Пытать я тебя не стану, Яков Григорьевич. А, если честно, ты вообще здесь не нужен. Ну, сам посуди… Прибыл нелегально, с фальшивым приказом. Зачем, тоже не говоришь. И тип ты насквозь подозрительный. Я даже не знаю, ты на самом деле Блюмкин или прикидываешься? И на хрена мне такое счастье? В подвале тебя держать – только харчи казенные переводить, да и времени жалко.

– И что, пристрелишь меня? Стреляй.

– Это, Яков Григорьевич, один вариант. Пристрелить, вывезти за город, прикопать. Или вывезти, а потом застрелить? Тебе как удобнее? Но, видишь ли, мороки с тобой много, грязно, землю копать. Оно мне надо? Да и нерационально. Можно тебя эсерам отдать, они в Париже болтаются, с удовольствием тебя порешат, но как-то неловко. Свой ты все-таки, хоть и сволочь. Я еще не решил, может, ты мне живой понадобишься? Или нет, не понадобишься?

Я посмотрел на Блюмкина. Тот скривился. Смелый-то он смелый, но умирать никому не хочется.

– Есть у меня и второй вариант, – продолжил я, – сдать тебя французской полиции за что-нибудь. Предположим, ты у меня бриллианты украл.

– Какие бриллианты? – встрепенулся Блюмкин. – Откуда у тебя бриллианты?

– У меня нет, а у Натальи Андреевны есть. Она же знатного рода, а то, что член партии большевиков, во Франции нет никому дела. Ладно, убедил, бриллиантов у меня нет, но ты мог серебряный портсигар стырить, такое дело. А портсигар этот, нет – табакерку, моему дедушке сам император Наполеон подарил. Я человек пять свидетелей отыщу, которые видели, как ты в торгпредстве по столам шуровал. А мы проявили бдительность, задержали воришку, но свято чтим французские законы, убивать не стали, а сдали в полицию. Ты можешь ажанам сто раз сказать – дескать, под маской начальника торгпредства скрывается некто Аксенов, палач и убийца. А ты это докажешь? А если тебя ажаны табаком сделают, да сквозь трубку пропустят, так ты на себя еще много чего возьмешь. Слышал, про французский табачок[2]? Знаешь, сколько во Франции грабежей? Полиция только обрадуется, что у нее такой нажористый подозреваемый появился. И евреев во Франции не особо любят, это ты знаешь. Сколько на тебя глухарей спишут?

Понял ли Яшка, что означает слово «глухарь», но проникся и зашипел:

– Сволочь ты, Аксенов…

Ну и фига себе! Если уж Яков Блюмкин – сам сволочь первостатейная, именует меня сволочью, то это похвала.

– От тебя, Яша, оскорбление приму как комплимент. А что ты хотел? Помнишь, как ты своего хозяина подставил? Думаешь, тебе это не вернется?

– Про хозяина откуда знаешь[3]?

– Я даже знаю, что он тебе характеристику дал – мол, подлец, но талантливый подлец.

– Я спросил, откуда ты знаешь? – начал терять самообладание Блюмкин.

– Если скажу, что от него самого… – хмыкнул я, многозначительно закатив глаза в потолок, – от твоего главного покровителя, который тебя от расстрела спас, ты поверишь? Нет, не от господа бога, ты же в него не веришь.

– Не мог товарищ Троцкий про меня такое сказать, – заявил Блюмкин.

– Эх, Яша-Яша, – покачал я головой. – Вроде, и не совсем дурак, а ничему тебя жизнь не учит.

– Ты это к чему? – насторожился Яков.

– А к тому, голубь ты мой (чуть не сказал «пархатый», но не стал, а иначе читатели сочтут антисемитом), что я тебе никаких фамилий не называл.

– Мелок ты, Аксенов, чтобы с самим товарищем Троцким тягаться.

– А кто спорит? – миролюбиво согласился я. – Лев Давидович – титан. Гигант мысли, отец русской революции. Я супротив него, все равно что плотник против столяра. Но что он скажет, если узнает, что ты его сдал с потрохами? Стало быть, Троцкий тебе такое задание дал? Прийти с приказом Дзержинского, а потом стрелку на Коминтерн перевести?

– Не ври, Аксенов, я тебе такого не говорил, – угрюмо сказал Блюмкин. – И Лев Давидович мне такого приказа не отдавал. Это моя самодеятельность. Узнал я, что у тебя деньги есть или должны быть, вот и решил прощупать. Можешь на меня рапорт написать. Так что решай Аксенов. Либо ты меня убьешь, либо в полицию сдаешь, либо отпустишь.

– Так отпущу я тебя, куда же я денусь? – вздохнул я. – Прав ты, товарищ Блюмкин, я с тобой ничего не могу сделать. Проще отпустить, чем держать. Я тебе даже документы верну и деньги.

– Еще пистолет и пальто.

– Пистолет я у тебя изымаю, не положено. Пальто свое там возьмешь, где оставил. Как говорится – бог с тобой, золотая рыбка, плыви себе в синее море. Вот, собственно, у меня и все. Но рапорт я на тебя напишу, не обессудь.

Довольный Яшка что-то пробормотал, вроде, подотрусь я твоим рапортом. Ну-ну…

Не поленившись, я вышел из кабинета и посмотрел, как Блюмкин надевает пальто. Яков Григорьевич, бегло оглядевшись, как бы невзначай оглядел подкладку, пощупал, но ничего подозрительного не нашел. Еще бы. Наташа – девушка аккуратная. А на блошиный рынок мы с ней вместе сходили, подобрали и по форме, и по размеру. Так что – плыви себе Яша, плыви. А бриллианты нехай домой едут, в Гохран.

[1] В октябре 1920 года Ленин подписал декрет, легализовавший вывоз и продажу антикварных ценностей за границу. Но из-за не налаженности учета и контроля происходило массовое казнокрадство.

[2] Пропустить табак через трубку – пытка, применяемая к подозреваемому. Чаще всего ногами по почкам.

[3] По молодости лет Блюмкин приторговывал «белыми билетами» для тех, кто не хотел идти на фронт, а когда полиция взяла его за жабры, то обвинил во всем своего хозяина – дескать, тот его заставил. Обиженный хозяин подал в суд, но судья, известный своей неподкупностью, оправдал юношу. Позже выяснилось, что Блюмкин передал судье взятку, в которую была вложена визитная карточка хозяина.

Глава девятнадцатая. Главная дорога

С утра позвонил генерал Игнатьев и пригласил на обед. Наталья не стала обижаться, что позвали только меня, все-таки мы с ней пока не супруги, а обед – чисто деловое мероприятие. А я, грешным делом, обрадовался. Что-то мне поднадоело сидеть в конторе. А уж как мои сотрудники обрадовались, узнав, что начальник уходит, даже сказать не могу!

Рождественские каникулы во Франции – «мертвый сезон». Разумеется, работяги на заводах и фабриках как вкалывали, так и вкалывают, и никто им за это двойную оплату не обещает, равно как и продавцы в магазинах, и обслуживающий персонал в гостиницах и кафе. Но госучреждения, банки и частные фирмы оказываются закрытыми аж до второго января, и моей команде оказалось совершенно нечего делать. Договора, полагавшиеся заключить до праздников, заключены, деньги на счета переведены, и накануне двадцать пятого декабря в Россию ушло целых три парохода. Команды встретят праздники в море, им не привыкать, а мы теперь маялись бездельем. Постоянно был занят только Петрович, и я порой выходил, проверяя, не поставил ли он вокруг нашей миссии минное поле? А иначе с чего это он затребовал деньги на серу с селитрой (селитра продается в аптеках, а где он покупает серу, даже не знаю), а из комнатушки пахнет порохом? Пришлось отправить ретивого химика в подвал, там вытяжка хорошая, да и народ не пугается. Еще он божился, что у его зарядов не хватит мощности подорвать здание. Типа – фундамент прочный, надежный. Не знаю, не знаю… Может, стоит Петровича вообще выселить? Алхимиков в прежние времена отселяли куда подальше.

Как и положено начальнику-самодуру, расслабляться народу я не давал, и они сверяли накладные и квитанции, перепечатывали отчеты, чистили ящики столов от лишних бумаг, сжигали черновики в камине. Я бы еще организовал генеральную уборку, чтобы сотрудники торгпредства от машинисток и до зубров внешней торговли, вроде Родиона Кузьмича и Сергея Степановича, отмывали стекла и драили полы, но не стал. Все-таки наши уборщицы – две француженки средних лет, с работой справлялись прекрасно, а если за них переделывать, получится неуважение к людям труда. Но все равно, безделье вещь очень опасная, поэтому я придирался. Чтобы окончательно не выглядеть деспотом и тираном, пару раз устраивал подчиненным экскурсии по историческим местам, где мы с Наташей выступали в роли гидов – она водила, а я рассказывал. А то, что свои знания я почерпнул не из научных трудов, а из романов Дюма и Гюго, никого не смутило.

Но все-таки люди хотели походить по магазинам, посетить рождественские распродажи. Я вздыхал, но делал сокращенный рабочий день, а еще подкидывал по десять, да по двадцать франков на мелкие расходы.

Народ меня не подвел, политического убежища просить никто не отправился, не поскандалил, но один из молодых сотрудников приданных торгпредству наркоматом торговли приперся «на бровях», да еще и пытался вякать насчет деспотизма и мелочности начальника. Ну-ну… Пока парень не проспался, я в разговоры с ним не вступал, но утречком провел в кабинете воспитательную работу. Ему бы, дурачине, стоять и тихонько кивать, каяться, а он отчего-то начал «качать права» и доказывать, что в нерабочее время имеет право на стаканчик-другой…

Что же, теперь «нерабочего» времени у парня нет. Надо же в отсутствии уборщиц кому-то полы мыть, правильно? А Светлана Николаевна, нелегал в тылу Колчака, пытавшаяся заступиться за парня, теперь моет вместе с ним. А что такого? У нас равноправие, а приказы начальства не обсуждают.

Может, мои действия и не вызвали любви подчиненных, зато все (включая Наталью Андреевну, никогда не вмешивавшуюся в мои действия) прониклись серьезностью момента и понятием того, что мы все-таки находимся в стране не очень-то дружелюбной к большевикам, и даже два «зубра», Петришевский и Барминов, по вечерам попивавшие в кабинете французский коньячок (мне уже доложили), сократили дозу с одной бутылки до половины.

Увы, сегодня я сам, требовавший от подчиненных пунктуальности, опоздал к назначенному времени и вместо семнадцати часов явился лишь к восемнадцати. Игнатьев, по случаю праздников отпустивший прислугу, лично открыл дверь. Он все-таки дипломат, мои извинения принял, недовольства не высказал, а лишь указал на дырку в пальто.

– Пуля?

– Так точно, господин генерал, – отрапортовал я, снимая верхнюю одежду.

Алексей Алексеевич почти с отеческой заботой потрогал мое плечо, убедился, что хотя из пиджака и выдран клок материи, но со мной все в порядке, помог повесить пальто и указал на вход.

Да, сегодня меня попытались убить. И если в России я к этому более-менее привык, то во Франции такое случилось впервые. Расслабился я в буржуазной стране, потерял бдительность. Дома я не позволил бы подозрительному субъекту подойти к себе так близко. Старею.

– Где это вас? – поинтересовался Игнатьев.

В меня стреляли на самом Марсовом поле, в квартале от особняка генерала. Какой-то бородатый коротышка, приблизившись почти в упор, выстрелил дважды – в первый раз промазал, во второй раз зацепил одежду, а вместо третьего выстрела случилась осечка.

Нужно отдать должное полицейским, немедленно бросившимся ловить террориста, но не преуспевшим в этом деле. Коротышка умело прикрылся прогуливавшимися туристами, вожделевшими глянуть на Эйфелеву башню, затерялся в толпе и был таков. А мой «сопровождающий» в пальто, характерного цвета, встретившись со мной взглядом, виновато развел руками – мол, он тут не при делах.

Мне же пришлось пройти в ближайший участок, оставить свои данные, да еще и ждать полчаса, пока не освободится инспектор. На классический вопрос: кого вы подозреваете? – я только вскинул руки. Да кого угодно. От сумасшедшего, выбравшего своим объектом приличного мужчину в дорогом пальто (заштопать или новое купить?) и до белых эмигрантов. Еще есть поляки, финны, да и сами французы, потерявшие деньги на русских займах. А есть еще такой фактор, о котором я предпочел умолчать – товарищ Блюмкин, мечтавший рассчитаться за унижение.

Я бы поставил на Блюмкина. Он и сам довольно бездарный стрелок, и найти толкового исполнителя в его обстоятельствах трудновато. Нанял какого-нибудь клошара, вооружил первым попавшимся купленном на развале пистолетом, патроны не проверил. Если бы меня собирались убивать эмигранты, отправили бы пару человек с револьверами. Так надежнее. С другой стороны, террорист очень умело сбежал. Возможно, не такой уж и дилетант. Ладно, зачем ломать голову. Убьют, так на том свете все и узнаю.

Правда, если это все-таки Яшка, то это и хорошо – стало быть, он еще не осознал, что его бриллианты сделаны из качественного стекла. В этом случае убивать бы меня не пытался – с покойника драгоценности не вернешь.

– Вам следует позвонить в Direction générale de la Sûreté publique, потребовать вооруженную охрану, – посоветовал граф, но потом вздохнул: – Толку, разумеется, немного, но хотя бы кого-то да отпугнет. Меня самого пытались убить раза два.

– Уже четыре, – уточнила супруга.

Я и сам знаю, что вооруженная охрана мало что даст. Если кто-то захочет убить, убьет. Пора браунинг с собой носить, что ли. Французские законы разрешают своим гражданам иметь оружие, кажется, иностранцам тоже не возбраняется. Да, сегодняшнее покушение может послужить оправданием для пистолета в кармане, ежели что.

Супруга графа Наталья Владимировна, хотя и относилась к миру искусства, сама накрыла на стол и, извинилась, что некоторые блюда уже остыли, а если подогревать, то только портить.

Я человек неприхотливый, могу и остывшее съесть, было бы что. Но графу остывшая телятина под соусом в горло не шла, и он только портил мясо, разрезая его на кусочки, но не съедая. Закушались вы, господин генерал, в Парижах-то. Вам бы к нам, на супчик «карие глазки», лопали бы и пищали от удовольствия. Ладно, чего это я? Наверное, настроение плохое. У меня плохое, а граф виноват…

Покончив с обедом, мы перешли в кабинет генерала. Алексей Алексеевич закурил, а я просто сидел и листал иллюстрированные журналы.

– Олег Васильевич, вы следите за новостями Парижской биржи? – поинтересовался Игнатьев, умело пуская колечки дыма.

– Не слежу, – признался я. – И времени нет, да и смысла не вижу. На котировках акций я играть не собираюсь, а облигаций Советская Россия пока не выпускала. А если и выпустит, то вряд ли станет размещать их на французских биржах.

Это я погорячился. И облигации мы будем выпускать, и размещать станем на иностранных биржах. Всему свой срок.

– Напрасно, – пожурил меня граф. – Пока у вас есть деньги, вы можете вложить их в очень прибыльное дело, а потом получить огромный процент. Думаю, нашей с вами стране деньги понадобятся в еще большем количестве, чем у нас, вернее, у вас есть. Кстати, на днях мне удалось перевести на ваши счета в Цюрихе и Берне около ста миллионов франков.

Игнатьев сообщил о переводе таких огромных сумм словно бы между прочем. Слегка забавляясь моим недоумением, Алексей Алексеевич сказал:

– Перевел сто, но двадцать миллионов мы потеряли. Пришлось отдать их банку в счет уплаты долгов.

– Простите мое невежество, но я никогда не имел дела с такими суммами, и со швейцарскими банками. Как мне потом получить деньги? – поинтересовался я.

– Все очень просто, – любезно сообщил граф. – Часть средств, что в Цюрихе, положены на предъявителя, я уже выписал чеки. В шести разных банках, чтобы не бросалось в глаза. В Берне деньги помещены в банковские ячейки. Для них потребуются пароли и специальные ключи, их я вам тоже отдам. Если хотите, напишу вам маленькую инструкцию – где и в каком банке, сумма, какие пароли.

– Буду вам очень признателен, – склонил я голову в поклоне. Потом полюбопытствовал: – Как вы все успели? Берн. Цюрих.

– Я дал поручение банку Лионский кредит, они сами все сделали, – пояснил граф. – Провели инкассации, арендовали, перевели. Везти самому сто миллионов франков глупо. Да, как вы и предлагали, я перевел франки в доллары. Не знаю, зачем это вам понадобилось, но коли вам нужны доллары, будут доллары.

А доллары мне нужны, потому что французская валюта в ближайшее время станет стоить не пять франков за доллар, а двадцать пять. И виноваты в этом будут сами французы. Вернее, их жадность.

– Скажите, а что вы знаете о проекте туннеля под Ла-Маншем? – поинтересовался вдруг граф.

– Насколько помню, о проекте говорили давно, едва ли не со времен Наполеона. Кажется, в прошлом веке, в восемьдесят первом году его даже начали копать, прокопали и с той, и с другой стороны, но через год проект забросили. Не то денег не хватило, не то возможностей. Не исключено, что англичане просто испугались. Для них Ла-Манш – естественный рубеж обороны, а лишившись его, они лишаются очень выгодного положения.

– А еще, уязвимости, – поправил меня граф. – Не забывайте, что три четверти продовольствия Британия получает извне, водным путем. Последняя война показала, как могут быть уязвимы водные коммуникации, если на них действуют вражеские подводные лодки.

Интересно, к чему он ведет? Неужели о постройке туннеля под проливом? Так его построят, дай бог памяти, в девяностые годы. Не то в девяносто третьем, не то в девяносто четвертом. Значит, через семьдесят с лишним лет.

– Я где-то читал, что с проектом туннеля очень активно выступал Конан Дойл, – вспомнил я очередную прочитанную книгу из серии ЖЗЛ.

– У сэра Артура репутация Кассандры, – усмехнулся Игнатьев. – Он вечно всех учит, его не слушают. Я читал в газетах его статьи. Планы огромные! Дескать, Великобритании нужно развивать собственное сельское хозяйство, чтобы не зависеть от поставок извне, значит, следует повышать тарифы. Он еще накануне войны уговаривал правительство Великобритании срочно строить туннель, а иначе немецкие подводные лодки примутся топить транспортные корабли. Сэр Артур именовал туннель «Дорогой жизни», и не иначе. И что в результате? От него отмахнулись, как от назойливой мухи. Министры сказали, что тарифы на продовольствие повышать нельзя, это подорвет сложившуюся экономическую цепочку, а адмиралы заявили, что ни одна нация в мире не станет нападать на торговые корабли, а с подводными лодками справиться не составит труда, их в Германии кот наплакал. И вообще, пусть сэр Артур занимается своим делом – пишет про собак на болотах и не мешает профессионалам. Зато немцы потом писателя благодарили – мол, какую хорошую идею подсказал им Конан Дойл – топить мирные суда с продовольствием. Англичане хлебнули горя в войну, не послушав сэра Артура.

Я про себя подумал – настоящего горя они еще не хлебнули. Оно придет потом, с началом Второй мировой войны. И Дорогой жизни назовут совсем другой путь. А пролив спасет Англию от немецкого вторжения. Где бы были хваленые бритты, если бы не Ла-Манш?

– И что, британцы с тех пор поумнели и решили строить туннель? – недоверчиво спросил я. И впрямь, может, в этой истории что-то пошло не так, и «Дорогу жизни» под Ла-Маншем построят в двадцатые годы?

– Предложение исходит от американцев, оно достаточно серьезное. Уже создано англо-американское акционерное общество «Main road» с уставным капиталом в сто миллионов долларов, и дело за малым – заручиться поддержкой французского правительства. Правительство пока отмалчивается, послы США и Великобритании не дают никаких комментариев, но они их и не дадут, пока не получат официального разрешения своих правительств, а во французских газетах идет полемика – откуда следует вести туннель? Со стороны Франции, со стороны Англии или с двух сторон сразу?

М-да, что-то я упустил. Газеты читаю, но на подобные полемики внимания не обращаю. Нет, я видел пару статей, но не счел их достойными своего драгоценного времени, решив, что газетчики опять решили подзаработать на важной теме. Уж я-то умный, я знаю, что туннеля в обозримом будущем не построят. Получается, туннель скоро начнут строить? Если в проект собираются вложить сто миллионов нынешних долларов, то можно выкопать туннель под Атлантическим океаном. Прокол, товарищ разведчик.

Граф Игнатьев, между тем, продолжал:

– Кстати, часть акций уже поступила во Францию. Я на днях приобрел парочку, специально для вас. Со второго числа, как только брокеры выйдут с каникул, ожидается ажиотаж. Эмиссионная стоимость акции сто долларов, но рыночная цена уже составляет четыреста франков. Думаю, к середине января цены подскочат вдвое, если не втрое. Зато и дивиденды обещают быть под сто процентов, а кое-кто уверяет, что и двести.

Наверное, есть акции, что дают сто процентов, а то и двести. Спорить не стану, я ни разу не брокер. Но если предлагают такую сумасшедшую прибыль, то мне сразу же вспоминаются наши финансовые пирамиды…

– У меня есть связи на Парижской бирже, если хотите, можно вложить в акции до миллиона франков. Это двести тысяч долларов. Стало быть, на выходе мы можем получить до миллиона долларов.

Чем больше Игнатьев говорил, тем больше меня грызли сомнения.

– Алексей Алексеевич, а можно посмотреть акцию?

Игнатьев достал из бювара ценную бумагу, передал мне.

– Оставьте себе.

Акция. Зеленого – под цвет американского доллара – цвета, с черной рамочкой. Надписи, обозначение номинала, все как положено. Есть картинка – вход в туннель, где соседствует железная дорога и шоссе, а по железке идет веселенький паровозик, пуская дым, а по шоссе катит шикарный автомобиль. Справа – немолодые женщина и мужчина. Он с американской козлиной бородкой, она во французском чепчике. Оба призывно машут руками, словно бы предлагаю покупать акции и не скупиться. Странно, но что-то такое я уже видел. Эх, жаль рисунок мелкий.

– Возьмите, – посоветовал Игнатьев, протягивая мне лупу. Потом граф пренебрежительно сказал: – Качество исполнения плохое. Американцы, что с них взять?

Под четырехкратным увеличением я понял, где же видел эти рисунки. Это же игральные карты, сотворенные в поезде моим художником Сашей Прибыловым. Если укоротить бороду у мужчины, убрать чепчик у женщины, то получатся… М-да… Владимир Ильич Ленин и Надежда Константиновна Крупская. Семенов, ну не сукин же ты сын?!

Да, еще надо попросить у генерала иголку с ниткой.

Глава двадцатая. Герой-одиночка

Все-таки Наталья на меня обиделась. Слава богу, скандал не устроила, сцену из итальянской жизни не закатила, это ей партийная дисциплина не позволяет, да и воспитание соответствующее у девушки, но губы надула. И ее поймет любая женщина, да и мужчина тоже. Вот представьте себе, если ваш любимый или любимая (а со мной, надеюсь, это именно так) вдруг заявляет, что никак не может встретить Новый год ни с трудовым коллективом, ни с невестой? У него, видите ли, обнаружилось срочное дело.

Нет, кое-что она мне на ушко шепнула, но так, чтобы подчиненные не услышали. И шептала долго. Мол, и какого же… эта сволочь (если кто не понял, то это я), заставил бедную женщину созваниваться с парижскими ресторанами, уговаривать, сулить невероятные деньги, чтобы забронировали за нами три столика? Умные люди начинают заказывать места в кафе и ресторанах почти за месяц. Это Рождество положено встречать дома, в узком семейном кругу, а вот Новый год – на людях, шумной толпой. Столики, разумеется, нашлись. Да что там столики, после той суммы, что мы предложили рестораторам, они нам нашли целый банкетный зал. Небольшой, на двадцать персон, но его аренда влетает в пятьсот франков за ночь. И, вроде, начальник торгпредства старается каждый франк экономить, а тут бах – пять сотен франков выкинул! А во сколько еще обойдется праздничный ужин на двенадцать персон?

А мы прекрасно могли встретить праздник в здании торгпредства, как и планировалось заранее, а ему, видите ли, что-то под хвост попало. А ведь уже готовились. Светлана Николаевна, в свободное от мытья полов и печатания на машинке время холодец варила, а Машенька (молодая машинистка) закупила ингредиенты для винегрета и даже что-то сварила. Соленых огурчиков не удалось достать, придется маринованными обойтись, зато есть селедка, не говоря уже о том, что этому непьющему гаду (это она опять про меня) женщины отыскали две бутылки настоящего русского кваса. Заметьте, это после того, как ты отправил мыть полы самую уважаемую и пожилую.

Вот тут я не выдержал, и фыркнул:

– Пожилым людям полезно вести активную половую жизнь.

Наталья опешила, до нее не сразу дошла скабрезность шутки, а потом не выдержала и расхохоталась.

– Все-таки, гад ты, Вовка… Да и жестоко так говорить.

– Наташа, этой пожилой женщине всего-то сорок с небольшим лет. Немногим больше того, что ты себе накрутила.

– Да я видела, какие взгляды они с Александром Петровичем друг на друга бросают. Хорошо, соломы нет, все бы сгорело. Ладно, товарищ начальник, что тут поделать… Но, если ты на Рождество к родителям не придешь, считай, что я помолвку расторгла.

– Расторгнешь, потом всю жизнь каяться станешь.

– С чего это вдруг? – насторожилась дочка графа.

– Так я из-за тебя холостым останусь. И кто меня, дурака такого, в мужья возьмет?

– Володька, я тебя обожаю, – поцеловала меня Наташа, а потом вдруг жалобно спросила: – Слушай, а может, ну их, дела эти? Никак не пойму, какие могут быть сверхважные дела в новогоднюю ночь?

– Ох, Наташа, ты же сама понимаешь, – вздохнул я. – Не мы хозяева нашей жизни, а жизнь наш хозяин.

Все-таки, как хорошо, когда твоя будущая жена не задает лишних вопросов. Тайна, она тайна и есть.

– Наташ, у меня к тебе просьба есть.

– Да?

– Ты не могла бы перед рестораном домой заскочить? Вроде, у твоего отца сейф есть? Я бы тебе пакет дал, а ты его в сейф прибери, ладно?

– Ладно, попрошу отца, чтобы в сейф убрал. А что, тебя наш сейф уже не устраивает?

– Да это я так, страхуюсь, – улыбнулся я, передавая Наталье не очень-то и увесистый пакет. – Есть такая привычка, некоторые документы делать в двух экземплярах и хранить их в разных местах.

– А еще, Володька, знаешь, что ты натворил?

Теперь настал черед насторожиться и мне.

– И что?

– А то, милый мой, что отмечать праздник в торгпредстве – это почти что дома, а в ресторане?

– А какая разница? – не понял я.

– Балда ты, хоть и начальник отдела. Ты на наших женщин внимание обратил?

– Наташ, да не тяни ты кота за хвост, – жалобно сказал я. – Говори толком. То, что я балда, ты мне уже сто раз говорила.

– Чтобы пойти в ресторан, женщина должна иметь красивое платье, туфли, прическу. Они, бедные, вчера как взмыленные по Парижу бегали, все покупали, последние франки потратили, а нынче всю ночь прически сооружали. А как с непривычки на каблуках ходить?

– Да? – с удивлением протянул я. – А я-то думаю, отчего наши женщины сегодня весь день ходят, словно коровы на льду… – За это я заработал подзатыльник. Почесывая ушибленное место, раздумчиво обронил: – Вот что бывает, если советские женщины попадают в буржуазное окружение. – В опасении, что сейчас заработаю второй подзатыльник, сказал: – передай нашим дамам, чтобы подошли к Книгочееву, он у нас нынче деньгами ведает, пусть компенсирует их расходы. Только в пределах разумного. Знаю я вас…

Наталья чмокнула меня в щечку и исчезла, а потом я принялся выпроваживать и остальной народ. Им еще такси ловить. Велено сегодня не экономить.

– А, чуть не забыл, – хлопнул я себя по лбу. – Товарищ Исаков, а вы мне ключ от своей комнаты не оставите?

– Ключ? – переспросил Исаков.

– У меня от всех остальных комнат и кабинетов ключи есть, а от вашей… коморки нет. А так, мало ли что, вдруг пожар, еще что-то. А у вас под кроватью арсенал целый.

– Тогда понятно, вопросов нет, – хмыкнул сапер и полез в карман. Вручая мне антикварный ключ – здоровенный, словно от амбарного замка, сказал. – Если что, он в замке туго идет, нужно усилие приложить.

– Ничего, разберусь, – махнул я рукой.

– Скажите-ка, товарищ начальник, если я с собой в ресторан бутылочку водки возьму, меня за это не арестуют? – поинтересовался Исаков отчего-то не уважавший ни французский коньяк, ни ихние же игристые и прочие вина.

– Александр Петрович, вы в ресторации любую водку закажете. А Книгочееву я поручил казначеем быть, он все оплатит.

– Да мне французская водка не нравится. Что за дела – столовое вино? Там и градуса-то стоящего нет. Да и наше, столовое вино номер двадцать один… Водка должна быть водкой, а не хренью всякой.

– А у вас-то что за водка?

– У меня нашенская, из России, целая бутылка осталась, – гордо заявил Петрович.

– А сколько с собой брал? – с подозрением поинтересовался я.

Петрович замешкался, потом виновато пожал плечами…

– Ну, не то две, а не то три.

– А то и все семь, – вздохнул я, а глядя в довольные глазенки старого служаки, понял, что угадал.

Ну, Александр Петрович! А ведь я, вроде бы, бдил. Ладно, не тот виноват, кто водку пил, а тот, кто попался. Исаков ни разу не попался, молодец. И ведь как-то провез и не поленился.

– Неси с собой, никто не заарестует, – сказал я, перейдя на ты. – Если метрдотель начнет выступать, скажешь, что готов за свою водку заплатить.

Подождав, пока подчиненные не усядутся в автомобили (что хорошо в Париже, так это с автомобилями!) и не уедут, пошел заниматься своими делами. Перво-наперво оборудовал себе место для бдения – площадку на втором этаже, с которой хорошо просматривалась дверь и вестибюль. Поставил там столик, утвердил спиртовку с кофейником, взял чашки. Подумав, притащил из кабинета кресло, так будет удобнее. Ну а теперь можно собирать арсенал.

Из коморки Петровича притащил оба охотничьих ружья и все патроны, что отыскались под кроватью. Самодельные фугасы брать не стал. Наш сапер купил в ближайшей аптеке селитру и серу, запасся углем. Все смешал – получил дымный порох. Спрессовал, присобачил обыкновенный фитиль. Теоретически, Петрович мне объяснял: поджег, подождал, когда фитиль прогорит почти полностью и бросил. Вот тебе и фугас. Фугас – дело хорошее, но мне с ним возиться некогда.

Поднялся в мезонин, вытащил ружья оттуда. Все? Нет, еще зайти в кабинет Светланы Николаевны и вытащить из ее стола револьвер и запасные патроны. Кажется, теперь все. Или почти все?

Решив, что в костюме с галстуком вести боевые действия не очень удобно, решил переодеться. У меня не такой уж богатый гардероб. Два костюма – один еще «архангельский», второй мы с Наташей уже здесь купили, штук пять рубашек да гимнастерка. Спрашивается, зачем я ее вез, если ни разу не надел? Скорее всего, чтобы хоть что-нибудь да положить в чемодан, иначе несолидно. Да и новый пиджак пора покупать вместо драного.

Нет, в гимнастерке гораздо удобнее. Подпоясавшись, посмотрел на себя в зеркало повешенное на стене по настоянию Натальи. А ведь я уже и соскучился по такому своему облику. Потом, поддавшись какому-то странному порыву, прицепил на грудь ту самую медаль с профилем последнего императора. Медаль, вроде и не моя, но смотрелась хорошо, красиво.

Дежа вю, етишкина жизнь! Кажется, недавно все это было. В Крыму. Получили информацию о нападении, сидели и ждали. А ведь читатель скажет, что у автора фантазия закончилась, исписался. Но что поделать, если все в жизни повторяется… Круговорот рождения и смерти. Сансара, блин. Но читатель-то все равно скажет, он такой.

Правда, маленькая деталь – в Крыму совсем рядом ожидали люди готовые прийти на помощь, а здесь никого нет. Хм, а охрана-то?

Охрана у нас ютилась в будке привратника, где нет отопления, а для освещения использовалась свеча. Узкая дверь, крошечное окошко. Словом, как в старые добрые средневековые времена. Но сейчас-то охрана дежурит посменно, а в прежние времена привратнику приходилось находится в своей собачьей будке круглосуточно, в любое время года. Варвары. Здесь хорошо в средние века сидеть, а теперь, в эпоху гранат – каменный мешок.

Сегодня старшим по смене заступил Мосеев – крепкий обстоятельный дядька, но не из «легионеров», а из числа бойцов второй Особой бригады. Воевал на Балканах, а после Октябрьской революции из-за отказа вступить под французские знамена был отправлен в Алжир, на каторжные работы, а после капитуляции Германии болтался не у дел, мечтая накопить денег и вернуться в Россию.

– Леонид Глебович, – обратился я к Мосееву. – Сегодня объявляю для вас выходной день. Оплачиваемый.

– С чего вдруг? – поинтересовался Глебыч. Посмотрев на меня в гимнастерке, с удивлением покачал головой, перевел взгляд на медаль, с уважением хмыкнул: – Не знал, что вы воевали.

Я отчего-то смутился, невольно закрыв рукой чужую награду.

– Так все мы где-то да воевали… – решив, что стоит сказать человеку правду, сообщил: – Тут у нас такое дело… Сегодня на торгпредство нападут.

– Так вы нам за это жалованье и платите, чтобы вас охранять, – рассудительно ответил Мосеев.

– Нет, товарищ Мосеев, вы не поняли, – терпеливо ответил я. – Нападать станут не хулиганы какие-нибудь, а люди с оружием. Контрреволюционеры. Вы – люди нейтральные, это не ваша война. Так что идите домой. Завтра придете, приступите к исполнению обязанностей.

Решив, что моя совесть чиста, вернулся в торгпредство, запер за собой дверь и занял свой пост. Кофе пока не хотелось, раньше полуночи нападать не станут, а делать нечего. Спеть, что ли? Как же я соскучился по еще пока непридуманным песням. А сегодня можно, никто не услышит. И я запел песни, которые когда-то очень любил. Да что уж там, я и теперь их люблю. Я спел «У деревни Крюково», «Бери шинель», а потом решил вспомнить песню Леонида Сергеева, которую мы когда-то пели с моим другом:

На горе, на горушке стоит колоколенка,

А с нее по полюшку хлещет пулемет,

И лежит на полюшке сапогами к солнышку

С растакой-то матерью наш геройский взвод.

Мы землицу лапаем скуренными пальцами,

Пули, как воробушки, плещутся в пыли…

Митрия Горохова да сержанта Мохова

Эти вот воробушки взяли да нашли.

Тут старшой Крупенников говорит мне тоненько,

Чтоб я принял смертушку за честной народ,

Чтоб на колоколенке захлебнулся кровушкой

Растакой-разэтакий этот сукин кот.

Я к своей винтовочке крепко штык прилаживал,

За сапог засовывал старенький наган.

«Славу» третьей степени да медаль отважную

С левой клал сторонушки глубоко в карман.

Петь-то я пел, но вполголоса, не забывая прислушиваться к звукам. И тут, кажется, услышал лязг ключа поворачиваемого в двери черного хода с левой стороны. Твою мать! А я-то жду с парадного.

Схватив одно из охотничьих ружей, взял на прицел левый коридор.

– Товарищ командир, не стреляйте, свои! – услышал я насмешливый голос Исакова, которому уже полагалось провожать старый год и приставать к Светлане Николаевне.

– Александр Петрович, твою дивизию! – с чувством сказал я. – И какого хера ты мне тут петь мешаешь?

– Хорошая песня, – одобрительно сказал абсолютно трезвый Петрович, подходя ко мне. – И голос у тебя, товарищ командир, тоже ничего. Ну, раз уж начал, то допевай.

И я допел. Когда заканчивал последний куплет, у Петровича уже текла слеза.

Горочки-пригорочки, башни-колоколенки…

Что кому назначено? Чей теперь черед?

Рана не зажитая, память неубитая,

Солнышко, да полюшко, да геройский взвод…

– Извините, товарищ командир, накатило, – смущенно признался Исаков, вытирая слезу рукавом. – Хорошая песня. Только, почему сержанта? Мохов, он что, в английской армии служит? И что за «слава третьей степени»? У славы еще и степени бывают?

– Так это уж так, для рифмы, – пожал я плечами. – Если спеть – унтЕра Мохова, грубо получиться. А сержант – то же самое, что и унтер-офицер. А что там со славой, так я и сам не пойму. Да кто их, этих поэтов, поймет, что песни пишут? Складно, так и слава богу. – Чтобы отвлечь внимание Исакова от анахронизмов, решил на него «наехать». – Вот, скажите-ка мне, господин штабс-капитан, отчего вы воинскую дисциплину нарушаете? Вам велено было в кабак идти, водку пьянствовать, а вы чего-то людей бросили, сюда приперлись?

– Так если мы с моим боевым командиром три дня назад об обороне здания толковали, а он сегодня у меня ключ от коморки спрашивает, где ружья лежат, какие выводы можно сделать? А воинская дисциплина, господин прапорщик, она для всякого раза писана. Бывает и по-другому… А вы что, решили смертушку принять в одиночестве? Ладно, потом ответите. – Исаков махнул рукой, ушел в свою комнатку, и вышел оттуда с сумкой. – Чего фугасы-то не стал брать? – поинтересовался Исаков.

– Возьму, да еще сам и взорвусь.

– Херня, – авторитетно заявил сапер. – Грохоту и дыму много, но поражающий эффект слаб. Не взорвешься.

– Ага. Электрики так говорят – мол, ток своих не трогает.

– Я сейчас вокруг дома пройдусь, кое-какие сюрпризы поставлю, – сообщил он.

– Помощь нужна?

– Если мне дверь откроешь, то спасибо.

Дверь черного хода я ему открыл, и Александр Петрович исчез в темноте. Ждать он себя особо не заставил, видимо, уже заранее приметил, где поставит свои «сюрпризы». Похоже, сапер все-таки решил установить минное поле. Или поставил мины-ловушки?

– Петрович, ты потом не забудь свои мины снять, – строго приказал я.

– Я же говорю, поражающий эффект слаб. Вроде, как фейерверк под ногами взорвется.

Видели мы такие фейерверки. А кто ногой наступал – того потом со стенок отскребали.

Александр Петрович притащил из коморки еще какую-то хрень похожую на куски дегтярного мыла и уложил их прямо на стол, рядом с кофейником.

– Потылицын еще должен прийти, – сказал Исаков. Предупреждая мой вопрос, сапер сообщил. – Если ты, товарищ командир, о точном времени узнал, то только от Вадима. А он, если знает о нападении, не усидит, как ты ему не приказывай.

– Я ему сказал, что в торгпредстве людей не будет, – признался я. – Мол, мы все уйдем Новый год отмечать, а здесь все запрем и охране приказано в бой не вступать, а сразу звонить в полицию.

– И он поверит? – усмехнулся сапер. – Потылицын тебя знает, командир. Ты же так просто не уйдешь. А нас решил пожалеть? Мол, торгпредство должно работать, несмотря ни на что? А нам-то с ребятами как потом жить?

Эх, ну до чего же все умные стали! И даже неловко, что меня отчитывает собственный подчиненный.

– Да не собирался я героически умирать, – вздохнул я. – Стены крепкие, дверь под контролем. Начнут нападать, я сразу в полицию позвоню, им тут и ехать-то минут десять. Может, пятнадцать. А уж пятнадцать-то минут продержусь, не велика сложность. Нас ведь не штурмовой отряд собирается атаковать, а белые эмигранты, у которых и оружия-то нет. Пушку они не притащат, а пока дверь выламывают, я через черный ход сбежать успею. Думал, зачем всем праздник-то портить?

– Я эту дверь высажу с помощью пары петард и пустой кастрюли.

И тут за стеной раздалось несколько револьверных выстрелов, а потом в дверь застучали.

Глава двадцатая первая. Герой-одиночка – 2

По двери продолжали стучать, а потом голос Мосеева прокричал:

– Олег Васильевич, все в порядке. Отбились!

Мы с Александром Петровичем переглянулись. Открывать или нет? Я мало кому верю, вполне возможно, что это элементарная ловушка, а наша охрана нас предала, лучше бы подождать. Но скоро раздался вой полицейских сирен, шум двигателей и звуки открывавшихся дверей.

Отправив Исакова открывать, пошел переодеваться. Негоже, если полиция застанет начальника советского торгпредства одетым в военную форму, пусть даже без знаков различия. Пока влезал в штаны, натягивал рубашку и пиджак, в сорок пять секунд не уложился, но слегка посетовать успел. Вроде, все хорошо, что хорошо закончилось, но как-то все неправильно. Я к бою готовился, а тут… Как говорил классик – грозу пронесло пустяком.

А в вестибюле радостный Леонид Глебович уже рассказывал подоспевшим ажанам – тоже радостным, мешая русские и французские слова:

– Смотрю – идут. А я взял, да и пальнул. Раз. Потом второй, а они бежать, вот и все. Кто такие – не разглядел.

И все бы закончилось тихо-мирно отъездом полиции и моим обещанием завтра посетить полицейский участок, оставить официальное заявление о попытке неизвестных злоумышленников совершить нападение на торговое представительство РСФСР (хотя тоже как повернуть, а вдруг какие-то люди полюбоваться на старинный домик приезжали, а их напугали?), но один из настырных ажанов решил обойти особняк вокруг, а Петрович не успел предупредить, что этого делать не стоит.

Вспышка получилась знатная! Но все-таки Исаков не врал, объясняя, что грохоту да дыму много, но поражающий эффект слаб.

Так и хотелось написать, что полицейский отделался легким испугом, но, увы, испуг получился совсем не легким – до обморока и испорченного мундира. Если кто-то не верит – попробуйте наступить на петарду за полсекунды до взрыва. Красивая форма в одном месте подгорела, а в другом… э-э… как бы это лучше сказать… В общем, слегка подмокла.

Кажется, разозлившиеся полицейские собирались арестовать всех возмутителей спокойствия, а я начал препираться (с моим знанием французского это весьма непросто!). Скорее всего, ночевать бы пришлось в кутузке, но ситуацию спас Мосеев. Отведя меня в сторону, смущенно сказал:

– Олег Васильевич, ты бы дал парням на лапу.

– Много? – мрачно поинтересовался я, пересчитывая ажанов. Семь рыл… И на улице еще сколько-то… А я, между прочем, принципиальный противник коррупции. Но в камеру не хотелось.

– Да хотя бы сотню франков, – сообщил Глебыч, но, увидев мое перекошенное лицо, торопливо пояснил. – Сотню на всех. Им все равно нас отпускать придется, а так парни завтра в кабак зайдут, выпьют. По стаканчику хватит.

Эх, гулять, так гулять! Тихонько, чтобы никто не видел, вытащил из бумажника три сотни и передал Мосееву.

– Две сотни ажанам, а еще сотню пострадавшему.

Французы чего-то мялись, еще на что-то напрашиваясь, но тут уж сообразил Александр Петрович – главный виновник происходящего. Наверное, стоило его отдать полицейским, принести, так сказать, в жертву… Но жалко, он же как лучше хотел. Исаков, метнувшись в свою конуру, притащил оттуда бутылку водку и вручил полицейским, и те, весьма довольные, удалились. И чего они? Им тут едва-едва по глоточку выйдет.

Дождавшись отъезда стражей порядка, спросил у Мосеева:

– И почему остались?

– Случайно все вышло, – признался тот. – Мы собирались уйти, но у нас с собой бутылка была. Ну, увлеклись малость.

Правильно, если и увлеклась охрана, то самую малость. Попахивало от «легионеров», но не более. Народ запереглядывался, а я понял, что все хотят продолжения банкета.

Вот теперь уже Исаков отвел меня в сторону и шепотом попросил:

– Иваныч… тьфу ты, Олег Васильевич, у меня еще пара бутылок есть, давай… И закуску я щас соображу. Луковка есть, кусок сала. А, еще селедка. Хлеба нет, но обойдемся.

Да сколько же он пузырей-то привез?

По уму – надо было отправить охрану нести службу дальше, но у меня не хватило твердости. Будь здесь мои чекисты – хрен бы им, а не праздник, а тут уже перебор. К тому же, мужики (ох, как же я ненавижу это слово) нас только что спасли. Посему, приказав Петровичу и «легионерам» убрать невзорвавшиеся «фугасы» (женщины вернутся из ресторана, мало ли что), разрешил народу «добрать» до кондиции, плюнув на все уставные формальности.

Пока Исаков снимал «минное поле», а двое довольных «французов» накрывали на стол в комнатке у Петровича, я сподобился переговорить со старшим смены. Увы, ничего интересного он не сказал. Да, собрались уходить, но задержались. Желания умирать за торгпредство не было, думали, успеют смыться. А он выходил отлить, услышал, что неподалеку остановилась машина или две. Был бы трезвым, то смылся бы, а так… Сказал мужикам, вытащили револьверы и стали палить в воздух. И тут опять шум моторов, злоумышленники уехали.

Ветераны императорской армии отмечали Новый год, а я, старый перестраховщик, уселся на площадке с уже остывшим кофейником. И ружья, кстати, так и остались лежать рядом. Вон, из комнатки Петровича уже раздаются повеселевшие голоса. Сейчас начнутся армейские воспоминания, потом петь примутся.

И тут раздался шум открывающейся двери… Я ругнулся – пятеро дураков, оставили дверь открытой, схватил ружье.

Отбой тревоги. В фойе вошла дочь графа Комаровского. Разумеется, все мои пьяницы тут же выскочили. Слава богу, что не наставили на Наташку револьверы.

С удивительным хладнокровием, словно блоковская незнакомка, пройдя меж пьяными, дыша духами и туманами, самая прекрасная женщина поднялась по лестнице, улыбнулась мне.

– Володя, можно тебя на минуточку?

Что-то она слишком спокойна… Но я покорно подчинился. Взяв меня за руку, Наташа повела вглубь коридора. Отойдя на несколько шагов, Наталья Андреевна развернулась и от всей души, а я бы даже сказал со всей дури, залепила мне такую пощечину, что мне показалось – в голове фугас Петровича разорвался. А когда я слегка прочухался, проморгался, прилетела пощечина по второй щеке. Такая звонкая, что стекла затряслись, а пьяная компашка с перепуга притихла. Упасть-то я не упал, но затылком в стенку врезался. И даже сознание не потерял, потому что перехватил руку Наташи, собиравшейся треснуть меня еще раз.

– Наташка, убьешь ведь…

– Да и… – добавила она непечатное слово неуместное в устах графини, – с тобой!

– Убьешь отца своего будущего ребенка?

Наталья отпустила руку. С удивлением посмотрела на меня.

– Как догадался?

А я ведь только пошутить хотел! Вообще-то взрослый мальчик, пора бы догадываться, что от некоторых утех могут появиться дети. Но все равно, неожиданно.

– Сердце подсказало, – соврал я, обнимая Наталью. – Завтра же пойдем в мэрию или куда здесь ходят, зарегистрируем брак.

– Пойдем, – вздохнула она. – Только дай-ка я вначале тебе еще разочек врежу…

И что тут скажешь? Если беременная женщина хочет, придется выполнять капризы.

Я отстранился, опустил руки по швам, зажмурился. Так вот стоял и ждал. Устав ждать, приоткрыл один глаз и недовольно спросил:

– Так ты бить-то будешь или что?

Ну вот… пойми этих женщин. Наташка уткнулась в меня и зарыдала.

– Дурак ты, Вовка, и сволочь. И как за такого замуж выходить?

– Ну и ладно, – усмехнулся я, прижимая к себе невесту. – Не пойдешь, так и не надо. Я тогда фальшивую справку составлю, что мы муж и жена. И печать торгпредства шлепну. Не гербовая, но хрен с ней, на первое время сойдет. Потом попрошу Калинина – он собственноручно бумагу с печатью выправит.

Я же говорю: пойми этих женщин. Инопланетяне. От слез Наталья перешла к смеху.

– И зачем?

– Вне брака рожают только падшие женщины, – важно заявил я. – А разве я могу допустить, чтобы ты стала падшей? Нет, я определенно тебя должен спасти. И ребенок должен иметь законного отца.

Вытащив из кармана носовой платок, принялся вытирать слезы Наташе. Моя подруга, отобрав платок, высморкалась и покачала головкой:

– Нет, следовало бы еще разок тебе врезать.

– В следующий раз, – пообещал я и спросил: – Скажите-ка лучше, товарищ Комаровская, чего же ты прилетела, словно ошпаренная? Как узнала?

– А что узнавать? – усмехнулась Наталья. – Сидим в ресторане, поднимаем бокалы. Смотрю, Александр Петрович тихонько встает и куда-то уходит… Думаю, по своим делам, в мужскую комнату. А минут через пять влетает молодой человек – я его где-то видела, кажется, в Москве, но не уверена, и к Книгочееву, пошептаться. Я все не разобрала, но поняла, что кто-то засранец… А дальше я про сверточек вспомнила, который ты в сейф просил положить, уже и думать не стала, выскочила, такси взяла и сюда.

Вопрос – кто еще засранец? Потылицыну голову откручу, когда увижу. Ишь, решил перепроверить, поросенок, приперся, всех напугал. А что самое скверное, рассекретился.

– Наташ, тебе волноваться вредно, – вздохнул я.

– Ага, вредно. Я думала, помру по дороге… Приехала, вроде и ничего. Торгпредство на месте, не горит. Правда, гильзы валяются, и порохом пахнет. Бьюсь об заклад, сейчас остальной народ приедет, начальника своего спасать. Я бы на их месте еще подумала. Рассказывай, что тут случилось?

– Давай потом? – попросил я. – Если сейчас вся братия явится, надо хоть что-то организовать, Новый год все-таки. У женщин какие-то припасы оставались. Можно бутербродов настрогать. Помогай мужу выкручиваться.

Наталья посмотрела на большие часы, висевшие в вестибюле, усмехнулась.

– Новый год десять минут назад пришел…

– Во Франции, – уточнил я, помнивший, как при пересечении границ начинаешь нервно крутить стрелки часов. На сотовом, слава богу, все само устанавливается.

– Слушай, а ты не совсем безнадежен, – похвалила меня Наталья. – И чего стоишь? Давай, организуй свою пьяную братию, пусть столы расставляют.

Глава двадцатая вторая. Второе явление Блюмкина

– Есть что-нибудь интересное? – поинтересовался я, поздоровавшись с Мосеевым, опять заступившим старшим по смене.

– Никак нет, – доложил тот. Помешкав, пожал плечами. – Ну, разве что типчик один болтается. Парни по смене передавали: второй день торчит, близко не подходит, прячется.

– Из ажанов? – заинтересовался я.

– А хрен его знает, – хмыкнул Глебыч. – По обличью, вроде, и непохож. Но могли и в цивильное переодеться.

В последние дни переодетых полицейских возле торгпредства не наблюдалось. И постоянного поста не поставили, хоть и обещали. Я понимаю французов. Первое время шпики толклись, но мы себя ни в чем подозрительном не замарали, штурмовать Елисейский дворец не пытались, и в сговоре с французскими коммунистами не замечены. Посему, на нас плюнули и перевели филеров в те места, где нужнее. За теми же эмигрантами наблюдать. Они, гады такие, порой ведут себя агрессивно. Вон, покушения на меня устраивают, нападение на торгпредство совершили. Взяла бы французская полиция злоумышленников отыскала, за жабры взяла, так нет, никаких следов. Потылицын, правда, определил, кто пытался на нас напасть, даже адреса вычислил, а что толку? У нас прямых доказательств нет, в полицию не сдашь. Если только самим напасть, сработать на опережение, чтобы попытку номер два не сделали, но нельзя. Не тот случай, чтобы в чужой столице собственную гражданскую войну развязывать. Нет, я бы попробовал, но есть кое-какие «но». Отыскать в Париже отморозков, вооружить их и отправить по указанному адресу не так и сложно. Я даже выяснил, что услуга обойдется не так и дорого – по пять тысяч франков на рыло. Могу позволить, да и окупятся эти деньги. Другой вопрос, а кто этим станет заниматься? Себя, любимого, сразу же отметаю. Перерос я такие акции, а Никита Кузьменко не дорос. Александр Петрович кадровый офицер. В строй новобранца поставят, штабс-капитан из него бойца сделает, но с неорганизованной массой не справится. Потылицын сможет, но кавалер сейчас плотно по институту Кюри работает, что в сто крат важнее. Книгочеев? Не знаю… может, сумел бы, но Александр Васильевич в данный момент занимается аналитикой и систематизацией антисоветских групп и конкретных лиц, выявленных Потылицыным и Холминовым и обдумывает, как бы нам половчее эти группы между собой стравить, чтобы и Францию побеспокоить, и чтобы до России не дошли, а осели где-нибудь в Новой Каледонии, на трудовой вахте… Так что маленькая война отпадает.

Подозрительных субъектов со стороны сопредельных государств до сих пор не замечено. Одно из двух. Либо британцы вкупе с прочими англами или саксами работают слишком профессионально, что мы их не видим (но это вряд ли!), либо надзор пока не установили. Второе мне кажется более вероятным. И не потому, что мы никому неинтересны, а по более прозаическим причинам. Европейские государства насквозь бюрократические. Чтобы установить слежку за советским торгпредством нужны специальные люди, следовательно, понадобятся деньги. Увеличение бюджета, согласование и все прочие прелести, так знакомые мне что в этой, что в той истории. Или вам кажется, что у бриттов нет проблем с финансированием?

Опять-таки, маловероятно, что деньги станут тратить на «топтунов». Нерационально и расточительно. Следует ждать другого. Вот когда уже «устаканятся» дипломатические отношения, в евростолицах появятся наши посольства и консульства, следует ждать и провокаций, и вербовок, и всего прочего. Конечно же, обольщаться не стоит. Потому на всякий случай я подозреваю французский персонал: и тетенек-уборщиц (уж слишком аккуратно моют полы, стараясь рассмотреть каждую бумажку), и дедушку садовника (что-то часто заглядывает в окна), и даже обоих адвокатов. Вот этих-то больше всего, потому что знают если не о всех, то о части наших делишек.

Так что упоминание о подозрительном типе меня заинтересовало. Плюнуть бы да и сидеть себе в миссии, благо, дел в городе не предвиделось, так ведь нет, любопытно. Да и Кузьменко нужно малость понатаскать. Мы с ним как-то обсуждали некую ситуацию, а теперь пойдем, потренируемся. Заодно поищем себе приключений на пятую чакру. И повод есть! Нужно купить новое пальто. Старое, со штопкой на плече, хотя и отменно выполненной (признаюсь, работа не моя, а супруги графа Игнатьева), но в глаза бросается. Наташа уже спрашивала, соврал, что напоролся на гвоздь. Не думаю, что поверила. С некоторых пор Наталья Андреевна пытается сопровождать меня на прогулках, а свой пистолет уже носит не в ридикюле, а в кармане, или заставляет меня брать с собой провожатых. Подозреваю, что скоро охрана, приставленная к Наталье как к сотруднику Коминтерна, начнет охранять и меня.

Первым из миссии вышел Никита Кузьменко в моем пальто. Парень пониже меня сантиметров на пять, но разница скрадывалась шляпой.

Подождав, пока Никита отойдет подальше, а тот типчик, что пасся около торгпредства, отправится следом за ним, тронулся в путь и я одетый, как вы уже догадались, в пальто Никиты.

Как я уже говорил, наш квартал перестройка барона Османа отчего-то не затронула: хватало переулочков, закоулков, где когда-то католики резали гугенотов, или, напротив, гугеноты душили католиков.

Я шел не спеша, посматривая в спину нежданного «топтуна» и понял, что эту одежду я уже видел. Да, одет в то самое пальтецо, из которого мы выпарывали бриллианты.

Никита, как оговорено сценарием, исчез, а Яшка Блюмкин, не удосужившийся изучить город Париж, в растерянности остановился. И тут мы и взяли убийцу Мирбаха в «коробочку».

– Солнышко, руки-то подними, – ласково попросил я Блюмкина, приставив ему в поясницу указательный палец левой руки, зачем-то добавив. – Хенде хох!

Дождавшись, когда Яков изобразит немца под Сталинградом, обшарил его карманы, потом рукава. Странно, но оружия нет. Развернув Блюмкина лицом к себе, чуть не ахнул – нос свернут, под левым глазом цвел такой здоровенный фингал, что им впору улицы освещать.

– Однако… – только и сказал я.

– Аксенов, не будь сукой, накорми…

– Ну ты наглец, – с восхищением сказал я, примеряясь к его здоровому глазу.

От Яшки мой жест не ускользнул – отшатнулся и закрыл лицо руками.

– Аксенов, не бей…

– А тебя не Аксенов станет бить, а Кустов или еще кто-нибудь, – хмыкнул я и приказал Кузьменко. – Никита, у тебя удар послабже, долбани дяденьку по затылку, чтобы умнее стал.

– Есть.

– Да все, все, товарищи, понял я! – завопил Блюмкин. – Товарищ Кустов, не бейте… Меня уже и так отдубасили.

Я дал Никите отмашку, чтобы не трогал. Мне самому отчего-то стало жалко прожжённого авантюриста. Блюмкин, конечно же, сукин сын, но это наш сукин сын, и лупцевать его имеем право только мы.

– И кто тебя так сердечного отметелил? – поинтересовался я.

– Отметелил? А, отмутузил… Долго рашказывать.

Ух ты… Так ему, бедному, еще и стальные челюсти вынесли.

– Ладно, пойдем, что ли, – вздохнул я, а чтобы Яшка не напрягался, уточнил. – Накормим тебя, убогого.

Отпустив Никиту, повел бедолагу в какую-то забегаловку, где обедали грузчики, бандиты и недорогие проститутки. Заказав парню супчик из потрошков, багет и бутылку дешевого вина, я подпер кулаком подбородок и, словно любящая бабушка, наблюдал, как жадно ест Яков Блюмкин, проглатывая не жуя.

– Правильно меня предупреждали, чтобы с тобой не связывался, себе дороже, – сквозь чавканье проговорил Яша, опустошая тарелку и зачищая ее кусками багета. – Дурак, не поверил.

Похоже, Блюмкин готов облизать и саму тарелку, и я не выдержал, кивнул гарсону – повторить.

Вторую тарелку Яков ел уже обстоятельнее и спокойно, пытаясь жевать беззубыми деснами. Эх, надо ему каши взять, что ли.

– И кто же это тебя предупреждал?

– Я к Артузову подходил, знаю его, еще Фраучи звался, и знаю, что вы с ним друзья. Так тот сказал: Яков, если ты к Володе со своими выкрутасами подойдешь, схлопочешь по полной и в дураках останешься. А если какую гадость сделаешь за его спиной, потом не обижайся.

– А чего же связался-то? – спросил я.

– Не поверил. Думал: мотал я таких Аксеновых… А ты и впрямь…

– Только, извольте обращаться ко мне на вы, – хмыкнул я. – Я с вами, гражданин Вишневский, сиречь, Киршенбаум, гусей не пас. И еще, вы мне, гражданин хороший, и на хрен здесь не нужны и на два хрена, а я вам нужен. Так что излагайте – чего хотите? Для чего вы во Францию прибыли, ко мне явились? Нет – до свидания. Обедом я вас накормил, потом рассчитаетесь.

Я сделал вид, что собираюсь встать и уйти, но Блюмкин остановил.

– Олег Васильевич, мне нужна ваша помощь…

– Слушаю вас, – сделал я такой официозный вид, что самому стало противно.

– Может, не здесь? – робко поинтересовался Яков, оглядываясь по сторонам.

Посетителей, за исключением двух усталых девушек завтракавших после ночной смены (ли ужинавших?) нет.

– Эти по-русски не понимают, можно свободно.

– Ладно, – вздохнул Блюмкин. Подняв взгляд, многозначительно сказал: – Мне высокие товарищи, имен называть не стану, дело важное поручили. Э, чего уж там… Лев Давидович поручение дал. Деньги наличные нужны, лучше в долларах. Сказали: наше торговое представительство поможет. Дескать, Аксе… Кустов – человек ушлый, наверняка, уже и связи приобрел, сделает. И про то, что вы у Игнатьева деньги должны взять, тоже сказали.

– Тогда объясните, гражданин Киршенбаум, какого… нехорошего слова… вы просто не пришли ко мне и не сказали: мол, товарищ Кустов, помощь нужна?

Блюмкин в ответ лишь развел руками и улыбнулся с виноватой улыбкой, в которой если и проглядывала наглость, то самая малость.

– Думал, на шару вас взять. И брюлики сбагрю, и что-нибудь поимею.

– Брюлики? – сделал я заинтересованный вид. – И что за брюлики?

– А нету у меня больше брюликов, – злобно выдохнул Яков, а потом разразился тирадой – Гроз зол аф дир ваксн[1]!

– А если по-русски? – попросил я, поняв, что Яшка желает кому-то умереть, или что-нибудь в этом роде.

– Да хоть по-русски, хоть по-французски – рыло мне начистили, зубы выбили, сволочи! Ну хрен с ним и с рылом, и с зубами. Я поручение Льва Давидовича не выполнил. Как мне теперь домой возвращаться?

Вот те на… В эту минуту Яша Блюмкин напоминал самурая, не выполнившего приказа даймё. Еще немного и себе харакири сделает. Или как там правильно-то? Сэппуку? Впрочем, не суть важно, но я начал понимать, откуда «росли ноги» в репрессиях тридцатых годов, и отчего с троцкистами поступали настолько сурово. Ишь ты, Лев Давидович! Сколько же ты таких самураев вырастил?

– Давайте еще разок и по порядку. Что за брюлики, кому вы их собирались продать, отчего сделка не состоялась, – вздохнул я, словно бы и понятия не имел о бриллиантах. И даже совсем-совсем не догадывался, отчего это сделка не состоялась.

– В общем, бриллианты у меня были, двенадцать штук, – начал повествование Блюмкин. Хитренько поглядев на меня, спросил. – А догадаетесь, товарищ Кустов, куда я их спрятал?

– Ну, Яков, мне-то откуда знать? – повел я плечами. – Не в одежде, я сам проверял.

– А вот хрен тебе, то есть вам, в одежде и были! – торжествующе заявил Блюмкин. – Только не в штанах и не в клифте, а знаете где?

– Понятия не имею, – очень правдоподобно хмыкнул я.

– В пальте зашиты!

– В пальто? Да кто же в пальто драгоценности прячет? – вытаращился я на Якова.

– Вот! – воздел Блюмкин вверх указательный палец с траурной каймой под ногтем. – И все так думают, что в польтах бриллианты не прячут. Мол, пальтишко снимают, его и потерять можно, а зашивают в пиджаки да в подштанники. А кто умный искать начнет, тоже и в клифтах, и в ширинке проверять станет.

– Ну, дорогой товарищ, вы голова, – с уважением сказал я, стараясь не рассмеяться. – Так и в чем же проблема-то?

Главный авантюрист Советской России тяжко вздохнул и поведал мне грустную историю, как нашел в Париже надежных людей, договорился с ними о продаже двенадцати бриллиантов, но они его избили, отобрали и драгоценности, и все наличные деньги. Да еще и обвинили в том, что пытался их надуть, продав стекляшки вместо драгоценностей.

– Так может, это и на самом деле стекляшки? – осторожно поинтересовался я.

– Какие стекляшки? – окрысился Яков. – Я хоть не цойреф[2], но кое-что понимаю. Я эти брюлики сам в Гохране получал, каждый в бумажечку заворачивал, зашивал. И шовчик мой аккуратненький, его никто повторить не сможет!

То, что никто повторить не сможет, это Яша погорячился. Старые большевики, в особенности женского пола, многое могут.

Я попытался выяснить: что это за такие надежные люди, но натолкнулся на стену молчания. Понял лишь, что какие-то адреса Блюмкин получил еще в России от эсеров. Странно. Социал-революционеры его же к смерти приговорили? Впрочем, эсеры бывают разные. И вообще, вопросов много. С чего вдруг Троцкому деньги понадобились? Или у него свои закончились? И какого лешего сюда толкать приехали? (Тьфу ты, почти в рифму.)

– А вот скажите-ка, Киршенбаум, поближе бриллианты продать нельзя[3]?

– А где ближе? – хмыкнул Блюмкин. – В Англию, на аукционе? Так там хозяева могут найтись. В Польше или Германии? В Германии нынче никто не купит, а в Польшу мне хода нет, там Савинков. А тут, как-никак, торговое представительство.

– Все ясно, – кивнул я. – А что от меня-то хотите?

– Сто тысяч долларов.

– А морду тебе вареньем не намазать?

– А пятьдесят?

– Блюмкин, – не выдержал я. – За пятьдесят штук я тебе морду прямо банкой намажу, без варенья. Хочешь?

– Ладно, хотя бы двадцать, – вздохнул Яков.

Нет, в этом мерзавце есть какое-то обаяние, определенно. А говорить в сотый раз, что я в жизни не сталкивался с такими наглецами не стану. А… уже сказал.

– Вот скажи, дорогой ты мой человек, – назидательно проговорил я. – Отчего я должен дать тебе деньги? От любви к товарищу Троцкому? Предположим, я люблю Льва Давидовича. Я его просто обожаю. Троцкому я дал бы и сто тысяч, и миллион, если бы имел, но причем здесь ты? А даже предположить… Яков, только только предположить, что я готов расстаться… ну, скажем, с сотней долларов, а это пятьсот франков, то что я с этого буду иметь?

– Вот, это уже деловой подход, – обрадовался Блюмкин. – Но мне нужно двадцать тысяч. А что ты с меня можешь поиметь, скажи сам.

– А что с тебя взять-то? Я же в торгпредстве служу, чем ты мне помочь сможешь? Ты уже попытался торговать, вон, с побитой рожей ходишь.

– А ты не ухмыляйся, – помрачнел Яков. – Что с меня взять? А ты с меня можешь чью-нибудь жизнь взять… Скажи, кого пришить нужно?

Хм… А ведь интересная мысль. Я-то недавно жалел, что у меня людей нет для небольшой войнушки. Может, Блюмкину это и поручить? В Париже недавно, языка не знает, а уже успел и в морду получить и едва бриллианты не продал. Я бы так не сумел. И совесть у меня останется чистой. Как ни крути, но я и помог товарищу Блюмкину с его мытарствами. Хотя… мог бы и как человек прийти, избежал бы многих бед. А так, сам виноват.

– Скажи-ка мне, Яша, а ты людей найти сможешь?

– Смотря для чего, – усмехнулся Яков, обнажая пару уцелевших стальных коронок. – Если для этого (провел ребром ладони по горлу), то не проблема. В Париже много кто околачивается, за десять тысяч франков отца родного убьют.

– Двух.

– Не понял?

– Двух отцов, – уточнил я. – Один отец пять тысяч стоит. А два, соответственно десять.

– Ишь, не знал, – хохотнул Блюмкин, мотнув нечесаной и давно не мытой башкой. – Но все равно, деньги понадобятся.

– Видишь Яков, с тобой сплошные расходы. Но насчет денег для исполнителей, разговор особый. А вот тебе придется свои отрабатывать. Так мы с тобой на скольких тысячах договорились? На пяти?

– Не-а, товарищ Кустов, не пойдет. Мне приказано: хотя бы по тыще долларов за брюлик. Двенадцать тысяч, как хошь… Эти бриллианты из букета императрицы выломаны, но там еще штук двадцать осталось.

Букет, это у нас что? Видимо, какое-то ювелирное украшение в виде букета. Да, ребята. Двенадцать бриллиантов от десяти до двадцати карат за двенадцать штук баксов. Этак весь Госхран за бесценок уйдет.

– Значит, сделаем так, товарищ Киршенбаум. Я вам пока сотню франков дам на гостиницу и расходы. Как заселитесь, позвоните в торгпредство, сообщите адрес. Я бы посоветовал «Виолетту», гостиница неплохая, берут недорого. Но вы сами смотрите, не навязываю. Лишнего по телефону не болтать, с вами свяжутся, с оружием помогут, денег подкинут. Сколько народу понадобится, пока не знаю, сообразим. Но можно потихонечку присматриваться, подбирать. Ну, а как выполните, отстегну вам двенадцать… даже тринадцать тысяч. А товарищу Троцкому скажете – мол, нашел Кустов покупателя, брюлики продал. По рукам?

[1] Примерный перевод с идиша «Чтобы над тобой трава выросла».

[2] Ювелир

[3] Вот здесь Аксенов зря удивляется. В 1920 году мы продавали бриллианты в Ирландию, через Людвига Мартенса в США.

Глава двадцать третья. Блондинка из торгпредства

В прежней жизни я был «совой», но в Советской России пришлось становиться «жаворонком». Вот и теперь – Наталья дрыхнет, ей можно, а мне нужно пойти в кабинет, посмотреть скопившиеся за вчерашний вечер бумаги, почитать газеты.

Так, что тут у нас? Счет на поставку рыбьего жира в количестве тридцати тонн. Сколько? Пятьдесят тысяч франков? Многовато, не кажется? Впрочем, берем. Сто тонн маргарина за двадцать тысяч. Тоже надо, подписываю. А здесь у нас кукурузная мука, доставленная аж из Аргентины. Надеюсь, жучок не завелся? Ладно, хрен с ним с жучком, а муку покупать надо.

И что, все бумаги? А, так я еще вчера все просмотрел, подписал, эти остались «вылеживаться». Вчера, кстати, принесла нелегкая одного изобретателя, что предлагал купить новейшую методику уничтожения минных полей с помощью направленных взрывов. Правда, он не сказал, откуда должны происходить взрывы и кто же их должен направлять? Дескать – это и есть секрет, но он готов его открыть за каких-то пять миллионов франков. С лестницы я его не спускал, но достаточно вежливо предложил обратиться к правительству Франции. Мол – так патриотичнее.

Как говаривал известный профессор – не читайте газет. Правда, он это сказал по поводу советских, но поверьте, французские и английские ничуть не лучше. Мало фактов, зато очень много пустопорожних слов, авторитетных мнений и идеологии. Беда лишь в том, что я по своей должности обязан читать свежую прессу. К тому же, своих газет уже давненько не видел, а надо знать, что творится на исторической родине.

Газеты – английские вечерние и французские утренние ждут, а Светлана Николаевна, золотой человек, уже и кофе сварила.

А что в английских газетах пишут? Увы, о Советской России там почти ничего не было. Хотя… На днях упоминалось, что Британия собирается отправить в Норвегию свои военные корабли, защищать дружественное королевство от советской угрозы. Где она угроза для Норвегии, не сказано. Уже с неделю пишут о концентрации войск РККА на северном направлении, не указывая, впрочем, конкретного места.

Так, а что считать «северным направлением»? Северный фронт, где я немного повоевал, это Архангельск и Мурманск. Десанта Антанты там не высаживалось, это точно, тогда что получается? Думается, окромя Финляндии, ничем другим это быть не может. Финнов немного подвинуть – святое дело, нечего им границы поблизости от Петрограда устраивать. Подальше, еще подальше, можно до Выборга, а лучше – еще и за него, километров на двести.

А с Норвегией, из-за Шпицбергена, мы воевать не станем, да и не сможем. Вот, появится сильная база военно-морского флота РСФСР, тогда поглядим. И что за советская угроза? А ларчик-то просто открывается. Вон, в сегодняшнем номере «Таймс» часть депутатов выразили недоумение по поводу наглости норвежцев, собравшихся, в нарушение всех норм международного права, установить четырехмильную охранную зону, вместо трехмильной. Мало того – парламентарии чрезвычайно возмущены тем фактом, что Норвегия задержала английский траулер в Варангер-фьорде на том основании, что эта территория принадлежит Норвежской короне.

О проблемах во взаимоотношениях Англии и Норвегии я знаю еще с Архангельска. Норвежские рыбаки ловят рыбу с небольших судов у самого побережья или недалеко от берегов и их жизнь, жизнь их семей зависели от улова, от того, в каком количестве пришла рыба к берегу и пришла ли вообще. Английский траулерный рыболовный флот для простых рыбаков – скопище стервятников и пиратов, зачищающих рыбные места и вытесняющие мелкие суденышки. Стало быть, английская «доброта» и желание оградить простых норвежцев от агрессии Советской России – это всего лишь прикрытие. А ведь придется Норвегии подчиниться Джону Булю. И охранную зону подвинут, и присутствие аглицких траулеров неподалеку от своих берегов сглотнут.

Кажется, с английской прессой все. Ничего интересного. А что там с французской?

В том обилие информационных изданий, имеющихся во Франции (кажется, я об этом уже говорил?), выбрать именно те, что вам нужны, чрезвычайно сложно. Посему, я читаю «Фигаро» и «Журналь де деба», а иногда «Юманите». «Фигаро», потому что он, в некотором роде, отражает интересы нынешней правящей партии, а «Журналь», иной раз, содержит и аргументы оппонентов. Да и само название можно перевести как «Газета споров» или «Дискуссионный листок».

В «Фигаро» новостей из России почти нет. Вот, разве что, корреспондент из Варшавы сообщает, что польское правительство направило ноту мистеру Хью Гибсону, полномочному посланнику Соединенных штатов в Польше по поводу вмешательства американских граждан во внутренние дела республики. А суть вмешательства любопытна – один из американских нефтяных картелей начал вести переговоры с Советским правительством о концессионной добыче нефти где-то в Скиднице. Или в Схиднице[1]? Я не враз и понял, где это есть, но дальше написано, что недалеко от montagnes des Carpates. Значит, где-то в Карпатах. Еще год назад, я бы вытаращил глаза, похлопал ими и спросил – а что, в Карпатах есть нефть? – но теперь-то знаю, что есть. Недавно смотрел данные по добыче нефти за тысяча девятьсот девятый год и к своему огромному удивлению обнаружил, что Австро-Венгрия давала пять процентов от мировой добычи нефти, и большая часть добычи приходилась на Прикарпатье. И метод изготовления керосина изобретен во Львове. Надо было внимательнее запоминать карту полезных ископаемых СССР, но где же упомнить все? Там от этих условных обозначений в глазах рябило. Железо – черный треугольник, каменный голь – квадратик, а нефть, насколько помню, изображалась в виде вытянутой трапеции черного цвета.

Значит, американцы подсуетились, хотят добывать нефть в Карпатах, и уже договариваются с нашим правительством, а поляки, считающие Львов и прилегающие территории частью Польши, обиделись. Спрашивается, какой можно сделать вывод? Во-первых, мир с Польшей мы пока не заключили, и территория остается спорной. Во – вторых, иностранные государства восприняли новую экономическую политику всерьез. Это уже хорошо. В-третьих… А может нафиг американцев, сами справимся? Или пока не справимся? Нет, скорее всего, пока не справимся. Значит, надо принимать помощь, делиться прибылью, а потом сделать ручкой – мол, спасибо, до свидания.

Да, а что ответил посол США в Польской республике? Что и следовало ожидать – Соединенные штаты не признают существования РСФСР, но не могут запретить гражданам СШАвести переговоры во имя собственных интересов. Америка – свободная страна!

Что еще интересного? Ага, любопытненько. В «Журналь де деба» обсуждается вопрос – почему на французской бирже вдруг выросли котировки облигаций государственного займа Российской империи? Кто-то это связывает с обещанием Советского правительства рассчитаться с долгами в самое ближайшее время, но обращение к официальным представителям России в Париже, имевшихся в количестве трех человек – бывшему военному атташе Игнатьеву, послу Временного правительства Маклакову и начальнику торгового представительства России Кустову. Первые два представителя что-то комментировать отказались, а в офисе третьего, им ответили очень нелицеприятно и нецензурно.

Интересно, когда это к нам обращались и кто им так отвечал? Точно, не я.

Выглянув из кабинета, позвал секретаршу.

– Светлана Николаевна, на минутку…

Наша пламенная антисемитка тотчас же явилась. Хорошо, что без револьвера.

– Что Олег Васильевич?

– Светлана Николаевна, а к нам обращались из французской газеты? – поинтересовался я.

– Обращались, – любезно ответила секретарша. – Вчера позвонили по телефону, просили назначить встречу, но я отказала. А тут они принялись спрашивать – будут ли официальные комментарии по поводу уплаты советским правительством по французским кредитам? Но я ответила, что не знаю. И вообще, мы частная фирма, не наше дело обсуждать правительство и давать официальные комментарии. Но журналисты такие наглые, начали от меня чего-то требовать… Ну я их и…

– По матушке? – вздохнул я.

– Нет, что вы, как можно? – сделала честные глаза секретарша. – Я их и всего-то попросила…

Секретарша отчего-то замялась, но особого смущения не выразила. Пришлось подпустить металл в голос.

– Куда вы их попросили?

– Ну, я их попросила пойти к Кулнэ.

– Кулнэ? Ни разу не слышал. Это на каком языке матюг? – заинтересовался я.

– Это не мат, товарищ Кустов. Кулнэ – это женщина-рыба.

– У кого? На каком языке?

– У манси. Манси – это народ такой, – принялась объяснять женщина, но я ее опять перебил. – Ну, я знаю, что манси – финно-угорская народность, проживающая в Сибири. Чего вы журналиста к рыбе послали?

– Так вы же сами нам приказали нецензурно французов не посылать. Вот я их и послала к Кулнэ.

Я посмотрел на Светлану Николаевну. Вообще-то, я ее понимаю. Журналисты народ вредный и въедливый, кого угодно достанут. Но Светлана-то Николаевна, хоть и подпольщица, борец с Колчаком, женщина интеллигентная, гимназию в Тобольске заканчивала!

– Светлана Николаевна, вы понимаете, в чем ваша главная ошибка? – поинтересовался я тихим и, стало быть, очень противным голосом.

Моя секретарша сделала вид, что ей стыдно, потупила голову и тоном нашкодившей, но очень хитрой старшеклассницы, сказала:

– Не смогла соблюсти революционную выдержку.

– Ответ неправильный, – выдохнул я.

– Тогда не понимаю, – искренне призналась она.

– Вина ваша не в том, что журналиста к рыбам отправили, а в том, что вы мне об этом не доложили. Я открываю газету – а там наше торгпредство поминают. Оно нам надо? Отобьюсь, конечно же, не в первый раз, но мне хотя бы знать, что же случилось во вверенном мне заведении.

– Вот, теперь поняла, осознала, – кивнула Светлана Николаевна. – Сама бы за такое своего подчиненного вздрючила… – Призадумавшись, женщина хмыкнула. – А ведь я поняла, отчего я вам не доложила. Сама когда-то принимала решения, не посчитала нужным сообщать. И какое придумаете наказание? Выговор? Или полы?

Ох уж эти полы! Понимаю, я где-то нехорошо поступил, приказав женщине мыть полы на пару с «залетчиком», но она сама виновата – незачем было спорить с начальником, да еще в присутствии коллектива. Правда, в знак протеста перед начальником-самодуром полы и окна в торгпредстве принялись мыть все женщины (включая Наталью!), а также примкнувший к ним Александр Петрович. Если честно, мне было немного стыдно, но отменять свое решение я не стал, а иначе начнут по любому вопросу устраивать профсоюзные собрания.

– У меня не торгпредство, а этнографический музей имени князя Тенишева, с лингвистическим уклоном… – вздохнул я. – И полы вы не одна мыли, а вместе с трудовым коллективом. Сплачивает, знаете ли, физический труд.

– Только не говорите – блин. – усмехнулась секретарша. – Это тоже эвфемизм нехорошего слова. Вон, Александр Петрович теперь, чуть что – все блин, да блин.

– Зато матом не кроет, – усмехнулся я и спросил. – И чего же эта… как там ее? Кулмэ, рыбой стала?

– Она поначалу была женщиной, ее хотел взять в жены болотный дух – не помню, правда, как его имя, но она отказалась, – охотно пояснила женщина. – За это он ее в женщину-рыбу и превратил. Наш преподаватель этнографией увлекался, а я ему помогала. Кстати, мы и в этнографическое бюро анкеты отправляли, и сообщения о манси.

Я только махнул рукой. Подобрали мне сотрудников НКИД… Вон, посылают журналистов… к женщине-рыбе. Но хоть не на три буквы, и то ладно. И наказать-то как-нибудь надо.

– Ладно, на первый раз делаю вам замечание, – решил-таки я. – Будем считать это издержками и недопониманием. Главное, что вы поняли, что поступили неправильно.

Показалось мне, или нет, но Светлана Николаевна вздохнула с облегчением. Мытья полов она бы не испугалась, но самодур-начальник может и с работы выгнать. У нас ведь не государственная организация, а частная, и я, стало быть, не обязан печься о благополучии подчиненных.

– Олег Васильевич, если хотите, я вам могу переводы статей из газет сделать, – предложила Светлана Николаевна. – Я для Александра Васильевича работу делаю, но у меня ум за разум заходит.

– А что за работа? – заинтересовался я.

Товарищ ротмистр к порученному делу отнесся очень серьезно. Закупил все монографии семейства Кюри, сборники статей и, даже добыл подшивки старых журналов «Nature» со статьями Резерфорда. «Nature», хотя и считается научно-популярным журналом, но для невежд, вроде меня, сойдет и для Политбюро тоже. А еще он приобрел «Comptes rendus de l’Académie des Sciences»[2] со статьями физиков и «Journal de Physique et Le Radium»[3]. Вот этим может и сам Иоффе заинтересоваться, и ученикам дать почитать.

– Лабораторные журналы и отчеты института Кюри, – сообщила Светлана Николаевна, потом пожаловалась. – Отчеты я кое-как перевела, а вот с лабораторными журналами плохо. Сплошные цифры, какие-то сокращения.

М-да… Увлекся Александр Васильевич, определенно. Вряд ли отчеты, а уж тем более лабораторные журналы поймет неспециалист. А журналы, как мне кажется, и специалист не поймет. Но если уж раздобыл, не возвращать же обратно? Да, а зачем переводить-то было? Пусть на «Большой земле» разбираются. Впрочем, Книгочеев человек основательный. Видимо, хотел сделать предварительную оценку своих приобретений, а с языком не очень в ладах. Но он же как-то умудрился приобрести всю эту… Нет, пока не могу сказать – макулатура это, или стоящие документы.

Надо будет выяснить – у кого экс-жандарм покупал отчеты? Этак и наследить можно. Впрочем, Книгочеев волчара битый, должен принять меры предосторожности.

– Лабораторные журналы можно не переводить, – приказал я секретарше. – . Скажите Александру Васильевичу, что он молодец, пусть продолжает работать в том же духе. И пусть он ко мне зайдет.

– А еще, можно вопрос? Или просьбу… – Стушевалась Светлана Николаевна. – У вас нет ли какой-нибудь работы поинтереснее? Понимаю, я сюда секретаршей направлена, но скучно мне. Я бы не в ущерб основной работе.

Ишь ты, скучно ей. Того и гляди, попросится в помощь к Петровичу – создавать боевую группу и заготавливать оружие для разгрома обнаглевших контриков. Исаков, хоть и шифруется, но от дамы сердца мелочи не ускользнут.

– Подумаю, – кивнул я, показывая, что секретарша может занять свое место в приемной – комнатушке, смежной с моим кабинетом.

Когда Светлана Николаевна вышла, я призадумался. А ведь темная лошадка моя секретарша. Я знал, что она в прошлом подпольщица, была на связи с самим Смирновым- не того, что в Смоленске, а того, кто руководил Сиббюро ЦК РКП (б) и организовывал борьбу против Колчака. Если подумать, именно товарищ Смирнов обеспечил для Тухачевского победу в Сибири. И похоже, что Светлана Николаевна не рядовая подпольщица, раз говорит, что сама когда-то принимала решения, что «вздрючила бы подчиненного». Для руководящего работника перевод в секретарши – явное понижение. Но советское торгпредство в Париже – это вам даже не канцелярия губкома партии, а что-то повыше. Девочки-машинистки – Маша и Даша, особый случай, но все равно – брали с расчетом, чтобы и французский язык знали, владели стенографией и на машинке печатали. Возможно, я уже начинаю страдать паранойей, но вполне возможно, что Светлана Николаевна приставлена ко мне не просто как секретарша, а как наблюдатель. Вопрос только – кем? Может, поручить Исакову выяснить – на кого работает дама его сердца? Нет, обидится бывший штабс-капитан, а мне от него еще работа нужна.

Вернувшись к газетам, в расстройстве едва не упустил главную мысль – а почему на бирже растут котировки российских облигаций? И откуда вдруг слухи о выплате компенсаций? Слухи на пустом месте не возникают. Может, Франция собирается признавать Советскую Россию де-юре? Как ни крути, де-факто они нас уже признали, чему свидетельством является и наша делегация, и наше нынешнее торгпредство.

Так, что там еще пишут в газетах? А, едва не пропустил. В «Фигаро», с низу третьей страницы, написано, что по «эксклюзивным сведениям» редакции, поступившим из авторитетных источников, близких ко Второму бюро, в России наблюдается концентрация войск на Северном направлении – не менее ста семидесяти тысяч человек, в составе одной кавалерийской и трех сухопутных армий, а командующим туда назначен румын с фамилией Frounze.

Нет, определенно у меня сегодня день лингвистики. Что за румын у нас с фамилией Фроунзе? Тьфу ты, так это же Михаил Васильевич Фрунзе. Не иначе, собрались воевать с Финляндией, а сейчас сосредотачиваем там силы и средства, да еще и назначили туда Фрунзе. В той истории Михаил Васильевич брал Крым, потом воевал с Махно. Стало быть, в этой он станет сражаться с белофиннами. Интересно, а кто там начальником штаба? Если Петин, тогда финнам не позавидуешь.

Так, это ладно. С боевыми действиями разберутся и без меня. А вот что за «источники, близкие ко Второму бюро»? Впрочем, это тоже не важно. Журналисты всегда имеют собственные источники и, не обязательно это офицер оперативного управления, сойдет и писарь. А важно, что Второе бюро Генерального штаба Сухопутных сил Франции, откуда пришла информация – это разведка за рубежом, и контрразведка в воинских частях. Я не знаю, какие армии и сколько сил мы сосредоточили, но цифры вполне могут соответствовать реальным. А тут еще и количество армий указано, и фамилия командующего. Значит, что мне срочно требуется сделать? Все правильно, составить шифровку для Артузова, пусть проверяет. Пусть Артур Христианович ставит на уши особые отделы армий, дивизий, копает в штабах. Может, я и перестраховываюсь, но проверить обязательно надо. С французами мы сейчас не воюем, но если Франция имеет такой источник информации – ой-ой-ой… А ведь инфа-то свежая, стало быть, не с нарочным поступала, а по другому. Телеграф? Радиосвязь? Есть вариант, что французы получили инфу от финнов. Реально? Нет, вряд ли.

Или рано Артуру слать шифрограмму? Вдруг так случится, что все эти «собственные источники» во Втором бюро – обычная туфта журналистов? Эх, мне бы сейчас самому в Россию, да заняться поисками крота, или кротов. А что я здесь могу сделать? Ну, стоит хотя бы попытаться. Но телеграмму Артузову я все-таки отобью. Мудрить не стану, только изложу факты. Но и самим следует поработать. Понятное дело, самого «крота» мы не установим, но если выясним, что он имеется, уже неплохо. А кому поручить? Хм… А ведь у меня имеется доброволец, жаждавший настоящей работы.

Светлана Николаевна поняла все сходу, и загорелась. Правда, она не знала, с какого конца приступать.

– Жаль, что вы к полырыбине послали журналиста «Журналь де деба», а не из «Фигаро», – вздохнул я. – Был бы повод прийти в редакцию, извиниться.

– Олег Васильевич, вы гений!

– В каком смысле? – спросил я с подозрением.

– Подсказали идею. Какая разница – кого я куда послала? Я женщина простая, глупая. Могла перепутать. Приду в редакцию, скажу, что я из советского торгпредства, хочу извиниться. Подумаешь, перепутала.

Я хотел сказать – мол, «включила блондинку», но не стал. Нет еще в обиходе ни блондинок, ни чукчей.

[1] Видимо, имеется в виду Сходница.

[2] Отчеты академии наук

[3] Журнал физики и радия.

Глава двадцать четвертая. Заметки о Франции

Наташка заплакала во сне. Тоненько-тоненько, словно обиженный ребенок. Опять какой-то кошмар приснился? Жалко девчонку. В свои тридцать с небольшим успела хлебнуть и тюрьмы, и ссылки, и предательства. Вон, проснулась, хотя ей, в отличие от меня, можно еще поспать часок-другой.

– Спи, чучело-мяучело, – с нарочитой грубостью сказал я, прикрывая мою любимую одеялом.

– Володя, а тебя снятся плохи сны? – поинтересовалась Наташа, приподнимаясь на локте.

– Бывает, – нехотя буркнул я. – А что такое?

– Понимаешь, сон мне приснился. Страшный и странный…

Наташа замолкла, пожала плечами.

– Рассказывай, – потребовал я.

– Снится, что иду по заснеженному городу. Ветер дует. Как-то все сыро и мерзко. Город, словно бы Петроград, но странный какой-то. Оконные стекла заклеены крест-накрест, какая-то сетка сверху. Может, кино снимают? Иду осторожно, берегу силы. Навстречу люди идут, словно тени. У меня одна мысль в голове – крысы сожрали паек, хлебные карточки, как дальше жить? И отчего-то понимаю, что скоро я упаду, а падать нельзя. Упадешь – смерть. А потом я все-таки падаю и понимаю, что умираю. Но вместо отчаяния – радость. Это что, мне уже ад начал снится?

Я вздохнул, и только погладил ее по голове, словно маленькую. Похоже, Наташке приснился сон о ее грядущей судьбе. Я знаю, что настоящая Наталья Андреевна умерла в сорок втором, а ее тело покоится в одной из могил на Пискаревском кладбище. Ответственный работник ЦК умерла от голода.

И мне самому недавно приснился сон. Жуткий и непонятный. Я стою, опираясь всем телом на бруствер окопа. Левая рука, замотанная грязными тряпками, болтается вдоль туловища. Вот те на, опять левая… Рядом разбитый «Максим», за ним мальчишка в драной гимнастерке, хотя уже метет снег, но нам не холодно. А спереди, куда я смотрю, лежат мертвецы в чужой форме. Их много. А нас… На дне неглубокого окопа – тоже мальчишки, но мертвые. И я почему-то знаю, что эти мальчишки – мои ученики. Нет, есть и живые. Вон, подтягиваются.

– Владимир Иванович, танки, – толкает меня в бок сосед.

Я набираю в грудь воздуха, чтобы сделать бойцу замечание – следует обращаться «товарищ младший сержант», мы же не в школе, но умолкаю.

И прямо на нас надвигаются танки с крестами, а между ними идут чужие самодовольные пехотинцы.

Танки…

Один… Два… Три… Четыре…

Почему-то пытаюсь считать, но сбиваюсь со счета.

И тишина.

Пропустить бы танки, а уже потом, гранатами, но окопчики вырыть не успели, все наспех. Раздавят нас и пойдут дальше. А что за нами? Не знаю.

Надо бы сказать ребятишкам что-то важное, назидательное, но замерзшие губы произнесли:

– Про «мертвую зону» все помнят? Вставать не спешите, но и не медлите. Встанете раньше – пулемет срежет, промедлите – в землю вдавят. В общем, смотрите.

Откуда-то взялись две гранаты. Я киваю, беру гранаты здоровой рукой, переваливаюсь через бруствер и, плотно прижимаясь к земле, ползу вперед прямо на танки, выбирая себе один-единственный. Я же учитель, мне нужно показывать пример.

Проснешься после такого сна, задумаешься – это не весточка ли из не случившегося будущего? Наташка, умершая от голода, Володька, погибший вместе с учениками под танками?

Верно, не сделал Владимир Аксенов карьеры. Стоп. Дурак я, дурак. Как это он не сделал карьеры?

Впрочем, пора вставать. Еще один такой сон, и я сам начну плакать, как и Наташа.

Как было бы хорошо, если бы в торгпредстве был телеграф. А так, приходится принимать парижских почтальонов, расписываться за прием телеграммы, а потом сидеть, расшифровывать.

Но сегодня расшифровка не заняла много времени. Меня вызывают в Москву, и не кто-то, а сам Председатель Совнаркома. Значит, надо ехать с отчетом. А может, освободят меня от этой должности? Как же мне все здесь надоело. Домой хочу.

Как-нибудь сяду, и напишу заметки о Франции. Что-нибудь в духе «Записок русского путешественника» Карамзина, но с поправкой на мою должность и время.

С чего бы начать? Про куриц, шествующих неспешно, словно парижане, уже писал. Что там еще? Да, можно рассказать о мелких собачках, непонятной породы, вошедших вдруг в моду. Для чего нужны крошечные собачки, никто не знает, равно как и того, а зачем нужно следовать моде? Впрочем, надо же чему-то следовать? У детей есть сказки, у взрослых мода. Теперь бы написать о французских кошках – вечно беременных и свободных, иллюстрирующих высказывание Пикассо о любви и свободе. Кошкам, как и француженкам, позволяется все. Например – в магазинах и лавочках им (кошкам, а не женщинам!) разрешается лежать возле кассы, сидеть на овощах или копаться в крупе.

О кошках можно писать долго, но о них напишут и без меня, а мне бы поближе к теме. Что там у нас случилось за последнее время?

Да ничего особенного. Сами мы люди мирные, ни с кем не воюем, а в Парижах постреливают. Вон, Сюрте вторую неделю ищет убийц пятерых русских эмигрантов, известных своими экстремистскими высказываниями в адрес Советской России и, по сведениям полицейской агентуры, собиравшихся напасть на советское торгпредство. Более того – имеются рапорта полицейских, дежуривших в Новый год, приезжавших на вызов о стрельбе поблизости от торгпредства.

Разумеется, подозрение пало на наше торгпредство, нас даже вызывали в полицию. Со мной вообще соизволил беседовать комиссар. Не Мегрэ, но шишка немалая. А что я скажу, если у всех сотрудников, на момент убийств, твердое алиби? Кстати, обслуживающий персонал, из числа французских добропорядочных граждан, все подтвердит. Мы – честные советские торговцы, а не преступники. Заметьте, господин комиссар, я доверяю французской полиции настолько, что даже адвокатов с собой не взял. Конечно, адвокаты ждут моего возвращения, они люди основательные, как все французы. Закон – превыше всего! И советское торговое представительство законы Франции чтит, опять-таки, что неважно – платит налоги, преумножая, так сказать, финансовое благополучие республики. И вообще, убийство сразу пяти человек – это не политическое, а экономически мотивированное преступление. Передел, так сказать, сфер влияния. Сами знаете, господа, что человек, побывавший на фронте, ведет себя совершенно иначе, нежели гражданин, не воевавший и не нюхавший пороха. Привыкли, понимаете ли, все вопросы решать насилием. А что сказать о людях, потерпевших поражение от большевиков? Вон, недавно в Париже появилось «Белое воинство», во главе с генералом Врангелем, так эти уже с нас требуют некую долю – десять процентов от сделок. Есть слухи, что «воинство» облагают данью всех русских – и не только торговцев, но даже таксистов и проституток. И мы не на что не намекаем, только делимся информацией. Врангелю-то, с его присными жить на что-то надо? Флот он продать не сумел, своих денег нет, а жить-то надо. Проверить бы. Мы даже знаем, что в Стамбуле еще тысяч пять отморозков сидит, во главе с Кутеповым, ждет очереди для выезда в Европу. Может, передадите начальнику полиции, а тот – министру, что нехай они там сидят, в Европы не ездят? Зачем вам лишняя головная боль? И Францию они не любят.

С Блюмкиным я рассчитался честь-честью. Разумеется, расписку в получении двенадцати тысяч долларов с него содрал, как без этого? И с его бандитами расплатился, даже немножко сверху добавил. Заодно узнал, как их отыскать. Кто знает, вдруг пригодятся?

Так что, сплошная рутина. Были, конечно, интересные сделки. Удалось недорого купить десяток армейских дизельных электростанций, а к ним в придачу – пять стационарных радиостанций. Здоровые, правда, зато все дешево. Франция излишки военного имущества распродает, чего отказываться? Не нам, так полякам отправят. Но у поляков денег не густо, им бы подешевле, а лучше даром, а мы тут как тут.

Еще я на паровозы засматриваюсь, но для этого придется ждать разрешения из Москвы. Французы паровозы по дешевке не уступают, торгуются, а я не силен в паровых машинах. Как, вообще, с качеством техники у галлов? Двести тысяч франков за паровоз, это дорого или дешево? Может, лучше в Германии заказать? Выяснял, обойдется раза в четыре дешевле, а если оптом, то в пять. И запчастями немцы обеспечат. Но здесь свои трудности. В Германии нашей миссии нет, придется действовать через Францию. Если заказывать технику у немцев, везти сюда, потом в Россию… Французы пошлину сдерут, а это, вместе с доставкой, влетит в копеечку. Нет, технику надо закупать непосредственно на месте. Есть вариант – смотаться в командировку, или кого-нибудь послать. Опять-таки, лучше всего, сведущего в технике. Кажется, когда-то я читал про «паровозную аферу». Якобы, закупили паровозы в Швеции, хотя и своих хватало, а на самом-то деле замаскировали вывоз золота из России. Полная фигня. Видел я наши паровозы, ни к черту. Ресурс уже выработали, ломаются через каждые сто верст, а те, что не ломаются, просто не ездят. Нет, этот вопрос надо согласовывать, пусть специалисты решают.

Есть еще ряд вопросов, которые не может решить представитель частного предприятия. Хотят, понимаете ли, господа французские коммерсанты получать древесину из России, конкретно – из Архангельска. С одной стороны – дело заманчивое. Предлагалось создание «смешанной» компании, в которой французы готовы вложить свои капиталы и предоставить собственную технику для вывозки древесины из леса в порт. От нас же требовалось предоставить участки леса, пригодные для вырубки, рабочую силу и право получать прибыль. Но меня смущало, что коммерсанты собирались вывозить только «кругляк», а сроки своей хозяйственной деятельности определяли аж в девяносто лет. И прибыль они сами собираются определять. Стало быть, мы от этой концессии получаем копейки, а французы, вывозя лес – тысячи.

Но самое скверное, что я стану убеждать товарища Ленина соглашаться. Ситуацию в Архангельской губернии знаю неплохо, за те полгода, что я там не был, вряд ли там привели лесопилки в порядок. Одна компания нам погоды не сделает, но для «затравки» можно и согласиться. Что же, копейки, это лучше, чем ничего. Стало быть, придется предоставить какую-то территорию, нанимать лесорубов, отдавать за бесценок лес. Ну, а потом, потихонечку ремонтировать старые лесопилки, ставить новые, прокладывать дороги и продавать уже не кругляк, а брус, доски. Но девяносто лет – перебор, за это время они нам всю губернию изведут.

Надо бы с Лениным поговорить о юридическом обосновании природопользования. И с вырубками что-то решать – не то так оставить, а лес он сам вырастет, не то следует сразу же сажать новый. Но лесопитомника в Архангельской губернии нет, иначе бы я знал.

Что еще интересного вам рассказать, любезный читатель? О бирже?

Итак, в феврале одна тысяча девятьсот двадцать первого года французская биржа содрогнулась. Кризиса не случилось, он впереди, но курс большинства ценных бумаг снизился. Держатели акций понесли убытки, а те, кто играет на понижении, прибыль. Но хуже всего пришлось владельцам русских облигаций военного займа номиналом в пятьсот и сто рублей, за которые правительство Российской империи обещало платить прибыль в пять с половиной процентов. Если утром сто русских рублей оценивали в сорок франков, то к вечеру уже в пять, а на следующий день в два, а потом и вообще, в пять сантимов. Через три дня одна облигация уже ничего не стоила, а вся совокупная масса оценивалась по цене макулатуры. И что еще хуже – падение военных облигаций повлекло за собой падение курса русских «железнодорожных» акций, размещенных на французской фондовой бирже еще в десятом году.

А ведь казалось бы – январь и февраль курс русских ценных бумаг неумолимо шел вверх, а биржа откуда-то получала «свеженькие» облигации военного займа шестнадцатого года. Видимо, какие-то брокерские конторы «придерживали» у себя выгодные бумаги, но теперь решили потихонечку их продать. А тут еще слухи, что Советская Россия собирается компенсировать своим зарубежным союзникам. Пусть и бывшим, но обещали. Так сказать, стоимость затрат с процентами. Слухи, конечно же, никто не подтвердил, но ведь никто и не опровергнул, да? А тут бах, и все.

Так что же случилось с русскими облигациями? С чего бы им рушиться? Да все просто. Кто-то из обывателей, купивших по случаю ценные бумаги, оказался слишком дотошным, да к тому же, знатоком русского языка, и он умудрился узреть, что между текстом и подписью Управляющего государственного комитета погашения долгов имеется надпись мелким шрифтом «данная облигация не является ценной бумагой России, потому что изготовлена во Франции по личной просьбе трудящихся республики». Банк приколов, блин. И не скажешь, что это фальшивка. Так, шутка. На суде всегда можно отпереться – мол, предупреждали, кто ж виноват, что покупатели мелкий шрифт не читают? Но теперь, даже если у тебя на руках настоящие облигации, их уже никто не примет всерьез. Ну, если только попытаться продать по пять сантимов за штуку. Все лучше, чем ничего.

Как уверял меня папаша Арно, владелец «Времен года», пресловутая французская скупость – это игра, развлечение. Жадность французов – миф. Трястись над каждым франком – это азарт. А вообще, французы не любят деньги. Что толку от банковского вклада, если деньги постоянно теряют свою цену? Вот, если купить кусочек земли, сдавать ее в аренду и жить на ренту – вот это да! Посему, мечта парижанин – стать рантье. Но земля стоит дорого, а желающих ее продавать слишком мало, потому есть и другой путь преумножить свое богатство – вложить собственные средства в какие-то акции, или облигации, а потом всю жизнь стричь купоны.

Наверное, поэтому французы так часто делаются жертвами всевозможных махинаций, самой известной из которых стала «панама». А «дело Юмберов», когда пострадало одиннадцать тысяч вкладчиков, отдавших свои деньги в пенсионный фонд, благополучно существовавший почти двадцать лет, но оказавшийся финансовой пирамидой?

Спрашивается, кто виноват, что среднестатистический француз любит получать деньги? Вон, похоже, они опять наступают на те же грабли. Вся западная часть страны разрушена, ее требуется восстановить, а это потребует денег, и немалых. Конечно же, финансовые тяготы должна понести проигравшая сторона. Но отчего-то правительство отвергло предложение Германии использовать для восстановления Франции немецкую рабочую силу и технику, предпочитая выпустить очередные облигации внутреннего займа. Мол, боши за все заплатят! Ага, заплатят… Через четыре года франк обесценится по отношению в доллару в пять раз. Не зря же я стараюсь менять франки на доллары.

Семенова и Прибылова я до вокзала провожать не стал. Бывший уголовник (если они бывают бывшими?) через Потылицына передал мне ключ от банковской ячейки, пароль, а еще просьбу позаботиться о родителях и сестренке, а сам исчез. Может за океан, может поближе. А вот куда? Об этом мы пока можем только догадываться. Хотя… Придет время, скажу.

Семенову, кстати, очень понравилось изречение, что мошеннику нужно вовремя смыться. Денег он заработал, на его век хватит. Сколько именно, я не знаю. Ревизию средств провести невозможно, придется поверить на слово.

Семенов, как я уже не раз говорил – сукин сын, но талантливый. Консультацию по изготовлению облигаций он получил от отца – заместителя директора (ну, да, тогда это называлось товарищ управляющего) Петроградского монетного двора, занимавшегося изготовлением ценных бумаг Российской империи. Черт его знает, может Семенов-Семенцов и клише вывез? А нет, так у него при себе художник имеется, Саша Прибылов. Тоже, уголовная морда. Талантливая, конечно, но морда. А какие же они фантазеры! Додуматься до выпуска акций строительства тоннеля под Ла-Маншем я бы не смог! А отыскать во Франции печатный станок гораздо проще, нежели в России.

Но изготовить фальшивые акции и облигации – только половина дела. Вторая половина – «пристроить» их на фондовой бирже. И тут проблема – с улицы ты туда не явишься даже с настоящими ценными бумагами, не говоря уже про фальшивки.

Парижская биржа – это не только огромное здание с колоннадой. Это еще и множество брокерских контор, через которые проходят покупки-продажи ценных бумаг. Посему, необходимо иметь хотя бы одно место на бирже, а еще и своих людей в конторах. Место на бирже оценивается в триста тысяч франков, а стоимость пая обойдется в пятьдесят тысяч. Войти в качестве сотрудника в уже действующую контору – от тридцати тысяч до семидесяти, а создать собственную – почти сто тысяч. А у Семенова в Париже еще и друзья отца отыскались, жуки те еще…

Откуда я это знаю? Да очень просто. Я же за все это и платил. Деньги, хотя и не свои, но все равно жалко, от сердца отрываю. Да и мысли всякие – а выгорит ли, а не кинет ли меня Семенов, плюнув на оставшихся в Петрограде родителей и сестру? Нет, не выгорело, и не кинул. И у меня теперь есть «неучтенка». Сколько лежит в банковской ячейке, пока не знаю, не считал, времени не было, но на оперативные расходы мне точно хватит. Боюсь только, что по своей дурости (или клинической честности), доложу о сумме вышестоящим товарищам. Но обо всех тратах говорить не стану. Не стоит товарищам из Политбюро знать всю правду.

А вот было ли мне известно об афере, предпринятой Семеновым? Вопрос хороший, но я не знаю, как на него ответить. Может, мне все с самого начала было известно, а может, я и впрямь ничего не знал.

А, чуть не забыл. В банковской ячейке обнаружил еще и солидную пачку российских облигаций военного займа. Это что же, Семенов (или его подельники?) умудрились по дешевке скупить облигации? Надо будет сесть и подсчитать, насколько уменьшился государственный долг России.

Эх, Семенов-Семенов. Если бы ты потратил хотя бы часть своего таланта на доброе дело, то мир бы перевернулся.

Поначалу у меня была мысль пристроить Семенова в наркомат финансов, но здраво подумав, от этой идеи отказался. Ежели, экс-уголовник нелегально такие аферы творит, то на что он способен, ежели ему и власть предоставить, и возможности дать? Реформаторы постперестроечной России отдыхают.

Кажется, можно почить на лаврах, но мне не давало покоя – а как там мой иностранный отдел? Знаю, Бокий работает, людей подбирает. Пора уже расставлять народ по странам и градам. Нет, для начала обозначим все секторально, назначим ответственных. Может, есть смысл курсы какие-то устроить, для начинающего шпиона? Хм… А ведь и точно. Смысл есть. Пусть тренируются в «сбрасывании хвостов», изучают способы вербовки и все прочее. Привлечь к этому делу бывших жандармов, вроде моего Книгочеева, полковника Сагадеева, еще кого-нибудь, из старой гвардии. Эх, Мельникова бы с Сидоровым в преподаватели, но увы…

Значит, затягивать не стоит, завтра же и поеду. Может, удастся убедить Феликса Эдмундовича, чтобы снял меня с должности начальника отдела? Неудобно мне из Франции руководить. Замучился на шифрованные телеграммы отвечать.

Конец восьмой книги

Content

Евгений Шалашов
Тайная дипломатия

Пролог

Глава первая. Париж у ваших ног…

Глава вторая. Франки для Коминтерна

Глава третья. Немного о картинах

Глава четвертая. Бело-голубые

Глава пятая. О женах и мужьях

Глава шестая. Тазик для умывания

Глава седьмая. Граф Комаровский…

Глава восьмая. Большевик во дворянстве

Глава девятая. Прованское масло

Глава десятая. Дипломаты и дипломатия

Глава одиннадцатая. Двое в комнате. Я и Ленин

Глава двенадцатая. Члены торгпредства

Глава тринадцатая. Потомок боярина Бяконта

Глава четырнадцатая. Универсальные лекарства

Глава пятнадцать. Главный авантюрист Советской России

Глава шестнадцатая. Ассоциация русско-французской дружбы

Глава семнадцатая. О ядерной реакции

Глава восемнадцатая. Бриллианты для диктатуры пролетариата

Глава девятнадцатая. Главная дорога

Глава двадцатая. Герой-одиночка

Глава двадцатая первая. Герой-одиночка – 2

Глава двадцатая вторая. Второе явление Блюмкина

Глава двадцать третья. Блондинка из торгпредства

Глава двадцать четвертая. Заметки о Франции