Алексей Владимирович Лубков

Михаил Катков: молодые годы

© Лубков А. В., текст, 2018

© МПГУ, 2018

* * *

От автора

Настоящее издание в какой-то степени является продолжением исследования творчества видных фигур общественной мысли и общественного движения России, долгие годы, по разным причинам, пребывавших в историческом забвении. Ранее, в 2008 году, в серии ЖЗЛ вышла книга, посвященная жизни и деятельности выдающегося представителя русского либерализма, общественного и политического деятеля и оригинального мыслителя — князя Д. И. Шаховского. Новая работа знакомит читателей с Михаилом Катковым, человеком, неоднозначно воспринимаемым современниками и потомками, чьи идейные взгляды претерпели со временем разительные изменения. Будучи в молодые годы приверженцем либеральных идей и ценностей, в дальнейшем М. Н. Катков обрушил ожесточенную критику не только в адрес своих идейных противников — радикалов-нигилистов, но и, казалось бы, своих сторонников — российских либералов самых разных оттенков.

Прослеживается явная преемственность и взаимосвязь двух изданий. Автор продолжает попытки разобраться в необъятной многогранности человеческой личности, постичь богатство и глубину ее внутреннего мира. Самобытные мыслители определяли направления духовного самопознания России, являлись инициаторами многочисленных личных и общественных начинаний. Всецело поглощенные повседневными заботами о благе и устройстве нашего Отечества, они привлекали значительные фигуры и силы русской науки и культуры к решению задач государственного масштаба, консолидировали политических единомышленников, а подчас и оппонентов.

По-разному сложились жизненные пути героев книг. Отстаивание идей справедливости, свободы и человеческого достоинства, столь свойственное русскому человеку, привело Д. И. Шаховского к итогу, оказавшемуся столь неожиданным для многих интеллектуалов. Они «хотели ледокола, а получилось землетрясение», разрушившее основы государственной власти и устои русского общества. Идеология феврализма так и не сумела соединить державность и государственность с идеей свободомыслия, самоуправления, с идеей гражданского общества и правового государства. И это стало трагедией для людей, которые считали себя искренними патриотами. Очевидно, что само понимание блага России и видение ее реального исторического пути находились в глубоком противоречии в их сознании и деятельности.

М. Н. Катков продемонстрировал иной путь русской национальной традиции, став видным выразителем имперского сознания. Автор очерков, воссоздающих историю общественного движения в дореволюционной России, А. А. Корнилов одним из первых обратил внимание на эту особенность эволюции мировоззрения М. Н. Каткова. Катков, стоя на либеральных или консервативных позициях, неизменно приглашал «наших умников» «выкинуть дурь из головы…», «найти заглохший путь к народной святыне.», «обновить в себе дух нашей истории, перестать быть иностранцами и стать поистине детьми своей страны, живою частью своего народа.». Предложенный им «царский путь» не был путем «либерализма или консерватизма, новизны или старины, прогресса или регресса». Не был он и путем золотой середины между двумя крайностями. Единственный смысл его состоял в заботе о благе «своего стомиллионного народа»[1].

Но так или иначе, служение народу и Отечеству и было тем идеалом и компасом, которые направляли устремления наших героев, выбравших для себя свою дорогу в жизни.

Объединяет их и география пространства Москвы — Зубовский бульвар, дома, стоящие друг напротив друга. Доходный дом М. М. Любощинского № 15, квартира 23, стал постоянным местом жительства Д. И. Шаховского с 1912 года, когда он с семьей переехал из Петербурга в Москву. Дом сохранился. В настоящее время он принадлежит Государственному музею истории российской литературы имени В. И. Даля (Государственному литературному музею).

На противоположной стороне, рядом с Провиантскими складами, ближе к Москва-реке, располагался Московский императорский лицей в память цесаревича Николая, общеизвестный как «Катковский» лицей. Своим главным фасадом он выходит на Зубовский бульвар.

Здание сохранило не только свой архитектурный облик последней четверти XIX века, но и свое предназначение. В настоящее время оно продолжает служить просветительским целям на ниве образования и науки. Сегодня на Остоженке, 53/2 располагается Дипломатическая академия Министерства иностранных дел России.

Такое совпадение тоже невольно обращает на себя внимание, особенно если вспомнить события, связанные с Польским восстанием 1863 года. По свидетельствам современников, «Катков сделался тогда героем дня», «самым популярным и самым влиятельным представителем русского общественного мнения не только в России, но и в Европе»[2]. Его усилия по консолидации общественного мнения и выражению общего патриотического настроения сыграли неоценимую роль в поддержке русской дипломатии и ее блестящей победе над дипломатией западных держав.

На здании можно увидеть мемориальную доску к 200-летию со дня рождения выдающегося дипломата и государственного деятеля Александра Михайловича Горчакова. Мемориальных досок, запечатлевших имена Шаховского или Каткова, мы не увидим сегодня, но сами здания, сохраняющие свой незабвенный облик, напоминают нам о тех, чей глас разносился по городам и весям великой державы и далеко за ее пределами. Примечательно, что соратники Шаховского и Каткова не раз возвращались к пониманию и оценкам своих идейных вдохновителей, своим учителям и наставникам, отмечая их незаурядные личные качества и выдающиеся заслуги на общественном поприще. И первым в этом ряду всегда был А. С. Пушкин.

Так удивительным образом во времени и пространстве соединяются и сегодня личности и идеи, жизненное кредо и судьбы людей. Россия предстает как живая Вселенная. Ее бесконечные глубины таят в себе еще неразгаданные миры, многообразные традиции, которые необходимо правильно освоить и на которые следует опереться в нашем движении вперед. В их органичном синтезе и гармонии заключена национальная симфония, сложность, многогранность, богатство и красота мира отечественной истории и культуры.

Автор сердечно благодарит своих учеников Сергея Данилина и Ирину Кузьмину (Литвинову) за многолетнее совместное сотрудничество и помощь в подготовке настоящего издания, а также выражает глубокую признательность всем товарищам и коллегам, родным и близким людям, неизменно поддерживающим его в период работы над книгой и в разные периоды жизни.

2015–2018 годы

Вступление. Постижение России

О России я думаю и мечтаю очень часто и всякий раз более чувствую крепость связей, соединяющих меня с моим народом.

М. Н. Катков. Из письма матери и брату. 1842 год[3]

Этот человек доказал, что в решительную минуту он способен всё поставить на карту, готов рисковать всем своим личным положением и благополучием ради того, что он считал пользой своего Отечества.

Вл. С. Соловьёв. 1897 год[4]

Имя крупнейшего русского мыслителя и общественного деятеля Михаила Никифоровича Каткова занимает яркое и особое место в ряду властителей дум и литературных законодателей общественно-политической мысли XIX века. Наравне с П. Я. Чаадаевым и А. С. Пушкиным, возвращающими нас к осмыслению духовного и социокультурного пространства русской истории, к диалогу и размышлениям о цивилизационных основаниях и национальном самосознании, М. Н. Катков актуализировал проблему воспитания государственной национальной идеи.

Предложив свой ответ на задачи российской цивилизации и ее предназначение, он принял живое участие в важнейших не только для своего времени дискуссиях. Борьба концепций и интерпретаций обогащает понимание ключевых тем и поисков в истории отечественной общественно-политической мысли, позволяет увидеть за классификационной дихотомией обычных людей — носителей определенной общественно-политической доктрины, противоречивую цельность их мировоззрения, исследовать истоки формирующихся «внутренних» установок сознания и ценностей, распознать единое поле для творчества, основополагающие константы.

Невольное сопоставление, на первый взгляд, диаметрально противоположных по своим взглядам людей, относимых к явно полярным «лагерям», несовместимых по своим воззрениям, подчас выявляет нечто большее, чем собственно разделение на славянофильские и западнические платформы, левых или правых, почвенников или консерваторов, и обнаруживает действительное творчество национального самосознания на основе любви к своей Родине, к чему и призывал в свое время идейных противников Н. А. Бердяев[5].

Своих будущих идейных противников Катков хорошо знал уже в молодости, поскольку все они были объединены общим кругом интересов и знакомств. В бурной творческой атмосфере студенческих и литературных обществ постигались достижения науки и культуры разных эпох и народов. Молодые люди находились в постоянном процессе самообразования, исследовательском и духовном поиске. Не случаен поэтому наш интерес к периоду юности и взросления Каткова, где коренятся основы вызревания принципов и убеждений, транслируемых впоследствии на широкой арене общественно-государственной деятельности. Они важны для осмысления идейной эволюции, имеющей свою предысторию.

Становление цельной мировоззренческой картины свершалось бок о бок как с единомышленниками, так и с оппозиционерами, с кем жизненные пути разошлись. Интересно заметить, что 1830–40-е годы многие относят и к возникновению феномена российской интеллигенции, к тому времени, когда именно в мировоззрении русского образованного общества происходят глубокие изменения.

Катков предвосхищал развитие важных идей, получивших дальнейшее осмысление в русской литературе, философии, культуре, с глубинами которых он будет знакомить своего читателя совсем в скором времени на страницах «Московских ведомостей» и «Русского вестника», когда собственно и станет известным общественно-политическим деятелем, идеологом и выразителем определенного идейного направления. Подогреваемый редактором «Московских ведомостей» и «Русского вестника» интерес к проблематике антинигилистического романа как мировоззренческого произведения сыграет важную роль в идейной борьбе в литературе второй половины XIX века и отразит «диалектический момент в судьбе России»[6]. Катков будет глашатаем общественного мнения, серьезно влияющим на политику и правительственные круги. Проводимые «московским громовержцем» идеи органично воспринимались в обществе и пользовались высокой степенью доверия. Значимость его авторитета и роли в общественной мысли и жизни не вызывала сомнений. Подчеркнем важность того факта, что благодаря Каткову образ России будет формироваться и за рубежом.

Исходя из понимания традиционных ценностей и опыта, заложенного в культурно-исторических основаниях русского народа, Михаил Никифорович Катков развивал осмысленные им еще в молодости идеи народности (самобытности) и солидарности, духовности, открытости и любви. Вопрос о судьбе родины оставался неизменным идейным стержнем в его воззрениях и деятельности как в раннем творчестве («Песни русского народа», 1839), так и во все последующие годы. «…Итак, скажите лучше прямо, что такое Русь, что такое православный русский народ, из каких стихий сложился его характер, какие свойства составляют существо его духа, в чем проявлялась жизнь его, и что это за жизнь, как развивался он и в чем заключается его развитие? — О, если вы можете, то, Бога ради, отвечайте на эти вопросы!» — обращался к своим современникам М. Н. Катков[7].

Исследуя струны русской души — народные песнопения, Катков как исследователь воссоздавал живой организм русского народа, стремясь найти ключ к разгадке тайн его души и духа. «Углубляйтесь в поэзию народа для того, чтобы изведать содержание, глубину и мощь его фантазии, чтобы лицом к лицу познакомиться с его духом, проникнуться им и после узнавать его везде, во всех разнообразных проявлениях»[8], — наставлял он. «Читатель! благослови свою родину, благослови народ, из которого ты вышел. Этот мир, на который мы взглянули теперь мельком, — этот мир — дивное создание творческой фантазии»[9].

Катков говорил о необходимости воспитания любви к своему отечеству. Это чувство родного А. С. Пушкин называл «животворящей святыней», основой «самостоянья человека», «величия его». Без него «наш тесный мир — пустыня», «алтарь без божества». Выступая против разрушения и ниспровержения основ государства, в своем служении на общественном поприще Катков стремился сплотить русское общество могущественной скрепой национального самосознания, уча его критически оценивать и осмысливать происходящее, распознавать разрушающие нигилистические тенденции, быстро укореняющиеся в сознании. Он практически воплощал русскую духовную традицию — идею соборности, гармонии целого и свободы составляющих его частей.

Незаурядность и оригинальность личности, живое воздействие ума и таланта породили богатство мнений о Каткове и оценок. Но все едины были в одном: на Страстном бульваре в Москве появилась своего рода «инспекция всероссийской службы», которую боялись, ненавидели, клеветали на нее. «В Петербурге, и именно во „властных сферах“, боялись Каткова. Чего боялись? Боялись в себе недостойного, малого служения России, боялись в себе эгоизма, „своей корысти“. И — того, что все эти слабости никогда не будут укрыты от Каткова, от его громадного ума, зоркого глаза, разящего слова». «Критерием же и руководящим в критике принципом было то историческое дело, которое Москва сделала для России. Дело это — единство и величие России»[10].

Некоторые, вслед за К. Н. Леонтьевым, настаивали, чтобы Каткову был установлен памятник напротив памятника Пушкину, ибо редактор «Русского вестника» был великим поэтом государственности российской[11].

Обращение к его научному и творческому наследию и сегодня обогащает наше понимание поисков и ответов, перспектив развития личности человека и общества в эпоху самых драматических и динамических изменений.

Глава 1. Мир детства (1818–1826)

Семья

Михаил Никифорович Катков родился в Москве 1 ноября 1818 года[12] в семье титулярного советника Никифора Васильевича Каткова, мелкого чухломского помещика, происходившего из личных дворян Костромской губернии. Отец служил в Московском губернском правлении, был огромного роста и красавцем, а умер внезапно от удара[13], оставив вдовой жену, Варвару Акимовну (Екимовну), и двух сыновей. Младшему, Мефодию, в 1823 году едва исполнилось три года, а старшему сыну, Михаилу, не было и пяти лет.

Особого богатства Никифор Васильевич Катков за свою короткую жизнь не нажил. Единственным его достоянием можно считать дворянскую честь и верность Отечеству и престолу: небесному и земному, что для человека из благородного сословия всегда являлось главными добродетелями. Но и здесь были свои сложности. Никифор Катков успел дослужиться до чина титулярного советника (чиновник IX класса) и правами потомственного дворянства не обладал. Потомственное дворянство в России первой половины XIX века мог получить чиновник VIII класса (коллежский асессор). Михаил и Мефодий Катковы фактически пользовались правами личных дворян и относились к сословной группе обер-офицерских детей. Это была особая социальная категория лично свободного населения империи. Пётр Иванович Бартенев (1829–1912) — известный историк, литературовед-пушкинист, основатель и издатель «Русского архива» — пояснял в одной из своих публикаций, что в формуляре Каткова значилось, что он сын обер-офицера[14].

В книге костромского краеведа Александра Александровича Григорова (1904–1989), посвященной местным дворянским родам, есть одно интересное упоминание о Каткове. Автор приводит рассказ о своей бабушке, которая «была знакома с М. Н. Катковым — консервативным деятелем того времени, основателем Московского („Катковского“) лицея, иначе — лицея цесаревича Николая на ул. Остоженке, близ Крымского моста (после революции в здании Лицея размещался Институт красной профессуры). Катков и посоветовал бабушке отдать своих сыновей в этот лицей»[15]. Факты семейной хроники, приведенные А. А. Григоровым, обращают на себя внимание именно в контексте связи Каткова с костромичами. То, что они являлись для него не просто знакомыми, но и земляками, видимо, не составляло секрета для прекрасного специалиста, отличавшегося глубокими и обширными знаниями своего предмета. Но, очевидно, какими-то другими сведениями по истории дворянских корней Каткова А. А. Григоров не обладал. Можно предположить, что в родословных книгах местного дворянства о них ничего не было сказано.

Катковы — до сих пор распространенная фамилия в Костромской области. Среди ее обладателей известные костромичам люди. Например, замечательный местный художник Виктор Сергеевич Катков и его супруга, ведущий специалист по истории и культуре края Светлана Сергеевна Каткова, знаток русской иконописи и декоративно-прикладного искусства. В сказочном пространстве костромского Берендеева царства встречаются и другие люди, носящие эту фамилию[16]. Имеют ли они какое-то отношение к нашему герою вряд ли сегодня можно точно установить.

Между тем прямые потомки Михаила Никифоровича, его старший сын Павел и внуки, стали обладателями княжеского титула и двойной фамилии Катковы-Шаликовы, а другие дети, породнившись с князьями Шаховскими, Щербатовыми, Куракиными, Звенигородскими, имели в своих семьях представителей династий Рюриковичей, Гедиминовичей, Чингизидов. Родственниками М. Н. Каткова впоследствии оказались графы Толстые, бароны Фредериксы и Врангель, а также Энгельгардты, Роговичи и Демидовы[17].

Да и сама мать Каткова, Варвара Акимовна, урожденная Тулаева, находилась в родстве с князем Петром Ивановичем Шаликовым[18](южно-грузинский княжеский род Шаликашвили). В Грузии у нее оставалось небольшое наследство, которое Михаил Никифорович Катков уступил в пользу своего младшего брата Мефодия[19].

Семья Тулаевых состояла из отца, матери и двух дочерей, Варвары и Веры, и была очень дружна с семьей Яковлевых, Алексея Александровича и жены его Натальи Борисовны, родных деда и бабушки Александра Герцена. Супруги Тулаевы, как и супруги Яковлевы, умерли рано, оставив малолетних детей. Их взяла на свое полное попечение сестра Натальи Борисовны Яковлевой — княжна Анна Борисовна Мещерская (1738–1827). Эта добрая и умная женщина, так никогда и не вышедшая замуж, дала как тем, так и другим детям очень хорошее по тому времени воспитание и образование и до конца своей долгой жизни оставалась для них нежной и заботливой матерью. Сестер-сирот Тулаевых она взяла под свое покровительство, перевезла к себе, любила и заботилась о них, а когда они выходили замуж, княжна Анна Борисовна выделила из своего весьма небогатого состояния хорошее приданое своим воспитанницам[20].

Вера Акимовна Тулаева вышла замуж за А. Ф. Верховского, а Варвара Акимовна за Никифора Васильевича Каткова. Княжна А. Б. Мещерская не имела ничего против брака Варвары Акимовны с Никифором Васильевичем, человеком молодым, хорошим, хотя и недостаточно обеспеченным. Ко времени рождения Михаила, первенца Катковых, Варваре Акимовне (1778–1850) исполнилось уже сорок лет, муж был ее моложе, но умер рано. Супружество оказалось недолгим, и жизненная перспектива после смерти мужа для вдовы и маленьких детей вырисовывалась весьма туманно.

Оставшись практически без средств, Варвара Акимовна временами передавала заботу о младшем сыне Мефодии своей сестре, а сама полностью занималась воспитанием Михаила. Дореволюционные биографы М. Н. Каткова особенно отмечают достоинства и стойкость его матери. Несмотря на трудные жизненные обстоятельства, она «сумела своею самоотверженною любовью, мудростью и энергией поставить первоначальное воспитание и развитие своего сына на столь высокую степень, что ей по праву принадлежит часть в тех заслугах, которые покрыли славой имя Каткова»[21].

До восьми лет Миша постоянно находился при матери. По словам Татьяны Петровны Пассек, Варвара Акимовна была женщина умная, добрая, самостоятельного характера и довольно образованная. Она сама преподала сыну первые уроки русского и французского языка и арифметики. Миша учился хорошо, рос послушным и серьезным мальчиком, старался не огорчать «милую маменьку», так что к моменту поступления в сиротское училище был уже достаточно подготовленным к учебе[22].

Варвара Акимовна воспитывала сына в православной вере, с уважением к церковным обрядам и религиозным традициям. И хотя Каткова увлекали различные философские и общественно-политические учения, он с детства хранил верность государю и русской церкви. Как отмечал Е. В. Маркелов, в основу мировоззрения Каткова легло православие. Вера в Бога являлась неколебимой на протяжении всей его жизни[23].

Показательно, что, находясь вдали от родины, продолжая образование в Берлинском университете, молодой Катков, как и другие его соотечественники, подвергавшиеся за границей различным испытаниям духа и житейским соблазнам, смирял желания и боролся с искушениями, старался придерживаться в быту порядка, заведенного с детства в семье. В одном из писем родным из-за границы, пришедшем на пасхальные праздники, он писал: «Не думайте, однако, что я на Святой неделе буду без пасхи, — пасха будет, и не хуже вашей. Я большой приятель с русским священником при русском посольстве — премилый, прерадушный человек, ходит разумеется в сюртуке и без бороды, что сначала было мне очень странно. В Светлое Воскресение я буду у него разгавливаться. В самом деле, разгавливаться, потому что теперь — пусть маменька утешится — я ем почти постное; несколько дней не выхожу из комнаты, роюсь в бумагах, читаю новости, обедаю дома, и хозяйка моя, за неумением лучшего, варит мне вассерсупы, морковки и проч.»[24].

До осени 1826 года мать и сын были неразлучны. Нежность и заботу о матери Катков проявлял всегда, вплоть до ее кончины в 1850 году. В памяти Т. П. Пассек остался один очень яркий эпизод, характеризующий отношение Михаила Каткова к матери. Уже после возвращения его с учебы из Берлина она вместе с Катковыми была приглашена на обед к известному доктору-гомеопату Константину Ивановичу Сокологорскому, с которым молодой Катков близко сошелся за границей. «Входя на довольно высокую лестницу, вместе с какими-то посетителями и Катковым с его матерью, — вспоминает Пассек, — я, будучи наверху лестницы, оглянулась и увидела, что старушка Варвара Акимовна с трудом взбиралась наверх. В то же время заметил это и Катков; в ту же минуту он быстро бежал вниз, поднял мать на руки, внес наверх и почтительно опустил ее на пол. Потом тревожно оглянулся на подымавшихся по лестнице, по-видимому, опасаясь, чтобы кто-нибудь не улыбнулся. Все были серьезны.

С этого времени, — заключает Пассек, — Михаил Никифорович стал для меня близким»[25].

Один из современников так запечатлел облик Варвары Акимовны Катковой: «Женщина добродетельная, отменно строгих правил. Катков женился (1853 год) только после ее кончины, зная, что мать не даст самостоятельности его жене. Любила же она его так, что, когда, бывало, он придет со службы и разбросает свое платье, она, убирая за ним, всё перецелует»[26]. О матери Михаил Никифорович сохранил светлую память, назвав ее именем свою старшую дочь Варвару (в замужестве княгиня Шаховская), рожденную первой в семье 8 апреля 1855 года.

О младшем брате Каткова, Мефодии Никифоровиче (1820–1875), известно немного. Выпускник Первой московской гимназии, по окончании которой ему было доверено выступить с речью перед выпускниками о классической литературе[27]. В 1844 году окончил юридический факультет Московского университета, был хорошо образован и подавал большие надежды. Однако жизнь Мефодия сложилась трагически. С этим связана семейная драма Катковых.

С раннего возраста, как свидетельствовал Катков уже после смерти брата, он страдал некоторыми психическими отклонениями. Еще в детстве у Мефодия обнаружились первые признаки ненормального душевного состояния, с ним «случались галлюцинации; он вскакивал по ночам и пугал домашних своими припадками»[28]. Диагноз недуга сейчас трудно определить, но известно, что Мефодий дорожил дружбой со старшим братом и ревностно относился к его другим привязанностям. Вероятно, прогрессирующая со временем болезнь наложила свой отпечаток на его личность, обостряя отдельные черты характера, вызывая в нем приступы злобы, буйства и немотивированной агрессии, что и привело к роковой развязке.

Детские годы Миши Каткова проходили в постоянных разъездах, когда они с матерью навещали друзей и родственников. Так сложилось, что в тех семьях, где бывал маленький Михаил, детей либо не было, либо они были намного старше. Общения со сверстниками в этот период он был практически лишен, много времени ему приходилось проводить в одиночестве, что невольно повлияло на его характер, способствовало склонности к чтению, к мечте и фантазии. В своем письме Александру II, в 1866 году, Катков признавался, что «обстоятельства моего развития заключили меня в сферу чисто умственного интереса»[29]. Этому в немалой степени способствовали и жизненные условия, сопровождавшие Каткова в детстве.

Круг друзей и знакомых

— Москва! — Какой огромный

Странноприимный дом!

Всяк на Руси — бездомный.

Мы все к тебе придем…

М. Цветаева. 1916 год

Почти за век до появления этих строк о Москве здесь родился Михаил Катков, у которого в родном городе на протяжении многих лет не было собственного дома. Были — бездомность и безотцовщина, но не было сиротства. Русский человек, как писал Георгий Федотов, «был сыном Великой Матери, лишенным отца»[30], имея в виду предстояние всякого православного перед Господом и его неразрывную духовную связь с Богородицей и Матерью-Церковью. И всегда в душе Михаила Никифоровича Каткова были Отечество и Москва, в которой жили добрые знакомые и друзья матушки, предоставлявшие кров и помогавшие кто чем мог бедному семейству, оставшемуся без отца-кормильца.

В течение жизни Катков, особенно в детстве и молодости, не раз менял московские адреса, обретая пристанище. Как только Миша подрос, Варвара Акимовна по праздникам стала брать его с собой к княжне Анне Борисовне Мещерской, иногда они гостили у Яковлевых, у княгини Хованской и Голохвастовых[31]. Друг с другом эти семейства общались по-родственному и были соседями.

Дом княжны Анны Борисовны находился на Малой Бронной, и его не тронул пожар 1812 года, тогда как дом княгини Марьи Алексеевны Хованской сгорел. До постройки или покупки нового княгиня Марья Алексеевна со всеми домочадцами и многочисленной прислугой поместилась у княжны, в деревянном флигеле с мезонином, на одном дворе с большим домом княжны, который после смерти Анны Борисовны и достался Марье Алексеевне в наследство. Голохвастовы жили рядом, их усадьба была отделена садом от двора княжны Мещерской и своим фасадом выходила на Тверской бульвар. Когда-то, если въезжать на бульвар с Арбата или Пречистенской площади, это было второе здание по левой стороне. Сейчас в сохранившемся, но полностью измененном и перестроенном доме (Тверской бульвар, 13) трудно узнать бывший особняк Голохвастовых (с 2012 года в нем размещается аппарат партии «Гражданская платформа»).

Княжна Анна Борисовна, как писал Герцен, была «набожна и благочестива»[32] и старалась всегда помочь ближним. Родственники и знакомые навещали пожилую княжну, но оставались не подолгу, чтобы не затруднять и не обременять ее. Входили к ней, не нарушая заведенного порядка, вполголоса говорили и, почтительно поцеловавши у нее ручку, удалялись едва слышными шагами.

Татьяна Петровна Пассек в своих мемуарах оставила очень ценные воспоминания о мальчике Мише Каткове, с которым она встречалась в хлебосольном доме княжны А. Б. Мещерской. Она отмечала, что «маленький Миша» спокойно и тихо входил в спальню Анны Борисовны, «как будто сочувствуя царившей в ней полной, глубокой тишине. Стены ее были обтянуты зеленым штофом, а пол зеленым сукном, по которому детских шагов его не было слышно. В этой комнате, на диване, против небольшого стола, всегда сидела или лежала старушка уже княжна, а по противоположной стенке шел ниш, одной ступеней выше; там стоял широкий, пуховый диван, на котором, спала княжна, а над ним в головах киот со множеством образов в богатых окладах, сиявших драгоценными каменьями. Перед образами теплилась неугасимая лампада. Посетители, входя, должны были сделать перед образами три земных поклона и затем поздороваться с нею»[33].

Княжна, часто жалея ребенка, думая, что он скучает в обществе взрослых, обращалась к матери Каткова: — Позволь, Варвара Акимовна, Мише поиграть в зале и в гостиных. — и посылала свою пожилую служанку Костеньку присмотреть за мальчиком. И Миша «молча уходил» бродить по пустым залам[34].

«После обеда, — продолжала Пассек, — Мишу снова отправляли поиграть и побегать в большие парадные комнаты, водили посмотреть обезьянку, сидевшую на цепочке на выступе печи девичьей, или Аресо, попугая в бронзовой клетке, болтавшего и дико кричавшего иногда в зале.

В этих комнатах всё напоминало давно отжившие времена: огромные люстры с пожелтевшими от времени, точно дымчатые топазы, хрустальными подвесками; фигурные подзеркальники перед узкими зеркалами между окон, фамильные портреты по стенам, сделанные гуашью, всего семейства Яковлевых в их молодости, пуховые диваны с подушками и едва слышные шаги проходившей иногда прислуги. Всё это как-то совпадало в тон с тихим, точно погруженным в самого себя ребенком. <…> Я всегда брала тарелочку разных сластей и относила в парадные комнаты Мише, которого в них не было слышно; так-то он резвился, что не трудно было беречь его. Большею частью я находила его, что он сидит, облокотившись у окна и смотрит на палисадник перед флигелем во дворе, где жила княгиня Хованская с семейством, после 1812 года, когда сгорел ее дом. В этом палисаднике было несколько тенистых деревьев, а большая аллея была окаймлена черной смородиной и множеством розовых кустов. У меня было тут любимое местечко, где я часто сидела и читала. За палисадником шел направо небольшой огород, засаженный капустой, тыквой, морковью и другими овощами. А налево от него развалины, после двенадцатого года, огромного дома Неклюдовой.

Летом я иногда водила гулять Мишу в палисадник и заходила на огород, где мы лакомились морковью, вырванной с гряды, репою, редиской. Зимою же я заставала Мишу на диване у столика, обнесенного бронзовою решеткой, кроме небольшого выема, на котором он читал разложенную книгу и смотрел картинки. Иногда я заставала его перед фамильными портретами, которые он внимательно рассматривал.

— Узнаешь ли ты, Миша, кто это молоденькая девушка с розою в голове, в растрепанных напудренных волосах? — спрашивала я, указывая на княжну Марью Алексеевну Хованскую. — А вот этот стройный молодой человек в щегольском мундире — Иван Алексеевич, которого ты видишь теперь в валенках и теплой фуфайке, а вот и княжна Анна Борисовна с напудренными волосами, и как она приветливо смотрит»[35].

Атмосферой уходящего времени и глубоким психологизмом наполнены строки Татьяны Петровны Пассек. Перечитывая их, современный исследователь приходит к выводу, что в «образе маленького Каткова уже проглядывает та особенность его натуры, которая, как мы увидим в дальнейшем, неизменно отмечалась всеми, кто его близко знал, — внутренняя углубленность, граничащая с отрешенностью, которая и позволила ему в зрелом возрасте на протяжении многих лет успешно совмещать редакторство в крупном литературно-аналитическом журнале и ежедневной газете. Редакторское поприще сделало Каткова на несколько десятилетий невольным затворником, не имеющим времени не только для светской жизни, но подчас и для общения с семьей»[36].

Как и у любого человека, мир детства Каткова был уникален, он был открыт для знакомства с разными людьми, как правило, со взрослыми, с их особыми характерами, привычками и судьбами, поэтому общение с ними приучало мальчика держать дистанцию. Но и запоминалось, рождало в нем проникновенное и уважительное отношение к старшим, к старине, к заведенным порядкам, соблюдаемым в домах, где они бывали с матушкой. Маленькому Мише дозволялось и пошалить, и поиграть в комнатах и залах, но он старался охранять тишину, прислушивался к ней, был внимательным ко всему окружавшему его: к портретам на стене, к природе за окном, к самому себе. Внутренней сосредоточенности способствовало одиночество. А оно порой ведет к индивидуализму, одной из граней которого может стать ранимость, повышенное чувство собственного достоинства.

Наверное, не случайно Т. П. Пассек в своих воспоминаниях обращает наше внимание именно на эти особенности поведения Каткова и приводит их вполне сознательно потому, что «каждого человека и его труд, — подчеркивает она, — можно вполне понять только в связи со всей его жизнью, а Катков выдвинулся из ряда вон»[37].

И вместе с тем любая взрослеющая душа подобна расширяющейся вселенной, в которой сокрыты свои тайны и загадки и проистекают сложные, неизвестные процессы. Что не могла не отметить проницательная Татьяна Петровна: «В умных чертах маленького мальчика меня поражали глаза его, — бледно-голубые, до крайности прозрачные, временами точно с изумрудным отливом и со взором до того как бы погруженным внутрь самого себя, что не знаешь, что в нем таится»[38].

Какие образы рождались в этих глубинах, какие мечты и грезы возникали в сознании бедного, скромного мальчика, росшего в материнской любви и ласке? Какие пути и дороги угадывались ему в его будущей жизни, когда он, сидя у окна, смотрел на цветы в палисаднике старого московского дворика?..

Вспоминая детские годы, Катков признавался в письме к брату, что «отделенность от людей, от живых общественных отношений, беспрерывное чтение рано разыграли во мне мечту и фантазию, а потом пошли потехи, и действительная жизнь приняла меня как водоворот»[39].

Среди того небольшого круга родных и близких, знакомых с детства людей, признательность и благодарность к которым Михаил пронес через всю жизнь, была семья князя Петра Ивановича Шаликова (1768–1852), родственника Варвары Акимовны. У князя-поэта постоянно собирался кружок известных литераторов, в нем позднее блистала его старшая дочь княжна Наталия Петровна, отличавшаяся умом, образованием и талантом. Н. П. Шаликова (1815–1878), первая в России женщина-журналистка, была на семнадцать лет старше своей сестры Софьи Петровны (1832–1913), будущей супруги Михаила Никифоровича Каткова. Будучи взрослее Миши, юная княжна Наталия любила с ним беседовать, находя его развитым и начитанным не по летам[40]. Впоследствии она сотрудничала в изданиях своего зятя и подолгу оставалась жить в его семье, ставшей для нее родным домом. И похоронена она была на кладбище московского Алексеевского монастыря в Красном селе, где упокоилась ее мать княгиня А. Ф. Шаликова (1867)[41] и был погребен М. Н. Катков и его верная спутница жизни Софья Петровна, обретшая рядом с ним в семейном склепе свой вечный покой…

Князь П. И. Шаликов, издатель «Дамского журнала», в течение 1823–1828 годов шесть раз на страницах размещал заметки о бедственном положении «бесприютной, не имеющей никакой опоры, вдовы с малютками сиротами», представляющей собой «самую трогательную картину взорам сострадательности и милосердия.», призывая присылать на ее адрес благотворительные частные пожертвования[42].

Мог ли предположить тогда искренний последователь русского сентиментализма, что его трогательная забота проявлена по отношению к будущему зятю, отцу его будущих внуков? Случайных совпадений не бывает. Став издателем «Дамского журнала», князь покинул свой скромный дом на Пресне, чудом сохранившийся после пожара 1812 года, и справил новоселье на Страстном бульваре. Он поселился на втором этаже редакторского корпуса университетской типографии[43], там, где через полвека стала жить семья Каткова, дети и внуки Шаликова.

Колоритная фигура князя Шаликова была весьма заметной и популярной в городе. Его часто встречали прохаживавшимся на бульварах:

С собачкой, с посохом, с лорнеткой

И с миртовой от мошек веткой,

На шее с розовым платком,

В кармане с парой мадригалов. —

шутливо рисовал его портрет Пётр Андреевич Вяземский.

Но простые горожане-москвичи по-своему любили князя-стихотворца, прощали ему чудачества и ценили за добросердечие, любезность и простодушие. Снисхождение проявляли они и к его творчеству, вызывавшему немало насмешек, слухов и эпиграмм, но где всегда находилось место возвышенному чувству, благородству и чистому человеческому порыву.

Пётр Иванович Шаликов был сыном небогатого грузинского князя, получил домашнее воспитание, затем служил кавалерийским офицером, участвовал в турецкой и польской войнах. Он вышел в отставку премьер-майором гусарского полка в 1799 году и поселился в Москве, променяв гусарскую саблю на лиру. Первые стихотворения Шаликова появились в 1796 году в журнале «Приятное и полезное препровождение времени» и в «Аонидах». Тогда же, по-видимому, состоялось знакомство его с Иваном Ивановичем Дмитриевым (1760–1837), видным государственным деятелем, поэтом и баснописцем, и с Николаем Михайловичем Карамзиным (1766–1826), первым писателем и будущим историографом российским, коих Шаликов почитал всю жизнь как своих учителей.

Еще до Отечественной войны 1812 года князь Шаликов прослыл поборником защиты общественных нравов. В редактируемом им в эти годы журнале «Московский зритель» он с негодованием писал о падении морали «почтеннейшей публики», падкой на сомнительные мимолетные удовольствия с «нимфами радости» и «Венериными жрицами». Он с негодованием отзывался о представителях высших классов, тратящих попусту время в дорогих заграничных магазинах на Кузнецком мосту и ресторанах — «школах разврата», как он их называл. Всё это наносило урон просвещению общества, за которое горячо ратовали Карамзин и другие уважаемые им авторы[44].

Хранитель твердых устоев и благовоспитанности москвичей князь проявил себя во время войны с Наполеоном, отказавшись выехать из города, захваченного неприятелем. То ли из-за недостатка средств, а может быть, и по другим, не менее значимым причинам, он остался в Москве, став очевидцем событий разорения и пожара древней столицы России. В 1813 году Шаликов написал и издал брошюру «Историческое известие о пребывании в Москве французов». Но литературную популярность принесли ему изящно изданные «Плоды свободных чувствований» и продолжение их — «Цветы граций», в которых сентиментальные прозаические миниатюры перемежались с чувствительными стихами, — всё это было вполне на уровне своего времени и в некоторых кругах, несомненно, пользовалось успехом. Его товарищами и приятелями были К. Н. Батюшков, Д. В. Давыдов, И. И. Козлов, И. А. Крылов, В. Л. Пушкин, а имя самого Шаликова тоже по разным поводам было хорошо известно современникам.

Характерно, что А. С. Пушкин, неоднократно смеявшийся над ша-ликовской чувствительностью в сатирических стихах и дружеской переписке, отзывался о нем как о поэте совсем не враждебно. Так, в первом издании «Разговора книгопродавца с поэтом» (1825) поэт, отказываясь петь для «женских сердец», отвечает книгопродавцу:

Пускай их Шаликов поет,

Любезный баловень природы.

В письме к Вяземскому Пушкин сам комментировал этот стих как «мадригал кн. Шаликову» и прибавлял при этом: «Он милый поэт, человек достойный уважения… и надеюсь, что искренняя и полная похвала с моей стороны не будет ему неприятна»[45]. Шаликов относился к Пушкину с неизменным благоговением. В «Дамском журнале» помещено немало стихотворений, обращенных к автору «Евгения Онегина» и «Полтавы». Личное знакомство Пушкина и Шаликова могло произойти в 1827 году в доме В. Л. Пушкина, где Шаликов бывал очень часто. В творчестве своем — и в прозе, и в стихах — Шаликов старался подражать Карамзину, который покровительствовал Шаликову, называл его «добрым» и защищал от насмешек друзей-литераторов.

Наделенный характерной внешностью (невысокого роста, худощавый, с большим носом, черными бакенбардами, в зеленых очках), Шаликов подчеркивал свою оригинальность эксцентричностью одежды, витиеватой речью и неестественной манерой держаться — он всё время разыгрывал роль «вдохновенного поэта». Кроме того, он обладал самолюбивым и отнюдь не простым нравом, чем и наживал себе множество врагов, был, по свидетельству П. А. Вяземского, «вызываем на поединки» и навлекал на себя злые эпиграммы[46].

Умер Шаликов 16 февраля 1852 года в своей небольшой деревне Серпуховского уезда, глубоким стариком, едва ли не последним из представителей русского сентиментализма. Его похоронили в Серпухове, в пределах Высоцкого мужского монастыря[47], на крутом берегу Нары, неподалеку от ее впадения в Оку. На следующий год его дочь Софья Петровна вышла замуж за Михаила Никифоровича Каткова. Но ни князь, ни мать Каткова не дожили до свадьбы детей, и им не суждено было увидеть своих многочисленных внуков, рожденных в этом браке.

Еще одно обстоятельство заслуживает внимания. Князь Шаликов и Катков в разные годы редактировали «Московские ведомости». Газета выходила с 1756 года два раза в неделю и являлась печатным органом Московского университета, но фактически была общегородской. Поистине всероссийскую и всеевропейскую славу издание приобрело благодаря таланту, энергии, организаторским способностям и стараниям Каткова. Но именно на время руководства газетой князем Шаликовым приходится и первый заметный рост ее популярности среди москвичей в XIX веке.

Место редактора «Московских ведомостей» князь получил после окончания войны, по протекции министра юстиции И. И. Дмитриева, и руководил газетой в течение 25 лет (1813–1838). О чем только не писали на ее страницах. Здесь размещались и указы императора, и государственные установления, и новости из-за границы, и светская хроника, и всевозможные объявления. Так, летом 1818 года читатель мог уточнить подробности пребывания в Первопрестольной прусского короля Фридриха Вильгельма III, прочитать о том, что итальянец Финарди «наконец представит на лошади пьяного драгуна в весьма забавном виде», ознакомиться с «Опытами о лечении чахотки смоляными парами», узнать о чрезвычайном собрании Общества любителей российской словесности, о концерте известного музыканта Фильда, о том, что в трагедии «Танкред» будет играть госпожа Семёнова, а за оною трагедией «последует дивертисман».

Или о том, что все восемь томов «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина можно приобрести у книготорговца Глазунова за 80 рублей[48].

Москва, 1818 год

1818 год запомнился москвичам чередой разных событий, больших и малых, знаменательных, важных и неприметных. Город постепенно восстанавливался после пожара 1812 года, хотя следы его еще долго были заметны во многих местах. Большие обгорелые дома зияли глазницами окон без рам. Целые кварталы, огороженные заборами, стояли без крыш, с обвалившимися стенами, а на пустырях виднелись остатки печей и труб на них. Всюду шла работа, большая стройка охватила город. Москва возрождалась из руин. Поднимались в своем достоинстве и красоте московские соборы, и звон колоколов сорока сороков вновь наполнял сердца москвичей благодатью и радостью.

На Святой неделе, в среду, 17 апреля, в 11 часов утра в Кремле, в Архиерейском доме Чудова монастыря в семье великого князя Николая Павловича родился старший ребенок, крещенный в честь августейшего дяди Александром.

Поскольку у старших братьев Николая Павловича законных наследников не было, то новорожденный младенец воспринимался как вероятный восприемник престола и будущий русский император. Именно такой ясный и внятный порядок передачи трона по нисходящей мужской линии в доме Романовых был установлен императором Павлом Петровичем в законе о престолонаследии 1797 года. Согласно этому документу, монархический принцип, освященный Промыслом Божиим, возводился в закон Российской империи, которому царствующий государь и все его подданные должны были неуклонно следовать. Как представлялось его автору, лишенному по деяниям своей матушки законного права на престол и ожидавшему своей очереди у трона более тридцати лет, таким образом создавались непреодолимые преграды на пути любого человеческого своеволия.

…Бедный, бедный Павел…

Вся императорская фамилия в эти апрельские дни встречала Пасху в Москве. Рождение младенца в великокняжеской семье придавало особый смысл празднику Светлого Воскресения Христова. По счастливому поводу был дан салют из 201 пушечного залпа. Так уж случилось, что Александр II был и остается единственным уроженцем Москвы, стоявшим во главе Российского государства с 1725 года.

Катков угадывал знак судьбы в факте появления на свет будущего цесаревича и своего собственного в один год, в один день недели (в среду) и в одном городе — Москве. В известном письме государю (1866) он отмечал это обстоятельство. История принца и нищего на русской почве виделась ему как указание свыше, предвосхищение пересечения жизненных дорог сына бедного чухломского дворянина и его венценосного сверстника. Увы, в чем-то очень похожей оказалась и посмертная память потомков.

Москвичи — земляки Александра II — повторно удостоили царя-освободителя бронзового памятника лишь в 2005 году. Его автор скульптор Александр Рукавишников планировал установку памятника в Кремле, там, где находился торжественно открытый в 1898 году первый памятник государю работы А. М. Опекушина, Н. В. Султанова и П. В. Жуковского, сброшенный с пьедестала большевиками в 1918 году, ровно сто лет спустя после рождения будущего царя-реформатора. По разным причинам новый памятник решили установить в сквере Храма Христа Спасителя. Избежать исторических аллюзий не удалось и на этот раз. Ведь практически на том же месте был поставлен (1912) и простоял всего лишь шесть лет бронзовый образ Александра III (также работы А. М. Опекушина). Снос с постамента фигуры государя-миротворца запечатлели объективы фото- и кинооператоров. Эти кадры были многократно растиражированы потом в своих целях советскими властями, решившими на этом месте воздвигнуть монумент «Освобожденному труду».

Память о Каткове в Москве не увековечена. До сих пор в городе нет ни одного мемориального знака, а усыпальница семьи и близких варварски уничтожена в конце 1920-х годов.

Бронзовые изваяния и благодарность соотечественников не всегда следуют друг за другом. Провалы и разрывы памяти случаются не только с отдельными людьми, но и с целыми народами. Ниспровержение былых кумиров опрокидывает и что-то внутри нас. Но неведомые повороты истории возвращают на круги своя национальных героев, восстанавливая их на заслуженном пьедестале.

Преходящее отступает — нетленное остается. Вечность — сильнее времени.

В том же 1818 году, 20 февраля, в Москве торжественно открыли памятник Минину и Пожарскому.

Памятник этот всегда в нашем представлении о Москве не просто достопримечательность столицы, украшение и доминанта Красной площади, сердца города, а гораздо большее — зримое воплощение непрерывности русской истории и ее героического эпоса, сопричастного с душой каждого нашего соотечественника, российского гражданина.

Катков, будучи уже в зрелых годах, в своей статье «Заслуга Пушкина» (5 июня 1880 года) накануне открытия памятника поэту на Тверском бульваре попытался соединить два контрапункта как части единой симфонии в пространстве города: «В Москве на Красной Площади, — писал он, — высится памятник Минину и Пожарскому. Их деяние золотыми буквами вписано в русскую историю, и воздвигнутый памятник будит в нас высокое чувство народного самосознания и веру в Промысел, управляющий судьбами нашего отечества. То было в смутную пору нашей истории, с лишком три с половиною века назад. Прервалось преемство царского рода: власть, так тяжко собранная и возвеличенная, утратила свою святость, переходя из рук в руки путем преступлений, обмана, измены. Государство зашаталось. Русская земля, казалось, погибла. Иноземный враг уже владел Москвою. И вот тут-то на голос простого человека из народа встала вся Русская земля. Всё поднялось, всё вооружилось; всё несло достояние и кровь свою за веру и отечество. Великое, беспримерное народное движение, исполненное силы и духа и вместе смиренное духом, простое и некичливое в своем величии! Иноземный враг был посрамлен и изгнан, крамола раздавлена, государство спасено, и верховная власть бережно и без ущерба передана избраннику всей земли Русской, родоначальнику нового царствующего дома, открывшего новую эру в истории нашего отечества. И вот в Москве, колыбели русского единовластия, поставлен памятник вождям свободного народного подъема, которым спасено было Русское государство и в котором впервые сказалось несокрушимое единство нашего народа и его дух, воспитанный церковью»[49].

Прошло двести лет после изгнания поляков из Москвы, а русско-польская тема приобрела совершенно новое выражение.

В марте 1818 года Александр I выступил на открытии польского сейма, посулив Польше новые земли, а России — конституцию наподобие польской. За два года до этого акта 15 ноября 1815 года Александр I утвердил Конституционную хартию Царства Польского, согласно которой оно становилось неотделимой частью Российской империи; российский император объявлялся наследственным польским королем, а его власть ограничивалась хартией. Она провозглашала равенство всех перед законом, неприкосновенность личности и собственности, свободу вероисповедания, печати и другие гражданские права, разделение властей, относительно демократичную избирательную систему и т. п. Управление Царством Польским осуществлялось наместником при участии двухпалатного сейма. Поляки получали то, что русские либералы и радикалы-революционеры из дворян, каждый по-своему примеряли в качестве образцовой модели общественно-политического устройства России.

Среди принципиальных противников либеральных реформ Александра I был Николай Михайлович Карамзин (1766–1826). Еще до Отечественной войны 1812 года он сблизился с великой княгиней Екатериной Павловной, возглавлявшей аристократическую оппозицию правительственному курсу. В Твери в ее «Очарованном замке» он читал главы из первых томов «Истории государства Российского» и в феврале 1811 года по ее просьбе составил «Записку о древней и новой истории России в ее политическом и гражданском отношениях» — своеобразный меморандум, трактат русского консерватизма, вызванный его неприятием преобразовательных планов Сперанского. «Мы стали гражданами мира, перестав при этом быть гражданами России»[50], — с сожалением признавал Карамзин.

Спустя сорок с лишним лет карамзинская декларация будет иметь свое продолжение и, как бы через призму времени, содержащиеся в ней идеи преломятся в свете новых реформ. Великий князь Константин Николаевич, в отличие от своего дяди и тезки цесаревича Константина Павловича, будет пытаться играть при своем венценосном брате ту же роль, которую до этого выполнял Сперанский. Таким образом, в правительственных сферах оформлялась и развивалась в течение долгого времени политика либеральной бюрократии, против которой последовательно выступали сначала Карамзин, а затем Катков, черпавший из наследия историка поддержку в своих публицистических баталиях.

В 1870 году Михаилу Никифоровичу представилась возможность выразить свое отношение к работе Николая Михайловича в связи с запретом цензуры публиковать «Записку» Карамзина в декабрьском номере «Русского архива». «Исторические идеи имеют свою относительную ценность, — отмечал Катков. — Что перед высшими требованиями является ложью и несправедливостью, то было в свое время и истинно, и справедливо, и необходимо». Для Каткова, несмотря на его оговорку, было принципиально важным подчеркнуть именно ценность, преемственность и неизменность их общей позиции в отношении самодержавной власти в России: «Карамзин имел в виду всего более уяснить примерами из нашей истории, поставить на твердом основании и отстоять принцип самодержавия против некоторых окружавших государя людей, желавших, как полагал Карамзин, ограничить его власть в свою пользу»[51].

Катков, говоря об относительном и преходящем значении любого исторического документа, попытался актуализировать аргументы Карамзина, направленные против либеральных увлечений монарха, и обосновать прямую связь государя с народом — идею самодержавия — в качестве органичного и фундаментального принципа Российского государства в его прошлом, настоящем и будущем.

Историки не раз обращались к анализу «Записки» Карамзина, видя в ней сложность и многообразие различных идейных пластов, источник консервативных устоев и положений, формирующейся национально-государственной идеологии российского самодержавия. И с этой стороны содержание представленного государю Александру I документа открывало монарху простор и возможность для творческого созидания. По мнению Нины Васильевны Минаевой (1929–2009), в 1811 году Карамзин предложил модернизацию страны, но такую, которая бы обеспечивала внутреннюю стабильность и одновременно европейский статус России как современной великой империи[52].

Хотя имперский период русской истории не был написан Карамзиным, но им одним из первых была дана развернутая оценка царствования Петра Великого и последствий его преобразований. Именно в «Записке о древней и новой России» Карамзин попытался непредвзято подойти к личности царя-реформатора, сумевшего обратить развитие России в новое русло.

Карамзин не отрицает исторических заслуг Петра в деле возвышения России и укрепления ее могущества, но обращает внимание на два аспекта. Во-первых, он прослеживает истоки петровских преобразований, подготовленных предшествующей мудрой, терпеливой политикой московских царей в течение двух столетий, и, во-вторых, резко критически оценивает насильственный характер мер, при помощи которых Пётр проводил политику «европеизации» страны. «Искореняя древние навыки, представляя их смешными, глупыми, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце», — писал Карамзин. Серьезной ошибкой Петра Карамзин считал принижение значения Православной церкви, уничтожение патриаршества, введение Святейшего Синода, контролируемого светской властью, что, по его мнению, привело к утрате Церковью своего священного назначения[53].

Оценки Карамзина важны и интересны не только для уяснения его историографической позиции и ее эволюции. Не меньшую ценность они представляют и в перспективе общего концептуального видения им судьбы страны и обоснования необходимости внести изменения в проводимый правительством курс реформ. Основой доказательства здесь для него служит тезис о самобытности России, ее особом пути. Н. В. Минаева обратила внимание, что этот тезис «сопряжен с уже укоренившимся представлением Карамзина о значении идеи национального достоинства. Впервые проявившееся в политической концепции Карамзина на ранних этапах увлечения его масонством представление о национальном достоинстве в „Записке“ сливается с тезисом о самобытности пути русского исторического развития»[54].

Достоинства нации и народа, как мы понимаем сегодня, не могут попирать личного достоинства человека и гражданина. Одного не существует без другого. Искусственность такого противопоставления, надо полагать, была очевидной и для Карамзина, хотя проблема политической свободы, а также проблема отмены крепостного права в России действительно не рассматривались им как первоочередные. Это реальное противоречие трудно было разрешить, исходя из противостояния легитимизма — консерватизма свободе — либерализму. Необходим был синтез идеологий, их обобщение на другом уровне и другом витке истории, что позднее и попытались сделать последователи Карамзина, включая Каткова.

Следует также иметь в виду, что свою «Записку» Карамзин писал накануне войны с Наполеоном и был озадачен поисками обновленной идеологии самодержавия как ответа на вызов времени. Достоинство нации в конкретном историческом контексте выступает против свободы личности, как закон и порядок отрицают произвол, своеволие и тиранию. Принципы легитимизма, имевшие широкую популярность среди европейских консервативных кругов, подвергших ревизии идеи Просвещения, приобретают в трактовке Карамзина определенную систему. Фактически Карамзин предстает как глубокий и творческий идеолог русской самодержавной государственности, выдвинувший одним из первых классическую триаду — самодержавие, православие, самобытность (народность), позднее оформленную графом С. С. Уваровым.

Сама эта триада — не механическая сумма отдельных ее элементов, но — соединение, симфония, целостность и единство государства, Церкви, веры, истории, культуры, языка, народа и личности, существующей в данном пространстве в союзе и единении с другими, своими ближними. То, что в русской духовной традиции воплотится в понимание соборности — гармонии целого при свободе всех его составляющих.

Запад исходил и исходит из другого понимания своего опыта — из противопоставления личной индивидуальной свободы всему остальному. Осознание принципиального различия, заложенного в культурно-историческом коде, матрице двух цивилизаций — западной и восточной, происходило постепенно. В XIX веке в качестве главного фактора развития для первой утвердилась конкуренция, Россия же исходила из идеи общинности, народности и солидарности, что и получило свое официальное закрепление в государственной идеологии при императоре Николае I.

Карамзин, обращаясь к осмыслению и разрешению идеологической по своей сути проблемы, имел в виду исторические особенности и различия в судьбах России и Запада. Насущные идейно-политические задачи подвигают историка и мыслителя Карамзина продолжить заниматься исследованиями. Показательно, что, не вдаваясь в отвлеченные философские рассуждения, он предложил своим соотечественникам задуматься над темой Бытия и Времени, выдвинув свой основной довод и материал для последующих размышлений — «Историю государства Российского», открывая, как выразился Пушкин, «подобно Колумбу, русским их собственное прошлое».

Когда вышли первые восемь томов «Истории государства Российского», весь трехтысячный тираж издания вскоре был целиком раскуплен. Читатели с большим интересом встретили труд Карамзина. Не обошли своим вниманием его и будущие декабристы. Н. М. Муравьёв и Н. И. Тургенев упрекали Карамзина в монархизме и крепостничестве. У К. Ф. Рылеева труд Карамзина, напротив, вызвал восхищение, в 1822 году он зачитывался IX томом, посвященным эпохе Ивана Грозного и критике царской тирании и деспотизма периода опричнины.

Но участники тайных обществ совсем по-иному отвечали на вопрос об отношении «новой» и «древней» России. Они — освободители Европы — мечтали дать свободу у себя дома. Для них родная история также была подчинена доказательству неких идеологических постулатов, но если Карамзин, отталкиваясь от консервативных принципов, шел дальше к историческим исследованиям, подтверждая, уточняя или опровергая свои идеологемы, стал не только историографом, но историософом-мыслителем, то декабристы выбрали другую дорогу. От изначально принятой ими схемы, универсальной идеи Просвещения о свободе народов и свободе личности в их противостоянии тирании самодержавной власти, они пришли на Сенатскую площадь. Горячие патриоты, участники и герои прошедших войн и походов, они превратились в жестких доктринёров, чтобы в конце концов встать на путь борцов, революционеров, мучеников, пожертвовавших собой ради идеи.

И, как известно, — «из искры возгорелось пламя…».

Несмотря на все расхождения, для многих декабристов, как, впрочем, и для более широкого круга нарождавшейся отечественной интеллигенции, труды Карамзина стали самым популярным чтением на долгие времена, а тома его «Истории.» были настольными книгами. В своих показаниях на следствии декабристы прямо указывали на сочинение Н. М. Карамзина среди других, наиболее повлиявших на их развитие и мировоззрение книг отечественных и зарубежных авторов[55].

Заочная полемика между царским историографом и членами тайных обществ (некоторые из них профессионально занимались историческими изысканиями) продолжалась вплоть до самого выступления 14 декабря 1825 года и не закончилась в сибирской ссылке. В определенном, концептуальном смысле эту дискуссию нельзя полагать завершенной и сегодня, 200 лет спустя.

Историю отечества всякий прочитывал и понимал по-своему. Пушкин, еще молодой поэт, в 1818 году, ознакомившись с только что вышедшими томами, отозвался эпиграммой:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

Со временем отношение Пушкина к труду Карамзина изменилось. Фактически он стал преемником историографа, продолжил работу практически на том месте, где остановился Николай Михайлович. Драму «Борис Годунов», написанную в ссылке в Михайловском в 1825 году, он посвятил памяти Карамзина, а уже впоследствии наследовал изысканиям историографа, приступив летом 1831 года к написанию научной «Истории Петра I». Критическое отношение к Петру сближало Пушкина и Карамзина. Карамзин собирался закончить свою историю царствованием первых Романовых, но не успел исполнить замысла, доведя изложение до главы «Междоцарствие 1611–1612». Как полагают исследователи, смерть Карамзина во многом объяснялась его потрясением, вызванным другим «междоцарствием», свидетелем которого ему суждено было стать за полгода до кончины.

Зима 1825: Петербург — Москва — Чухлома

14 декабря 1825 года вошло в историю России как начало борьбы революционеров против государственного строя. Свет и тени, сумерки и отблески этого короткого зимнего дня долгие годы будут вдохновлять всех противников русского традиционного миропорядка на новые выступления и жертвы, пока в роковом феврале 1917 года трагедия очередной смуты окончательно не обрушит существовавшую веками российскую монархическую государственность.

Клятвы на алтаре борцов с самодержавием приносили последователи декабристов — радикалы всякого рода и либералы-оппозиционеры. Они становились апологетами разрушения и ниспровержения основ государства. Или, как писал Ленин в отношении революционеров из разных сословий, они, таким образом, прокладывали этапы освободительного движения в России.

Свобода и разрушение.

Так утверждалась одна новая традиция взамен и вопреки прежней, старой. Одна вместо другой. Традиция разрушения и ниспровержения против традиции охранения государства. Что оставлять от прошлого, а от чего отказываться? Что есть созидание? И почему развитие вдруг оборачивается бездумным отрицанием всего предшествующего опыта? На все эти вопросы каждое поколение пытается дать собственные ответы, но при этом история, как заметил В. О. Ключевский, ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков.

Восстание 14 декабря последователи Карамзина называли «вооруженной критикой» на его «Историю государства Российского». И, как считал Юрий Михайлович Лотман, его сломило[56]. Сам Карамзин после событий 14 декабря признавался: «Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятеж»[57].

14 декабря 1825 года Николай Михайлович Карамзин стал еще и свидетелем действия, исторического по своему масштабу и последствиям. Утром он приехал к назначенному в Зимнем дворце молебствию по случаю присяги Николаю Павловичу, и обе императрицы, мать и супруга нового государя, просили его сходить на площадь и узнать, что там происходит. Пробираясь сквозь толпу любопытных, Карамзин подошел поклониться Николаю I.

Государь в этот момент был занят разговором с ганноверским посланником при русском дворе, престарелым графом Дернбергом, которому иностранные послы поручили испросить позволения стать в свиту императора, дабы подтвердить перед народом законность его права на престол. Выслушав Дернберга, Николай Павлович поручил ему поблагодарить своих товарищей и сказать им: «Que cette acenc tait une affaire de famille, a la quelle l'Europe n'avait rien a demeler» («Это событие — семейное дело, так что Европе нечего вмешиваться» — фр.). Ответ государя возымел большое впечатление на стоящее рядом с ним русское окружение, а иностранным дипломатам дал первое понятие о характере нового монарха[58].

Позднее император вспоминал:

«При одном из сих залпов толпа черни, стоявшая до того без шапок вокруг меня, вдруг начала надевать шапки и дерзко смотреть. Лошадь моя, испугавшись выстрелов, бросилась в сторону. Тогда только заметил я перемену в толпе и невольно закричал:

— Шапки долой!

Все шапки мигом слетели и всё хлынуло от меня прочь»[59].

Поток истории развернулся. Начиналось долгое зимнее царствование Николая I.

Зима в России для многих соотечественников гораздо лучше оттепели или, по крайней мере, предпочтительней. В это время Пушкин пишет одно из самых памятных в русской поэзии стихотворений о зиме:

Мороз и солнце; день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный —

Пора, красавица, проснись…

Знакомые каждому русскому человеку с детства любимые строки «Зимнего утра» — светлого и радостного стихотворения — наполняют нас бодростью и оптимизмом. Оно написано спустя три года после восстания декабристов, в 1829 году, и по праву считается одним из наиболее красивых и возвышенных произведений поэта. Одной из вершин его творчества. Примечательно, что зимняя тема тогда явно не отпускает поэта. Настроение и тональность всегда особенные:

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Льет печально свет она.

По дороге зимней, скучной

Тройка борзая бежит,

Колокольчик однозвучный

Утомительно гремит.

Что-то слышится родное

В долгих песнях ямщика:

То разгулье удалое,

То сердечная тоска.

Ни огня, ни черной хаты,

Глушь и снег. Навстречу мне

Только версты полосаты

Попадаются одне.

Зимняя дорога (декабрь 1826 года)

Или какое неожиданное продолжение лейтмотив зимы получает в сюжете об опричнике — «кромешнике» и массовых казнях при Иване Грозном (описанных Карамзиным) в «Неоконченном стихотворении» Пушкина 1827 года:

Какая ночь! Мороз трескучий,

На небе ни единой тучи;

Как шитый полог, синий свод

Пестреет частыми звездами.

В домах все темно. У ворот

Затворы с тяжкими замками.

Везде покоится народ;

Утих и шум, и крик торговый;

Лишь только лает страж дворовый

Да цепью звонкою гремит.

И вся Москва покойно спит.

27 ноября 1825 года Москва спала спокойно после того, как в учреждениях города завершили присягать императору Константину. 15 декабря москвичи присягали уже императору Николаю. Спокойствие сменялось тревогой. Из Петербурга стали доходить слухи о выступлении на Сенатской площади.

Осень и зиму 1825 года мать Тургенева Варвара Петровна с сыновьями Николаем и Иваном проводила в Москве, в недавно купленной за 70 тысяч рублей у поручика Н. П. Воейкова усадьбе на Самотёке. Под Рождество, 25 декабря, из Петербурга внезапно приезжает (скрывается, бежит из столицы после восстания) отец будущего писателя — герой Бородина Сергей Николаевич Тургенев, и семья возвращается в Спасское-Лутовиново[60].

В русской провинции спасались — искали защиту. И хотя жить в провинции всегда было тяжело, но спасаться — легче. И она спасала, иногда одним только воспоминанием о детстве, проведенном под ее благосклонным покровом.

В Чухломе, куда Варвара Акимовна Каткова с сыновьями Михаилом и Мефодием вынуждена была переехать из Москвы, предпочтя бедности в столице — бедность в провинции, 14 декабря 1825 года закончилась знаменитая на всю Костромскую губернию Екатерининская ярмарка. Время и пространство-событие в столицах и провинции текли с разной скоростью и ритмом.

Из письма Михаила Никифоровича Каткова императору Александру II (1866): «Я родился в один год с Вашим Величеством. Живо помню то время, когда в бедном глухом городке, где я жил ребенком, в церквах приносилась присяга на верность Вашему Августейшему Родителю и Вам как Наследнику Его Престола; живо помню, как в детской душе моей оказалось тогда чувство, в котором ребенок не мог отдать себе отчета, но которое и теперь возобновляется во всей своей индивидуальности, как только я обращусь мыслью к тому времени. Мне почувствовалось, что я призван как-то особенно послужить Вам. Когда я рос ребенком, часто повторялся во мне этот голос, часто в моем детском воображении представлял я себе моего царственного сверстника и мечтал о моей будущей службе Ему»[61].

Мысли и чувства, впервые посетившие Мишу Каткова еще в детстве, навсегда остались в его душе. Можно предположить, что, возвращаясь к ним всякий раз, он вспоминал и зимнюю Чухлому.

Маленький деревянный городок Костромской губернии раскинулся на высоких холмах, на берегу озера с тем же названием. Живописная природа и далеко уходящая перспектива будили воображение и рисовали картину будущей жизни. Может быть, судьба будет к нему благосклонна и когда-нибудь ему еще доведется встретиться со своим «царственным сверстником» и послужить Ему и Отечеству.

В водной глади озера отражался Авраамиево-Городецкий монастырь с колокольней, куполами храмов и крестами поверх линии озираемого горизонта. Но всё это виделось Мише как на перевернутой картинке. И только зимой в ясный морозный день силуэт монастыря поднимался и сиял на солнце во всей полноте своей прошедшей пятисотлетней истории.

Название города и озера, вероятнее всего, происходило от слова «чудь» — собирательного для всех финно-угорских племен, которые с языческих времен населяли север современной России. В XIV веке существовало и поселение на северном берегу озера. В 1370-х годах Авраамий Галичский, ушедший из Троице-Сергиева монастыря в чудские земли с миссионерскими целями, основал на этом месте Покровский Городецкий монастырь. Это был четвертый и последний основанный им монастырь, и в нем Авраамий и умер в 1375 году.

Чухлома также известна тем, что в окрестностях города находилось довольно много поместий знаменитых семейств, некоторые существовали еще с XVII века. Так, рядом с Чухломой находилась фамильная усадьба Лермонтовых, а многие члены этой семьи были похоронены на кладбище Авраамиево-Городецкого монастыря.

Для современников Каткова, так же, как и для нас, Чухлома оставалась и остается образом русской глубинки, точкой на карте необъятной страны, невидимыми нитями связанной с пространством Русского мира, его культурой, историей и народом.

Будучи тяжело больным, находясь на чужбине, в Италии, Василий Петрович Боткин признавался Ивану Сергеевичу Тургеневу, что хоть и живет он в Риме, но это «всё равно как будто бы я жил в Чухломе, римские сокровища для меня недоступны»[62]. Вольно или невольно Боткин, прекрасно знавший Европу, часто и подолгу путешествовавший по ней, указал на незримую ось: Россия — Чухлома — Европа — Рим. Указал и противопоставил оба полюса этой оси друг другу. Имея много приятелей среди славянофилов, он оставался убежденным западником и, живя в Москве, готовил отдельное издание «Писем об Испании».

За прошедшие века мало что изменилось в нашем представлении о Чухломе. Так же как, впрочем, мало изменилась и реальная Чухлома. И может быть, в этом и заключается постоянная притягательность русской провинции, русской земли, которая всегда давала силы, наполняла вечной энергией нашу историю и культуру, притягивая и друзей, и врагов, нередко превращая последних в верных подданных и защитников государства Российского, а их потомков в деятелей отечественной культуры.

Так, родоначальник русской дворянской фамилии, уроженец Шотландии Георг (или Джордж) Лермонт оказался в России в начале XVII века на завершающем этапе событий Смутного времени, будучи наемным солдатом, служившим в польском войске. В конце лета 1613 года Лермонт находился в гарнизоне крепости Белая на Тверской земле, осаждаемой русскими войсками. 3 сентября 1613 года крепость сдалась. В составе польского гарнизона находились две роты наемников — ирландская и шотландская. В этой последней и служил Георг Лермонт. Обе роты изъявили желание перейти от поляков на русскую службу и были приняты в московское войско.

В 1618 году Лермонт имел чин прапорщика, в 1619-м — поручика, позднее — ротмистра. Георг Лермонт (в России его звали Юрием, и в документах он фигурировал как «Юшко Лермонт») участвовал в продолжающейся войне с Польшей, сражался под Можайском и под Москвой. В 1621 году за службу он был пожалован царем Михаилом Фёдоровичем поместьем Кузнецове, находящимся в Чухломской осаде Галичского уезда Костромского края. Погиб первый русский Лермонт в 1634 году, под Смоленском[63].

И в Чухломе, в 1997 году, в пределах монастыря, в память Лермонту и его потомкам, верой и правдой послужившим России, поставлена часовня.

В упомянутом 1866 года письме Каткова к Александру II есть попытка объяснить звучавший с детства в его душе голос: «Годы моей молодости протекли почти в отшельническом уединении. Весь преданный занятиям умозрительного свойства, я не принимал участия ни в каких делах, ни в каких практических интересах и был чужд всему окружавшему»[64]. Почти дословно он повторил эту мысль через восемнадцать лет, в 1884 году, в письме-исповеди Александру III: «Моя молодость протекала в уединенных и сосредоточенных занятиях предметами умозрения. И никто не мог бы подумать, что мне суждена была тревожная политическая деятельность»[65].

Для Каткова, очевидно, было очень важно понять повороты своей судьбы, в чем он и признается перед обоими государями: о сокровенном предстоянии, о еще не вполне осознанном им своем будущем призвании, уже ясно услышанном им в детстве.

И голоса, звучащие в душе, и мечты, наплывающие в сознание русских мальчиков, если они в них сильно верят, обязательно когда-нибудь исполняются.

Правда, голоса и мечты у русских мальчиков бывают разными.

Глава 2. Годы взросления и учебы (1826–1834)

Аннибаловы клятвы

Еще в детстве Катков и Герцен имели все предпосылки для раннего знакомства. Пусть не на дружбу, но на тесные контакты или приятельские отношения. Их родители были близкими, почти родными людьми — росли вместе, и, как водится, дети в таких семьях, общаясь друг с другом, тоже становятся друзьями-товарищами.

Но этого не произошло. Разница в возрасте между Герценом и Катковым была существенной и составляла 6 лет. До 1826 года такая встреча, если и могла состояться, то вряд ли привела бы к каким-то серьезным последствиям для мальчиков четырнадцати и восьми лет. После возвращения Катковых из Чухломы шансов для подобного знакомства уже практически не было. Маршруты в родном городе им были суждены разные. С 1824 года Иван Алексеевич Яковлев с домочадцами проживал в престижных Арбатских кварталах, сначала в Большом Власьевском переулке, а с 1830-х гг. — в переулке Сивцев Вражек.

Первая встреча между ними, скорее всего, состоялась в конце 1839 года в Москве, но не исключено, что в Петербурге, куда на две недели заезжал Герцен, только что вернувшийся из ссылки, и где, переходя к постоянному сотрудничеству в «Отечественных записках», с осени бывал и Катков[66].

В памяти обоих их первое знакомство не оставило особого следа. Герцен, обращаясь к времени после ссылки, только раз удостоил отметить Каткова в ряду других, принадлежавших к кругу Станкевича, называя прежде всего Белинского, Грановского, Кольцова и лишь затем Боткина, Каткова и прочих[67]. Катков хранил молчание по этому поводу. Впоследствии, как известно, их характеристики по отношению друг к другу стали гораздо более выразительными и красноречивыми, а непримиримая и страстная борьба (это даже трудно назвать полемикой) между лондонским издателем и «московским громовержцем» вошла в историю.

К этому историческому противостоянию мы еще вернемся, но в данной главе для автора важны мотивы, определившие последующий жизненный выбор наших героев, а также первые сознательно сделанные ими шаги и поступки.

Источники вызревания личной и гражданской позиции так или иначе коренятся в нашей памяти, скрыты в переживаниях прошлого, связаны с радостными и горестными воспоминаниями. И с очень детскими и совсем недетскими аннибаловыми клятвами.

Советский биограф Герцена известный литературовед Иоанн Савельевич Нович (1906–1984) обратил внимание на психологическое состояние формирующейся личности: «Был отец, была мать, были нянюшки и „дядьки“, были праздники, дни рождения с подарками, а всё же радостного детства не было. Рано узнал мальчик, что он — какой-то ненастоящий сын, „незаконнорожденный“, сын не сын, сирота не сирота, а так, воспитанник у невенчанных родителей. Ложное положение мальчика в семье, естественно, породило у него горькое чувство обиды, ущемленного и обостренного самолюбия, отчуждения от своей среды. И это сыграло определенную роль в процессе раннего духовного роста Герцена»[68]. Подкрепляя свой психологический анализ ссылками на письма самого Герцена к друзьям и знакомым и на его ранние произведения, И. С. Нович делает вывод о его «оскорбленном детстве», о, несмотря «на внешнее благополучие, горестном, одиноком, обидном детстве „незаконнорожденного“ среди полноправных господ»[69].

Детство Михаила Каткова было другим. Свет и радость хранил он в сердце. Хотя и не было никакого внешнего благополучия, была бедность и нужда, но в отличие от Александра Герцена у него не возникало чувства обиды, ощущения сиротства или отщепенства. Так же как никогда не проникали и не закрадывались в душу Каткова «двойственность», сомнения и неприятие православной веры, Русской Церкви и Государя Императора.

У Герцена всё складывалось и пошло по-иному. Как признавался будущий Искандер, «религия другого рода овладела моей душой»[70], имея в виду свое романтическое восприятие и обожание кумиров-декабристов, их подвига и принесенной ими жертвы.

В феврале 1826 года началась дружба Александра Герцена с Николаем Огарёвым. В 1827-м на Воробьёвых горах они дали клятву: не щадя жизни, бороться с самодержавием. В «Былом и думах» этому посвящены возвышенные строки: «В Лужниках мы переехали на лодке Москву-реку на самом том месте, где казак вытащил из воды Карла Ивановича. Отец мой, как всегда, шел угрюмо и сгорбившись; возле него мелкими шажками семенил Карл Иванович, занимая его сплетнями и болтовней. Мы ушли от них вперед и, далеко опередивши, взбежали на место закладки Витбергова храма на Воробьёвых горах.

Запыхавшись и раскрасневшись, стояли мы там, обтирая пот. Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас, постояли мы, постояли, оперлись друг на друга и, вдруг обнявшись, присягнули, в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу.

Сцена эта может показаться очень натянутой, очень театральной, а между тем через двадцать шесть лет я тронут до слез, вспоминая ее, она была свято искренна, это доказала вся жизнь наша»[71]. Поклонник изящного стиля А. И. Герцен не мог не предостеречь читателя воздержаться от возможных упреков по поводу излишнего пафоса слов.

В этой торжественности для Герцена заключался особый смысл. Наверное, в нем содержалось нечто такое, чем для Каткова являлось воспоминание о зимней Чухломе. С одним исключением. Это было утверждение символики «религии другого рода».

Неслучайно Герцен на протяжении своей жизни возвращается к Воробьёвым горам как к образу святилища дружбы и верности принесенной здесь клятве. Последующие затем арест и ссылка не изменили Герцена, напротив, укоренили в правильности выбранного пути. В «Былом и думах» он признается, что «через пять лет мы возвратились, закаленные испытанием. Юношеские мечты сделались невозвратным решением совершеннолетних»[72]. И в примечании, сделанном им в 1855 году, он сознательно бросает вызов существующим порядкам, отвергая и не принимая их: «Победу Николая над пятью торжествовали в Москве молебствием. Середь Кремля митрополит Филарет благодарил бога за убийства. Вся царская фамилия молилась, около нее сенат, министры, а кругом на огромном пространстве стояли густые массы гвардии, коленопреклоненные, без кивера, и тоже молились; пушки гремели с высот Кремля.

Никогда виселицы не имели такого торжества, Николай понял важность победы!

Мальчиком четырнадцати лет, потерянным в толпе, я был на этом молебствии, и тут, перед алтарем, оскверненным кровавой молитвой, я клялся отомстить казненных и облекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками. Я не отомстил; гвардия и трон, алтарь и пушки — всё осталось; но через тридцать лет я стою под тем же знаменем, которого не покидал ни разу»[73].

И. С. Нович дает оценку юношеских торжественных обещаний в последующей судьбе Герцена и Огарёва в сопоставлении с клятвами других молодых людей той поры. Показательно, что для одного из сравнений он приводит пример маленького Каткова — впоследствии «самого яростного врага и ненавистника Герцена», который в известном письме Александру II признавался, что он «призван как-то особенно послужить» будущему царю. Исследователь полагал, что такие верноподданнические обещания нередки были в среде дворянской молодежи тех лет и более поздних времен. Нович обращает внимание на то, что подобные клятвы вообще были характерны для русской литературной традиции, в особенности, как он пишет, «для линии свободолюбивой русской поэзии» — Пушкина, Рылеева, Лермонтова. К ней он относит и тургеневскую аннибалову клятву — бороться своим пером с крепостным правом. «И не только в литературной, но и прямо политической традиции русского революционно-освободительного движения вплоть до ленинского обращения в „Искре“ в 1901 году к молодежи дать аннибалову клятву борьбы за освобождение народа от деспотизма», — заключает автор[74].

Детство и отрочество Ивана Сергеевича Тургенева тоже вряд ли можно считать безоблачным и счастливым, о чем он сам неоднократно говорил и писал позднее. Нескучный сад, Воробьёвы горы, окружающие его влюбленного героя в повести «Первая любовь», или быт усадьбы на Остоженке стали не образами света и добра, а приобрели черты тревожного, драматичного и противоречивого мира дворянской семьи. В них проглядываются сложные коллизии реального взросления писателя, проходившего в Москве, но чаще в провинции — в фамильной усадьбе Спасское-Лутовиново, что находилась в десяти верстах от уездного города Мценска Орловской губернии.

Это было огромное поместье с большим домом в сорок комнат в виде подковы и церковью напротив, с многочисленными службами, оранжереями, винными подвалами, кладовыми, конюшнями, со знаменитым парком с липовыми аллеями, березовой и сосновой рощами и фруктовым садом. В начале XIX века усадьба представляла собой даже не «дворянское гнездо», а была столицей маленького царства, со своим двором, свитой и барыней-государыней.

Будучи ровесником Каткова (Тургенев родился 28 октября 1818 года, на три дня раньше Каткова), имея полную семью, и отца, и мать («мамашу», maman), маленький Иван вместе со старшим братом Николаем испытали все прелести «домашнего» воспитания с жестким распорядком дня и наказанием розгами вплоть до 10 лет. Хозяйка дома Варвара Петровна — мать братьев Тургеневых, для своего времени умная и образованная женщина и одновременно властная и деспотичная помещица-крепостница — держала в страхе своих детей.

«Чуть не каждый день секли будущего владельца Спасского, за всякую мелочь, за каждый пустяк, — пишет В. Н. Топоров в книге „Странный Тургенев“. — Достаточно полоумной приживалке шепнуть что-нибудь Варваре Петровне, и та собственноручно его наказывает. Он даже не понимает, за что его бьют. На его мольбы мать отвечает: „Сам знаешь, сам знаешь, за что я секу тебя“. На другой день он объявляет, что все-таки не понял, за что его секли, — его секут вторично и заявляют, что так и будут сечь ежедневно, пока не сознается в преступлении»[75]. Такова была удручающая повседневность тургеневского детства, не оставившего в душе писателя ни одного светлого воспоминания.

Младшего, любимого сына Ивана и мать связывали очень непростые отношения, о чем впоследствии поведал писатель в своих произведениях. Вокруг утонченной, но в душе изломанной Варвары Петровны сложился характерный уклад, заставивший ее сына дать себе аннибалову клятву — навсегда покончить и разорвать связь с теми явлениями поместного быта, которые возмущали достоинство человека.

Как объяснял позднее сам Тургенев, его аннибаловская клятва имела конкретного врага. «В моих глазах, — писал он в 1868 году, — враг этот имел определенный образ, носил известное имя; враг этот был — крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил всё, против чего я решился бороться до конца — с чем я поклялся никогда не примириться. Это была моя аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда. Я и на Запад ушел для того, чтобы лучше ее исполнить. И я не думаю, чтобы мое западничество лишило меня всякого сочувствия к русской жизни, всякого понимания ее особенностей и нужд»[76].

Аннибаловы клятвы Герцена и Тургенева стали зерном созревания их будущего мировоззрения. Это действительно была своеобразная религия, точнее — формирующаяся идеология решительного неприятия существующих порядков, различные направления которой, революционно-демократического или либерально-западнического свойства, особой разницы, в представлении Каткова, после 1861 года не имели. Постепенно эта новая религия приобрела законченную форму со своим пантеоном героев, священными обрядами и святилищами.

Уже по советскому ритуалу увековечивать памятные места, связанные с борьбой «за освобождение народа от деспотизма», в декабре 1978 года на Воробьёвых (тогда еще Ленинских) горах был открыт постамент к прошедшему стопятидесятилетию знаменитой клятвы. Этот 1978 год — знаменательный год моей жизни, год окончания школы и выбора дальнейшего пути. Как и многие московские выпускники тех лет, наш последний звонок мы отмечали катанием на речном трамвайчике с остановкой на Ленинских горах. Совсем недалеко от того места, где будущие революционеры-демократы давали свои аннибаловы клятвы.

В тот же год вышла книга о Каткове и его изданиях В. А. Твардовской[77], дочери главного редактора «Нового мира» — ведущего журнала советской либеральной интеллигенции. Монография вышла в свет в год 160-летия со дня рождения М. Н. Каткова, в год его некруглого юбилея, который никто в Советском Союзе, понятно, не отмечал. Однако благодаря труду Валентины Александровны, в профессиональной научной среде возник интерес к фигуре главного публициста, редактора и зачинателя политической журналистики имперской России.

Идейное противостояние Герцена и Каткова, смысл и значение их жизненного перекрестка стали доходить до современных историков уже в ином свете.

Евгений Владимирович Маркелов (1962–2010), обратившийся к изучению этого идейного противостояния, как полагает его друг Л. А. Наумов, имел в виду не столько противопоставление одного другому, а стремился выйти на некоторый синтез их идей, доказать востребованность наследия и Герцена, и Каткова для постсоветского российского общества.

Само течение жизни, как нам кажется, должно расставить всё на свои места. Но находящемуся внутри этого потока человеку часто бывает трудно определить общее направление движения, решить, куда плыть. Нужны верные и точные ориентиры, вечные и неизменные, как путеводные звезды для мореплавателей.

Сегодня Былое и Думы прошедшего времени едва ли доходят до сознания новых поколений в том их содержании и с той искренностью, с какой они звучали когда-то. Да и клятвы подростки и молодежь давно уже не дают друг другу и своей стране, если только они не произносятся на сцене.

Весной 2006 года в Москве в Российском академическом молодежном театре была назначена премьера пьесы английского драматурга Тома Стоппарда «Берег утопии». По словам Стоппарда, как только он приехал в Россию, первым его желанием было увидеть мемориал, который построен на том месте, где когда-то Герцен и Огарёв давали клятву посвятить жизнь борьбе с самодержавием. Он к нему не шел — летел. И был страшно разочарован увиденным: исторический памятник был обезображен образцами современного художественного искусства — граффити. Так возникла идея субботника на Воробьёвых горах, причем Стоппард захотел непременно лично участвовать в акции. Его поддержали актеры театра, но собственными силами очистить памятник не смогли. Были наняты профессионалы — специализированная реставрационная фирма, потому как стереть краску и избавиться от наслоений, разрушающих и уродующих камень, подручными средствами уже не представлялось возможным[78].

Конечно, любой памятник в конце концов можно привести в порядок, очистить и смыть разъедавшую его поры грязь. Сложнее сохранить целостность нашей национальной памяти, так же как и сберечь в сердце воспоминания об ушедшем навсегда детстве.

В эпилоге последнего романа Достоевского Алёша Карамазов, обращаясь у камня Илюшечки к мальчикам, говорит им простые и великие слова: «Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение»[79].

Герцен, Тургенев и Катков, как те же братья Карамазовы, сделали свой жизненный выбор и защищали его в меру таланта и убежденности, храня с теплотой или леденящим душу холодом свои детские воспоминания. К ним следует добавить и Достоевского.

Фёдор Михайлович родился в Москве 30 октября 1821 года. Он был на девять лет моложе Герцена и на три года — Тургенева и Каткова. От его дома, больницы на Божедомке, — и тогда, и сейчас — рукой подать до Бутырского замка. Гораздо ближе, чем до внешне привлекательных особняков знати на Арбате и Остоженке.

Бутырка — Преображенское — Волхонка

Губернский Бутырский замок — один из первых известных адресов Каткова в Москве. Никакой усадьбы или «дворянского гнезда» у него в детстве не было, а был — целый Губернский замок. Не замок, а замок. То, что так называлась одна из мрачных тюрем в России, Миша Катков узнал довольно рано. Ударение на гласных в этом коротком слове расставляла сама жизнь.

Бутырка. Позднее с этим местом будет связано тяжелое воспоминание его жизни — самоубийство 1 марта 1875 года младшего брата Мефодия, повесившегося на полотенце в одиночной камере тюремной больницы. Какие злые видения посетили и терзали душу несчастного в предсмертную минуту страшного дня 1 марта?

1 марта 1875 года в Москве и 1 марта 1881 года в Петербурге слились в один черный день личной биографии Каткова и истории России.

Во времена правления Екатерины II недалеко от тихой Бутырской заставы была выстроена казарма гусарского полка с острогом, а в 1771 году по проекту архитектора Матвея Фёдоровича Казакова был возведен Губернский тюремный замок. По замыслу архитектора замок состоял из четырех башен (которые сохранились до настоящего времени), соединенных между собой тюремными стенами. В конце 1774 года после подавления крестьянского восстания Емельяна Пугачёва плененных восставших доставляли в Бутырский тюремный замок под усиленной охраной, закованных в кандалы и цепи. Пребывание здесь самого Пугачёва оставило заметный след в истории тюрьмы, в которой одна из башен и поныне называется Пугачёвской.

По легенде, передающейся в Бутырке уже более двух веков среди заключенных, между Кремлем и тюрьмой когда-то был проложен подземный туннель, по которому Екатерина в карете смогла проехать в подземелье замка и встретиться с Пугачёвым[80].

Тайные ходы, связывавшие Кремль и Бутырку, уже в XX веке перестали казаться легендой, и сам путь от вершин власти до узилища оказался много короче.

Другая легенда связана с «Кошкиным домом». Так между собой все называли особый корпус больницы для заключенных, получивший свое «детское» название по существовавшей долгие годы женской части тюрьмы. Узницы в надежде и мечтах о послаблении и смягчении приговора, а то и о полной воле стремились забеременеть и родить ребенка. Свобода приходила к ним через рождение человека. Освобождение через возрождение. И эту сторону жизни Катков начал постигать еще в детстве.

К моменту поступления на казенную должность в Губернский Бутырский замок Варвары Акимовны Катковой в 1826 году тюрьма, как ни странно, производила на современников не самое удручающее впечатление и являлась не самым неприемлемым для женщины-вдовы местом службы. Еще в 1819 году была предпринята попытка сделать тюрьму во всех отношениях «образцовой и показательной». Российские должностные лица и британские филантропы при поддержке верховной власти, озабоченной в эти годы распространением экуменических христианских ценностей в социальных мероприятиях империи, учредили Попечительное о тюрьмах общество. Перед ним ставилась задача нести религию узникам тюрем, облегчить их физические страдания и сделать тюрьму местом истинного исправления. Показательной площадкой для этих целей администрацией и был выбран Губернский тюремный замок. Посетившая Бутырку в 1823 году комиссия отмечала, что эта тюрьма построена в соответствии с идеями выдающегося филантропа Джона Говарда, британского тюремного реформатора. Добавлялось также, что узники Губернского замка «живут в поразительно хороших условиях» и что тюремный «смотритель очень вежлив». За 1830 год через тюрьму прошло 3638 заключенных; большинство из них обвинялось в мелких правонарушениях, таких как кража и несоблюдение паспортного режима[81].

Однако со временем всё переменилось в худшую сторону. Комиссия по тюремной реформе, проверявшая тюрьму в 1873 году, заявила, что Губернский тюремный замок — «образец всех безобразий». По словам комиссии, это было кошмарное место с грязными, заплесневелыми, душными камерами, наполненными дымом от печей, и с охраной, которая или безразлична к нуждам заключенных, или жестоко с ними обращается. Как считала комиссия, первым шагом к усовершенствованию российских тюрем должно стать закрытие Губернского замка[82].

Так случилось, что и другой московский адрес Михаила Каткова также был связан с познанием русской жизни, во всем ее многообразии, с разными гранями и переходами, светлыми и темными.

После возвращения Варвары Акимовны с сыновьями в Москву, очевидно, это произошло летом или осенью 1826 года, с началом работы в Губернском тюремном замке и получением жилья и жалованья, перед Михаилом открылась возможность систематических учебных занятий.

Первым образовательным заведением для него стало Преображенское сиротское училище. Нет точных данных, когда Михаил поступил в училище и когда из него ушел. Неизвестно также, завершил ли он полный курс обучения или по каким-то причинам был вынужден раньше уйти оттуда. Училище имело статус начальной школы. Среди местных жителей оно привычно называлось Матросской богадельней. Нравы здесь царили суровые: наставники внушали послушание розгами, а старшие ученики — кулаками. Такое «воспитание» наносило ущерб ребенку, уродовало личность маленького человека, заставляло, но не всех, приспосабливаться, угодничать и заискивать перед сильным и подавлять слабого. Годы отрочества укрепили независимый и твердый характер Каткова, научили его стоять за себя, если нужно, то и драться, защищая свое достоинство. Нелишнее качество для будущего мужчины, государственного или общественного деятеля.

Впрочем, были в училище и положительные стороны. Здесь не только содержали, правда, очень скромно, почти что впроголодь, но еще и учили, давая возможность воспитанникам «выбиться в люди». Была здесь, в библиотеке, хорошая подборка исторических книг и рукописей, впоследствии ими зачитывался другой ученик училища — замечательный историк, собиратель московских древностей Иван Егорович Забелин (1820–1908).

Здание Преображенского начального сиротского училища сохранилось до настоящего времени (Стромынка, 32). Хотя и в сильно измененном виде (надстроены два этажа; угол, выходящий к Яузе, снесен), но в течение всех прошедших лет оно было связано с историей московской благотворительности и образования. Сегодня здесь располагается МГУПИ (Московский государственный университет приборостроения и информатики), а в послевоенное время, в 1940–50-х годах, в нем размещалось общежитие ряда московских вузов, включая и МГУ. Память об этом общежитии хранят многие поколения выпускников.

Яуза в этом месте течет вдоль исторических достопримечательностей. На правом берегу, в районе нынешних улиц Стромынка и Матросская Тишина, еще в 1696 году Пётр I основал Хамовный двор — полотняную фабрику, где делали парусину для русского флота, а позднее на этом месте была устроена казарма для матросов и слобода, называвшаяся Матросской. С конца XVIII века здесь были открыты больницы и богадельни для матросов-ветеранов. В 1775 году рядом с Преображенской больницей Екатерина II решила основать смирительный дом, почти через сто лет, в 1870 году, преобразованный в Московскую исправительную тюрьму, печально известную «Матросскую Тишину». Такое соседство милосердия и наказания — государственная необходимость для просвещенных монархов и назидание «для предерзостных», как полагала российская императрица.

Левый берег Яузы, более высокий и крутой, был центром старообрядцев. Преображенское кладбище, возникшее в конце XVIII века, стало для староверов-беспоповцев тем же, чем Палестина является для всех христиан и иудеев. Какое влияние оказало старообрядчество на юного воспитанника Преображенского сиротского училища, трудно сказать. Явно в чем-то оно расширяло его понимание религиозных представлений русского народа. Катков всегда исповедовал православие, твердо стоял за единство Русской церкви. Но в то же время он отличался известной веротерпимостью, выражавшейся, в частности, и в его симпатиях к старообрядцам. Позднее от этих настроений его предостерегал К. П. Победоносцев[83]. Известны факты публичного заступничества редактора «Московских ведомостей» и «Русского вестника» за последователей старой веры и в 1858 году, и позднее, особенно во время Польского восстания[84]. Да и у староверов М. Н. Катков вызывал взаимное уважение и доверие. В апреле 1863 года по их поручению им собственноручно был написан адрес на высочайшее имя с выражением их преданности Престолу и Отечеству[85].

Обучение в сиротском училище продолжалось довольно продолжительное время (может быть, три или четыре года), затем в 1830 году Михаил около года учился в Первой московской мужской гимназии.

Свое название «Первой» гимназия получила не сразу: до 1830 года она называлась губернской, затем — Второй московской, поскольку при упразднении Московского университетского благородного пансиона была создана Первая московская гимназия, которая с 1833 года стала называться Дворянским институтом, а Вторая, до этого губернская, получила наименование «Первая московская гимназия».

Гимназия располагала собственным зданием у Пречистенских ворот на Волхонке (бывший дом князя Г. С. Волконского, дважды горевший и много раз перестраивавшийся, ныне улица Волхонка, 16). В 1819 году помещения были восстановлены, и до конца своего существования здесь и находилось это одно из знаменитых старейших средних учебных заведений. В его стенах, кстати, были открыты и первые в России Высшие женские курсы профессора В. И. Герье, преемником которых ныне выступают Московский педагогический государственный университет и еще два вуза — РГМУ имени Н. И. Пирогова и МИТХТ имени М. В. Ломоносова.

В свое время в гимназии учились крупнейшие русские историки М. П. Погодин, С. М. Соловьёв, М. С. Корелин, П. Н. Милюков, академик А. И. Соболевский, видный публицист и историк литературы В. Ф. Корш, профессор Московского университета Н. А. Умов, крупный русский физик, директор Харьковского технологического института Н. Шиллер, директор Петербургского технологического института Д. С. Зернов, видный русский и советский врач-акушер Н. И. Побединский, известный русский и советский зоолог Г. А. Кожевников, знаменитый русский драматург А. Н. Островский, большевистский лидер Н. И. Бухарин, писатель И. Г. Эренбург и другие.

До 1828 года курс обучения составлял 4 года, с 1828-го — 7 лет. Уста вы, определяющие деятельность гимназий, обновлялись сравнительно часто. В соответствии с Уставом 1828 года, в образовательный процесс были внесены существенные изменения: исключению из преподаваемых предметов подлежали естественные науки (кроме физики) и все части прикладной математики, зато было усилено преподавание латинского и немецкого языков, которым обучали с первого класса.

Педагогический персонал гимназии был тесно связан с Московским университетом. Для многих преподавателей работа в гимназии представляла начальную ступень, затем открывалась возможность занятий на университетской кафедре. Будущие профессора, выросшие таким образом из гимназических преподавателей, вошли в историю российского просвещения: С. М. Ивашковский, П. С. Коссович, Н. С. Тихонравов, В. И. Сергеевич, Н. Л. Дювернуа, Г. И. Перетяткович, А. И. Кирпичников, И. С. Громека. В гимназии преподавал также замечательный литературный критик и поэт Аполлон Григорьев, в течение короткого срока бывший сотрудником Каткова.

Видный государственный деятель, военный министр в 1861–1881 годах Дмитрий Алексеевич Милютин (1816–1912) учился в гимназии приблизительно в одно время с Катковым и оставил весьма нелестный отзыв о царившей там атмосфере и методах обучения. «В те времена гимназии вообще, не исключая и Московской, были из рук вон плохи как в учебном и педагогическом отношении, так и еще более в материальной обстановке. Везде грязь, в окнах разбитые стекла, так что в зимнее время и ученики и учителя сидели в шубах или тулупах. Со стороны учителей и начальства также мало было назидательных примеров для молодежи: они относились к учащимся неимоверно грубо и сурово; в классах не только слышались самые грубые ругательства, но доходило нередко и до телесной расправы: за одно незнание заданного урока, за невнимание в классе учителя били линейкой по пальцам, драли за уши, а некоторые призывали в класс сторожей с пучками розог и тут же, без дальнейших формальностей, раздевали провинившегося и пороли не на шутку»[86]. Вероятно, подобные «детали» навсегда запали в память будущего генерал-фельдмаршала, одного из главных противников Каткова в деле пропаганды и распространения классического гимназического образования в пореформенный период.

Вплоть до 1838 года размер платы определялся каждым учебным заведением по своему усмотрению, требовалось лишь разрешение министра народного просвещения. В Первой гимназии первоначальная плата была установлена в 12 рублей ассигнациями. Но гимназическое обучение никогда не было исключительно элитным или сословным. Дети государственных служащих и сироты имели право на бесплатное обучение. Неизвестно, распространялись ли эти льготы на Каткова, но, так или иначе, спустя год после поступления Михаил был забран из гимназии и хлопотами матушки и князя Шаликова определен в частный пансион профессора Павлова, только что открытый в Москве.

Благородный пансион профессора Павлова

Дружеские связи Варвары Акимовны и Петра Ивановича помогли заручиться покровительством высоких особ. Московский генерал-губернатор князь Дмитрий Владимирович Голицын разрешил содержать сына вдовы на казенный счет в пансионе[87]. К чести Каткова, впоследствии он часто сам выступал благотворителем и оказывал поддержку бедным ученикам.

Благодаря наличию в нашем распоряжении различных материалов, мы имеем возможность более подробно рассказать о страницах биографии нашего героя, раскрывающих особенности его пребывания в частном пансионе профессора М. Г. Павлова. Тем более что это время приходится на очень важный этап его жизни — отрочества и юности — поры взросления не только физического, но умственного и духовного.

Благородный пансион профессора Михаила Григорьевича Павлова открыл свои двери для будущих воспитанников осенью 1831 года на Большой Дмитровке, в усадьбе Н. А. Рудакова (в районе нынешнего дома номер 11). Именно здесь Катков встретился со своим гением места. Оберегая его и дорожа его покровительством, в 1868 году он первоначально разместил в корпусах бывшего пансиона основанное им новое учебное заведение — лицей в память цесаревича Николая.

Михаил Григорьевич Павлов (1793–1840), один из первых учителей Каткова (если не считать его матери), был уважаем современниками — и учениками, и коллегами. Среди его воспитанников были люди, впоследствии заявившие о себе на самых разных поприщах. Да и сам Павлов был человеком с разнообразными интересами и широким кругозором. Примечательно, что осенью 1826 года он был приглашен на публичное чтение Пушкиным «Бориса Годунова», состоявшееся в доме Веневитинова в Кривоколенном переулке[88]. Павлов имел незнатное происхождение, был сыном священника из Воронежской епархии и всему, чего он достиг в жизни, был обязан невероятным способностям, обнаружившимся в нем с детства, собственному трудолюбию и усердию.

В Московском университете он одновременно являлся ординарным профессором физики, минералогии и сельского хозяйства и имел степень доктора медицины. Университет он окончил в 1816 году по курсам медицинского и математического отделений, получив при выпуске серебряную медаль по медицине и золотую по математике и естественным наукам, и был оставлен прикомандированным к кабинету натуральной истории. В 1818 году им была защищена диссертация на степень доктора медицины и он был послан на два года за границу для изучения естественной истории и сельского домоводства.

Этой командировкой, как говорили, Павлов был обязан главным образом основателю Московского общества сельского хозяйства (МОСХ), уже упомянутому нами генерал-губернатору Москвы князю Д. В. Голицыну, остававшемуся его покровителем и впоследствии. За границей Михаил Григорьевич изучал сельское хозяйство у знаменитого в то время немецкого естествоиспытателя, агронома и врача А. Теэра, преданным почитателем которого остался затем на всю жизнь. Кроме своих специальных предметов, Павлов увлекся натурфилософской системой Шеллинга, которая нашла в нем усердного последователя и распространителя. В 1820 году он возвратился в Москву и вскоре, в 27 лет, был избран на должность экстраординарного профессора по кафедре минералогии и сельского домоводства. Показательно, что, помимо основных курсов кафедры, Михаил Григорьевич читал в разные годы физику, технологию, лесоводство и минералогию. И как исследователь-практик много сил отдал созданию опытных станций, на базе которых потом возникла и развивалась Петровская (Тимирязевская) сельскохозяйственная академия.

Не меньшую популярность снискал Павлов на ниве просвещения и воспитания. До 1831 года он совмещал преподавание в Московском университете со службой инспектором Московского университетского благородного пансиона — привилегированного учебного заведения с особым статусом и не зависимого в финансовом отношении ни от университета, ни от государства. Пансион имел права Царскосельского лицея, но не входил подобно лицею в систему военно-учебных заведений. Пансион носил закрытый сословный характер, в отличие от бессословных гимназий и университетов. В пансион принимались мальчики от 9 до 14 лет; обучение длилось 6 лет по индивидуальным программам. По окончании воспитанники имели право на производство в офицеры и могли претендовать на те же чины гражданской службы в соответствии с «Табелью о рангах», что и выпускники Московского университета.

Заведение это пользовалось прекрасной репутацией и особыми преимуществами. Оно помещалось на Тверской и в виде большого каре с внутренним двором и садом занимало всё пространство между двумя Газетными переулками (Старым и Новым, ныне на этом месте — здание Центрального телеграфа).

Будучи автономным, имевшим собственную печать, Благородный пансион не вписывался в выстраиваемую новым императором строго иерархичную систему государственного образования. К тому же Благородный пансион при Московском университете вызывал недоверие властей. В разные годы в Московском университете и в пансионе при нем обучались более 60 будущих участников восстания на Сенатской площади[89].

В конце июля 1826 года Московский университет и Благородный пансион удостоил своим посещением император Николай Павлович. Впечатления от этого визита у государя остались крайне негативными, что и нашло свое последующее выражение в «Распоряжении относительно воспитанников Московского университета и состоящего при нем Благородного пансиона». В пансионе была произведена ревизия кадров и не устраивавшие администрацию преподаватели были удалены. С должности инспектора Благородного пансиона был уволен профессор университета И. И. Давыдов, вызывавший много нареканий у начальства. Вместо него был назначен профессор М. Г. Павлов[90].

24 сентября 1826 года император, взявший под личный контроль положение дел в московском образовании, вновь посетил Благородный пансион и нашел, что более всего этому учебному заведению не хватает строгого порядка и дисциплины. В связи с чем он направил инспектора М. Г. Павлова в Санкт-Петербург, чтобы перенять положительный опыт столичных заведений. По приказу императора тот осмотрел Инженерное и Артиллерийское училища, Школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров, Санкт-Петербургский университет, его пансион и Царскосельский лицей. По возвращении инспектора в устройстве Благородного пансиона был произведен ряд изменений и по существу, и в формально бытовом плане. М. Г. Павлову удалось установить должный порядок и дисциплину. Все воспитанники были одеты в мундиры по предписанному образцу. Попечитель Московского учебного округа, посетив в октябре 1827 года университетский пансион, остался удовлетворен обстановкой, найдя «в оном много перемен к улучшению, как в образовании пансионеров, так и в удобности для жительства их»[91].

М. Г. Павлов был не только умелым организатором и администратором, но и замечательным ученым и педагогом, увлекающим учеников различными предметами, раскрывая их красоту и гармонию в самом неожиданном ракурсе. Он мог создать прекрасную атмосферу как в преподавательской корпорации, так и среди воспитанников, помочь найти каждому занятие по душе. В 1829 году в пансионе было двести воспитанников. Значительное место в программе отводилось правовым дисциплинам, математике, физике, географии, естествознанию, военному делу и богословию. Не меньшее внимание уделялось и свободным искусствам — музыке, танцам, рисованию.

Но особая забота Павлова распространялась на занятия по русской словесности и древним языкам. Литературное направление в пансионе считалось приоритетным. Еще в 1799 году для развития творческих способностей в области филологии было создано общество «Собрание воспитанников университетского благородного пансиона». Среди его активных участников в разные годы были В. А. Жуковский, А. С. Грибоедов, Ф. И. Тютчев. Под эгидой общества в пансионе выходили рукописные журналы и альманахи: «Арион», «Маяк», «Пчелка», «Улей». Широкую известность в 1828–1830 годах приобрел «журнал наук, искусств и изящной словесности» «Атеней», основателем и издателем которого был М. Г. Павлов. Среди авторов журнала встречаем А. А. Шаховского, М. Н. Загоскина, С. Е. Раича, А. И. Герцена и Н. В. Станкевича, который жил у Павлова в доме и был поручен его воспитанию.

В сентябрьской книжке журнала за 1830 год было напечатано стихотворение «Весна» за литерой «П», скрывающей фамилию Лермонтова. В стихотворении юноша-поэт рисует картину весеннего возрождения вечно изменяющейся природы:

Весна

Когда весной разбитый лед

Рекой взволнованной идет,

Когда среди полей местами

Чернеет голая земля

И мгла ложится облаками

На полуюные поля;

Мечтанье злое грусть лелеет

В душе неопытной моей.

Гляжу — природа молодеет;

Но молодеть лишь только ей!

Ланит спокойных пламень алый

С годами время уведет,

И тот, кто так страдал бывало,

Любви к ней в сердце не найдет.

По мнению исследователей творчества поэта, это стихотворение было первым произведением М. Ю. Лермонтова, попавшим в печать[92].

При всем многообразии тематики, в журнале подчеркивалась общая мысль о единстве процессов жизни, о взаимосвязи, о закономерности всего существующего и о необходимости изучать эти законы. За этим угадывалось увлечение издателя журнала шеллингианской натурфилософией. По словам выпускника пансиона, будущего академика и профессора университета, историка С. П. Шевырёва, Павлов сумел озарить «новым блеском область естествоведения. Он вносил в нее умозрения философии Шеллинговой, может быть не всегда уместной в науке природы, требующей исследования самого определенного, точного, и не признающей над собой никакой иной философии, кроме математики. Но логические стремления профессора действовали сильно на умы юношества и приносили пользу в систематическом построении наук».

Среди других предпочтений Павлова на страницах его журнала просматривался живой интерес к отечественной истории, так как в ней, полагал издатель, — «мы узнаем самих себя». Для воспитания и укрепления патриотических чувств в юных сердцах в «Атенее» были опубликованы отрывок из «Юрия Милославского» Загоскина и заметка о «Полтаве» Пушкина, а также помещена статья «О слоге Суворова».

Активная педагогическая и просветительная деятельность профессора Павлова далеко не всегда и не во всем находила поддержку начальства. В записке о профессорах Московского университета, составленной в 1831 году помощником попечителя Московского учебного округа графом А. Н. Паниным, о Павлове было сказано, что он «умен и учен, но не у места»[93]. В сентябре 1830 года было принято решение о реорганизации Благородного университетского пансиона, лишения его прежних привилегий и низведения до уровня казенной гимназии. Через три года эта гимназия получила название Дворянского института.

Ординарный профессор Московского университета М. Г. Павлов вынужден был уйти с должности инспектора, но продолжил заниматься воспитанием юношества, открыв осенью 1831 года по своей инициативе частный пансион. Именно в него и был определен тринадцатилетний подросток Михаил Катков.

В России частные учебные заведения не являлись предметом особой заботы со стороны правительства. К ним относились с известной долей сдержанности и настороженности. Более того, в годы царствования императора Николая I наблюдалась явная тенденция сделать воспитание молодого поколения исключительно государственным делом. С приходом Сергея Семёновича Уварова на пост министра народного просвещения (1833) произошло возвращение к концепции цельной национальной системы образования, основанной на «классических» идеалах. При этом основное внимание стало уделяться гражданскому и нравственному воспитанию молодых подданных. Само просвещение в это время понималось широко — как категория познавательная, мировоззренческая и нравственная[94]. В своей записке, представленной императору, Уваров, являясь одновременно и президентом Императорской Академии наук, заключал: «Не ученость составляет доброго гражданина, верноподданного своему государю, а нравственность его и добродетели. Они служат первым и твердым основанием общественного благосостояния»[95].

И вместе с тем частные пансионы оставались востребованы населением. Их преимущество перед государственными образовательными учреждениями заключалось в углубленном обучении иностранным языкам и предоставляемой возможностью за короткое время приобрести необходимые знания по различным предметам, что позволяло в дальнейшем достигать определенного положения на службе. Педагогический состав частных пансионов был также в ряде случаев более квалифицированным. В пансионе Павлова среди преподавателей и туторов было много первоклассных специалистов, некоторые из них совмещали работу в пансионе с кафедрой в университете.

Необходимым условием, предъявляемым властью к частным образовательным учреждениям, являлась унификация (или, применяя современную терминологию, стандартизация) методов обучения и учебной литературы в частных пансионах и в государственных образовательных учреждениях. В Уставе 1828 года частным учебным заведениям была посвящена отдельная глава, в ней содержались требования к ним. Устав обязывал местное начальство способствовать поддержанию и улучшению частных учебных заведений и строго контролировать их деятельность. Частные пансионы и школы, выполняющие все требования, предъявляемые государством, поощрялись правительством. Их педагоги имели право быть представленными к ордену Святой Анны 3-й степени, а само заведение получать от казны ежегодное «определенное вспоможение».

Один из воспитанников павловского пансиона, брат Н. В. Станкевича, Александр Владимирович Станкевич (1821–1912), обучавшийся вместе с Катковым, оставил важные свидетельства о жизни пансионеров в эти годы:

«В 1832 году одиннадцати лет от роду я был помещен воспитанником в пансион М. Г. Павлова в Москве. Я вступил в первый начальный класс пансиона, где воспитывался тогда и М. Н. Катков. Он был старше меня, думаю, тремя или четырьмя годами и при вступлении моем в пансион был уже в четвертом классе, а потому у меня не было с ним близких товарищеских отношений, какие были с воспитанниками пансиона, более равными мне по возрасту, или учившимися в одном классе со мною. Помню, что Катков казался мне уже большим, серьезным почти юношею. Между товарищами он не отличался ни общительностью, ни веселостью. В играх воспитанников он очень редко принимал участие. В памяти моей сохранилась довольно плотная и сильная фигура Каткова, мальчика лет 15-ти, почти всегда держащего в руках книгу, даже в рекреационные часы. Он расхаживал с нею по большой зале, читая среди бегавших и шумно резвившихся воспитанников. Сын бедной матери (помнится, она занимала место кастелянши при тюремном замке), он был помещен в пансион Павлова бесплатно, по ходатайству за него князя Дмитрия Владимировича Голицына, московского генерал-губернатора.

В высших классах пансиона, начиная с четвертого, между преподавателями были некоторые профессора Университета. Кроме самого Павлова, преподававшего физику в старших классах, в них преподавал теорию поэзии Н. И. Надеждин, всеобщую историю М. П. Погодин. Некоторое время И. И. Давыдов обучал здесь учеников чему-то, что называлось русскою словесностью. Кубарев, лектор Университета и основательный знаток латинского языка, был также здесь очень хорошим его преподавателем.

Помню, что по успехам своим и по способностям Катков считался одним из лучших воспитанников пансиона. В пансионе Катков приобрел первые познания греческого и латинского языков, а также немецкого и французского. Хотя на последнем он не мог говорить, будучи студентом Университета, и не знаю, говорил ли когда впоследствии»[96].

Нельзя не отметить некоторых характерных деталей, приводимых Станкевичем. Прежде всего обращает на себя внимание увлеченность Каткова чтением книг, его сосредоточенность и углубленность в занятиях и серьезность в отношениях с товарищами по пансиону. Можно сделать вывод о закрытости, замкнутости, сдержанности и необщительности его натуры. Скорее всего, так оно и было. Бедные подростки в окружении богатых сверстников часто отличаются замкнутостью и нелюдимостью, одновременно проявляя честолюбие, волю и лидерские качества, стремление первенствовать в учебе. И вместе с тем годы, проведенные в доме на Дмитровке, дали возможность знакомства с людьми, с которыми Михаил Никифорович «сохранял дружеские отношения всю жизнь». К ним Николай Алексеевич Любимов, биограф и сотрудник Каткова, относит двух воспитанников пансиона — М. А. Поливанова и барона Моренгейма[97].

Михаил Александрович Поливанов (1818–1880) происходил из старинного дворянского рода, его отец был помещиком в Подольском уезде Московской губернии и владельцем небольшой бумажной фабрики. После окончания полного курса Московского университета участвовал в сенаторских ревизиях 1841 и 1844 годов и служил московским губернским секретарем. Уже в 1860-е годы он стал управляющим имения Дубровицы молодого князя Сергея Михайловича Голицына, получившего это имение по наследству. На арендованной у князя земле, в марте 1873 года М. А. Поливанов начал строительство каменного здания писчебумажной фабрики в деревне Беляево (ныне район Москвы).

Другой младший товарищ Каткова по пансиону — барон Артур Павлович Моренгейм (1824–1906) происходил из обрусевшей австрийской семьи. Его дед, Иосиф Моренгейм (1759–1797), с 1783 года служил в России, был гоф-медиком и доктором медицины, известным акушером, принимавшим последние роды у императрицы Марии Фёдоровны, супруги императора Павла Петровича. Артур Павлович пошел по стопам отца, русского поверенного при испанском дворе в Мадриде, избрал карьеру дипломата и достиг немалых высот на этом поприще. В сорок лет он в чине действительного статского советника назначается чрезвычайным посланником России в Дании и в течение пятнадцати лет (1867–1882) служит там. Благодаря этому посту он был хорошо известен цесаревичу Александру Александровичу (будущему императору Александру III), женатому на датской принцессе Догмаре (будущая императрица Мария Фёдоровна). Венценосная чета часто гостила в Копенгагене у своих родственников, проводя много времени в общении со своим дипломатом. Последовательно сменив должности чрезвычайного и полномочного посла России в Англии (1882–1884) и во Франции (1884–1897), Артур Павлович много сделал для сближения с Францией и создания русско-французского союза, сторонником которого в последние годы жизни также выступал и Катков.

Был и третий товарищ Каткова по пансиону, о котором ничего не сказано у Любимова, но известно нам благодаря изысканиям Ираклия Луарсабовича Андроникова (1908–1990). Его имя — Дмитрий Степанович (Лукман Магометович) Кодзоков (1818–1893). Незаурядная личность — первый кабардинец, окончивший Московский императорский университет, — общественный и государственный деятель, видный реформатор и просветитель Северного Кавказа.

Лукман Кодзоков родился в 1818 году в семье кабардинского уорка (так называлось благородное сословие в Кабарде) недалеко от Пятигорска. Его отец, Магомет Кодзоков, в 1830 году был записан в состав лейб-гвардии Кавказского горского полуэскадрона, более известного как «Собственный Его Императорского величества конвой». Старший сын Магомета Лукман в 1824 году попал в гостеприимную семью московских дворян Хомяковых. Оказался в русской семье шестилетний мальчик, видимо, случайно. В 1824 году на Кавказских Минеральных Водах лечилась Мария Алексеевна Хомякова (мать будущего лидера славянофилов Алексея Степановича Хомякова), которая любила объезжать соседние горские аулы. В ауле Абуково она посетила дом Кодзокова, где ей понравился смышленый малыш.

Мысль о приобщении ребенка к русской культуре, с одной стороны, и широко развитый в Кабарде институт аталычества (когда детей пяти-шести лет отдавали на воспитание известным людям — аталыкам), с другой стороны, определили судьбу ребенка. Он оказался в Москве, в старинной дворянской семье, где в совершенстве овладел русским языком. В 1830 году юноша был крещен и получил новое имя Дмитрий Степанович[98]. Его крестным отцом, как писал И. Л. Андроников, был Алексей Степанович Хомяков, только что вернувшийся с Балкан с театра военных действий. Кодзоков жил у него в доме в Москве, лето проводил в тульском поместье Богучарове и «пользовался постоянною дружбою своего крестного отца, отдававшего ему значительную часть своего времени»[99].

Теплое, родительское отношение Хомяковых к Дмитрию определило его успехи. Он хорошо усвоил английский и французский языки, географию и историю. По завершении домашнего образования был отдан в пансион профессора М. Г. Павлова, где продолжил изучение русского, латинского, греческого, французского, немецкого и английского языков. Одновременно постигал новые предметы: Закон Божий, священную и церковную историю, физику, логику, риторику, географию, статистику, русскую и всеобщую историю, арифметику, алгебру, геометрию. Много внимания в пансионе он уделял каллиграфии, рисованию и музыке[100].

Интерес Андроникова к Кодзокову возник не случайно. Это имя было названо в одном из писем Лермонтова. Упоминание поэта возбудило исследовательский интерес Ираклия Луарсабовича, открывшего ряд примечательных деталей кодзоковской биографии. Андроникову удалось разыскать в архиве МГУ документы Д. С. Кодзокова и по ним установить, что оба воспитанника павловского пансиона — Кодзоков и Катков — были внесены в список своекоштных студентов словесного отделения университета, обучавшихся с 1834 по 1838 год. Московский университет Кодзоков окончил со званием действительного студента. И вся его последующая жизнь была связана с Кавказом. Живя в 1840–1841 годах в Пятигорске, он познакомился с М. Ю. Лермонтовым. «Нам ничего не известно об отношениях Лермонтова с Кодзоковым, кроме самого факта их знакомства», — пишет Андроников[101]. Но то, что фигура молодого кабардинца, получившего блестящее образование и вращавшегося долгие годы в центре духовной и умственной жизни Москвы, не могла не заинтересовать Лермонтова, не вызывало сомнений у выдающегося литературоведа. «Помимо того интереса, который возбудит личность Кодзокова у всякого, кого занимают кавказские знакомства Лермонтова, — пояснял Андроников, — это еще одна нить, свидетельствующая о связях поэта и с литературной Москвой»[102]. Для нас же это нить, устанавливающая юношеские связи Каткова.

Выбор друзей — сама по себе лучшая характеристика человека. Три катковских товарища по пансиону очень разные люди. Вышедшие из разных слоев общества, будучи разными по крови, по происхождению, — они, каждый по-своему, отражали культурное и этническое многообразие Российской империи, в том числе и богатство возможностей, открывавшихся перед ними — подданными государя и Отечества. Катков, очевидно, уже в пору взросления смог понять и оценить могущество этой державной скрепы, основанной на русской духовности, открытости и любви. И сам проникался и воспитывал в себе эти черты русского мировоззрения.

В какой-то степени этим он был обязан своему кабардинскому другу. Андроников высказывает предположение, что Кодзоков не только «был товарищем и приятелем М. Н. Каткова», но, вероятно, он его «ввел в дом к Хомяковым, где М. Н. Катков некоторое время и жил»[103]. Об этом, но применительно ко времени обучения обоих в университете, пишут также издатели сочинений А. С. Хомякова (одним из них был его сын Дмитрий Хомяков), опубликованных в 1900 году[104]. Правда, с самим хозяином дома Катков лично познакомился в 1843 году.

Как бы то ни было, для нас в данном случае этот факт представляет интерес в контексте возможного влияния раннего славянофильского учения на взгляды Каткова, а также в плане выявления его связей с лидерами славянофильства. Одним из ярких представителей этой когорты был еще один товарищ Каткова по пансиону профессора Павлова и впоследствии по университету — Дмитрий Александрович Валуев (1820–1845).

Еще в младенчестве Митя Валуев лишился матери — Александры Михайловны, урожденной Языковой, приходившейся сестрой жене Алексея Степановича Хомякова и поэту Николаю Михайловичу Языкову. До одиннадцати лет он жил в доме своего отца в Симбирской губернии, пока в 1832 году отец не привез его в Москву и не отдал учиться в пансион профессора М. Г. Павлова. Близко знавший Валуева В. А. Панов будет вспоминать: «Он явился туда тихим и робким мальчиком. <…> Он привез с собою сундучок, наполненный книгами, частию уже прочитанными им прежде. В первое время это было его единственное сокровище, единственное утешение в его одиночестве, ибо долго чувствовал он себя одиноким в кругу своих товарищей»[105].

Хомяков, дом которого на Петровке отличался известным гостеприимством по всей Москве и всегда был открыт для Дмитрия, племянника жены, раскрывает особенности его жизни в пансионе: «Успехи его были не блистательны; ему трудно было покориться правильности общественного воспитания, и мысль его, перебегая от предмета к предмету, от одного стремления к другому, не могла еще ни отказаться от своего произвола, ни угадать пути, на котором она была призвана трудиться и действовать; за всем тем кротость нрава и добродушная откровенность привлекли к нему дружбу лучших товарищей, а жадная любовь к науке, выражавшаяся даже в беспорядке его занятий, обратила на себя внимание лучших его учителей. Он был любим и впоследствии вспоминал не без удовольствия и благодарности года своего пансионского учения, но признавался, что чем более думает он об них, тем более убеждается в превосходстве домашнего или полудомашнего воспитания перед воспитанием общественным. Это мнение человека, в котором отрочество не оставило никакого горького воспоминания и, следовательно, никакого невольного пристрастия, — человека, соединявшего в высокой степени благородство души с ясным умом, любимого товарищами и любившего их, заслуживает, как кажется, некоторого внимания»[106].

После трех лет пребывания в пансионе Валуев поселился в доме С. П. Шевырёва и под его руководством занимался древними языками. Потом поступил на историко-филологическое отделение философского факультета Московского университета и стал прилежным студентом: слушал лекции на двух факультетах, изучал древнееврейский и санскрит. На последнем курсе университета он жил в доме А. П. Елагиной у Красных ворот и попал в московское общество «блестящих дарований». По свидетельству А. С. Хомякова, эти годы пришлись как раз на время формирования славянофильского кружка, в котором Валуев стал «мало-помалу яснее понимать свое призвание — сделаться нравственным двигателем этих разрозненных сил»[107].

Университет Валуев окончил в 1841 году, окончил кандидатом, но не первым: слишком разбросаны были его занятия. Он мог параллельно писать труд по статистике, исследование по русской истории, заметки по воспитанию детей и популярную биографию Жанны д'Арк. Профессор Дмитрий Львович Крюков, глядя на него, предсказывал ему блестящее будущее: «Валуев из кандидатов чуть-чуть не последний, но в жизни он станет едва ли не на первое место»[108].

И так вероятнее всего бы и произошло, если бы начавшаяся болезнь не свела его совсем молодым в могилу. С 1842 года Валуев поселился в доме Хомякова (семья переехала в это время с Петровки на Арбат, в дом против церкви Николы Явленного). Уже тогда на его лице проступил нездоровый румянец — первый признак начинавшейся чахотки. Но смерть его в ноябре 1845 года, в возрасте 25 лет, явилась неожиданной для друзей и близких и потрясла их. А. С. Хомяков в письме Ю. Ф. Самарину признавался: «Из нашего круга отделился человек, которого никто мне никогда не заменит, человек, который мне был и братом, и сыном»[109].

Алексей Степанович Хомяков, человек большого сердца, многих талантов и достоинств, был наставником юношества и молодежи, предоставлял им кров и заботился о них как о родных детях. Дмитрий Кодзоков, Дмитрий Валуев и Михаил Катков не просто общались друг с другом, будучи товарищами по пансиону и университету, но и, пребывая временами в доме Хомякова, не могли, каждый по-своему, не проникнуться его искренней и теплой атмосферой. Именно на годы их обучения в пансионе Павлова приходится и расцвет поэтического славянофильства Хомякова — попытка художественного выражения того круга идей, которые постепенно распространялись в общественной жизни Первопрестольной и составили впоследствии основу мировоззрения московских интеллектуалов.

Как полагает биограф Хомякова В. А. Кошелев, поэтическое славянофильство Хомякова родилось очень естественно в начале 1830-х годов, но также естественно оно потихоньку оказалось в стороне от литературных поисков своей эпохи. Исследователь опирается на высказывания Константина Аксакова, поэтического и идейного наследника Хомякова, считавшего своего духовного родителя единственным исключением среди всех, кто «еще невозмутимо и с полным убеждением» шел по «дороге просвещения, указанной Западом»[110]. Стихотворение А. С. Хомякова «Ключ» (1832), ставшее любимым поэтическим произведением славянофилов, помогает приблизиться к пониманию этой русской «тайны жизни»:

В твоей груди, моя Россия,

Есть также тихий, светлый ключ;

Он также воды льет живые,

Сокрыт, безвестен, но могуч.

Не возмутят людские страсти

Его кристальной глубины,

Как прежде холод чуждой власти

Не заковал его волны.

И он течет неиссякаем,

Как тайна жизни, невидим,

И чист, и миру чужд, и знаем

Лишь Богу да его святым[111].

Хомяков, по мнению К. С. Аксакова, уже тогда, в начале 1830-х годов одним из первых осознал своеобразие исторической судьбы России. Добавим также, что осмысление пути России осуществлялось у Хомякова в тех традициях русской культуры, которые зародились еще в Древней Руси, — в художественных и поэтических формах. Причем патриотическое чувство как изначальное, естественное состояние для русского человека освещало сам творческий и жизненный процесс познания. Подлинное, истинное понимание смысла жизни в русском сознании возможно всегда только через подлинную, глубокую любовь. Аксаков пишет: «Любовь к России высказывалась беспрестанно: мой край родной, мой Север дальний, мои вьюги, мои метели и т. д. — слышались очень часто. Но это была та удобная любовь, которая не мешала быть вовсе чуждым своей родной земле: хвалили большею частию вьюгу и мороз, да и то часто в теплом климате. <…> Один Хомяков (сама справедливость требует этого сказать) понимал ложность Западной дороги, которою шли мы, понимал самостоятельность нравственной задачи для Русской земли.»[112].

Оценки К. С. Аксакова этого периода биографии Хомякова имеют большое значение и для общей характеристики эпохи 1830-х годов, и для изучения идейной эволюции Каткова, точнее, для уяснения ее начального этапа, истоков будущего мировоззрения.

Для его понимания следует сделать еще одно существенное дополнение. Речь идет о событиях в Польше в 1830–1831 годах и об отношении к ним в русском обществе.

Польское восстание не просто вызвало приступ русофобии в Европе, но и подняло новую волну дискуссий внутри российской элиты, обнажив со всей остротой главное ее противоречие — между патриотами-государственниками и либералами-западниками. А вернее сказать, между творческими, свободно мыслящими людьми и эпигонами, подражателями чуждых образцов, слепо копирующими и бездумно распространяющими чужие порядки и мнения. Хотя в любом подобном разделении всегда присутствует упрощенность, схематизм и прямолинейность. Ведь всякая историческая реальность — многообразнее, богаче, интереснее.

В августе 1831 года Пушкин пишет свои знаменательные стихотворения «Клеветникам России», «Бородинская годовщина» и одно незавершенное им, посвященное русскому либералу. Стихотворение начиналось строками:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды чистый лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел…

Первые два стихотворения поэта вместе с патриотическим стихотворением В. А. Жуковского «Старая песня на новый лад» составили брошюру «На взятие Варшавы». По высочайшему распоряжению Николая I брошюра была в срочном порядке напечатана в военной типографии и уже 14 сентября появилась в продаже, накалив страсти вокруг гражданской и творческой позиции Пушкина. Даже близкий к поэту П. А. Вяземский, автор выражения «квасной патриотизм», не поддержал своего друга за «шинельные стихи», недостойные настоящей поэзии[113]. Среди не принявших публикации был и В. Г. Белинский. Зато один из идейных предтеч будущего славянофильства С. П. Шевырёв с восхищением отнесся к патриотической оде Пушкина.

Но наиболее замечательной, с нашей точки зрения, оказалась реакция Петра Яковлевича Чаадаева — он приветствовал новые стихи поэта, признавая общенациональный масштаб его творчества. В письме 18 сентября 1831 года Чаадаев писал: «Вот, наконец, вы — национальный поэт; вы угадали, наконец, свое призвание. Не могу выразить вам того удовлетворения, которое вы заставили меня испытать. <…> Стихотворение к врагам России в особенности изумительно; это я говорю вам. В нем больше мыслей, чем их было высказано и осуществлено за последние сто лет в этой стране. <…> Не все держатся здесь моего взгляда, это вы, вероятно, и сами подозреваете; но пусть их говорят, а мы пойдем вперед; когда угадал. малую часть той силы, которая нами движет, другой раз угадаешь ее. наверное всю. Мне хочется сказать: вот, наконец, явился наш Данте.»[114].

Пушкин для Каткова всегда был непререкаемым авторитетом и в творчестве, и в жизни. Мы не располагаем конкретными сведениями о его отношении к указанным событиям и о том, каким образом они повлияли на личность тринадцатилетнего подростка. Но то, что они оказали на него свое влияние, можно утверждать вполне определенно. Твердая и решительная государственническая позиция, занятая Катковым во время Польского восстания 1863 года, очевидно, имела свою предысторию и уходила корнями в пору его отрочества и взросления в павловском пансионе. Спустя много лет она получила продолжение.

Судя по первым публикациям Каткова, его интерес к народным песням, к поэзии, к быту и нравам допетровского времени, вероятно, был навеян славянофильскими идеями, с которыми он мог познакомиться через своих товарищей по пансиону, входивших в близкий к Хомякову круг. Влияние этих идей просматривается уже в ранних работах Каткова. На это одним из первых, насколько нам известно, обратил внимание И. Н. Тяпин. Анализируя историческую публицистику Каткова, он просматривает за ней систематичность обращения автора к религиозно-политическим доктринам и сюжетам из истории Московской Руси[115]. Ему же принадлежит замечание о том, что Катков как философ практически не изучен и что «за его рассуждениями по конкретным общественно-политическим вопросам давно пора увидеть философскую основу»[116].

Трудно с эти не согласиться, хотя противоположного мнения придерживался Николай Александрович Бердяев, прямо заявлявший, что «Катков был первым политическим публицистом консерватизма, тут он царил, но никогда он не был мыслителем, философом консерватизма. Катков — эмпирический консерватор»[117]. Столь же категоричен был Бердяев и в оценке связи Каткова со славянофилами, выражая свое резкое несогласие с мнением Владимира Соловьёва, назвавшего Каткова «Немезидой славянофильства»[118].

Во всем этом нам еще предстоит разобраться. А у Каткова впереди был Московский университет.

Глава 3. Императорский Московский университет

Строгановское время

Иногда задумываешься, как странно складывается жизнь, забрасывая нас именно в то время, в тот век, год и день, сводя и разводя с теми или другими людьми, определяя наши привязанности и расставания. И даже ровесники, казалось бы, обреченные по возрасту на неминуемое пересечение жизненных дорог, не застрахованы внезапно расходиться в разные стороны. И только судьба знает и хранит обязательность встречи в будущем, когда всё еще впереди и всё, несомненно, будет к лучшему.

По завершении в июне 1834 года гимназического курса в пансионе Катков в течение июля готовился к поступлению на словесное отделение Императорского Московского университета (ИМУ). Тогда же летом, июня 14 дня 1834 года, в правление университета было подано прошение от своекоштного студента словесного отделения Ивана Тургенева об увольнении его из университета и переводе в Санкт-Петербургский университет. Будущий видный русский ученый, историк, правовед и публицист Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885), ровесник Каткова и Тургенева, в эти дни усердно занимался дома, решив стать студентом нравственно-политического (юридического) отделения ИМУ. К поступлению в университет его готовили приглашенные учителя, одним из которых был бывший казеннокоштный студент Московского университета Виссарион Белинский.

Виссарион Григорьевич Белинский (1811–1848) так и не окончил словесного отделения. В сентябре 1832 года он вынужден был уйти из университета и начать подрабатывать на жизнь частными уроками. Основное время при этом он отдавал сочинительству и подготовке своей первой большой критической статьи, увидевшей свет в сентябре 1834 года. Статья называлась «Литературные мечтания. Элегия в прозе» и была издана при «Телескопе» в «Молве».

Любопытный факт: когда в 1829 году Белинский поступал в университет, ему в соответствии с установленным тогда порядком, помимо документов об образовании и происхождении, потребовалось собственноручно дать подписку в том, что он «ни к какой масонской ложе и ни к какому тайному обществу, ни внутри империи, ни вне ее» не принадлежит, с обязательством «впредь к оным не принадлежать и никаких сношений с ними не иметь». Необходимость таких обязательств для студентов (так же, как и для лиц, поступающих на государственную службу) появилась после восстания декабристов. Одновременно было заведено представление специальных поручительств от родных или знакомых. Белинский обратился за поручительством — «распиской» к генерал-майору А. 3. Дурасову, которому был рекомендован своей родственницей Л. С. Владыкиной. В «расписке», датированной 20 сентября 1829 года и написанной, за исключением подписи, рукой самого Белинского, генерал заявлял, что доверенный его поручительству юноша, определившись в университет, будет ходить в форменной одежде и «своим поведением не нанесет начальству никакого беспокойства»[119].

Михаил Юрьевич Лермонтов, как Белинский, в 1832 году покинул Московский университет и переехал в Петербург, где, переменив участь студента на карьеру военного, поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. В августе он пишет свой бессмертный «Парус» и в письме к М. А. Лопухиной 2 сентября оставляет простые и волшебные строки, тайна которых неподвластна времени:

Белеет парус одинокой

В тумане моря голубом!..

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?..

Играют волны — ветер свищет,

И мачта гнется и скрыпит…

Увы, — он счастия не ищет

И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой…

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой!

Школу он окончил в 1834 году и был выпущен в чине корнета, начав службу в лейб-гвардии Гусарском полку.

Александр Иванович Герцен, несмотря на трения с начальством, участие в различных студенческих историях, по окончании университета сумел получить за заслуги серебряную медаль. Правда, ждал он золотую. «Серебро» это сильно ударило по самолюбию вновь испеченного кандидата физико-математического отделения 1833 года выпуска, и на торжественный акт вручения он не явился. Обида была не на университет и не на товарищей, а на себя. Честолюбие было задето, но любовь к alma mater Герцен хранил всю жизнь. «Я так много обязан университету, — писал он впоследствии, — и так долго после курса жил его жизнию, с ним, что не могу вспоминать о нем без любви и уважения. В неблагодарности он меня не обвинит по крайней мере, в отношении к университету легка благодарность, она нераздельна с любовью, с светлым воспоминанием молодого развития… И я благословляю его из дальней чужбины! Год, проведенный нами после курса, торжественно заключал первую юность. Это был продолжающийся пир дружбы, обмена идей, вдохновения, разгула.»[120]. Между тем летом 1834 года «разгул» завершился неожиданным образом. 21 июля Александр Герцен был арестован и заключен в полицейский дом. Это был его первый арест. Первый, но не последний.

А в самом университете жизнь шла своим чередом и для будущих студентов наступила пора публичных вступительных испытаний. Горячая пора во все времена.

Поступающие в университет в тот год должны были проявить свои познания в математике, физике, географии, истории, статистике, грамматике, словесности, логике, латинскому, греческому, французскому, немецкому языкам и Закону Божьему. Экзамены принимала особая комиссия под председательством ректора, в состав которой входили специалисты по отдельным дисциплинам. Среди 30 абитуриентов, сдававших экзамены на словесное отделение вместе с Катковым, были его товарищи по павловскому пансиону Дмитрий Кодзоков и Михаил Поливанов. Обращали на себя внимание также выпускник пензенской гимназии, ровесник Каткова Фёдор Буслаев и пятнадцатилетний юноша Юрий Самарин.

Вступительные испытания заставили их основательно поволноваться. Экзамены были только что введены согласно новым правилам приема, и требования комиссии были очень строги. Фёдор Иванович Буслаев (1818–1897) — впоследствии академик, филолог-языковед и фольклорист, учителем русского языка у которого в пензенской гимназии был тот же В. Г. Белинский, — оставил воспоминания, поделившись своими переживаниями: «Это было для меня какое-то смутное время, и я решительно ничего не помню, как я пришел в первый раз в стены университета и к кому явился подать просьбу о допущении меня к экзамену, и как потом справлялся, в какие дни и часы будет он назначен, и таким образом, будто проснувшись от тяжелого сна, я вдруг очутился на первом экзамене в большой аудитории, наполненной толпою незнакомых мне юношей. <…> Решительно не помню, с какого предмета я начал свой экзамен и как я продолжал его и довел до конца; не помню также и того, что меня спрашивали и как я отвечал»[121].

В похожем состоянии находился другой будущий однокашник Каткова, в дальнейшем идеолог славянофилов Юрий Фёдорович Самарин (1819–1876): «…Несмотря на одобрительные отзывы обо мне некоторых профессоров, экзаменовавших меня дома за несколько дней до публичного испытания, невыразимый страх и трепет овладели мною, когда меня в первый раз ввели в университетскую аудиторию, ту самую, в которой Терновский и Шевырёв читали лекции для первого курса», — вспоминал Самарин в 1855 году в статье, посвященной 100-летнему юбилею Московского университета. «Если б мне пришлось отвечать первому, нет сомнения, что я бы провалился, потому что я ног под собой не чуял: но к счастью имя мое стояло из последних, а вызывали по алфавитному порядку. Буквы А, Б, В — конфузились, меняли билеты, бормотали — одним словом, резались так, что я дрожал за них. „Пропадут несчастные, — думал я, — непременно пропадут!“ Но ничуть не бывало. Все получили порядочные баллы. Это меня несколько ободрило, и мой экзамен сошел благополучно»[122].

Выдержавшие экзамены, включая Михаила Каткова, в августе 1834 года были зачислены на словесное отделение и в первых числах сентября приступили к систематическим занятиям в университете. Поступившие на I курс делились на три разряда: «казеннокоштных», то есть принимаемых на казенный счет, «своекоштных» и слушателей. К «казеннокоштным» относился Фёдор Буслаев, к «своекоштным» — Юрий Самарин и Михаил Катков. Остается загадкой, кто оплачивал учебу Каткова в университете и почему, несмотря на успешное окончание пансиона, он не стал претендовать на государственное обеспечение своего «студентства». Возможно, это было как-то связано с предоставленной ему ранее привилегией бесплатного обучения в пансионе. Впрочем, многие страницы биографии Каткова всё еще трудно прочитываются исследователями.

В середине 1830-х годов казеннокоштные студенты жили в общежитии, занимавшем верхний этаж старого здания университета на Моховой. Распорядок дня был строго определен. Подъем в 7 утра, в 8 — чай с булками, в 14.30 — обед, после которого в номерах занимались до 20 часов. Затем ужин и в 23 часа отбой. Спать шли в дортуары в правом крыле здания. Между номерами и дортуарами имелась большая комната для бритья, умывания и т. п. На этаже был небольшой кабинет, где находился субинспектор, следивший за поведением студентов[123]. Лекции в университете начинали читаться в 10 утра и продолжались без особых перерывов до 14 часов, так что невнимательный или опоздавший студент не всегда мог сразу понять, какого профессора он в данный момент слушает.

В университет надо было являться в форменных сюртуках (двубортный с металлическими желтыми пуговицами) и темно-зеленой фуражке с малиновым околышем. Кроме того, имелась парадная форма: однобортный темно-зеленый суконный мундир с фалдами, малиновым стоячим воротником и двумя золотыми петлицами, треугольная шляпа и гражданская шпага без темляка. До трети состава студентов университета в эти годы составляли казеннокоштные, жившие на всем готовом, но по окончании они должны были несколько лет провести на государственной службе. «Казеннокоштный» Буслаев с первых дней пребывания в университете зарекомендовал себя с лучшей стороны. Ему мы обязаны подробностями студенческой жизни курса, на котором им суждено было учиться с Катковым четыре года. А время студенчества, как известно, едва ли не самое светлое, памятное и беззаботное в жизни любого человека.

«Живя в своих номерах, — вспоминает Ф. И. Буслаев, — мы были во всем обеспечены и, не заботясь ни о чем, без копейки в кармане, учились, читали и веселились вдоволь. Нашему довольству завидовали многие из своекоштных. Всё было казенное, начиная от одежды и книг, рекомендованных профессорами для лекций, и до сальных свечей, писчей бумаги, карандашей, чернил и перьев с перочинным ножичком. Тогда еще перья были гусиные и надо было их чинить. Без нашего ведома нам менялось белье, чистилось платье и сапоги, пришивалась недостающая пуговица на вицмундире. В номере помещалось столько студентов, чтобы им было не тесно. У каждого был свой столик (конторки были заведены уже после). Его доска настолько была велика, что можно было удобно писать, расставив локти; под доскою был выдвижной ящик для тетрадей, писем и всякой мелочи, а нижнее пространство с створчатыми дверцами было перегорожено полкою для книг; можно было бы класть туда что-нибудь и съестное или сласти, но этого не было у нас в обычае и мы даже гнушались такого филистерского хозяйства. <…> Кормили нас недурно. Мы любили казенные щи и кашу, но говяжьи котлеты казались нам сомнительного достоинства, хотя и были сильно приправлены бурой болтушкою с корицею, гвоздикою и лавровым листом. Из-за этих котлет случались иногда за обедом истории, в которых действующими лицами всегда были медики. <…> Отделение казеннокоштных студентов под особую рубрику от своекоштных постоянно бросалось в глаза и университетскому начальству, и профессорам, и самим студентам и невольно напоминало о контрасте между неимущими и имущими, или, по крайней мере, между бедными и богатыми. Согласно такому порядку вещей, само собою приходилось и в рубрике своекоштных отличать разночинцев от столбовых дворян и вообще незнатных от знатных»[124].

С наблюдением Буслаева о различиях в положении студентов соглашались и другие современники. Но все-таки оставалось в душе московских студентов другое чувство. О нем очень хорошо написал Константин Сергеевич Аксаков, поступивший в университет за два года до Буслаева, Самарина и Каткова. Он вспоминал, что во время сдачи экзамена молодые люди почти не замечали друг друга, но уже на первой лекции, когда в назначенный день собрались все в аудитории, «молча почувствовалось, что мы товарищи. <…> Спасительны эти товарищеские отношения, в которых только слышна молодость человека, и этот человек здесь не аристократ и не плебей, не богатый и не бедный, а просто человек. Такое чувство равенства, в силу человеческого имени, давалось университетом и званием студента. Право, кажется мне, что главная польза такого общественного воспитания заключается в общественной жизни юношей, в товариществе, в студентстве самом»[125]. В примечании Константин Сергеевич уточнял: «Именно университетом и студенчеством, ибо училище, заключившее в себе все часы воспитанников, лишает их той свободы, которая дается соединением лишь во имя науки, которая поддерживается тем, что всякий товарищ вел свою самостоятельную жизнь»[126].

Свобода и самостоятельность жизненного выбора — великое достояние человека. Правда, осознание богатства возможностей приходит к молодым людям тернистыми путями и далеко не каждому из них удается распорядиться ими во благо себе и другим. Самым большим потрясением, переживаемым студентами на I курсе, была угроза за ненадлежащее поведение попасть в солдаты. «Спустя много лет после того, — вспоминал Буслаев, — мерещилось мне иногда во сне, что мне бреют лоб, и я надеваю на себя солдатскую амуницию. Слава Богу, что на следующий год явился к нам граф Сергий Григорьевич Строганов и привез с собою нашего милого и дорогого инспектора Платона Степановича Нахимова. С тех пор страхи и ужасы прекратились, и наступило для студентов счастливое время»[127].

Действительно счастливое время для студентов началось 1 июля 1835 года с назначением на должность попечителя Московского учебного округа графа Сергея Григорьевича Строганова (1794–1882) — видного деятеля русского просвещения и культуры, с чьим именем связана целая эпоха — золотой век — в истории Московского университета. Он, как никто другой, подходил для роли попечителя в таком городе, как Москва. Человек в материальном отношении независимый, безразличный к карьерному росту или личной успешности, по-европейски терпимый к взглядам других и по-русски сердечный, но и твердый в своих убеждениях, он дарил надежду и открывал дорогу в науку и перспективу в жизни многим выпускникам университета, составившим впоследствии его славу. Историк Б. Н. Чичерин, один из этой славной когорты, писал, что несколько поколений студентов сохранили в своих сердцах глубокую признательность Строганову «за вечно памятное его управление Московским университетом»[128].

Верный сподвижник Николая I, человек редких личных качеств, своеобразного сочетания в характере достоинств и недостатков, Строганов оставил добрую память о себе на многих поприщах. Он обладал ценнейшей коллекцией произведений искусства и предметов старины, собранных в течение долгих лет и переданных в дар российским музеям. Был основателем первой бесплатной русской рисовальной школы, организованной им на свои деньги в Москве в 1825 году (знаменитое Строгановское высшее художественно-промышленное училище).

Сергей Григорьевич Строганов принадлежал к старинному русскому роду купцов и промышленников. Еще при Петре I братья Строгановы (Александр, Николай и Сергей) были пожалованы императором баронским титулом за вклад в победу над шведами. С. Г. Строганов был богатым человеком, унаследовавшим от отца, а впоследствии и от тестя и супруги огромное состояние. Он не пошел по стопам своих знаменитых предков и родственников, а посвятил себя трудам на ниве просвещения, благотворительности и меценатства.

Строганов получил превосходное домашнее образование, которым руководила его мать, Анна Сергеевна (урожденная княжна Трубецкая, 1765–1824). В отличие от многих других отпрысков знатных родов, Сергей Григорьевич поступил не на военную службу, а в возрасте 15 лет решил пойти в только что открывшийся Петербургский институт корпуса инженеров путей сообщения. После окончания института ему пришлось стать военным: через некоторое время началась война с Наполеоном. Строганов отличился в Бородинском сражении, в Заграничных походах русской армии и после их окончания стал флигель-адъютантом императора Александра, которого он и провожал в последний путь из Таганрога в столицу. В русско-турецкую войну 1828–1829 годов он участвовал в сражениях под Шумной и Варной, был удостоен чина генерал-майора. В 1826–1835 годах он член Комитета устройства учебных заведений и в 1835 году пожалован в генерал-адъютанты свиты его императорского величества. В 1831–1834 годах Строганов исполнял обязанности военного губернатора в Риге и Минске[129].

Кандидатура Строганова на пост попечителя Московского учебного округа рассматривалась еще в 1830 году, после ухода с этого поста генерал-майора А. А. Писарева, но тогда попечителем был назначен князь С. М. Голицын. Будучи человеком очень богатым и по натуре добрым, князь старался материально помогать университету, но сам бывал там очень редко, передав бразды правления своим помощникам графу А. Н. Панину и инспектору Д. П. Голохвастову. Последний отличался формализмом, стремлением во всем следовать букве закона и неоправданной строгостью, за что его и не любили в университете. В должности помощника попечителя Д. П. Голохвастов прослужил 15 лет: с 1832 по 1835 год под началом попечителя С. М. Голицына, с 1835 по 1847 год — С. Г. Строганова, а после его отставки должность попечителя занял сам Голохвастов. Продержался он на ней недолго, лишь до 1849 года, когда с поста министра был вынужден уйти Уваров.

Назначение С. Г. Строганова попечителем состоялось накануне введения нового университетского устава, утвержденного Николаем I 26 июля того же года. Устав 1835 года отразил перемену во взглядах правительства на предназначение университетов как научных и учебных заведений. Управление всеми сферами их жизнедеятельности оказалось сосредоточенным в руках попечителя учебного округа, назначавшегося императором. Избираемый советом ректор полностью находился под контролем попечителя. Имея право председательствовать и в совете, и в правлении университета, попечитель осуществлял надзор за его административно-хозяйственной и финансовой деятельностью. Он также следил за общим порядком и дисциплиной, добиваясь приведения университета в «цветущее состояние». Особое внимание обращалось «на способности, прилежание и благонравие профессоров, адъюнктов, учителей и чиновников университета», исправляющих «нерадивых замечаниями и принимая законные меры по удалению неблагонадежных»[130]. Всё это превращало попечителя в ключевую фигуру не только руководимого им округа, но и университета.

Изначально созданные и поддерживаемые государством русские университеты, по сравнению с Европой, где они возникли на пятьсот лет раньше благодаря инициативе церковных, общественных или частных структур, имели и другие особенности. Попечитель учебного округа, проводивший политику правительства, становился полновластным хозяином в университете, оставаясь практически независимым от университетской коллегии. На Строганова также возлагались функции главного цензора умонастроений в первопрестольной Москве, отличавшейся известным свободомыслием.

Принципиальный для академической корпорации вопрос об автономии и самоуправлении университетов в России всегда решался в зависимости от складывающегося общего контекста. В ситуации укрепления Николаем государственной политики в сфере просвещения и становления официальной имперской идеологии университеты, готовящие кадры для государственных учреждений, не могли долго оставаться без внесения соответствующих акцентов со стороны верховной власти. Другое дело, кому именно император Николай Павлович доверял и в каких пределах самостоятельности дозволял осуществлять эту политику. Назначение на должность попечителя в Москву графа Строганова и его последующая деятельность на этом посту — пример одного из удачных решений в идеологической сфере, имевшего свои положительные последствия в судьбе не только Московского университета, но и в более дальней перспективе развития всего имперского проекта, нуждающегося в обновлении и притоке свежих сил.

Когда А. И. Герцен, находясь за границей, писал о том, что его родной университет после 1812 года всё «больше и больше становился средоточием русского образования», он имел в виду не только его возвышение как учебного учреждения, но и роль в пробуждении национального самосознания, одним из условий развития которого в представлении Герцена являлось отсутствие в столице русского народа — царя[131]. Для Строганова, страстного патриота и убежденного монархиста, верного и честного слуги императора, главной задачей на новом посту можно было бы считать возвращение внимания государя к проблемам университета, а самого университета к решению актуальных проблем государства.

Между тем для всех, кто был причастен тогда к университетскому вопросу, было очевидным существующее противоречие в вопросе создания национальной высшей школы европейского образца. Наибольшей остроты это противоречие, как отмечал осведомленный С. П. Шевырёв, достигло в царствование Николая I. Когда, с одной стороны, заявлялось о стремлении «основать образование русского народа на тех коренных началах, которые определяются его историей и составляют крепость его жизни», а с другой — намерение «поднять и поставить университеты в уровень с современной европейской наукой»[132].

Как ни странно, взаимодействие (при известном их личном неприятии) двух Сергеев — министра Сергея Семёновича Уварова и попечителя Сергея Григорьевича Строганова — принесло свои плоды, особенно в первые годы их напряженного сотрудничества и противостояния.

Строганов застал университет далеко не в блестящем состоянии. Новое здание на Моховой (Аудиторный корпус), возводимое на месте расположенных здесь ранее строений усадьбы Пашковых, выкупленной императором специально для нужд университета в 1832 году, еще не было завершено. Дела в финансах, в обеспечении учебного процесса и кадрах оставляли желать много лучшего. И хотя в 1834 году по ходатайству только что назначенного министра народного просвещения С. С. Уварова университету была пожалована добавочная сумма в 220 700 рублей ассигнациями и из этих средств были приобретены учебные пособия и книги для библиотеки, но денег, как обычно, на всё не хватало.

Согласно новому уставу вносились изменения в структуру университета. Снова, как и во времена Ломоносова и Шувалова, были образованы три факультета: юридический, философский с двумя отделениями (словесным и физико-математическим) и медицинский. Во главе факультетов стояли избираемые деканы. На словесном (историко-филологическом) отделении, кроме политической экономии, статистики и восстановленной после упразднения в 1821 году философии, появились кафедры русской истории, истории и литературы славянских наречий, античной, восточной и отечественной словесности, что соответствовало идеологической установке министерства о придании национального характера гуманитарному образованию. Особое внимание со стороны Строганова было проявлено по отношению к профессорско-преподавательскому составу отделения. Занятия со студентами в это время вели: М. Т. Каченовский, А. В. Болдырев, И. И. Давыдов, С. М. Ивашковский, И. М. Снегирёв, Н. И. Надеждин, М. П. Погодин, И. А. Щедритский, А. М. Гаврилов, А. М. Кубарев, С. П. Шевырёв, В. И. Оболенский; позднее к ним присоединились Д. Л. Крюков, В. С. Печерин и А. И. Чивилёв[133].

В правилах Строганова было заведено едва ли не каждый день посещать лекции профессоров и внимательно слушать каждую с начала до конца, никогда не проявляя неуважения к лектору преждевременным выходом из аудитории. Во время переходных и выпускных экзаменов попечитель любил знакомиться с успехами и способностями экзаменующихся студентов, отмечая некоторых из них и следя за теми, кто уже был у него на примете. Так в поле зрения Строганова, среди прочих, попал и Михаил Катков, на которого попечитель обратил особенное внимание[134].

Их знакомство состоялось тогда, когда скромный московский студент только начинал восхождение к будущей главной должности — защитника и охранителя русской державы. С годами оно переросло в добрые и уважительные товарищеские отношения, продолжавшиеся вплоть до смерти С. Г. Строганова, скончавшегося в пасхальную ночь 28 марта 1882 года в своем доме в Петербурге.

О характере этих отношений читатели могут судить по хранящемуся в фонде Каткова письму Строганова (от 22 апреля 1866 года) к своему бывшему студенту. Строганов, переехавший к этому времени в столицу, имел за плечами богатый опыт службы на важных и ответственных постах. Он был сенатором и московским генерал-губернатором, членом Государственного совета, являлся руководителем воспитания цесаревича и великих князей. В письме он наставлял Каткова, переживавшего острую фазу борьбы вокруг «Московских ведомостей». Сам видный вельможа, не раз державший удар в столкновениях с чиновниками разного уровня, граф Сергей Григорьевич предостерегал Михаила Никифоровича от излишней прямолинейности и жесткости.

«…Если Ваши друзья, — писал Строганов, — уверены, что Вы можете нанести вред себе и общественному делу, они вправе требовать от Вас уступок. Я умоляю Вас, ради прошедшего Вашего и моего, принести в жертву общественному делу личный Ваш взгляд на выходку Милютина. Делайте [всё] как Вы понимаете для умиротворения, но не навлекайте на себя ответственности в случае запрещения Вашего журнала. Враги России этого только и желают! Последние Ваши статьи, где Вы намекаете не на один „Современник“, но и на других, преступили все границы и меня крайне огорчили. Я виделся с Иваном Давыдовичем Деляновым и просил его писать Вам дружески. Не пренебрегайте нашими советами. Вы знаете, как я уважаю Вас, позвольте же мне знать и угадывать последствия крайнего Вашего упорства!»[135] К слову сказать, этот конфликт, вобравший в свою орбиту сильных мира сего, был разрешен в пользу Каткова, сумевшего заручиться поддержкой императора после их личной встречи в июне 1866 года.

Служение высоким идеалам отличало Строганова от других царских сановников. Как отмечали современники, «он никогда не стремился к почестям и презирал все жизненные мелочи». Церемоний он терпеть не мог, всегда руководствуясь интересами дела, поэтому многие его не любили[136]. Очевидно, Катков, имевший перед собой столь яркий пример независимого и самостоятельного поведения, хорошо усвоил его и также в отношениях с российскими бюрократами часто придерживался подобного стиля. Катков и Строганов были в этом похожи, оба ради дела могли пойти до конца, наживая врагов и неприятности, которых можно было бы избежать при большей гибкости и желании приспособиться к обстоятельствам.

Но натуру трудно переделать. А принципами и убеждениями оба, родившись под одной звездой в начале ноября, не привыкли разбрасываться. И вся борьба Каткова была впереди. Время его еще не пришло. Пока он только учился и набирался сил, опыта и ума.

Сергей Григорьевич не ладил с министром народного просвещения Сергеем Семёновичем Уваровым. И не просто не ладил, а нередко конфликтовал с непосредственным начальником, вызывавшим у него нескрываемое презрение. Это действительно были совершенно разные люди, и по характеру, и по своим идейным предпочтениям, и по человеческим качествам. Но при всех различиях в эти годы их объединяло одно высокое чувство любви к Московскому университету.

27 сентября 1832 года Пушкин в сопровождении Уварова посетил Московский университет. Уваров привел Пушкина на лекцию профессора русской словесности И. И. Давыдова. Будущий писатель И. А. Гончаров, тогда университетский студент, изложил дальнейшие события в своих воспоминаниях: «Появление поэта в аудитории произвело сильное впечатление на студентов. „Вот вам теория искусства, — сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, — а вот и само искусство“, — прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу. Пушкин заспорил с Каченовским, который сидел в аудитории, ожидая начала своей лекции. „Подойдите ближе, господа, — это для вас интересно“, — пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров»[137].

В декабре 1832 года Уваров поддержал избрание поэта в члены Российской академии, которое прошло почти единогласно. Когда нужно было, Уваров мог быть и учтивым, и любезным, в том числе и с подчиненными сотрудниками.

Свое покровительство и поддержку он оказывал профессорам Московского университета М. П. Погодину и С. П. Шевырёву. Еще до назначения министром Уваров, осуществляя ревизию университетских дел, побывал на лекции у М. П. Погодина и по-своему оценил ее достоинства. В отчете о результатах инспекции Уваров впервые сформулировал свою триаду. По его мнению, следовало организовать «образование правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплой верой в истинно русские охранительные начала православия, самодержавия и народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и влияния нашего Отечества»[138].

Строганов, напротив, на Погодина и Шевырёва смотрел как на «остатки старины». С. М. Соловьёв, выдающийся историк и будущий ректор университета, в своих воспоминаниях, возвращаясь к годам молодости, отмечал, поясняя позицию попечителя, что «он держал их в университете по авторитету, какой они успели приобрести, и по неимению людей, которыми бы можно было бы их заменить, ибо для кафедры русской истории и русской словесности не посылали молодых людей за границу, а свои еще не подросли»[139].

Подготовка новых кадров стала общим делом для Строганова и Уварова. В первые годы введения нового устава попечитель действовал согласованно с министром, совместно они внимательно обсуждали достоинства каждого кандидата, готовя молодых людей к профессорскому званию. Всего в «строгановское время» в штат Московского университета было зачислено 37 молодых преподавателей, и не только из числа его выпускников. Многие из них прошли обучение за границей сразу после окончания университетского курса или несколько позже, как это было в случае с Катковым. Благодаря омоложению преподавательского корпуса ключевые позиции в Московском университете заняли профессора новой формации. Такие видные ученые, как Т. Н. Грановский, Д. Л. Крюков, С. М. Соловьёв, К. Д. Кавелин, П. Г. Редкий, Н. И. Крылов, О. М. Бодянский, К. Ф. Рулье, Я. А. Линовский, М. Ф. Спасский, Ф. И. Иноземцев, А. М. Филомафитский, Ф. И. Буслаев, составили славу отечественной науки и просвещения.

М. Н. Катков также может быть причислен к этому ряду, хотя его популярность, в чем-то более громкая, но на другом поприще, далеко не всегда приносила ее обладателю только поддержку и уважение современников, вызывая у иных зависть, ревность, злобу или приводя к скандалу.

Первый крупный внутриведомственный конфликт между Строгановым и Уваровым произошел в начале 1836 года и был связан с объявлением конкурса на книгу по русской истории для средних учебных заведений. Преподавание русской истории, по мысли Уварова, должно было базироваться на специально подготовленной в министерстве общей программе. Именно эта программа и вызвала возражения Строганова: он был убежден, что отдельные ее тезисы (например, идею об историческом единстве церкви и государства в России) невозможно доказать с опорой на факты, почему программа и не может быть приспособлена к преподаванию в гимназиях. Уваров настаивал на своей правоте, и Строганов представил особое мнение по вопросу об учебнике на суд императора. Первая же попытка напрямую отнестись к царю, благоволившему к Строганову, окончилась для попечителя неудачно. Николай I принял сторону министра и призвал Строганова соблюсти условия конкурса, что и было сделано[140].

Следующий по времени конфликт возник осенью 1836 года и был вызван публикацией «Философического письма» П. Я. Чаадаева в «Телескопе», что напрямую затронуло внутриуниверситетские дела. И здесь противоречия между министром и попечителем обозначились еще сильнее. Об этом мы расскажем ниже. Но очевидно, что разделявшие Строганова и Уварова бюрократические или идейные противоречия подпитывались и большой человеческой неприязнью первого ко второму.

С. М. Соловьёв глухо намекает на причину ненависти Строганова к Уварову, которого Сергей Григорьевич презирал «как подлеца, грязного человека и по характеру своему не скрывал этого презрения». Соловьёву рассказывали, что «Уваров имел связь с мачехой Строганова — отсюда ненависть между министром и попечителем, вредившая так много Московскому университету»[141]. Что конкретно подразумевалось Соловьёвым, можно только домысливать. В обществе Уваров имел сомнительную репутацию. В свете, как тогда говорили, была известна его нравственная нечистоплотность, за которую он подвергался насмешкам, в частности и в эпиграммах Пушкина. Несмотря на соблюдаемое внешнее приличие между старыми знакомыми, Уваров находился с поэтом в сложных отношениях и неизжитой, затаенной вражде.

Вовлеченной в роковую интригу против Пушкина оказалась и семья отца Строганова — Григория Александровича и его второй супруги Юлии Петровны (Жюли д'Эга, Марии Луизы Каролины Софии, урожденной графини д'Ойенгаузен). Активная роль Идалии Григорьевны Полетики, сводной сестры Сергея Григорьевича, в трагической развязке судьбы Пушкина давно является предметом неослабевающего интереса исследователей. Не вполне ясными в этой истории видятся фигуры Григория Александровича Строганова, двоюродного дяди Натальи Николаевны Пушкиной, и его жены, друживших с семейством Пушкина. Именно Юлия Петровна и княгиня В. Ф. Вяземская находились в квартире на Мойке после дуэли в последние часы жизни поэта. Г. А. Строганов взял на себя материальные расходы, связанные с его похоронами, а затем был опекуном осиротевшей семьи (1837–1846).

Сергей Григорьевич был причастен ко многим тайнам и секретам своей эпохи. В отличие от брата Александра и сестры Идалии, не скрывавших вплоть до смерти в глубокой старости неприязни к памяти поэта, он сохранил уважительное отношение к Пушкину[142] и передал его своему ученику. Пушкин — одна из вечных вершин для русского человека, и Михаил Катков всегда с трепетом хранил в сердце святой образ.

Разумеется, в годы студенчества Катков был очень далек от всех сложностей, поворотов и перипетий взаимоотношений в высшем свете. Но кое-какие детали интриг при дворе доходили и до простых студентов, извлекавших из них свои уроки жизни или, лучше сказать, выживания в обществе. Катков, к примеру, усвоил, что равная удаленность от враждующих партий бывает иногда более мудрой позицией, нежели однозначная поддержка одной из них. По крайней мере, до тех пор, пока не выяснены все точки расхождения и близости. А для этого порой требуются многие лета, хотя решения тогда нужно принимать решительно и сразу.

Хорошо известно, что учился Катков блестяще, выделяясь среди других своих товарищей замечательными способностями. Еще на младших курсах он обратил на себя всеобщее внимание не только основательностью своей подготовки, полученной в пансионе Павлова, но и качествами личности и талантом. Вместе с другими товарищами по университету он перевел с французского языка сочинение Демишеля «История средних веков» (М., 1836), что не преминул отметить в предисловии к изданию профессор М. П. Погодин. Другой коллективный студенческий труд с участием Каткова был связан с «записыванием» и «составлением» лекций профессора И. И. Давыдова, увидевших свет в 1837 году под названием «Чтение о словесности» (М., 1837)[143].

Катков уже на студенческой скамье отличался широтой кругозора. Из профессоров наиболее популярными среди студентов были известный критик Н. И. Надеждин, читавший теорию изящных искусств и логику, и М. Г. Павлов, человек, сумевший заинтересовать Каткова философией Шеллинга еще в пансионе. Занимаясь филологией, молодой Катков не перестал интересоваться философией. Как и многие из его сверстников, бредивших Гегелем и Шеллингом, он самостоятельно изучал достижения немецкой науки и поэзии, читая их в подлиннике[144]. Но этим его интересы не ограничивались. Так, он прослушал необязательный для студента-словесника курс анатомии профессора Эйнбродта.

Вместе с тем никого из профессоров, которых посещал Михаил Катков, нельзя было назвать его ближайшим учителем. Ни с кем в особенной близости он не состоял и занимался своеобразно и самостоятельно. Об этом он позднее рассказал Н. А. Любимову[145]. Впрочем, лекции молодого профессора кафедры римской словесности и древностей Д. Л. Крюкова оставили в нем сильное впечатление. Этому содействовало одно счастливое обстоятельство, знакомое каждому студенту. Перед экзаменом по истории Михаилу случайно на глаза попалось фундаментальное исследование о переселении народов. Книга его заинтересовала, и он внимательно с ней ознакомился. На экзамене ему достался билет именно о переселении народов. Он стал входить в такие подробности, что удивил экзаменаторов, которым оставалось только слушать его изложение. С тех пор его ответы на экзаменах имели громкую славу. П. М. Леонтьев, поступивший в университет в 1837 году, рассказывал позднее, что молодые студенты ходили слушать, как отвечает Катков[146]. Их к тому же активно поощрял и университетский инспектор, любимый студентами Платон Степанович Нахимов, брат прославленного адмирала. «Что болтаетесь? — говорил он. — Пойдите, послушайте, как Катков отвечает»[147].

И тут обнаружилась другая черта характера молодого Каткова. В нем, несомненно, был огромный запас жизненных сил, производивший большое впечатление на его товарищей. Энергия и страстность иногда били через край, но не могли не привлекать и не заряжать своей стойкостью и упорством. Не скрывавший своих амбиций и независимости характера Катков притягивал людей, придерживавшихся порою прямо противоположных взглядов. Вероятно, они не могли не отметить достоинство и естественность поведения успешного в учебе студента, не склонного подстраиваться или заискивать перед начальством, а, напротив, прямо и честно идущего к цели, оставаясь самим собой. Не принимающий угодничества и подхалимства, а добиваясь всего невероятным трудолюбием и усердием, Катков заслужил уважение и среди студентов, и среди преподавателей. Уже тогда наиболее проницательные и внимательные его сверстники и наставники сумели угадать в нем незаурядную личность. И лидера, и вождя.

То, что этот молодой человек через определенное время станет руководителем общеимперского масштаба, конечно, не мог знать никто. Даже тот, в священном служении которому в будущем раскрылись весь талант и сила духа Каткова.

Наследник престола, завершая свое образование путешествием по России, посетил свою родину, Москву, и 31 июля 1837 года Московский университет, в котором ему предстояло прослушать отдельные курсы. В свите находился и воспитатель государя-ученика действительный статский советник Василий Андреевич Жуковский.

В большой зале цесаревичу были представлены руководители университета, профессора и казеннокоштные студенты. В память своего посещения Александр Николаевич пожаловал университету Фраунгоферов микроскоп[148].

Символический подарок, особенно на фоне закрытого недавно «Телескопа» и всей развернувшейся в связи с этим драмой. Верховная власть в лице наследника будто бы предлагала в поисках истины сменить оптику и предмет исследований. Не допускать «лжемудрствования», оставить философские изыскания о смысле жизни, не углубляться в мировые проблемы, а сосредоточиться на том, что поближе, непосредственно перед глазами.

В то посещение цесаревичем университета Катков не встретился с ним. Своекоштных студентов не пригласили к их августейшему сверстнику. Катков удостоился высочайшей аудиенции и личной беседы с Александром Николаевичем, уже императором и самодержцем всероссийским, спустя 30 лет, в июне 1866 года, на другом витке жизни. Издатель «Московских ведомостей» и «Русского вестника» возгласит о своем деле всей жизни служить на благо Отечеству, не оставляя тени сомнений в подлинности и верности своего образа мыслей или действий, в чем приобретет высочайшее благоволение и доверие[149]. Он будет заявлять о своей принципиальной позиции на общественном поприще: «Я не служу органом никакой партии, и ни в одном из вопросов подлежащих обсуждению не имею личного дела. В делах общественного интереса у меня нет и не может быть своей воли, а я руководствуюсь посильным разумением того в чем выразилась воля Его Величества и что может способствовать пользам Его престола и славе Его имени. Я употреблю все старания, чтобы устранить всякий повод к недоразумениям и сомнениям», — писал Катков графу П. А. Шувалову[150].

А университетская орбита в те годы сводила его с молодыми людьми иного круга. Встреча с некоторыми из них навсегда оставила след в его душе, такой же яркий, как свет звезд на ясном небе в августовскую ночь накануне Спаса.

В кружке Станкевича. Идея личности

Участие Каткова в кружке Николая Владимировича Станкевича (1813–1840) и его роль в этом философско-литературном объединении студентов и выпускников Московского университета получили неоднозначную оценку у специалистов. В плеяде блестящих имен, открывавших целые направления в русской культуре и общественном движении, звезда Каткова не то что была незаметной, но, в силу разного рода причин, оказалась на периферии исследовательского интереса. Неординарность его личности и последующая деятельность потрясали и не вписывались в традиционные представления историков и литературоведов об идейной эволюции «столпа реакции» и «идеолога самодержавия». А между тем многие важные обстоятельства товарищеских отношений и человеческих устремлений в круге Станкевича до сих пор остаются невыясненными.

При знакомстве с обширной литературой по истории кружка трудно определенно ответить на вопрос о времени вхождения в него Каткова. В работах П. В. Анненкова и А. Н. Пыпина этот момент обойден молчанием[151]. Р. И. Сементковский в биографии Каткова, не называя точной даты этого события, отмечает, что Катков к моменту присоединения к кружку «был моложе многих его членов и, следовательно, не мог играть в кружке сколько-нибудь видную роль. Ближе всего он сошелся с Белинским и Бакуниным, особенно с последним»[152]. М. О. Гершензон, касаясь состава кружка Станкевича, отмечает, что, прежде всего, он состоял из самого Станкевича, а также Белинского, Боткина, Грановского, Неверова. И во второй линии — из Красова, Клюшникова, Каткова, Кудрявцева и других[153].

Советский литературовед С. И. Машинский относит возникновение кружка Станкевича к зиме 1831–1832 года. Первоначально в него входили: Николай Станкевич, Януарий Неверов, Иван Клюшников, Василий Красов, Сергей Строев, Яков Почека, Иван Оболенский. В 1833 году состав кружка претерпел изменения. Выбыл в связи с переездом в Петербург ближайший друг Станкевича Я. М. Неверов. Но зато кружок пополнился значительной группой молодых людей. В их числе — Виссарион Белинский, Константин Аксаков, Александр Ефремов, Александр Келлер, Алексей Топорнин, Осип Бодянский, Павел Петров. А еще позже, в 1835 году, — Василий Боткин, Михаил Бакунин, Михаил Катков, Каэтан Коссович. Периодом наиболее интенсивной жизни кружка, как он считал, были 1833–1837 годы, до отъезда Станкевича за границу[154]. Современный биограф Станкевича Н. А. Карташов полагает, что Катков познакомился с ним и влился в кружок в начале 1837 года[155].

И. С. Аксаков, обращаясь к этому периоду жизни брата, приводит некоторое пояснение: «К. С. [Аксаков] вступил в университет в 1832 году, 15-ти лет от роду, и тотчас был принят в общество молодых талантливых людей, окружавших Николая Станкевича: все они были его гораздо старше (Станкевич — на 4, Белинский — на 7 лет), и он вполне подчинился их влиянию. Кроме Белинского, к этому обществу принадлежали однокурсники Станкевича: Сергей Строев (печатавший свои исследования под именем Скромненко), А. П. Ефремов (занимавший потом несколько времени кафедру географии в университете), поэт Красов и И. П. Ключников, также поэт, подписывавший свои стихи буквою „Фета“. <…> К этому же кружку принадлежали потом и В. П. Боткин и М. Н. Катков, вступивший в университет двумя годами после К. С. [Аксакова]. Впоследствии, с 1835 кажется года, присоединился к кружку и М. Бакунин: одним словом, он состоял почти весь из людей, отмеченных замечательными дарованиями»[156].

Для нас вхождение Михаила Каткова в кружок Станкевича представляет интерес по ряду причин. Во-первых, таким образом определяется начало углубленного изучения московским юношей философских, религиозно-этических и эстетических вопросов, время и содержание его первых литературных опытов. Во-вторых, уточняется круг его жизненных привязанностей и предпочтений, повлиявших на его дальнейшую судьбу. И, наконец, в-третьих, прослеживается трансформация взглядов будущего лидера русского консерватизма и охранительства, полная неожиданных и драматических поворотов, но в чем-то главном последовательная и по-своему органичная.

Нельзя исключать, что знакомство с кругом друзей Станкевича и сближение с некоторыми из них могло произойти еще до поступления Каткова в университет, когда он обучался в пансионе профессора М. Г. Павлова. Именно в эти годы (1831–1834) там же, но не на правах пансионера, а в частном порядке, проживал своекоштный студент словесного отделения Московского университета Николай Станкевич. Молодой воронежский дворянин поселился в доме Павлова, земляка и знакомого, имея отдельную просторную квартиру и свою прислугу. Уже тогда по состоянию здоровья он нуждался в особом внимании и уходе со стороны домашних. Позднее в пансион были определены на учебу и младшие братья Станкевича — Иван и Александр, оставивший воспоминания о Каткове. По словам их сестры, Александры Владимировны (в замужестве Щепкиной), «отец наш, как я слышала позднее, был доволен, поместив сыновей под покровительством Павлова, имя которого уважалось всеми знавшими его как известного профессора. Дорожил отец также тем, что братья, помещенные в пансионе Павлова, оставались под наблюдением старшего брата Николая»[157]. Александр Станкевич, товарищ Каткова по пансиону, приводит важный факт его студенческой жизни. Оказывается, Катков тесно сошелся с И. П. Клюшниковым и в 1836–1837 годах проживал вместе с ним на квартире в одном из переулков Остоженки[158].

Иван Петрович Ключников (более употребляемая форма — Клюшников, 1811–1895) происходил из семьи харьковского дворянина. В 1828 году, по окончании московской гимназии, поступил в университет на словесное отделение. Зимой 1830–1831 годов он познакомился с первокурсником Николаем Станкевичем, с которым у них сразу же возникли дружеские отношения. Их связывал общий интерес к поэзии, искусству, эстетике. Станкевич был более увлечен новыми философскими учениями, а Клюшников историей. При этом оба отличались богатым воображением с долей самоиронии и едва просматривающейся легкой грустью.

Раньше других членов кружка Станкевича Клюшников в 1832 году вышел из университета, удостоившись степени кандидата отделения словесных наук, и стал преподавать историю в Дворянском институте, подрабатывая также частными уроками. В опубликованной в «Русском вестнике» в 1883 году небольшой заметке о Клюшникове без подписи (авторство, вероятнее всего, принадлежало самому Каткову) отмечалось: «Он обладал даром вызывать дух исторических эпох. Речь его между друзьями сверкала остроумием и воображением. В живой импровизации, исполненной юмора, но всегда основанной на серьезных изучениях, он рассказывал о людях и делах отдаленного прошлого, будто самовидец, как бы о лично пережитом. В его юморе чувствовалась грустная нота, которая, чем далее, тем слышнее становилась. К философскому умозрению был он мало склонен, но интересы и занятия кружка вовлекли его и в эту сферу, оказывали на него давление, несколько нарушая его душевное равновесие и сообщая ему некоторую экзальтацию»[159].

В 1837 году Клюшников переживает серьезный кризис, затянувшийся на несколько лет. Друзья по кружку, и прежде всего Катков, Бакунин, Боткин, ухаживали за товарищем, отвлекали от дурных мыслей, периодически возникавшей у него идеи самоубийства и помогали прийти в себя. В одном из писем Станкевичу, находящемуся уже в Берлине (май 1839 года), Бакунин писал, что он вместе с Боткиным и Катковым беспрестанно возится с Клюшниковым, стараясь «пробудить его от апатического бессилия, пробудить в нем веру и волю, которые не зависели бы от минутного состояния, от минутной болезни духа». Далее Михаил Александрович, советуясь со Станкевичем, предлагал самое действенное, на его взгляд, средство от ипохондрии — сменить обстановку. «И я постараюсь, — продолжал он, — сделать это, постараюсь вырвать его из Москвы и, если можно, уговорить его ехать за границу; если же не за границу, то, по крайней мере, куда-нибудь в деревню или к матери в Малороссию, или к нам в Прямухино»[160].

Предложенный Бакуниным способ лечения оказался для Клюшникова спасительным. Он надолго покинул Москву, расставшись со своими хворями, страстями и депрессией, а заодно и с кругом друзей, проявлявших искреннюю заботу и внимание во время болезни и бывших в какой-то мере источниками ее самой, нарушая, как писал М. Н. Катков, «его душевное равновесие». Клюшников признавался в декабре 1838 года:

Друзья мне скучны, — прихожу в их круг,

И говорят с участьем: «Здравствуй, друг!

Здоров ли?» — и протягивают руки.

«Ну как дела?» — и прочее. От скуки

За трубку, развалюсь, болтаю вздор,

А мне кругом рукоплескает хор:

«Вот мило! Вот забавно! Молодец!

Скажи еще!» Невмочь мне наконец:

Не с тем я шел, не то сказать хотел.

Я не сказал — зачем же? — так, не смел.

Друзья мне скучны; не пойду в их круг —

Не дружный сам с собой — кому я друг?..

Одолев недуг, он полностью посвятил себя поэтическому творчеству и ведению хозяйства. В течение сорока лет он безвыездно жил в родовом имении на хуторе Криничном в Сумском уезде Харьковской губернии. Когда многие полагали, что Клюшникова уже давно нет в живых, он неожиданно в 1880 году приезжает в Москву и передает Каткову для публикации свои стихи, которые не прекращал писать всю жизнь. Уже перед самой смертью Каткова, в 1886 году, в «Русском вестнике» вновь появляются стихотворения Ивана Клюшникова. Судя по всему, Катков никогда не забывал своего товарища и проведенных вместе лет молодости со всеми сбывшимися и несбывшимися светлыми мечтами и надеждами.

Племянник Клюшникова — писатель и журналист Виктор Петрович Клюшников (1841–1892) стал одним из наиболее последовательных сторонников Каткова и автором нашумевшего романа «Марево». Катков печатал его в «Русском вестнике» (1864, № 1–5) в острый момент противостояния с революционной молодежью. Злободневность поднимаемых автором проблем, правдивость и неоднозначность его главных героев и сюжета дали критике основание поставить «Марево» в ряд с крупнейшими «антинигилистическими романами» пореформенного периода Достоевского и Лескова. Обличая нигилизм за то, что он не дает молодым людям «ничего, кроме миража, марева», В. П. Клюшников вместе с тем сочувствует молодежи, отмечая ее искренность. Писатель в конфликте «отцов и детей» далек от идеализации старшего поколения — людей николаевской эпохи, к которым принадлежали и его дядя, и Катков, и их друзья по кружку Станкевича и которые так много мечтали о «новом человеке» в России и так и не дожили до его прихода. А те, кто дождались встречи с ним, ужаснувшись, не приняли его…

Центром притяжения и неослабевающим источником уз товарищества в кружке был, несомненно, сам Станкевич. Уйдя из жизни в 27 лет, он остался в памяти всех когда-либо знавших его людей человеком замечательным и незаурядным. Его личность современники рисуют в удивительно похожих выражениях уважения, искренней симпатии и благодарности. «К Станкевичу, — вспоминал Катков, — как нельзя более идет слово поэта: Gemeine Naturen zahlen mit dera was sie haben, schone — mit dem was sie sind [Вульгарные натуры платят тем, что у них есть, прекрасные — тем, что они есть сами (нем.)]. В этом человеке заключалось что-то необыкновенное, обаятельное, живо говорившее и тогда, когда он молчал. В нем была сила, приводившая в связь и согласие самые разнородные элементы. Мы надеемся со временем познакомить ближе наших читателей со Станкевичем, который хотя и не оставил по себе заметного следа в литературе, но прекрасный образ которого тем не менее принадлежит истории нашего образования»[161].

Катков исполнил свое обещание, опубликовав книгу П. В. Анненкова о Станкевиче в «Русском вестнике» (№ 1, 2 за февраль и 1 за апрель 1857 года). Но и другие члены кружка также попытались донести до нас силу обаяния этого человека. Константин Сергеевич Аксаков оставил полную интересных деталей картину истории кружка и его лидера: «Станкевич сам был человек совершенно простой, без претензии и даже несколько боявшийся претензии, человек необыкновенного и глубокого ума; главный интерес его была чистая мысль. Не бывши собственно диалектиком, он в спорах так строго, логически и ясно говорил, что самые щегольские диалектики, как Надеждин и Бакунин, должны были ему уступать. В существе его не было односторонности; искусство, красота, изящество много для него значили. Он имел сильное значение в своем кругу, но это значение было вполне свободно и законно, и отношение друзей к Станкевичу, невольно признававших его превосходство, было проникнуто свободною любовью, без всякого чувства зависимости. Скажу еще, что Бакунин не доходил при Станкевиче до крайне безжизненных и бездушных выводов мысли, а Белинский еще воздерживал при нем свои буйные хулы»[162].

Белинский: «…Станкевич человек гениальный…», «Я никого не знаю выше Станкевича…». И уже после его смерти в письме к В. П. Боткину от 5 сентября 1840 года: «…Что был каждый из нас до встречи с Станкевичем?.. Нам посчастливилось — вот и всё…» Когда в 1837 году из-за открывшейся чахотки Станкевич вынужден был уехать на лечение за границу, атмосфера в кружке сильно изменилась. Как отмечал К. Аксаков, «свобода перешла в буйное отрицание авторитета, выразившееся в критических статьях Белинского, — следовательно, перестала быть свободою, а, напротив, стала отрицательным рабством. <…> Быстро развилась в друзьях его вся ложь односторонности, и кружок представил обыкновенное явление крайней исключительности»[163].

Вспыхнула борьба за лидерство. В дружбе-соперничестве сошлись «неистовый Виссарион» (по определению Станкевича) и неукротимый Михаил Бакунин. Вступив в кружок в 1835 году, позднее других, Бакунин, искусный полемист и оратор, развил бурную деятельность и среди товарищей, и в московском обществе. Войдя в салон Е. Г. Левашовой, он нашел покровителя в лице П. Я. Чаадаева. Какое-то время Бакунин жил в доме Станкевича в Большом Афанасьевском переулке, а позже переселился во флигель на Новой Басманной улице, став соседом Чаадаева[164]. Константин Аксаков, одним из первых в кружке подружившись с будущим вождем анархизма и перейдя с ним на «ты», испытал на себе все перепады его взрывной и непредсказуемой натуры.

По силе характера и темпераменту молодой Катков не уступал своим наставникам и старшим товарищам. Тот же Аксаков в письме к брату Григорию (Москва, 29 мая 1836 года) приводит один эпизод: «У нас давали „Ревизора“. Публика хлопала и хохотала, но не вызвала ни одного актера. До театра еще я условился с Катковым, чтобы вызывать Гоголя, хотя он и в Петербурге: мы показали бы этим, по крайней мере, что мы ценим автора. Как скоро кончилась пьеса, я тотчас бросился в кресла (я был в ложе), чтобы исполнить условие. Прихожу — все расходятся; несколько голосов слабо кричат: „Щепкина!“ Мне попадается Катков: „Что же Вы!“ — говорит он мне. — „Я только сейчас пришел в кресла, а Вы что?“ — „Я крикнул раз пять: `Гоголя!` — отвечал он, — меня никто не поддержал, да и тут я имел историю с одним“. — Тогда рассказал он мне, что какой-то, с крестом, вздумал его удерживать. Катков отвечал ему. Слово за слово, дошло до того, что незнакомый сказал ему: „Я Вас проучу“, а Катков в ответ: „Я сам тебя проучу“. Дело, казалось, тем и кончилось, я пошел опять в ложу; это было в понедельник; во вторник и середу экзамен у Каткова. Вчера, т[о] е[сть] в четверг, я посылал к Каткову за книгами: дело известное, что уже четыре дня как Каткова нет у Васькова, и не знают, где он. Каково это тебе покажется? Если б это была дуэль, об этом, верно бы, знали»[165]. Каким образом разрешилось столкновение, осталось загадкой, ясно то, что Катков в защите чести никогда не склонен был отступать. И в этом уже через некоторое время смогли все убедиться.

Характер и особенности связи между товарищами внутри кружка после отъезда Станкевича стали меняться. Первоначальное его ядро распалось, а второе так окончательно и не сформировалось. Взять на себя роль лидера после Станкевича и заменить его не смог никто. Сила его личности заключалась не только в его человеческом обаянии, а в широте мировоззрения, тактичности, лояльности, терпении и уважении к людям, умении подняться над собственными предпочтениями и не навязывать своих оценок. Скорее, уместнее говорить в это время о развитии индивидуальных связей между близкими по интересам людьми. Александр Станкевич отмечал, что «поеле отъезда Н. В. Станкевича за границу в 1837 году его дружеский кружок еще оставался на некоторое время в Москве и чаще сходился у Василия Петровича Боткина. У последнего спорили, беседовали и читали разные литературные новости лица из бывшего кружка Станкевича: Белинский, Ключников, М. А. Бакунин, А. М. Кольцов, когда по временам проживал в Москве для своих дел. В этом же обществе часто появлялся Кетчер и начали являться артисты московской сцены М. С. Щепкин и иногда Мочалов. Здесь являлся и Катков, еще студентом и после университетского курса, когда внимание его привлекали преимущественно литературные интересы и эстетическая критика кружка Станкевича и В. П. Боткина»[166].

А. Н. Пыпин, касаясь отношений Белинского к кружку, подчеркивает, что тот имел в виду «почти одного Станкевича». И только после его отъезда Белинский сошелся с другими лицами[167]. С середины 1837 года Белинский стал сближаться с Катковым. В письме к Бакунину (21 сентября 1837 года) он пишет: «Начинаю сходиться с Катковым и ценить его — чудесный малый!»[168] Но затем, утверждает А. А. Корнилов, «как только явился в Москву в декабре 1837 года Мишель (Бакунин вернулся из Прямухино. — А. Л.), он тотчас же оттеснил Каткова на второй план.»[169] и поселился у Белинского в доме.

Михаил Катков, судя по скудным и отрывочным сведениям, был между тем весь погружен в пучину товарищеского общения, искренне отдаваясь дружбе с молодыми талантливыми людьми, чье творчество не могло не привлекать и не увлекать его.

Одним из них был поэт и купец Алексей Васильевич Кольцов (1809–1842). «Я знал Кольцова близко, еще будучи студентом, — вспоминал Катков, — он был откровенен со мною; я присутствовал при рождении многих его стихотворений. Сколько раз, бывало, заходил он ко мне озабоченный, пасмурный, в своем длинном синем сюртуке, и, вынимая из кармана лоскуток, исписанный каракульками, просил прочесть и сказать ему мнение. Сам он никогда не читал своих стихов. „Ну что скажете? Ведь не выходит, не вытанцовывается? Видно, уж бросить!“ Иногда действительно вещь оказывалась слабой, растянутой, пустословной. Он прежде всех и сильнее всех сам это чувствовал. Но мотив продолжал звучать в его душе, возникший образ не отставал от него. Мало-помалу мысль становилась яснее, слово выразительнее; в потоке слов вдруг что-то проглянет, то там, то тут проблеснут стихи, в которых уже затеплилось чувство, загорелась жизнь; после многих таких опытов наконец он добирался до своего. <…>

Душа его отличалась удивительною чуткостью. При всей скудости своего образования, как многое понимал он! Самые утонченные чувствования, самые сложные сочетания душевных движений были доступны ему. Чувством души своей он постигал многое, чего не успел и не мог выразить. Биограф Кольцова имел полное право назвать его натуру гениальной. Жажда знания и мысли сильно томила его. Никогда не забуду я наших бесед с ним. Часы, бывало, летели, как минуты. Помню я ночь, которую я провел у него. Он остановился где-то в Зарядье, в каком-то мрачном и грязном подворье, где я лишь с большим трудом мог отыскать его. Зашел я к нему на минуту, вечером. Он не хотел отпустить меня без чаю. Слово за словом, и ночи как не бывало. Часто захаживал он ко мне и, засидевшись, оставался ночевать. Живо еще я помню нашу прогулку в окрестностях Москвы. Мы ходили с ним в Останкино. День был прекрасный. Души наши были настроены так живо, так радостно; сколько поэзии, сколько звуков было в этом кремне, в этом длиннополом, приземистом, сутоловатом прасоле!

Но он был точно кремень. Не позволял он себе нежничать и сентиментальничать. Только иногда в заветные минуты распахивалась его душа. А то он даже любил пощеголять своей практичностью и, может быть, даже не без маленькой аффектации, рассказывал, бывало, о разных прасольских своих проделках, о своем искусстве надуть неопытного покупщика, продать дороже, купить дешевле.

— Скажите, Алексей Васильевич, — прервал его однажды кто-то посреди таких рассказов, — неужели бы вы и нас надули?

— И вас бы надул. Ей-Богу, надул бы. Последним готов поделиться с вами, а на торгу не дал бы спуску, не удержался бы. Лучше после отдал бы вам вдвое, а тут надул бы»[170].

Катков обращает внимание на разные стороны натуры своего товарища. Как высокое служение искусству и вдохновенному началу может сочетаться с обыденностью и практичностью провинциального торговца скотом, задается он вопросом. И сам отвечает на него утвердительно, часто наблюдая и сталкиваясь впоследствии с этим многообразием характеров и типов, открывая для себя, а порой и в самом себе самые невероятные (и не всегда привлекательные) черты и свойства человеческой природы.

Богатство индивидуальностей среди друзей молодости действительно было удивительным. И в этом ряду особенно выделялся Василий Петрович Боткин (1811–1869). Катков писал о нем: «Своим развитием Василий Петрович был обязан редкой даровитости своей природы и обстоятельствам жизни, которые сблизили его в молодости с некоторыми замечательными людьми того времени. Он соблюл искру, которая в нем зажглась, и свет от нее распространялся мало-помалу и в близких, и в дальних кругах. Не было умственного интереса, которому он оставался бы чужд. Но господствующею страстью его души был интерес эстетический. Не ждите успехов от того общества, где вовсе нет этого интереса. Искусство есть могучий двигатель цивилизации. В нем берет свое начало всякий возвышенный полет разумения. Кто понимает значение художественного элемента в развитии человека и общества, тот оценит и значение Боткина в нашей современной культуре. Он много способствовал развитию эстетических потребностей в той социальной среде, где родился, и благодаря своему дальнейшему образованию, высоко развившемуся чувству изящного, воспитанному основательными и многосторонними изучениями, при своих литературных связях он имел несомненное влияние и на ход нашей литературы. К его советам прибегали даровитейшие из наших современных писателей, с которыми находился он в дружеских отношениях. Он присутствовал при рождении лучших произведений сороковых и пятидесятых годов, он оценял их, прежде чем они появлялись в свет, и его тонкой, умной критике многие из них были отчасти обязаны своим успехом. Он был знаток живописи, изучил все галереи в Европе и имел обширные познания в ее истории. Но особенно любил он музыку, которая была господствующею страстию его души.

Особенно замечательно в нем было то, что его артистические наклонности и литературные занятия не отвлекали его от тесной практической сферы, в которой он жил. Еще при жизни отца, в лучшие годы своей молодости, он был главною опорой торгового дома, который вел обширные дела. По целым дням просиживал он в своем торговом амбаре, и только дорогие часы праздничного досуга мог посвящать умственным интересам, владевшим его душой. <…> Он играл немаловажную роль в развитии многих деятелей нашей литературы, уже записанных в ее историю. Довольно назвать Белинского, довольно припомнить Кольцова. Приятно бывало встречать его одобрение, и всякий успех его друзей получал для них новую цену от его ласкового привета. Он, конечно, не был безошибочен в своих суждениях, но у него выработалось верное чутье, которым он во всяком деле удачно распознавал чистое золото от подделки»[171].

Осознание бесценного богатства человеческой личности, ее вечной потребности в творчестве, в постижении высоких истин было важным открытием молодого Каткова. Да и он сам в оценке его товарищей уже в то время притягивал к себе друзей своими выдающимися способностями. О сложном, смешанном одновременно с восхищением и ревностью отношении Белинского к Каткову мы расскажем ниже.

А для понимания Каткова Бакуниным имеет значение письмо последнего, с которым он обратился к своему прежнему товарищу из сибирской ссылки (Томск, 21 января 1859 года). Оно навеяно былыми воспоминаниями о человеке, сыгравшем в его судьбе очень неоднозначную роль и обладавшем удивительным сочетанием самых разнообразных и редких качеств личности: «Вы, как артист по душе, Вы находите особенное удовольствие в изыскивании тонких, профанам незаметных черт, составляющих как бы душевные нервы предмета, в них угадываете его существо и жизнь, как артист находите в таковом разрабатывании предмета неизъяснимое наслаждение и до того увлекаетесь своим тонким анализом, удовлетворяющим эпикурейско-эстетические требования Вашей художнической натуры, что не замечаете, что вокруг Вас перестают понимать, потому что немногие в состоянии за Вами следовать и забываться в отвлеченном созерцании тонкостей жизни и красоты предмета. В Вас иногда художник мешает политику»[172].

Спустя десятилетия Бакунин, пытаясь возобновить отношения с уже влиятельным и авторитетным издателем и журналистом, приводит наиболее яркое, выразительное и характерное в прежнем, молодом Каткове, что осталось навсегда в памяти. Нет оснований подозревать Бакунина в неискренности, лицемерии или преувеличении. Его наблюдения и оценки раскрывают утонченность души Каткова, склонность к философии и лирике. Современникам уже тогда были известны переводы Каткова не только трудов немецких философов, но и произведений классиков европейской литературы, в частности Гейне, Гофмана и Шекспира.

Михаил Осипович Меньшиков (1859–1918), публицист и последователь Каткова, отзывался о значении кружка Станкевича в общественной жизни России и жизни своего идейного учителя: «В ближайшем общении с философской литературой Запада эта дружина пламенных и чистых душ создавала новое сознание общества, организовала как бы новую общественную совесть. <…> Если Катков впоследствии разошелся, и подобно Достоевскому — с большой резкостью, с членами станкевического кружка, зато он мог сказать, что всех их хорошо знал еще в их зачатии, всех изучил в натуре. По таланту и образованию Катков был не в хвосте кружка, а по характеру превосходил многих товарищей. Он не довольствовался, как Белинский, „схватыванием“ философских тезисов из устной передачи более просвещенных приятелей. Он сам был „более просвещенным“, углубляясь в первоисточники тогдашней философии»[173].

Историк русской мысли В. В. Зеньковский в своем фундаментальном исследовании считает главным содержанием философских исканий кружка Станкевича «идею личности». «В фихтеянстве для Станкевича и его друзей, — пишет Зеньковский, — была очень дорога идея личности и притом в ее укорененности в трансцендентальной сфере — что открывало для них всех возможность освобождения от романтического субъективизма.

Именно этот момент объясняет нам тот парадокс в диалектике развития всей группы Станкевича, что к Гегелю они приходят от Шеллинга через фихтеянство. Но всё это менее парадоксально, чем может показаться сразу. Шеллингом увлекались у нас раньше в его натурфилософии и эстетике; группа же Станкевича, хотя и увлекалась (слегка) натурфилософией Шеллинга и связыванием истории с природой, — а также и эстетикой, но больше всего его трансцендентализмом. С другой стороны, учение о личности, вообще очень слабое у Шеллинга, не могло быть развито на почве шеллингианства — в силу чего Станкевич в этот период и возвышал над философией религию»[174].

Для Каткова процесс осмысления достоинств и недостатков трудов немецких философов с их абстрактными и отвлеченными теориями и логическими схемами только начинался. Но «идея личности» была ему чрезвычайно близка и в философском, и в практическом плане. Перед ним разворачивалась полная подлинных страстей и взлетов драма жизни. И в ней он был не просто внимательным зрителем, а активным действующим лицом — одним из основных персонажей. Его притягивала и манила сложность и глубина человеческой индивидуальности. Ее симфония и метафизика, ее взлеты и падения. То, что позднее получило развитие в персонализме Ф. М. Достоевского, Н. А. Бердяева, Л. П. Карсавина. То, что впервые получило развернутое выражение в эстетических взглядах В. Г. Белинского. И то, что являлось предметом особого внимания в русской культуре XIX века.

В. В. Зеньковский характеризовал это течение русской мысли как эстетический гуманизм, как основной принцип русского секуляризма. «В этом его движущая и вдохновляющая сила, — писал он, — и в этом же притягательность его для тех русских мыслителей, которые движутся в линиях секуляризма и решительно отделяют религиозную сферу от идеологии, от философской мысли. У многих представителей этого течения мы встречаем подлинную и глубокую личную религиозность, которая кое у кого сохраняется на всю жизнь, — но это не мешает им вдохновляться началами автономизма, развивать свои построения в духе секуляризма»[175]. Именно секуляризм, или попытка ответить на волнующие вопросы действительности в отрыве религиозно-духовной традиции, вызывал отторжение у Константина Аксакова. Он порвал свои отношения с кружком Станкевича и по этой причине. В конце концов к разрыву с ними пришел и Катков.

Но была и другая тема, побудившая и будущего славянофила, и будущего охранителя размежеваться с прежними товарищами. Это тема России. Раскол внутри кружка во многом предвосхитил последующий раскол русских интеллектуалов в этом главном направлении их исканий. Катков со всей страстностью своей натуры пытался постигнуть эту тему и принять в свое сердце, во всем многообразии понять и оценить неисчерпаемость ее содержания.

Углублению и проникновению в нее способствовала неожиданная публикация «Философического письма» Петра Яковлевича Чаадаева (1794–1856) в октябрьском (№ 15) номере журнала «Телескоп» за 1836 год.

Дело о «Телескопе»

Октябрь в Москве — месяц разножанровый. Золотая осень сменяется затяжными дождями, а затем неожиданно наступает предзимье и первый снег уже припорашивает опавшую листву на улицах и бульварах. Утром смотришь в окно и трудно угадать, что увидишь: двор, залитый солнцем, пасмурное небо, затянутое низкими облаками, дождь ли, снег ли… И вряд ли кто знает наверняка, что будет к обеду.

Бывало на Моховой студенты, гурьбой выбегая после лекций из аудиторий, не успевали нарадоваться последним погожим дням. А в это время на Басманную спускались свинцовые тучи, приходило ненастье, и злой холодный ветер заставлял москвичей спешно прятаться от непогоды у себя дома, у семейного очага.

Михаил Катков в октябре 1836 года готовился встретить свое совершеннолетие. Дни рождения в семье обычно не отмечались, но всегда день Ангела Архистратига Михаила (8 ноября) был праздником для него и для близких. Но в этот год именины прошли не так, как обычно. Друзья и товарищи только и обсуждали публикацию «Философического письма» Петра Чаадаева, а некоторые из них были напрямую вовлечены в скандал вокруг «Телескопа».

В «Телескопе» начиная с 1831 года регулярно печатался Н. В. Станкевич. Он был хорошо знаком с редактором журнала Николаем Ивановичем Надеждиным (1804–1856). В университете тот читал курсы по кафедре изящных искусств и археологии и был одним из самых популярных профессоров среди студентов. Его лекции по эстетике и логике привлекали слушателей со всех факультетов доступностью содержания и искрометной манерой изложения. Дар слова у Надеждина был «неистощимый и неподражаемый»[176].

По своим философским предпочтениям он был сторонником Шеллинга, по убеждениям — монархистом и противником крайностей и радикализма. Но это не мешало ему как к авторам обращаться к людям с самыми разными взглядами. К сотрудничеству он привлек и В. Г. Белинского, с которым познакомился весной 1833 года. В журнале публиковались А. В. Кольцов, В. П. Боткин, О. М. Бодянский, П. Н. Кудрявцев и даже ссыльный А. И. Герцен написал заметку о Гофмане (1836, № 10). С мая 1834 года Белинский получил возможность активно участвовать в изданиях Надеждина. Надеждин не только доверил своему молодому сотруднику временное заведование редакцией, но решился печатать осенью в «Молве» из номера в номер его первую большую статью «Литературные мечтания». В продолжение всей второй половины 1835 года Белинский в связи с заграничным отъездом Надеждина фактически руководил журналом[177].

Ни в Петербурге, ни в Москве журнал не считался сколь-нибудь неблагонамеренным или оппозиционным. В июне 1836 года Надеждин встречался по делам издания с графом Строгановым и имел с ним продолжительную беседу о направлении журнала. Попечитель, являвшийся и главным цензором в Москве, находил «Телескоп» весьма полезным, рассказал об общей политике в области воспитания и просвещения и поделился также намерением правительства усилить в университете изучение древних языков и придать преподаванию наук исключительно эмпирическое направление, не вдаваясь в их логические построения. На прощание граф заверил издателя в своей поддержке, просил «ходить к нему чаще, забыть все разделяющие нас отношения, говорить всё просто, открыто, искренно, как „Строганов и Надеждин“»[178]. Но не успело пройти и трех месяцев, как грянул гром.

Дело разворачивалось нешуточное. Племянник и биограф Чаадаева М. И. Жихарев вспоминал позднее: «Никогда с тех пор, как в России стали писать и читать, с тех пор, как завелась в ней книжная и грамотная деятельность, никакое литературное или ученое событие, ни после, ни прежде этого (не исключая даже и смерти Пушкина) — не производило такого огромного влияния и такого обширного действия, не разносилось с такой скоростью и с таким неизмеримым шумом. Около месяца среди целой Москвы не было дома, в котором не говорили бы про „чаадаевскую статью“ и про „чаадаевскую историю“; <…> всё соединилось в одном общем вопле проклятия и презрения человеку, дерзнувшему оскорбить Россию»[179].

Жихарев воспроизвел слух, будто студенты Императорского Московского университета пришли к своему начальству и объявили о своем желании оружием вступиться за оскорбленную Россию и преломить в честь ее копья. И граф Строганов, тогдашний попечитель, их успокаивал[180].

Сложно сказать, насколько подобные настроения разделялись и поддерживались всем московским студенчеством, но то, что публикация вызвала серьезное волнение среди молодежи, не вызывает сомнений.

Ф. И. Буслаев свидетельствовал, что статью Чаадаева все читали и обсуждали, но в его памяти осталась только одна фраза: «Россия приняла христианство из рук растленной Византии»[181]. Поверхностное чтение и непонимание смысла письма Чаадаева было характерным не только для его современников. В какой-то степени для них это было простительно и объяснялось всеобщим ажиотажем, атмосферой скандала, возникшей сразу в связи с публикацией в «Телескопе».

Буслаев приводит также версию, ставшую впоследствии едва ли не общепринятой, согласно которой Н. И. Надеждин, воспользовавшись ситуацией, сознательно обманул своего благодетеля — ректора университета и цензора журнала А. В. Болдырева, чтобы пропустить статью в печать.

Все цензурные препоны разрешены были во время карточной игры за столом у Болдырева. Буслаев со слов приятельницы Болдырева О. С. Клименковой передает этот роковой эпизод: «В этот вечер Надеждин не давал им покоя и всё приставал к Болдыреву, чтобы он оставил карты и процензуровал в корректурных листах одну статейку, которую надо завтра печатать, чтобы нумер вышел в свое время; но Болдырев, увлекшись игрою, ему отказывал и прогонял его от себя. Наконец, согласились на том, что Болдырев будет продолжать игру с дамами и вместе прослушает статью, — пусть читает ее сам Надеждин, — и тут же, во время карточной игры, на ломберном столе подписал одобрение к печати. Когда статья вышла в свет, оказалось, что всё резкое в ней, задирательное, пикантное и вообще не дозволяемое цензурою, при чтении Надеждин намеренно пропускал. Зная, с каким увлечением по вечерам играет в карты Болдырев с своими соседками, Надеждин умышленно устроил эту проделку. Не замедлила из Петербурга и грозная резолюция по этому делу: Болдырева как дурака отрешить от службы, Надеждина как мошенника сослать из Москвы, а Чаадаева как сумасшедшего держать под строгим надзором, приставив к нему двух полицейских врачей для наблюдения за его здоровьем»[182].

До сих пор многие аспекты запутанного дела о публикации в «Телескопе» нуждаются в уточнении. Не вполне исследован вопрос о том, кому все-таки принадлежала инициатива в публикации «Философического письма» — автору или издателю. Граф А. X. Бенкендорф первым указал на невнятность объяснений, сделанных ими в свое оправдание. Но нам важными представляются те пункты, которые непосредственно имели отношение к университету, а косвенно и к нашему герою. Из предпринятых попыток за последнее время отметим публикации М. Б. Велижева. В одной из них дается анализ переписки между Строгановым и Уваровым в октябре 1836 года[183].

Считается, что именно частное послание московского попечителя министру народного просвещения от 13 октября положило начало череде репрессий в отношении причастных к публикации первого «Философического письма» лиц. Но еще до официального расследования, начатого С. Г. Строгановым, он некоторое время находился в раздумьях, не зная, что предпринять. Чуть позднее граф Строганов, как считает М. Б. Велижев, решил не раздувать скандала, наказать Надеждина как издателя, сознательно шедшего на конфликт, но не закрывать «Телескоп» распоряжением властей. Он полагал, что лучше это сделать ему самому как главе московской цензуры в конце года «без шума». В намерения Строганова менее всего входило инициировать оперативные наказания виновных в публикации «Философического письма».

Попечитель старался также оградить ректора Болдырева от наказания по цензурному комитету, объяснив его просчет общей занятостью по университету. Строганов испрашивал разрешения удалить его с должности, но сохранить за ним пенсию. Однако план этот сорвался в силу ряда обстоятельств, не последними среди которых была нерасторопность канцелярии попечителя.

Строганов в какой-то степени переоценил чувство «корпоративной солидарности» Уварова. Министр же, напротив, попытался воспользоваться ситуацией, чтобы дискредитировать своих высокопоставленных соперников — и Строганова, и Бенкендорфа. 22 октября Николай I, ознакомившись с письмом Чаадаева, оставил следующую резолюцию: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной есть смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного: это мы узнаем непременно, но не извинительны ни редактор журнала, ни цензор. Велите сейчас журнал запретить, обоих виновных отрешить от должности и вытребовать сюда к ответу».

В течение месяца шло разбирательство дела, и 30 ноября 1836 года государь по итогам доклада принимает решение, что «Чаадаева продолжать считать умалишенным и как за таковым иметь медико-полицейский надзор, Надеждина выслать на житие в Усть-Сысольск под присмотр полиции, а Болдырева отставить за нерадение от службы».

«Чаадаев, один из умнейших людей Москвы, — заключал современник, — объявлен был, по высочайшему повелению, сумасшедшим, и с тем вместе, с сожалением о влиянии холодного воздуха, запрещался ему выход из дома и сообщение с человеческим общежитием»[184].

Таковы были указания, поступившие из Петербурга глубокой осенью 1836 года.

Строганов в течение всего 1837 года был занят улаживанием дела с «Телескопом». Он имел встречу с Чаадаевым, который и при личной беседе, и в письменном обращении к попечителю попытался объяснить свою позицию, для чего написал «Апологию сумасшедшего». В ней он попытался выразить и обосновать изменение своих взглядов, в искренности коих знавшие Чаадаева вряд ли могли сомневаться.

«Сумасшествие» Чаадаева длилось более года. И только 5 ноября 1837 года государь разрешил освободить его от «учрежденного за ним медицинского надсмотра под условием не сметь ничего писать». Такую подписку Чаадаев выдал через десять дней.

Для университета публикация «Философического письма» имела свои последствия. А. В. Болдырев был отправлен в отставку с должности ректора и из цензурного комитета без сохранения пенсии. Были объявлены выборы нового ректора, которым стал историк М. Т. Каченовский. Строганов не переставал хлопотать за Болдырева перед государем, и в марте 1838 года Алексей Васильевич был прощен, ему была назначена пенсия[185]. Но жить ему оставалось недолго. В августе 1842 года основатель московской школы востоковедения скончался в возрасте 62 лет. Он на полгода пережил своего преемника на посту ректора Московского университета Михаила Трофимовича Каченовского, ушедшего из жизни в апреле 1842 года почти в полном одиночестве. Научное наследство А. В. Болдырева оказалось практически невостребованным новым поколением ученых, пришедшим в университет в 1840-е годы.

Между тем Уваров, проявляя завидное усердие в ходе следствия по делу о «Телескопе», передал Бенкендорфу целый пакет документов, в котором находился уваровский циркуляр цензурным комитетам и переписка со Строгановым. В сопроводительном письме Уваров, между прочим, писал: «Думаю, что безошибочно могу указать, что бумаги Надеждина <…> находятся в руках некоего Белинского, его сотрудника по журналу, который и заменял его во время его отсутствия и который, вероятно, и есть его самое доверенное лицо».

Однако, как полагают исследователи, Белинский до публикации в «Телескопе» в 1836 году «Философического письма» вряд ли был осведомлен об этом произведении. Личное его знакомство с Чаадаевым состоялось лишь осенью 1838 года. Упоминание его имени в обширной переписке Белинского встречается крайне редко[186].

В начале ноября 1836 года в квартире Белинского был произведен обыск, но ничего предосудительного выявлено не было. Белинский еще в двадцатых числах октября был предупрежден товарищами об угрозе, нависшей над ним. Станкевич, вероятно, успел «избавить» квартиру друга от лишних бумаг, компромата. Из переписки Станкевича с Бакуниным следовало, что они активно обсуждали различные варианты, как Белинского выпутать из неприятной истории, включая возможность выезда за границу. Для этого необходимо было заручиться поддержкой Строганова. Но граф быть ходатаем за Белинского отказался[187].

19 ноября 1836 года князь Голицын уведомил графа Бенкендорфа о том, что 15 ноября Белинский при въезде в Москву прямо с заставы «был представлен» обер-полицмейстеру, но что «при тщательном осмотре коего в имуществе Белинского ничего сумнительного не оказалось»[188].

Буря, пронесшаяся над «Телескопом», застигла «неистового Виссариона» в пути. Благодаря помощи друзей он смог избежать каких-либо серьезных последствий и обрести некоторое спокойствие.

Впрочем, как считать. После закрытия журнала Белинский пребывал в очень подавленном состоянии духа. Практически он лишился средств существования. Конец 1836 — начало 1837 года прошли в непрерывных переживаниях. К неудавшемуся роману с Александрой Александровной Бакуниной добавилось возникшее напряжение в отношениях с ее братом и Станкевичем, которые, по выражению Белинского, «опошлились». Лишь новая дружба с Боткиным отчасти его поддерживала и утешала[189]. Поездка на воды на Кавказ в июне — сентябре 1837 года несколько поправила его здоровье, а возникшая симпатия к Каткову и последующая работа в «Московском наблюдателе» вывела из затянувшейся кризисной полосы[190].

Бакунина дело с «Телескопом» практически не затронуло. Между прочим, Бакунин доводился дальним родственником Строганову, поручившему Бакунину еще в самом начале 1836 года перевести учебник всеобщей истории Шмита, но за работу в течение всего года Мишель даже не думал приниматься. Разделив книгу на части, Бакунин передал их для перевода Каткову, Боткину, Клюшникову, Аксакову, сестрам, братьям, знакомым. Сам же преспокойно уехал на лето в Прямухино, где начал усиленно изучать Гегеля[191]. Один из многочисленных родственников Бакунина, двоюродный дядя С. Н. Муравьёв, после возвращения Мишеля из деревни поселил его у себя во флигеле на Басманной.

В продолжение всей истории осенью 1836 и зимой 1837 года Мишель продолжал штудировать труды Гегеля, читая их в подлиннике. Как складывались его отношения с Чаадаевым, бывшим соседом по флигелю дома Левашовой, судить трудно. До конца неясно, в какое именно время Бакунин проживал в доме с Чаадаевым: до его скандальной публикации или после. М. К. Лемке лишь отмечает факт соседства и то, что Бакунин немало был обязан своим развитием знаменитому соседу[192]. Н. М. Пирумова полагала, что речь в данном случае шла о 1836 годе[193].

Более существенными, на наш взгляд, представляются два других обстоятельства. Первое — свидетельство Жихарева о разговоре Чаадаева с графом А. Ф. Орловым, состоявшемся, когда Бакунин находился в заключении в Петропавловской крепости. «Не знавал ли ты Бакунина?» — задал вопрос шеф жандармов своему давнему знакомому. «Чаадаев имел не совсем обыкновенную смелость ответить: „Бакунин жил у нас в доме и мой воспитанник“. — „Нечего сказать, хорош у тебя воспитанник, — сказал граф Орлов, — и делу же ты его выучил“»[194].

Второе обстоятельство связано с отношением Бакунина к Чаадаеву зимой 1839–1840 года. Эту зиму, как писал А. А. Корнилов, Михаил Бакунин провел почти безвыездно в Москве с конца ноября до апреля, отказываясь от всякого общения с салонами Киреевских и Чаадаева. «Бакунин гораздо охотнее посещал в это время кружок старинных друзей Герцена, группировавшихся теперь вокруг Огарёва»[195]. Корнилов объяснял новые интересы и пристрастия Мишеля не изменениями в его мировоззрении, а тем, что с Герценом и его друзьями они были людьми одного поколения. В кружке Киреевского, напротив, тон задавали лица, принадлежавшие к более зрелым представителям московских интеллектуалов. У Чаадаева на дневных журфиксах по понедельникам была слишком чопорная обстановка, и живой, непосредственный Бакунин не мог себя чувствовать там легко и свободно[196].

Что касается связи между Катковым и Чаадаевым и влияния философа на молодого студента, то здесь имеются некоторые сведения, позволяющие наметить пунктиром основные линии в изучении этого сюжета. Во-первых, уже в первых произведениях Каткова прослеживается почти прямое цитирование мыслей Чаадаева. В «Песнях русского народа» (1839) он писал: «Русский народ был также долго вне этого всемирно-исторического развития; до него также долго не касались идеи, двигавшие человечество; он долго зрел одиноко, замкнутый со всех сторон, и только готовился — готовился тихо, едва заметно — к своему высокому назначению, в которое его ввел гений великого Петра»[197]. На близость взглядов или на их совпадение в оценках русского прошлого указал еще А. А. Корнилов. Он же отметил и разницу, присущую обоим. Так, на имперский период Катков смотрел уже несколько иными глазами, чем Чаадаев[198].

Трудно судить о характере личных контактов между Катковым и Чаадаевым. Но отрицать их нельзя. Об этом свидетельствуют книги Каткова, сохранившиеся в библиотеке Чаадаева, с дарственной надписью автора[199].

Но гораздо больше точек соприкосновения между идеями философа и публициста обнаруживается в произведениях Каткова, написанных им уже после кончины Чаадаева в 1856 году, когда Михаил Никифорович собственно и стал известным общественно-политическим деятелем, идеологом и выразителем определенного идейного направления. Для выяснения этого концептуального родства следует сделать некоторое отступление.

Прежде всего, нужно иметь в виду, что Пётр Яковлевич Чаадаев не принадлежал к кругу тех признанных всеми авторитетных авторов, на чьи слова и труды можно было публично ссылаться в России (имперской или советской, не имело значения. — А. Л.). Поэтому в работах Каткова едва ли встретишь упоминания его имени. Переписка Чаадаева, раскрывающая направление его мысли в единстве всех ее аспектов, не могла быть Каткову известна. Но это не означало, что позиция философа не была ему близка. И во многих вопросах прослеживается определенная связь и даже преемственность между Чаадаевым и Катковым. Хотя и простое совпадение взглядов двух выдающихся представителей отечественной культуры, живших и творивших в различные периоды истории, столь разных по своей жизненной судьбе, само по себе заслуживает внимания и изучения.

Отметим, что в течение долгих десятилетий всё богатство содержания письменного наследия Чаадаева не было доступно даже специалистам. Только в середине 1930-х годов, благодаря титаническим усилиям, предпринятым его внучатым племянником князем Д. И. Шаховским, удалось подготовить к печати собрание сочинений и писем. Но готовое издание тогда так и не увидело свет[200]. Фактически его удалось опубликовать только в 1991 году, но и сейчас Чаадаев полностью не прочитан и, прямо скажем, до конца не понят.

К тому же Чаадаев, как впоследствии и Катков, принадлежал к такому роду мыслителей, чьи идеи и концепции не представляли собой нечто застывшее и незыблемое. Пульсирующий характер мысли Чаадаева отметил в свое время Д. И. Шаховской. Но при всей изменчивости конкретно-исторических оценок Чаадаева, включая вопрос о судьбе его родины, в его философских воззрениях оставался неизменный идейный стержень. В этой изменчивости, при сохранении общего стержня, нам также видится то, что сближало Михаила Никифоровича Каткова с Петром Яковлевичем Чаадаевым.

Касаясь исторической миссии России, Чаадаев, по сути, первым среди мыслителей определил содержание эпохи 1830–50-х годов как время создания ясного и явного имперского образа России в сознании современников. Еще до публикации в «Телескопе» он писал А. И. Тургеневу: «В настоящую минуту у нас происходит какой-то странный процесс в умах. Вырабатывается какая-то национальность, которая, не имея возможности обосноваться ни на чем, будет, понятно, совершенно искусственным созданием»[201]. Можно предположить, что, высказываясь таким образом, Чаадаев выступает предвестником русской гражданской (политической) нации, сторонником которой был и Катков.

Чаадаев открыто и резко противопоставлял пути развития России и Запада, поставив в качестве главной задачи национальной мысли вопрос об особенностях и задачах российской цивилизации, что до него могли себе позволить, пожалуй, только князь М. М. Щербатов (родной дед Чаадаева) и Н. М. Карамзин. Позднее эта задача, как справедливо полагают исследователи, определила всё содержание поисков русского самосознания в его различных вариантах: славянофильском, западническом, радикально-демократическом[202]. Добавим, и в консервативно-охранительном варианте тоже.

Катков как публицист развивал идеи противопоставления России и Запада, исходя из собственного анализа и понимания оппозиции «свой — чужой». Он защищал государственные интересы империи как в делах внешнеполитических, так и внутренних, всегда предполагая их самую тесную взаимосвязь.

Петра Чаадаева со всем основанием можно считать одним из первых мыслителей — защитников государственного единства Российской империи. Напомним, что он был одним из немногих в ближайшем окружении Пушкина, поддержавших поэта в его патриотической позиции во время Польского восстания 1831 года. Да и позднее философ в частной переписке высказывал мысли, противоречащие его каноническому образу легального диссидента — идейного противника режима.

Если у Чаадаева и было неприятие власти, то его можно расценивать как традиционную, присущую определенной части русской аристократии оппозицию, духовную и интеллектуальную. Прежде всего, она была направлена против недопонимания верховной властью своего истинного призвания — являться выразителем высшей идеи о своем предназначении и служении Отечеству.

Русский народ, по мнению Чаадаева, через деятельность государей ведет само Провидение[203]. «Нам позволено, — писал философ, — надеяться на благоденствие еще более широкое, чем то, о котором мечтают самые пылкие служители прогресса», и «для достижения этих окончательных результатов нам нужен только один властный акт той верховной воли, которая вмещает в себя все воли нации, которая выражает все ее стремления, которая уже не раз открывала ей новые пути…»[204]. В противопоставлении рационалистического, прогрессистского толкования истории ее мистическому началу, провиденциализму, начертанному свыше священному таинству, к постижению которого призваны русские монархи, угадываются общие взгляды Чаадаева и Каткова на сакральную природу царской власти в России.

Другое, очень показательное сходство позиций обнаруживается при сопоставлении взглядов Чаадаева и Каткова на вопросы воспитания и образования. В «Записке графу Бенкендорфу» (1832) Чаадаев изложил программу мер, включавшую: серьезное и основательное классическое образование; подлинное религиозное воспитание общества; соблюдение собственных традиций при проведении политических перемен. Чаадаев считал необходимым, как и многие другие, отмену крепостного права[205]. Можно рассматривать эти пункты в качестве основных положений образовательной и просветительной доктрины Каткова, последовательно реализуемой им в течение всей жизни.

Духовная сфера жизни общества являлась еще одной областью, близкой интересам Чаадаева и Каткова. Во многом это объясняется тем, что оба являлись горячими сторонниками философии откровения Шеллинга, сближавшей философию с религией; оба в разные годы познакомились с немецким мыслителем и имели опыт непосредственного общения с ним. При этом оба видели в религиозно-философском развитии русского народа еще одну из его особенностей и возможность преодоления европейского рационализма путем утверждения национальных начал в жизни государства и Церкви. Чаадаев был убежден, что Россия без «оживления» веры — страна без будущего.

Сделаем еще одно отступление. Чаадаев, как известно, оставаясь до своей кончины православным человеком, в первом и втором «Философических письмах» дал резкие оценки роли православия в России и в мире. Но затем его оценки меняются на противоположные: в шестом «Философическом письме» он выступает как сторонник объединения всех христианских вероисповеданий, которые должны возвратиться к «Церкви-матери», то есть к католицизму. Идея христианского единства была близка и Каткову. С той лишь разницей, что объединяющим началом воссоздания единой вселенской Церкви для Каткова являлось православие[206].

Анализ мировоззрения Чаадаева и Каткова указывает пути развития национальной мысли в до- и пореформенный периоды. При сопоставлении взглядов этих двух ярких мыслителей прослеживается их несомненная близость и преемственность по ряду принципиальных позиций. Но в чем-то обнаруживаются и существенные отличия. Так, неожиданными могут показаться вполне определенно выраженный антииндивидуализм Чаадаева, его приверженность идее соборного сознания, ставшей ключевой во всем последующем движении русской религиозной философии, и, казалось бы, противостоящая ей идея личности, последовательным сторонником которой выступал Катков.

Противоречие это во многом мнимое. Так, Чаадаев полагал, что «вытянуть» народ в историю возможно именно через личность «в ее настоящем значении». Но мнение о «безграничной свободе как условии развития умов» он считал «страшным заблуждением». «Личность и свобода, — полагал он, — существуют лишь постольку, поскольку есть различия в умах, нравственных силах и познаниях»[207]. Главным творцом истории и культуры является человек. Да, исторический процесс таинственным образом движется Божественным провидением, но воплощается Провидение в свободных поступках людей. Недаром Чаадаев столь резко возражал против «суеверной идеи повседневного вмешательства Бога» в исторический процесс.

Трудно не согласиться с мнением, что «более чем полуторавековая история „Философического письма“ и других произведений Чаадаева доказали то, что „басманный философ“ — зеркало, в которое смотрится Россия на переломных этапах своей истории»[208]. Пётр Яковлевич Чаадаев «наше всё в философии», считает современный исследователь А. А. Ермичёв. Но это «всё» — и есть, по нашему мнению, отражение главной оси координат русского национального самосознания, разные грани которого и были представлены творчеством Пушкина и Чаадаева в их противостоянии, диалоге и единстве.

Пушкину давно и хорошо были известны взгляды и настроения Чаадаева. Во многом они были ему близки, в чем-то они расходились.

«Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал»[209], — писал Пушкин своему другу 19 октября 1836 года в письме, которое он так и не решился ему отправить. Строки эти со временем стали всем хорошо известны. Лишнее подтверждение того, что слова в России, даже не опубликованные, рано или поздно дойдут до адресата и до читателя.

А что же говорить о публично произнесенном или печатном слове? Его силу и влияние на общество и власть впервые со всем драматизмом продемонстрировала публикация в «Телескопе». И самое главное — Катков в этом контексте выступает прямым наследником и продолжателем Чаадаева. Ведь «Русский вестник», разрешенный к изданию в 1856 году, был первым после закрытого в 1836 году «Теле скопа» новым журналом в России.

История с «Телескопом» разворачивалась в Москве, в то время как в Петербурге «блуждающая судьба» вела Пушкина к его трагической развязке. До рокового выстрела у Комендантской дачи на Чёрной речке 27 января 1837 года оставались считанные дни…

Выпуск 1838 года

Уже после смерти поэта, 1 февраля 1837 года С. С. Уваров предписал С. Г. Строганову поддерживать «надлежащую умеренность и тон приличия» в статьях московских изданий по поводу кончины Пушкина[210]. Министр подспудно ощущал возникшее в эти месяцы в общественном мнении противопоставление между двумя столицами и нараставшее напряжение между ними. Оппозицию официальному Петербургу со стороны общенародной Москвы подмечали и многие другие внимательные современники. Тем важнее для власти было найти поддержку там, где ранее произрастало инакомыслие и вольнодумство.

22 ноября 1837 года государь император Николай Павлович вторично после 1826 года посетил Московский университет. Николай I осмотрел новый университетский корпус на Моховой, его аудитории, посетил храм великомученицы Татианы, музей и в столовой удостоил монаршим приветствием ректора и заслуженного профессора Каченовского как ученого, лично ему известного. Из столовой император прошел в студенческие комнаты, где имел беседу с некоторыми из студентов. В заключение визита государь выразил попечителю университета графу С. Г. Строганову «свое удовольствие за найденный порядок и устройство»[211]. Строганову было чем гордиться.

В мае 1838 года состоялся выпуск словесного (историко-филологического) отделения философского факультета. Молодые студенты выходили из стен Московского университета прекрасно подготовленными, с широким кругозором и глубокими фундаментальными знаниями. Всего полный курс университета оканчивали 17 (18 —? — А. Л.) человек, из них 10 получили степень кандидата, 7 — степень действительного студента (в том числе Дмитрий Кодзоков)[212].

Михаил Катков окончил университетский курс кандидатом с отличием. С ним вместе окончили кандидатами: Фёдор Буслаев, Юрий Самарин, Михаил Строев (эти трое в списке были поставлены выше Каткова). За ним следовали Дмитрий Каменский (впоследствии из Лондона присылавший статьи в «Русский вестник»), Василин, Преображенский, Кротков. Среди выпускников юридического факультета 1838 года был будущий министр народного просвещения И. Д. Делянов[213].

Строганов имел особые виды на выпускников 1838 года, многие из которых являлись его протеже. Большие надежды возлагались им на Буслаева, Самарина и Каткова, чьи выпускные диссертации были отмечены при защите и рекомендованы к публикации — одной из традиционных форм поощрения лучших работ.

После выпускных экзаменов, в мае 1838 года, Юрий Самарин писал матери Софье Юрьевне: «Я уверен, милая маменька, что Вы еще более, чем я сам, порадуетесь известию, которое я Вам объявлю. Наконец я окончил время испытаний, цель достигнута, я кандидат. Если Вы тревожились за меня во время моих испытаний, то по крайней мере недолго — всё кончилось в несколько дней. Счастье благоприятствовало мне именно там, где оно было нужно. То, чем я хорошо и постоянно занимался, сошло само собою, в результате я получил больше баллов, чем требовалось, чтобы быть кандидатом, и участь моя тут же определилась. Некоторые полагают, что я вышел первым, но я не люблю, чтобы людей сортировали как мериносов, что значит — первый, второй, третий, эти различия ни на чем основаны быть не могут. Я довольствуюсь тем, что нахожусь в числе лучших, и уверен, что и Вы этим удовлетворитесь! Профессора наши так были довольны диссертациями, которые мы трое (Самарин, Буслаев, Катков. — А. Л.), исключительно занимавшиеся русской литературой, им подали, что решили было их напечатать, но я поспешу отвратить грозу, я не хочу, чтобы первое мое слово, которое станет гласным, было написано по заказу, а не было бы плодом свободного вдохновения. Вообще весь четвертый курс нашего факультета отвечал отлично. Граф Строганов очень наивно отозвался, что никак этого не ожидал. Вероятно, из восемнадцати экзаменовавшихся будет 10 кандидатов. Теперь, когда уже всё кончено, я признаюсь Вам, что экзамены этого года, хотя и гораздо строже предыдущих, стоили мне гораздо меньше труда, чем прежние, а в доказательство Вам приведу то, что я провел только одну ночь напролет в приготовлениях. Я вам уже сказал, что наши экзамены окончились в субботу около двух часов. Тотчас по окончании их, я пригласил со мною позавтракать четверых моих товарищей и вернулся домой, где никого не было, чтобы меня встретить, — все разошлись. Тут я почувствовал нашу разлуку и заперся в своей комнате, чтобы подумать о Вас. Еще раз я испытал, как мало решительные события и торжественные минуты в моей жизни производят на меня впечатления, или, может быть, я ошибаюсь, это еще не решительные минуты моей жизни. Я пробежал мысленно эти протекшие четыре года: они в конце концов, несмотря на скуку, на утомление, которое я испытывал влачить свою цепь, принесли мне несколько часов истинного восторга, за которые я благодарю внутренне тех, которые мне их доставили. Не сомневаюсь, что когда-нибудь это время, которое мне казалось бесконечным, будет светлою точкой в моей жизни и оставит по себе приятные воспоминания. Но отчего же за эти четыре года, в течение которых столько лиц прошло передо мною, я не нашел ни одного друга. Многие были моими товарищами, некоторым я иногда сочувствовал, но ни один не внушал мне того чувства, которое не обманывает и говорит: вот тот, который тебе нужен. А между тем, на моих глазах немало было заключено дружеских союзов, немало рук переплелось: я сильно упрекал себя за эту дикость или что другое, не знаю, как это назвать, но, видно, уж такой я, и безрассудно было бы желать пересиливать свою природу…»[214]

Юрий Самарин был прав, его главные жизненные встречи были еще впереди. Только после окончания университета он начал осознавать, что его самые серьезные уроки ему еще предстоит освоить.

Став кандидатом, он получил право на государственную службу, чем активно призывал воспользоваться его строгий отец Фёдор Васильевич. Жертву послушания родителю он принес, переехав в 1844 году после защиты диссертации в Петербург. Самарин получил должность в министерстве юстиции, поступив в подчинение графа В. Н. Панина. Затем, в феврале 1845 года, он перешел в Сенат, а чуть позже в министерство внутренних дел, где прослужил несколько лет на должности чиновника по особым поручениям. Одним из мест его службы была Рига, где он написал свои известные письма по Остзейскому вопросу, за что в марте 1849 года поплатился заключением на двенадцать дней в Петропавловскую крепость[215].

После личной встречи с императором Николаем I его министерская карьера закончилась, но свою службу и на общественном, и на государственном поприще он еще долго продолжал нести.

По высказываниям самого Юрия Фёдоровича, он отдал лучшие годы и силы бесплодной служебной деятельности, сознавая в себе большие возможности для иной, более важной творческой работы[216].

В последующей деятельности пути Самарина и Каткова не раз пересекались. Хотя их позиции по разным вопросам часто противостояли и они вели горячую полемику в прессе, это не мешало в частной переписке оставаться на «ты», сохранять прежние товарищеские связи[217].

Отношения между Катковым и Буслаевым отличались неровностью. Со временем отдаленность, если не сказать охлаждение, между бывшими однокурсниками только нарастала. Еще задолго до кончины Каткова эти отношения практически полностью прекратились.

Фёдор Иванович Буслаев принимал активное участие в «Русском вестнике», публикуя с первых номеров научные труды в журнале однокашника. В своих воспоминаниях, воссоздавая подробную картину студенческой жизни, он удостоил Каткова всего несколькими словами. Более подробно о своих отношениях после окончания университета Буслаев решил рассказать в небольшом очерке. В нем он поведал о подробностях назначения Каткова заведующим кафедрой истории русской и всеобщей литературы, к исполнению обязанностей которого Катков так и не приступил. Касаясь сотрудничества в «Русском вестнике», Буслаев отметил, что все контакты с редакцией он поддерживал через своего давнего знакомого и коллегу по университету Павла Михайловича Леонтьева, соратника и друга Каткова. После смерти Леонтьева в марте 1875 года отношения с журналом окончательно приобрели формальный характер. «Хотя я продолжал помещать свои статьи в „Русском вестнике“ и „Московских ведомостях“, но имел дело не с редактором этих изданий, а с конторою, куда отдавал свои статьи и откуда получал за них гонорар…»[218] — подводил итог отношений с Катковым Буслаев.

В чем крылась эта отчужденность друг к другу прежних товарищей по университету, можно только предполагать. Вероятно, свою роль играло личное соперничество двух ярких, талантливых, но очень разных по характеру и устремлениям честолюбий людей, чьи служебные пути шли параллельно, но порою пересекались. Элементы ревности, очевидно, тоже имели место. На карьеру обоих влияло покровительство графа Строганова, особенно близко сошедшегося с Фёдором Буслаевым и доверившего ему воспитание своих детей.

Вскоре после окончания университета Буслаев принял предложение Строганова совершить вместе с его семьей путешествие за границу. Позднее, после возвращения в Россию, Буслаев, фактически выполняя роль личного секретаря графа Сергея Григорьевича, оказывал поддержку своим бывшим университетским приятелям, и среди них Каткову.

Так или иначе, окончание университета открыло перед его выпускниками дорогу в большую самостоятельную жизнь, к чему так стремятся молодые люди, ставшие почти уже взрослыми и торопящиеся громко заявить о себе. Оставаясь, в сущности, детьми — неопытными и доверчивыми.

Глава 4. Действительность и литература

Две столицы: москвичи и питерцы

Пушкин в одном из последних публицистических произведений, которое он писал с перерывами в течение 1833–1835 годов от лица анонимного любителя русской словесности, обратился к теме, давно волновавшей современников, к теме двух российских столиц — Москвы и Петербурга.

В отличие от Радищева, создавшего свою книгу на основе путешествия из Петербурга в Москву и отразившего мрачную картину российской действительности, поэт отправился в дорогу в обратном направлении. Он делился своими впечатлениями от поездки в разрозненных главах очерка, не разделяя негативных оценок предшественника. Его несогласие с Радищевым проистекало не из-за литературных или географических разночтений и пристрастий, а имело глубокие идейные и даже идеологические причины. Зрелый Пушкин как национальный поэт России определялся и укоренялся в своем русском традиционном консервативном мировоззрении патриота, государственника и монархиста, уже смотревшего за горизонт, из мира дольнего в мир горний.

Его видение, устремленное в это пространство, по-иному фокусировало и взгляд на две столицы, через призму поэзии и прозы, призму культуры и времени, призму христианской любви православного человека.

К сожалению, он так и не завершил своего повествования, которое позднее, после смерти поэта, по аналогии и в противопоставлении с радищевской книгой получило название «Путешествие из Москвы в Петербург». Ценные наблюдения и наброски, оставленные поэтом, касались не только известной оппозиции первопрестольной Москвы и имперского града Святого Петра, но и затрагивали целый шлейф взаимоотношений в обществе и между двумя городами, включая историю, просвещение и литературу. Точнее сказать, журналистику: «Литераторы петербургские по большей части не литераторы, но предприимчивые и смышленые литературные откупщики. Ученость, любовь к искусству и таланты неоспоримо на стороне Москвы, — подчеркивал поэт. — Московский журнализм убьет журнализм петербургский»[219].

В этом Пушкина поддерживал и Николай Васильевич Гоголь (1809–1852), рассуждавший на страницах «Современника» об особенностях периодических изданий: «Московские журналы говорят о Канте, Шеллинге и прочее, и прочее, в петербургских журналах говорят только о публике и благонамеренности… В Москве журналы идут наравне с веком, но опаздывают книжками; в Петербурге журналы не идут наравне с веком, но выходят аккуратно в положенное время. В Москве литераторы проживаются, в Петербурге наживаются»[220]. У Гоголя были все основания для подобных сравнений и его главного вывода о том, что между двумя столицами «дистанция огромного размера!..».

Очевидно, что симпатии Гоголя были на стороне москвичей, среди которых были его друзья М. П. Погодин и С. В. Шевырёв, привлекшие писателя в качестве постоянного автора «Московского наблюдателя». Журнал этот во многих отношениях заслуживает особого разговора, хотя бы и потому, что именно в нем началась литературная деятельность Михаила Никифоровича Каткова и были опубликованы его первые произведения.

«Московский наблюдатель» издавался с марта 1835 года как двухнедельный «энциклопедический» журнал. В первоначальный состав редакции входили Н. В. Гоголь, Е. А. Баратынский, М. А. Дмитриев, Н. А. Мельгунов, Н. Ф. Павлов, М. П. Погодин, А. С. Хомяков, С. П. Шевырёв, Н. М. Языков. К сотрудничеству с журналом привлекались П. Я. Чаадаев и опальные И. В. Киреевский и М. Ф. Орлов. Среди петербургских авторов журнала значились А. С. Пушкин и В. Ф. Одоевский. С начала выхода «Московского наблюдателя» Пушкин видит в нем близкое по своему направлению к задуманному им «Современнику» солидное издание, находящееся в оппозиции легковесной «Библиотеке для чтения» О. И. Сенковского.

В отличие от журнала Осипа Ивановича Сенковского (урожденного Иозефа Юлиана Сековского, 1800–1858), ориентировавшегося на массового читателя и потрафлявшего непритязательным вкусам широкой аудитории, которая состояла в основном из столичных чиновников разного ранга и провинциальных помещиков, «Московский наблюдатель» представлял интересы московской интеллектуальной элиты. Его можно было бы упрекнуть в академичности и в отсутствии злободневности, зато в нем не содержалось сомнительных и второсортных публикаций, доставлявших коммерческий успех предприятиям Сенковского или его соотечественника Фаддея Венедиктовича Булгарина (урожденного Яна Тадеуша Кшиштофа Булгарина, 1789–1859).

Сотрудники журнала серьезно занимались литературой, искусством, историей, политической экономией, философией. В сентябрьском номере «Московского наблюдателя» (1835) было опубликовано стихотворение Пушкина «На выздоровление Лукулла» (сатира на графа С. С. Уварова), которое скорее можно отнести к жанру публицистики, нежели к чистой поэзии. Появление этого стихотворения в журнале — свидетельство гражданского мужества «наблюдателей» перед лицом могущественного в то время министра народного просвещения и доказательство их стремления к независимости от правительственных структур.

Главным и основным в планах организаторов журнала, как им представлялось, была борьба за воспитание высоких нравственных и эстетических идеалов публики, но борьба не средствами рыночной конкуренции, а показом и противопоставлением ценностей, которые по самой своей природе якобы вовсе не заинтересованы в рынке. Такими именно ценностями для круга ближайших участников «Московского наблюдателя» и являлись продукты художественного творчества. Задача борьбы с «торговым» направлением, которую выдвигали Пушкин и Гоголь, в сознании бывших любомудров была тесно связана с их неприятием наступавшей буржуазной эпохи в целом. Критерием человеческого прогресса для всей группы «наблюдателей» были интересы духовной деятельности, интересы поэзии и искусства. Этим интересам для них, людей пушкинского круга, подчинялось всё остальное[221].

Как полагают современные исследователи, появление «Московского наблюдателя», а спустя несколько месяцев и пушкинского «Современника» было реакцией на доминирование в российской журналистике тех лет полонизировано-космополитического направления. И то и другое издание отличалось консерватизмом, и то и другое открыто выступало против профанации патриотизма под вывеской казенной официозности. Важно отметить, что именно в середине 30-х годов позапрошлого столетия и Пушкин, и «наблюдатели» попытались заложить основы национальной российской журналистики, уходящей корнями в традиции русского народа[222].

Другое дело, что надежды, которые Пушкин, Гоголь, как и некоторые другие петербургские литераторы, связывали с московским журналом, оправдались не полностью. Неудача «Московского наблюдателя» как коммерческого предприятия объяснялась именно тем отсутствием деловой хватки и учета интересов широкого круга читателей, которым отличались петербургские оппоненты москвичей. Как ни пытались москвичи противостоять наступающей эпохе буржуазной пошлости, растлевающей душу человека, но ее соблазны диктовали законы литературному рынку и массовому книгоизданию.

Гоголь в своих письмах призывал к трезвой, практической и повседневной работе на почве журналистики, к борьбе с «глупой» «Библиотекой», к борьбе за читательскую аудиторию и был весьма резок в своих оценках: «Мерзавцы вы все, московские литераторы, — писал Гоголь Погодину еще на этапе организации журнала 20 февраля 1835 года. — С вас никогда не будет проку. Вы все только на словах. Как! затеяли журнал, и никто не хочет работать! Как же вы можете полагаться на отдельных сотрудников, когда не в состоянии положиться на своих? Страм, страм, страм! Вы посмотрите, как петербургские обделывают свои дела. Где у вас то постоянство и труд, и ловкость, и мудрость?.. Вы сначала только раззадоритесь, а потом чрез день и весь пыл ваш к черту… Если вас и дело общее не может подвинуть, всех устремить и связать в одно, то какой в вас прок, что у вас может быть?

Признаюсь, я вовсе не верю существованию вашего журнала более одного года»[223].

Пророчество Гоголя сбылось. И всё же «Московский наблюдатель» в редакции первого состава (1835–1838) оставил значительный след и задал важный вектор всему последующему общественно-литературному процессу в Москве. Многозначность этого влияния видится нам в отстаивании традиционных ценностей и идей русской соборности, получивших свое последующее развитие у славянофилов.

В программной статье С. П. Шевырёва «Словесность и торговля» (1835, № 1) острие критики было направлено и против «торгового» направления в журналистике, возглавляемого редактором «Библиотеки для чтения» О. И. Сенковским, и против либерально-демократических взглядов «Телескопа» Н. И. Надеждина и В. Г. Белинского. Одновременно, как полагает В. М. Гнеденко, своей статьей Шевырёв обращал внимание правительства на возникновение опасной тенденции, когда богатые люди в России имеют возможность становиться откупщиками в области журналистики, литературы и искусства. В области идеологии такое влияние рынка могло сказаться самым негативным образом на имперской политике. Став полновластным господином в прессе, рубль неизбежно размывал границы сословий, разрушал общественную иерархию и угрожал ввергнуть страну в хаос переворотов. При этом Шевырёв утверждал, что руководить процессом должно не денежным мешкам, а просвещенному правительству, причем не столько сдерживая деструктивные тенденции, сколько развивая созидательное направление в государстве.

В этом вопросе позиция ведущего критика «Московского наблюдателя» почти буквально совпадала с точкой зрения А. С. Пушкина[224]. Однако на все неоднократные подобные предупреждения официальный Петербург отвечал молчанием. Тем не менее всё более востребованным по мере распространения в российском обществе «идей материального интереса» становится национально-государственное и консервативно-охранительное направление, последовательное и системное выражение которого представил позднее в своих изданиях Михаил Никифорович Катков.

Дебют Михаила Каткова на поприще изящной словесности пришелся на канун окончания университета, когда в «Московском наблюдателе» уже новой редакции во главе с Белинским был напечатан его перевод сцен трагедии Шекспира «Ромео и Юлия» (1838, апрель, ч. XVI, кн. 1, 2; июнь, ч. XVII, кн. 2; июль, ч. XVIII, кн. 1).

Иван Иванович Панаев (1812–1862), впервые встретившийся с Катковым, только что окончившим университет, в теплый солнечный майский день 1838 года в беседке усадьбы Боткина в Петроверигском переулке на Маросейке, писал, что Белинский и его друзья видели в Каткове «замечательное литературное дарование и большое расположение к философским занятиям…»[225].

Первоначальный вариант своего перевода трагедии Шекспира Катков решил направить в петербургский журнал «Сын отечества», редактируемый Н. А. Полевым. Но тот не торопился с публикацией молодого московского литератора. Она появилась в журнале спустя год, весной 1839 года. К этому времени Катков уже подготовил следующий вариант перевода, существенно переработав прежний. Этот курьезный случай показывает характер связей Каткова с периодическими изданиями Москвы и Петербурга. Явно Катков нуждался в опытном наставнике, которым для него на этом этапе и стал Белинский.

По поводу публикаций начинающего коллеги критик оставил доброжелательный отзыв в майском номере «Московского наблюдателя» (1839, ч. II, кн. 3): «Да был еще напечатан в „Сыне отечества“ первый акт из „Ромео и Юлии“, перевод г. Каткова. Этот первый акт был отослан г. Полевому еще прежде, нежели вышла первая книжка „Сына отечества“ прошлого года, но в помещении перевода было отказано — по причине его крайнего несовершенства. Но, господа, в год много воды утечет, а человеческому совершенству нет пределов: перевод ровно через год был помещен, без позволения переводчика, который совсем не желает быть в каких бы то ни было отношениях с „Сыном отечества“, и к крайнему его сожалению, потому что, недовольный своим переводом, он совершенно вновь перевел весь первый акт»[226]. К слову сказать, впоследствии Белинский назвал перевод Каткова «замечательным по своему поэтическому достоинству»[227].

В течение первого года после окончания университета Катков усердно готовился к сдаче экзамена по русской словесности на степень магистра, который он с успехом и выдержал (1839), и в то же время он сотрудничал с «Московским наблюдателем», где им были опубликованы еще несколько переводов. Так, одним из удачных, по мнению критики, был перевод Каткова стихотворения Гейне «К матери» (1839, кн. 2), в который он вложил собственные чувства сыновней нежности:

От матери неопытный мечтатель

Я в мир пошел любовь искать,

Чтобы любовь, как гордый обладатель,

К груди моей с любовию прижать.

Как нищий я под окнами скитался,

Как нищий я по улицам бродил,

Просил любви, — ответ один мне был:

«Бог даст, ступай!»… И дальше я пускался,

И все ходил, любви искал, ходил.

Напрасно: я любви не находил!..

Больной, назад я путь поворотил,

Пришел домой, и мать меня встречала.

И то, чего душа моя алкала, —

Любовь, любовь

в глазах ее сияла.

Был еще один перевод, весьма значимый и характерный для понимания интересов начинающего литератора. Это был перевод статьи гегельянца Генриха Теодора Рётшера «О философской критике художественного произведения» («Московский наблюдатель», 1838, т. XVII, кн. 5–7). В предисловии к статье Катков, опираясь на гегелевские положения, утверждал, что «теперь совершен великий подвиг: философские начала должны стать основанием эстетической критики»[228].

Фактически Катков обосновывал позицию, всегда выделявшую «Московский наблюдатель» среди других журналов. Правда, в отличие от прежней редакции, состоявшей в основном из московских любомудров, ориентировавшихся на взгляды Шеллинга, молодые коллеги и товарищи Белинского переживали период бурного увлечения Гегелем. При этом исследователи особо отмечают вклад в общее дело Каткова, который зарекомендовал себя «энергичным и ценным сотрудником», но нуждавшимся в оплате за свои литературные труды[229].

Действительно, с приходом Белинского в марте 1838 года к руководству журналом, философско-теоретический облик издания стал меняться. От идей Шеллинга редакция пыталась повернуться к философии Гегеля. Некоторые исследователи полагают, что между старыми и новыми «наблюдателями» были существенные противоречия, вызванные именно сменой философских пристрастий. Однако Г. Г. Рамазанова, посвятившая изучению «Московского наблюдателя» свою диссертацию[230], полагает, что вряд ли следует преувеличивать различия в направлении журнала в течение всего периода его существования. Она доказывает близость идейных и эстетических взглядов первого состава редакции и воззрений Белинского в их общем понимании задач критики в процессе нравственного воспитания читателя.

И главное в этой близости заключалось в приоритете эстетически-художественных идеалов в искусстве над остальными, включая коммерческие.

Белинский специфически толковал шеллингианскую эстетику. Вслед за Надеждиным он нащупывал в шеллингианских концепциях относительно-прогрессивные элементы. Он искал такие произведения искусства, «в коих жизнь и действительность отражаются истинно».

И всё же смена общей линии была заметна. Белинский в пору сотрудничества в «Московском наблюдателе» переживал период «примирения с действительностью», пропагандируя, как ему казалось, основные положения философии Гегеля. Он раскрывал, разъяснял их применительно к историческому развитию общества, к эстетике и критике. Вместе с Белинским в журнал пришли М. А. Бакунин, В. П. Боткин, М. Н. Катков, живо интересующиеся вопросами философии и эстетики, поэты и писатели К. С. Аксаков, В. И. Красов, И. П. Клюшников, П. Н. Кудрявцев — практически весь состав кружка Николая Станкевича. Из Воронежа присылал свои стихи Кольцов, из Петербурга — переводы «Римских элегий» Гёте талантливый переводчик А. Н. Струговщиков.

Роль программной статьи в обновленном журнале выполнило предисловие Михаила Бакунина к переведенным им «Гимназическим речам» Гегеля, в котором формулировались основные принципы философии Гегеля, восторженно цитировался ее тезис: «Всё действительное — разумно, всё разумное — действительно». Причем «действительное» трактовалось как «существующее», декларировалась идея полного «примирения с действительностью». Дополнением к выступлению Бакунина служили статья Белинского «„Гамлет“, драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета», статья «О философской критике художественного произведения» (перевод Каткова) и другие публикации. Белинский с апреля 1838 по июнь 1839 года опубликовал в «Московском наблюдателе» около 130 статей, рецензий и заметок, пьесу «Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь»[231].

Журнал, как считает Г. Г. Рамазанова, стал зеркалом воззрений немецкого философа, что имело свои положительные и отрицательные последствия: с одной стороны, серьезная критика была необходима читателю, она воспитывала его эстетический вкус, с другой — содержание журнала стало несколько односторонним. Отбор литературного материала диктовался пристрастиями самого Белинского. Со страниц журнала практически исчезла беллетристика, путевые очерки, «светские повести» (в свое время особо критикуемые Белинским в журнале предшественников), то есть всё, что ранее привлекало внимание читателей к «Московскому наблюдателю»[232]. Как справедливо заметил А. Н. Пыпин, «Белинский и его друзья хотели говорить только о том, что им нравилось и казалось важным: философия искусства, Шекспир, Гёте, Гофман почти исчерпывали их литературные интересы. В журнале почти не было русских повестей, — кроме Кудрявцева»[233].

Как нам представляется, Белинский и его молодые сотрудники стали в определенной степени заложниками некой философской доктрины, примененной ими без учета той реальной «действительности», в которой приходилось существовать периодическим изданиям. Обосновывая свою общественно-литературную линию, они опирались на высказанные Гегелем мимоходом положения, второстепенные по существу своего характера, но не воспользовались его диалектическим методом.

Переведенная и вырванная из общего контекста формула «всё действительное — разумно», как это часто бывает при догматическом отношении к источнику, больше навредила новой редакции журнала, чем помогла. Отвлеченные рассуждения и незанимательные тексты были мало интересны публике. Назидательностью общего тона вряд ли можно было бы увлечь читателя, привыкшего к разнообразию жанров. Узкая идейная и тематическая заданность, специфичность и сложность поднимаемых проблем предопределили печальный итог «Московского наблюдателя».

К тому же постоянно возникали сложности бюрократического характера, забиравшие у Белинского последние силы, не принося ни морального, ни материального удовлетворения. Еще в феврале 1839 года в письме к И. И. Панаеву Белинский сокрушенно признавал, что не может продолжить издавать «Наблюдателя» и, чтобы не умереть с голоду, должен ехать в Питер, чем скорей, тем лучше. «В Москве нечем мне жить — в ней, кроме любви, дружбы, добросовестности, нищеты и подобных тому непитательных блюд, ничего не готовится»[234].

Совершенно измученный, Белинский в июне 1839 года оставил «Московский наблюдатель». В течение июля — октября 1839 года он являлся московским корреспондентом изданий А. А. Краевского, а затем в конце октября 1839 года переехал в Петербург и стал основным сотрудником и фактическим редактором отделов «Критика» и «Современная библиографическая хроника» в «Отечественных записках» вплоть до весны 1846 года. Одновременно Белинский печатался в газете «Литературные прибавления к „Русскому инвалиду“», которая была переименована с января 1840 года в «Литературную газету».

В планы критика входило также привлечь к работе своих прежних постоянных сотрудников и друзей — Красова, Кольцова, Клюшникова, К. Аксакова и Каткова. К последнему в это время присматривался и Алексей Дмитриевич Галахов (1807–1892), составлявший вместе с Белинским отчеты о литературных новинках Москвы в издания Краевского. Галахов оставил интересные заметки о совместной работе с Катковым, с которым впервые встретился летом 1839 года. В имении князя М. Н. Голицына в селе Никольское (что находилось в 20 верстах к западу от Москвы) Галахов давал уроки сыновьям князя. Здесь же он познакомился с матерью Каткова Варварой Акимовной, гостившей в семействе Голицыных с младшим сыном Мефодием, тогда как старший Михаил готовился к сдаче магистерского экзамена на квартире в Москве.

Поступившее от Галахова предложение Михаилу Каткову разделить с ним его журналистскую работу было принято не только с удовольствием, но и с благодарностью. Особенно радовалась за сына Варвара Акимовна. Как вспоминал Галахов, лучшего работника ему нельзя было и желать: «Катков работал скоро, но в каждой работе выказывал необычайную даровитость и редкое по летам научное знание. Как по мысли, так и по изложению критика его отличалась силою, меткостью и оригинальностью»[235].

Согласно другой версии, изложенной В. И. Кулешовым, Катков еще в начале 1839 года, то есть до приезда Белинского, был в Петербурге и установил личный контакт с Краевским. Летом 1839 года, перед тем как решиться пригласить Белинского, Краевский даже предлагал Каткову место главного критика, но договор по каким-то причинам не состоялся. Катков же рекомендовал Краевскому Бакунина и сам обещал написать биографию Гегеля. Он начал присылать статьи и переводы стихотворений Гейне[236].

Очевидно, уже тогда в журналистском сообществе обеих столиц Катков сумел зарекомендовать себя как работоспособный, вполне самостоятельный и, главное, перспективный литературный сотрудник, что вносило элемент интриги в отношениях с Белинским, не без оснований рассматривавшим своего младшего коллегу как конкурента. К профессиональному соперничеству примешивались обстоятельства личного свойства. И Белинский, и Катков в это время были увлечены Александрой Михайловной Щепкиной (1816–1841) — «барышней», младшей дочерью актера Михаила Семёновича Щепкина.

На возникшую напряженность с Катковым Белинский прямо указывает в своем письме к Н. В. Станкевичу (29 сентября — 8 октября 1839 года). «Вторым номером <„Московского наблюдателя“> кончилось участие Каткова, перешедшего в „Отечественные записки“, — пишет он. — Я совершенно оправдывал поступок Каткова, потому что бедному человеку не для чего тратить труды и время без всякого вознаграждения для себя и, сверх того, видеть свои труды искаженными не цензурою, а пристрастием и невежеством цензора, и, написавши статью в январе, увидеть ее в печати в мае; но Каткову следовало бы сделать это по-человечески, объяснившись со мною и изъявивши свое сожаление, что необходимость заставляет его оставить меня, но он сделал это как будто предательски, что было новою раною на мое и без того страшно истерзанное сердце. Это решительно ожесточило меня против Каткова»[237].

Впрочем, ожесточение длилось недолго и сменилось еще большим вниманием и заботой к Каткову, когда оба стали сотрудничать в «Отечественных записках» и, находясь то вместе, то порознь, имели возможность сравнивать нравы двух столиц и их влияние на литературу и действительность. В письме Боткину (Петербург, 22 ноября 1839 года) Белинский просит товарища принять одного знакомого художника у себя дома «по-человечески, по-московски. Каткова об этом не прошу, — пишет Белинский, — он моложе и здоровше нас, у него всегда больше отзыва на всякое доброе явление жизни — его надо просить только о том, чтобы не слишком пылал»[238].

Далее критик делится своими впечатлениями о пребывании в северной столице и своими размышлениями о ней: «Да, и в Питере есть люди, но это всё москвичи, хотя бы они и в глаза не видали белокаменной. Собственно Питеру принадлежит всё половинчатое, полуцветное, серенькое, как его небо, истершееся и гладкое, как его прекрасные тротуары. В Питере только поймешь, что религия есть основа всего и что без нее человек — ничто, ибо Питер имеет необыкновенное свойство оскорбить в человеке всё святое и заставить в нем выйти наружу всё сокровенное. Только в Питере человек может узнать себя — человек он, получеловек или скотина: если будет страдать в нем — человек; если Питер полюбится ему — будет или богат, или действительным статским советником. Сам город красив, но основан на плоскости и потому Москва — красавица перед ним»[239].

Ниже мы попытаемся более подробно остановиться на характеристиках Каткова, изложенных Белинским в письмах различным лицам, а пока обратимся к оценке очень важного, на наш взгляд, периода жизни и творчества Михаила Каткова, пришедшегося на время его сотрудничества в петербургских изданиях Андрея Александровича Краевского (1810–1889).

Михаилу Никифоровичу Каткову к моменту переезда в Петербург едва исполнился 21 год, но выглядел он несколько старше, его плотная крепкая фигура внушала уважение. Солидная внешность была обманчива и часто совершенно не соответствовала поведению литератора, подающего большие надежды. Его поступки скорее были свойственны юноше или даже подростку. Он привык являться перед друзьями в трагическом настроении, складывал руки по-наполеоновски, потуплял задумчиво голову и потом рассеянно поднимал ее, щуря свои маленькие глазки, ходил в отдалении от других, нахмуря брови, и бесился на Кетчера, который беспрестанно приставал к нему с шуточками, сопровождавшимися хохотом[240]. Его длинные до плеч волосы дополняли облик романтического героя.

Иван Иванович Панаев (1812–1862), в квартире которого у Пяти углов, против Коммерческого училища в доме Пшеницыной в Петербурге, одно время жил Катков, вспоминал позднее: «В неустоявшейся еще молодости Каткова было в это время много смешного и дикого. Его статьи и он сам были исполнены претензий; он смешивал фразу с делом, раздраженье пленных мыслей принимал за серьезный труд; рисовался и в жизни, и в статьях и доводил свою самоуверенность до заносчивости.

Когда я вспоминаю о Каткове, он до сих пор представляется мне почему-то не иначе, как с несколько прищуренными глазками, с сложенными на груди руками, декламирующий стихотворение Фрейлиграта и повторяющий с легким завыванием: Capitano! Capitano!.. или декламирующий свой прекрасный перевод гейневского „Французского гренадера“:

Какое мне дело! пускай поджидают…

Бросаю детей и жену,

Голодною смертью пускай умирают:

В плену император! в плену!..

Катков был тогда очень молод, и его молодость проявлялась в нем странными фантазиями. Раз как-то захотелось ему идти непременно в погребок и провести там вечер, как это делывал в Берлине знаменитый Гофман, которым все мы сильно увлекались в то время. Катков предложил мне это.

— Да ведь здесь, Михайло Никифорыч, нет таких погребков, как в Германии, — возразил я: — здесь берут только вино в погребках, а не распивают его там… Если вы хотите, я пошлю за вином…

— Нет, я хочу непременно пить в погребке.

— Да коли это здесь не водится?

— Отчего не водится? Это вздор! Если не водится, так мы введем это в обычай… Я знаю, почему вам не хочется: вы боитесь унизить этим свое достоинство… — и разгорячась более и более, Катков начал нападать по этому поводу на различные дворянские предрассудки и нелепые приличия, которыми я, по его мнению, был заражен.

— Так вы решительно не хотите идти со мною? — спросил он в заключение, складывая торжественно руки и щуря глазки.

— Решительно нет.

— Ну, так я пойду один.

Катков взялся было уже за шляпу, но потом отложил свое намерение. Дня два после этого он дулся на меня… В другой раз мы отправились с ним, с Белинским, с Бакуниным, с Языковым и еще не помню с кем-то из наших приятелей на биржу есть устрицы, до которых Белинский был страстный охотник. Все запивали устрицы портером, но Катков потребовал какого-то крепчайшего вина, уверяя, что устрицы обыкновенно пьют с этим вином — и один выпил всю бутылку. Когда мы окончили наш завтрак и вышли на улицу, вино мгновенно обнаружило свое действие над Катковым: он, ни слова не говоря нам, пустился бежать от нас. Мы уговаривали его остановиться, хотели удержать его, но он вырвался от нас и скоро исчез.

Все остальные из биржи зашли ко мне. Прошло часа три, мы сели уже за чай, но Катков не являлся. Это уже начинало беспокоить нас, тем более, что горничная моей жены сказала нам, что видела его на Семёновском мосту, что он стоял со сложенными руками посредине моста, что все экипажи объезжали его и что около него собралась даже толпа… Каткова мы так и не видели в этот вечер.

На другой день Языков, живший с своей сестрою, передал нам, что Катков заходил к нему и звонил так сильно, что оборвал звонок и перепугал сестру его.

— Неужели? — вскрикнул, вспыхивая, смущенный Катков, — а я, клянусь вам, и не помню, заходил ли я к вам. Бога ради, извините меня.

Такие вспышки веселья и разгула бывали, впрочем, у него редко; большую часть времени Катков проводил в постоянном усиленном труде, который, кроме его внутренней потребности, был необходим ему потому, что этим трудом он должен был содержать не только себя, но свою старуху-мать и брата, который тогда приготовлялся к университету»[241].

Жизнь одинокого молодого человека вдали от семьи в огромном и холодном Петербурге, полном соблазнов, испытывала на прочность характер Каткова, приучая его к самостоятельности в больших и малых делах. В письме к родным (8 июля 1840 года), поинтересовавшись здоровьем «милой маменьки», он делился своими планами поездки за границу и настроением, таким же изменчивым, как небо северной столицы: «Теперь, я думаю, в Москве погода прекрасная, не то, что в Петербурге: не успеет солнце проглянуть — и тучки и дождь хуже осени.

Что же ты ко мне не пишешь, любезный Мефодий? Чем ты занимаешься теперь? Постарайся хорошенько этим временем заняться немецким языком и приготовь себя — как, помнишь, мы говорили с тобою — ко второму. Если бы ты знал, что такое Петербургский университет — хуже гимназии. <…> Непременно пиши ко мне как проводишь время. Вы бы, милая маменька, не узнали меня теперь. У меня волосы уже не по плечам как были, а обстрижены под гребенку, так что почти ухватить нельзя. Снова отпускаю себе усы и бороду»[242].

Стремление к внешним переменам соединялось с повседневной суетой, с раздражающими ритмами чужого города. В Петербурге тогда он бывал наездами, по мере необходимости, живя фактически на два города. Много лет спустя Катков как-то признался Бартеневу: «Жил я в чужих краях и в Берлине и уверяю Вас, что этот город младенец по нравственности, сравнительно с Петербургом»[243].

И всё же этот сумрачный и серый город открыл перед Катковым светлую и радостную перспективу в большую русскую литературу, расширил и укрепил круг его товарищей и друзей, среди которых были великие имена. Рожденные в Москве, они жили или часто гостили в Петербурге, творили и умирали в нем.

Обретя бессмертие в России.

Тайны жизни и творчества

Те современники Каткова и его посмертные критики, кто с легкостью упрекали его в частой перемене взглядов, в оппортунизме и отсутствии принципиальной позиции в общественной и литературной деятельности, глубоко заблуждались. Напротив, уже в первых литературных сочинениях Катков демонстрировал приверженность определенным темам, последовательному раскрытию которых впоследствии он посвятил значительную часть своей жизни. И одной из неизменных привязанностей была любовь к Пушкину. Его подлинный и глубокий интерес к творчеству поэта.

В приложении к третьему тому «Отечественных записок» (1839, т. III, кн. 5) Катков помещает перевод отзыва о Пушкине, сделанного немецким критиком Варнгагеном фон Энзе. Перевод сопровождался предисловием Каткова, в котором он высказывает собственный взгляд на место и роль Пушкина в русской и мировой литературе. За четыре года до начала публикации известной серии статей Белинского о Пушкине (1843–1846) Катков пишет о нем как о национальном поэте, «о нашей родной славе, о нашей народной гордости».

Другая примечательная характеристика, также впервые высказанная в отечественной словесности, содержит указание на всемирное значение творчества поэта. «Мы твердо убеждены и ясно осознаем, что Пушкин — поэт не одной какой-нибудь эпохи, а поэт целого человечества, не одной какой-нибудь страны, а целого мира, — утверждает Катков, — не лазаретный поэт, как думают многие, не поэт страдания, но великий поэт блаженства и внутренней гармонии. Он не убоялся низойти в самые сокровенные тайники русской души. Глубока душа русская! Нужна гигантская мощь, чтобы исследовать ее: Пушкин исследовал ее и победоносно вышел из нее, и извлек с собою на свет всё затаенное, всё темное, крывшееся в ней. Как народ России не ниже ни одного народа в мире, так и Пушкин не ниже ни одного поэта в мире»[244].

В знаменательной речи при открытии памятника Пушкину в Москве в июне 1880 года Достоевский продолжил говорить о понимании Русской идеи и роли поэта в ее постижении.

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое. И никогда еще ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем»[245].

В другой публикации Каткова — многоплановой критической статье, посвященной двухтомному собранию «Песни русского народа» И. П. Сахарова, — значительное место отводится изложению Катковым собственных исторических и философских взглядов («Отечественные записки», 1839, т. IV. кн. 6–7). Выше уже отмечалась близость позиции Чаадаева и позиции Каткова, заявленной им в этой работе. Нельзя не заметить, что уже на раннем этапе своего творчества Катков сумел предвосхитить и выразить ряд важных идей, получивших впоследствии свое развитие в русской литературе, философии, культуре.

В собрании песен Катков видит особый смысл, в нем сокрыты большие сокровища и открываются непреходящие ценности народа. «О, эти звуки, эти песни принадлежат душе русской! В них жива наша Русь, в них скрыто ее горячее сердце с целым морем его чувствований; в них заключились со всем своим богатством, со всей благовонной святостью жизни различные эпохи, их породившие; здесь высказывается весь русский человек со всеми своими страданиями и радостями, в своей определенности и со своим стремлением к определению; в них отражается мощная поразительная физиономия русского народа во всей своей естественной красе, как создал ее Бог!..»[246] Заключает Катков свою мысль, почти дословно повторяя строки последнего письма Пушкина Чаадаеву, которое, конечно, ему было неизвестным.

Но подобное совпадение неслучайно. Молодой, начинающий литератор Катков погружался в глубины пространства русской культуры и истории. Он очень тонко чувствовал их живой пульс. Он сам становился неотъемлемой частью русской культуры и истории. Поэтому вполне естественным представляются нам удивительные, казалось бы, совпадения в буквальном, но, главное, ценностно-смысловом значении их основного потока. Осознание действительных, насущных вопросов и тем. И предвидение будущих, определенных Катковым в самом начале творческого и жизненного пути.

По оценке современного исследователя М. Ю. Чернявского, консервативная составляющая мировоззрения Каткова уже явно просматривается при анализе очерка-рецензии на труд Сахарова[247]. По его мнению, Катков в нем исходит из традиционного для консервативного сознания принципа о доминировании целого над частью. Но этот принцип для Каткова носит не философско-отвлеченный характер, а имеет реальное конкретно-историческое преломление.

«Народ есть органическое, живое существо, но чисто духовное, а не чувственное. В каждом отдельном предмете части, составляющие его, и единство этих частей, связующее их в одно целое, пребывающее на известной точке пространства, — соприкасаются взаимно и взаимно друг друга условливают, — провозглашает Катков гегелевские формулы, применяемые к родной действительности. — Отнять от предмета это единство — значит рассыпать его на части, значит умертвить его»[248]. Неуклонное отстаивание государственного единства, целостности империи, охранения державы — все эти незыблемые основания Российской державы были священны для Каткова в течение всей жизни, верность им он пронес до конца своих дней.

В его сознании «всё дело русской истории заключалось в постепенном заготавливании материалов и потом в постепенном сооружении из этих материалов великого здания»[249]. И это великое здание, озаренное солнцем истории, явило человечеству «дивное зрелище, дивную монархию».

Отмечая заслуги русских государей, Катков пишет: «С Иоанна III на Руси начался рассвет. Тут уж не нужно так пристально всматриваться в явления, чтобы открыть в них смысл и движение: мрак рассеялся, и прогресс развития явственно обнаружился. Нужно ли говорить о том, какое великое значение имеет в русской истории Иоанн Грозный; как необходима была в ней власть этого истребителя всего, что еще оставалось от предшествовавшего периода, — этого царя-исполина, так мощно скрепившего своими руками только что сочленившийся организм и в лице бояр нещадно поражавшего отживших свое время удельных владельцев? Нужно ли говорить о том, как благотворна была для юного организма последняя страшная буря, разразившаяся над целою Россиею, буря самозванства, довершившая своим потрясением организацию частей, пробудив в народе такое энергичное чувство единокровности? <…>. Когда тело было готово и достойно было принять в себя душу, провидение воззвало Петра, — и он вдунул в лицо мертвому дух всемирной жизни и распахнул врата Европы, и свежий воздух проник исполина; могучие силы заиграли в нем, и он поднялся в громадном величии.»[250]

Придавая огромное значение государственной работе русских царей, Катков обращается к творчеству самого народа, к его одухотворенным формам, к поэзии и песням. «Мы многое теперь пояснили для себя: мы открыли смысл жизни русской, мы приобрели теперь такт для всех проявлений русского духа, мы нашли для них критериум. Мы теперь смело можем приступить к изучению характера и свойств русского духа. Где ж, как не в светлой и прозрачной его форме, в той форме, в которой он предстанет нам лицом к лицу, где ж, как не в поэзии, будем мы изучать его?»[251] — задает вопрос Катков в своей статье.

Но при этом он отмечает отрицательные стороны русского разгула: «одностороннее и неповершившее себя и потому ложное и недостойное отречение от своей личности или, лучше сказать, отречение от человеческой личности и унижение до безличности животного. Его грех смешивать с великодушным ощущением полноты сил, замечаемым в русском разгуле: первое есть рабство духа, второе — прелюдия любви и высшей духовной свободы»[252].

Человеческая личность по-прежнему представляла для него особый интерес. И в философском, и в художественном плане. Интерес не абстрактного, общего свойства, а имеющий конкретные причины восхищения и примеры в его близком окружении, столь богатом типами русских людей с их удивительными характерами, замечательными и невероятными способностями и прорывами в неведомое, с их устремленностью к свету и безднами омутов и страстей, подрывающих жизненные и душевные силы самого незаурядного таланта.

Знакомство с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым (1814–1841), тайна его гения и судьбы глубоко затронули Каткова. Вероятнее всего, летом 1839 года состоялась их первая встреча. В. И. Кулешов приводит письмо М. Н. Каткова А. А. Краевскому (7 июля 1839 года), в котором Катков просит: «Засвидетельствуйте мое уважение Плетнёву и Лермонтову. Постарайтесь познакомить с последним Бакунина: это было бы, как я уверен, приятно для обоих»[253]. Судя по всему, личное знакомство самого Каткова с Лермонтовым уже произошло, а удалось ли познакомиться Бакунину с Лермонтовым — осталось неизвестным.

В своей статье «Песни русского народа» Катков дает оценку творчества поэта, его «Песни о купце Калашникове»: «Здесь мы смело говорим, что произведение г. Лермонтова есть полное откровение идеи, и потому вполне художественно, и критика, которая в силах исчерпать его, может быть только критика философская, как понимают ее теперь в Германии, — отмечает Катков. — Причина такого блистательного успеха г. Лермонтова заключается сколько и в его таланте, от которого мы можем много ожидать, столько и в том, что он взял свой идеал из фантазии народа, — идеал, в котором тлилась уже искра художественной жизни и семя организации»[254].

Сложную индивидуальность поэта понимали и проникались ею далеко не все. Но очевидно эта сложность привлекала Каткова и в человеческом плане. Сохранилось несколько писем, в которых Каткова, пребывавшего уже на учебе в Берлине, извещают о творческих планах и жизненных обстоятельствах Лермонтова. Так, 9 января 1841 года А. А. Краевский пишет из Петербурга в Берлин М. Н. Каткову: «У нас в так называемой литературе тихо и глухо, как никогда еще не бывало. Лермонтов прислал мне одно чудесное стихотворение (речь идет о стихотворении „Завещание“, напечатанном вскоре во второй, февральской книжке „Отечественных записок“ за 1841 год. — А. Л.): он жив и здоров».

11 марта А. А. Краевский сообщает М. Н. Каткову за границу: «Здесь (то есть в Петербурге. — А. Л.) теперь Лермонтов в отпуску и через две недели опять едет на Кавказ. Я заказал списать с него портрет Горбунову: вышел похож. Он поздоровел, целый год провел в драках и потому писал мало, но замыслил очень много». Далее Краевский пишет, что доктор Р. Липперт, известный переводчик произведений Пушкина, перевел на немецкий язык стихотворение «Дары Терека» и «перевел славно»; затем сообщает о том, что печатается второе издание «Героя нашего времени».

В письме от 16 апреля 1841 года сотрудник конторы «Отечественных записок» М. А. Языков пишет М. Н. Каткову: «Здесь был Лермонтов и отправился на Кавказ, оставив большую тетрадь стихов, которые будут напечатаны в `О<течественных> з<аписках>`»[255]. Последнее известие о Лермонтове Катков получил уже после дуэли между Лермонтовым и Мартыновым, состоявшейся вечером 15 июля 1841 года у подножия горы Машук.

Мефодий Никифорович Катков в своем письме из Москвы (август 1841 года) извещал брата: «…Аксаков и Самарин тебе кланяются. Семейство Аксаковых нанимало дачу в 3 верстах от Никольского, и я часто видался с Константином. От него я услыхал страшную, убийственную весть, которой я не смел сперва верить, — о смерти Лермонтова. Ты я думаю уже знаешь об этом. Мартынов, брат мнимой княжны, описанной в Герое Нашего Времени, вызвал его на дуэль, впрочем, не за нее, а за личные оскорбления, насмешки. Лермонтов, чувствуя себя не совсем правым просил прощения и выстрелил в воздух. „Пускай твоя рука не подымается, моя зато поднимается“ и Лермонтов в самое сердце, навылет был прострелен. <…> Как грустно! Теперь русская литература заснет глубоким апатическим сном.

Странно, все русские поэты имеют одинаковую судьбу, все умерли противуестественною смертию (Грибоедов, Пушкин, Лермонтов)»[256].

Попытка разобраться в сплетениях судеб молодых талантов, разгадать секреты их жизни и творчества побудили Каткова написать статью о сочинениях Сарры Толстой (1820–1838). Дочь легендарного «Американца», известного авантюриста, бретёра и картёжника, графа Фёдора Ивановича Толстого (1782–1846), прославившегося скандалами, многочисленными дуэлями и похождениями, она росла крайне болезненным ребенком. Но в семье она получила прекрасное домашнее образование.

Маленькая графиня уже в шесть лет свободно говорила и писала по-французски и по-немецки, а в 9 лет полностью изучила английский язык. Родной язык она знала плохо и только за год до смерти принялась за его изучение. Писать стихи и прозу она начала очень рано и к 14 годам достигла заметных успехов на литературном поприще, в игре на фортепиано и в живописи. Ее необычайно яркие способности и ранняя смерть в 17 лет от чахотки привлекли внимание к юному дарованию современников, среди которых был и Катков.

«Не говорите: нет чудес — сама жизнь есть великое чудо» — такими словами начинал свою статью о сочинениях Сарры Толстой Михаил Катков[257]. Самому критику к этому времени еще не исполнилось и 22 лет, но в своих рассуждениях он проявлял несвойственную возрасту завидную рассудительность и мудрость: «Глядя на мир как он есть, скорее станешь, из двух крайностей, мистиком, чем нигилистом: мы окружены отовсюду чудесами»[258]. Отметим это слово — нигилист. Впоследствии оно стало распространенным в русском языке после публикации Катковым в своем журнале романа И. С. Тургенева «Отцы и дети» (1862). Но вначале оно было употреблено Катковым на журнальных страницах «Отечественных записок» в 1840 году.

Предвидение или прозрение удивительные. Таким же удивительным, на наш взгляд, представляются другие пророческие строки Каткова из этой статьи, которые вполне могли бы стать лейтмотивом творчества Ф. М. Достоевского и эпиграфом к его великим романам 1860–70-х годов.

«Это эпоха темных, нечистых страданий, подземных мук, раздирающих, но сухих ощущений. Счастье тому, кто рожден способным их изведать: ибо кто родился готовым, тот родился мертвецом. Но вдвое и втрое счастье тому, кому дана сила выйдти из борьбы победителем! Борьба трудная, страшная, и тем страшнее, что имеет ложный вид; ибо действительный враг наш не то, с чем мы по-видимому боремся, а мы сами. Черный демон жизни подстерегает страждущую душу, и если она не осилит самой себя, она погибла. <…>.В бесчисленных эпизодах великой поэмы жизни много мрачных страниц, много проклятий и стонов. Чье право вызвало их? за что страдалец дорос до страдания и не перерос его? отчего тому, а не этому выпал жребий остаться безвыходно в подземном мире мучений непросветленных? Это тайна, глубокая тайна.»[259].

Пытаясь постичь эту тайну, Катков указывает на главную тему русской литературы — тему Человека:

«Беспрерывно стремясь и достигая, и снова стремясь и снова достигая, то возвышаясь до царственного величия духа, то уступая тихому влечению непосредственных чувствований природы, то роскошествуя в грехах и в плодоносных мечтах, то выходя из их сумерек на торжественное сияние полдневного солнца, то восторженно радуясь полноте жизненного ощущения, то поникая в задумчивости грусти и засыпая у самой цели на новые грезы, — человек, ежедневно завоевывающий жизнь, и блаженствует и страдает, и действует и покоится, может падать и умеет вставать, умеет любить и может ненавидеть, может сомневаться и может рассекать сомнения, — и, уясняя тайны, не уничтожает их святыни, и, измеряя масштабом звездное небо, не теряет слуха для музыки миров»[260].

И только тот, кто способен соизмерять масштаб человеческой души со звездным небом, слышать музыку иных миров, может и сам предвидеть и творить в своем сердце образы национальной культуры. «Так, в юные годы жизни снятся особенно яркие грезы, и чем благословеннее душа, тем ярче они, тем свежее мечтания, тревожнее и выше стремления», — объясняет провидческий дар художника и поэта Катков[261]. При этом он не абсолютизирует индивидуальные способности и таланты конкретного человека, но, прежде всего, подчеркивает общекультурную значимость дара, полученного свыше.

«Дух народа есть всемирно-историческое назначение, к которому он призван, та идея, которую суждено ему организовать в действительное существование. <…> Литература есть не что иное, как раскрытие в слове этого самосознания. <…> Самосознание нельзя понимать, как эгоистическое обращение на свою индивидуальность. Ничто так не далеко от эгоизма, как самосознание; напротив, оно есть совершенное освобождение от эгоизма»[262].

Оригинальность, стремление к философскому наполнению содержания текста, попытка теоретической или научной обоснованности и вместе с тем отточенность слога и страстность отличают публикации Каткова. Он писал темпераментно, образно, изящно, в каждой статье ощущалась глубина и красота мысли и слова. Белинский откровенно завидовал «слогу Каткова», достоинством которого он считал «определенность, состоящую в образности»[263].

За неполные два года работы в «Отечественных записках» им было опубликовано более 60 работ — целая вереница переводов, больших критических статей и кратких рецензий. Как переводчик, Катков обращался и к произведениям классиков мировой литературы — Шекспиру, Гёте, Вальтеру Скотту, и к современным авторам — Гейне, Гофману, Фенимору Куперу, и к трудам немецких философов Шеллинга и Гегеля. Благодаря усилиям Каткова впервые на русский язык были переведены многие их работы, включая знаменитую «Эстетику» Гегеля.

За всеми трудами праведными перед нами предстает цельная и целеустремленная личность человека, с честолюбивым и независимым характером, с тонкой, но ранимой душой, привлекавшей и одновременно волновавшей друзей и коллег. Неслучайно проницательный Белинский со всей силой своей неистовой натуры, внимательный ко всему неординарному и яркому, всё время пытался разобраться в своем младшем товарище. Наверное, видя в нем отражение самого себя, своих сокровенных замыслов и нереализованных возможностей.

Неистовый Виссарион, или Неизвестный Белинский

Белинский, пребывая в Москве, в центре кружка Станкевича, познакомившись с Катковым, сумел оценить незаурядность и масштаб дарования его личности. Несмотря на юный возраст, Катков выделялся среди друзей стремлением к самостоятельности и чувством собственного достоинства. Товарищи осознавали эту пробуждающуюся мощь его индивидуальной природы и вместе с тем какую-то ребяческую непосредственность. Белинского глубоко интриговала многогранная и подвижная личность Каткова, еще окончательно не сформировавшаяся в своем развитии, живо и бурно реагирующая на искренние проявления товарищеского внимания, эмоционально открытая дружбе и любви.

«…Я глубоко понял слова Вердера — разум оправдывает, а любовь все-таки производит сознание вины. И в этом смысле глубоко чувствую я мои вины перед Катковым, и уже не раз мысленно лежал я, рыдая, у ног его и, как раб, вымаливал себе его прощение, не почитая себя достойным взглянуть на него… Я был перед ним пошл, низок, подл, гадок; темно чувствуя его превосходство над собою.»[264] — писал Белинский в письме В. П. Боткину 10–16 февраля 1839 года из Москвы.

Касаясь личных отношений с Катковым и порою возникавших между ними недоразумений, Белинский указывает на некоторые свойства характера своего товарища, осложнявшие их общение: «Катков имеет один недостаток — он очень молод, а кроме этого, он один из лучших людей, каких только встречал я в жизни. Я рад без памяти, что наши дрязги кончились и что вы-таки увидите нас так, как хотели и думали увидеть нас, когда отправлялись из Питера в Москву»[265], — высказывал надежду на встречу с И. И. Панаевым Белинский в письме 19 августа 1839 года.

Продолжая тему соперничества из-за пристрастия к «барышне» (А. М. Щепкиной), Белинский делился с Н. В. Станкевичем (29 сентября — 8 октября 1839 года) своими наблюдениями: «Долго с Катковым вели мы себя прилично, хотя и были расположены друг к другу как нельзя лучше; наконец и с ним переговорили о старине. Любовь его была — религиозный экстаз; барышня наша оказалась существом, в объективном смысле прекрасным, страстное и, под характером страсти, глубокое, но совсем не нашего мира, и мы оба увидели, что были дураки, грязоеды. Он это узнал первый — сперва осердился на себя, ругал свое чувство на чем свет стоит, теперь смеется. Ах, брат, что это за человек! Ты знал его каким-то эмбрионом. Он сердится на свое чувство и всю сию гисторию, но это перевернуло его, пробило его грубую массу лучами света, и теперь это прекрасный юноша (хотел сострить, да не вытанцовалось). Он еще дитя, но его детство обещает скорое и могучее мужество. Какая даровитость, какая глубокость, сколько огня душевного, какая неистощимая, плодотворная и мужественная деятельность! Во всем, что ни пишет он, видно такое присутствие мысли, его первые опыты гораздо мужественнее моих теперешних. Насчет силы и энергии мы не уступим (особенно по части красноречия), но мысль, но глубокость — подлец, сукин сын — обиждательство терпим совсем понапрасну. В этом отношении его статьи для русского журнала потому именно даже не хороши, что уж слишком хорошо — им место в „Jahrbücher“ („Ежегодник“ (нем.). — А. Л.). И вместе с тем, сколько задушевности в этом юноше, какая прекрасная непосредственность! Когда ему говорят, что он еще дитя, он не сердится на это, как Аксаков, но улыбается и отшучивается, как человек, который понимает сущность и поступки»[266].

В письме Боткину (3–10 февраля 1840 года) Белинский пишет: «Ах, Боткин, всею силою любви, которой так много дала тебе твоя благодатная природа, действуй на Каткова: он лучше всех нас, но в нем много нашего, то есть лени и мечтательности, рефлексии и фразерства. Да не погибнет он, подобно мне и другим, от недостатка деятельности, от развычки от работы, которая есть альфа и омега человеческой мудрости, камень спасения и условие действительности»[267].

Белинский, безусловно, высоко ценил талант Каткова. Уже первые его публикации встречали доброжелательное отношение критика: «Статья Каткова прекрасна по содержанию и не совсем удовлетворительна по форме: он в ней похож на одного из тех богатырей, осиленных и заброшенных собственною силою, о которых он говорит в своей статье», — писал он А. А. Краевскому 19 августа 1839 года (Москва), но при этом высказывал и свои замечания: «Словом, его статье недостает прозрачности; много повторений и растянутостей; но содержание так богато, так сочно, мест поэтических так много, что статья все-таки прекрасна, несмотря на все недостатки»[268].

Еще через некоторое время (16–21 апреля 1840 года) Белинский признается Боткину: «Он <Катков> полон дивных и диких сил, и ему предстоит еще много, много наделать глупостей. Я его люблю, хотя и не знаю, как и до какой степени. Я вижу в нем великую надежду науки и русской литературы. Он далеко пойдет, далеко, куда наш брат и носу не показывал и не покажет»[269]. 16 мая 1840 года опять с восхищением пишет Боткину: «Статья Каткова — прелесть: глубоко, последовательно, энергически и вместе спокойно, всё так мужественно, ни одной детской черты. Необъятные силы в этом поросенке! Если он так только еще визжит, то как же захрюкает-то?»[270]

Уже после отъезда Каткова за границу Белинский доверительно сообщает Боткину: «с Катковым мне было как-то не совсем свободно, ибо я страдал, а он еще хуже, так что был для всех тяжел; но и с ним у меня были чудные минуты»[271].

И наконец, в длинном письме Боткину (30 декабря 1840–22 января 1841 года) Белинский подводит итог своих отношений с Катковым: «Теперь о втором пункте твоего письма — о Каткове. Признаюсь — огорошил ты меня! Я странная натура — никогда не смею высказать о человеке, что думаю, и часто натягиваюсь на любовь и дружбу к нему, чтобы примирить свое чувство к нему с понятием о нем. Твое суждение о Каткове ужасно верно. Я то же чувствовал, да не смел сказать себе самому. Из этого человека (я уверен в этом) еще выйдет человек, но пока он слишком кровян и животен, чтоб быть человеком. Приехавши в Питер, он начал с высоты величия подсмеиваться над моими жалобами о ничтожности человеческой личности, столь похожей в общем на мыльный пузырь, и говорить, что в наше время об этом тужат только дрянные и гнилые натуришки; а через несколько недель запел мою же песню, только еще заунывнее и отчаяннее. Потом толковал мне, с видом покровительства, о необходимости провести по своей непосредственности резцом художническим, чтобы придать себе виртуозности. У меня странная привычка принимать в других самохвальство за доказательство достоинства, — я и поверил, что он — статуя, виртуознее самого Аполлона Бельведерского, да и давай плевать на себя и смиряться перед ним. Вообще он вел себя со всеми нами, как гениальный юноша с людьми добрыми, но недалекими, и сделал мне несколько грубостей и дерзостей, которые мог снести только я, которых нельзя забыть и о которых расскажу тебе при свидании. Панаеву с Языковым тоже досталось порядочно за то, что они не знали, как лучше выразить ему свое уважение и любовь. Не скажу, чтобы у меня с ним не было и прекрасных минут, ибо это натура сильная и голова, крепко работающая. Он много разбудил во мне, и из этого многого большая часть воскресла и самодеятельно переработалась во мне уже после его отъезда. Ясно, что немного прошло у него через сердце, но живет только в голове, и потому от него пристает и понимается с трудом. Когда он с торжеством созвал нас у Краевского и прочел половину статьи о С. Толстой, я был оглушен, но нисколько не наполнен, но сказал Комарову и прочим, что такой статьи не бывало на свете. Статья вышла. Питер ее принял с остервенением, что еще более придало ей цены в моих глазах. Панаев и Комаров прямо сказали мне, что им статья не нравится, а последний, что он в ней, за исключением двух-трех действительно прекрасных мест, ничего не понимает. Я чуть не побранился с ним за это, хотя он и говорил мне, что в моих статьях всё понимает. Уже спустя довольное время, я сам поусомнился, заметив, что ничего не помню из дивной статьи. Перечитываю, читаю — прекрасно, положу книгу — не помню ничего. Твое письмо довершило. Ты здесь не то, что я, ты человек посторонний. Не забудь, что мы с Катковым соперники по ремеслу (выделено мной. — А. Л.), а я, по моей натуре, способен всегда видеть в сопернике бог знает что, а в себе меньше, чем ничего»[272].

И продолжая далее, замечает: «Вообще этот человек как-то не вошел в наш круг, а пристал к нему. И он не мог войти: он для этого слишком молод, он еще только теперь страдает теми болезнями, которые мы или давно уже перестрадали, или к которым притерпелись, так что и не чувствуем их, как лошадь хомута и упряжи. Это важное обстоятельство — одновременность развития!

Да, много, много пятен в этой, впрочем, прекрасной натуре. Время образует ее. Есть натуры, трудно и туго развивающиеся — к таким принадлежит и натура нашего юноши. А между тем это натура полная силы, энергии, могучести, натура широкая, если еще пока не глубокая; он никогда не сделается ни пиетистом, ни резонером, ни сентиментальным шутом. Только он носит в себе страшного врага — самолюбие, которое при его кровяном, животном организме черт знает до чего может довести его. Удивительно верно твое выражение „бравады субъективности“: это конек, на котором наш юноша легко может свернуть себе шею. Самолюбие ставит его в такое положение, что от случая будет зависеть его спасение или гибель, смотря куда он поворотит, пока еще время поворачивать себя в ту или другую сторону»[273].

Заключает свое изложение Белинский следующим пассажем: «Чем больше думаю, тем яснее вижу, что пребывание в Питере Каткова дало сильный толчок движению моего сознания. Личность его проскользнула по мне, не оставив следа; но его взгляды на многое — право, мне кажется, что они мне больше дали, чем ему самому»[274].

Белинский как-то заметил: «Вся жизнь моя в письмах». Действительно, в переписке Белинский раскрывается как человек, критик, философ и публицист. Но прежде всего в ней проступает страстность его натуры. Эта важная характеристика его личности не мешала, а, напротив, в чем-то и помогала ему разобраться в своих оценках к окружающим и к самому себе. Вслед за глубоко почитаемым им Гегелем он мог провозгласить, что ни одно большое дело не обходится без страсти. В одном из писем к Бакуниным он откровенно признавал, что «эта страстность — источник и мук, и радостей моих; а так как, притом, судьба отказала мне слишком во многом, то я и не умею отдаваться вполовину тому немногому, в чем не отказала она мне. Для меня и дружба к мужчине есть страсть, и я бывал ревнив в этой страсти»[275].

Когда читаешь письма Белинского, создается впечатление, что они написаны разными людьми. Так их автор попадал под власть стихии и вместе с тем, обладая талантом перевоплощения, проникновения в чужую натуру, мог вобрать в себя совершенно различные типы и настроения. В нем одном разом сошлись все его друзья, партнеры, оппоненты и недруги и ведут полемику друг с другом.

В отношении к Каткову явно прослеживается попытка разобраться в своем младшем товарище, коллеге, сотруднике и сопернике, утвердиться в каких-то выводах и оценках, убедить себя и других в своей правоте, а может быть, оправдаться или признаться в слабости.

Катков без преувеличения становится одной из центральных фигур жизни кружка, расширяющего за счет новых столичных связей свое влияние на общественно-литературный процесс. Как все признавали, «Отечественные записки» в это время издавались усилиями и трудами Краевского, Белинского и Каткова. Теперь уже не только Белинский как старший товарищ и авторитетный, состоявшийся литератор и критик, но и молодой, ярко одаренный и самобытный Катков оказывал не меньшее, а подчас большее влияние на товарищей. И не только в силу своего кругозора, широкого образования, эрудиции, но, прежде всего, в силу масштаба своей личности и способности на неординарный поступок, далеко не всегда продиктованный какими-то рациональными соображениями, а чаще всего являвшийся следствием сильных внутренних переживаний, необходимостью выплеснуть накопившийся заряд эмоций и чувств.

Страстность как болезнь передавалась в кружке Белинского от одного к другому, накаляя градус отношений до предела. Этому обстоятельству в немалой степени способствовала и творческая деятельность молодых профессионалов, погруженных всем существом в ткань своих произведений, когда создаваемая ими литературная реальность и действительность часто менялись местами.

Катков — Бакунин: перед барьером

Известный русский мыслитель, историк литературы и общественной мысли Михаил Осипович Гершензон (1869–1925) как-то заметил, что «ключ к истории идей всегда лежит в истории чувства»[276].

Н. А. Любимов, имевший возможность хорошо изучить своего старшего товарища и коллегу, отметил одну особенность Каткова: «Мир, в котором жил Михаил Никифорович, не был тот мир, который в данную минуту непосредственно окружал его в действительности. Это было заметно даже в особенностях его неопределенного взора, который делал впечатление на всех, его знавших, как нечто оригинальное, ему принадлежавшее. Он имел обыкновенно дело не с людьми и вещами в их реальной полноте существования, а с образами людей и вещей, как стояли они перед его могущественным умственным прозрением при освещении той или другой мысли, всецело поглощавшей его в данную минуту»[277]. Подводя итог своим наблюдениям, Любимов заключает: «Признание сверхчувственного мира, стремление к нему есть одна из самых существенных черт духовного существа М. Н. Каткова. Она обнаружилась уже в ранней юности. Будущий ученик Шеллинга, последователь его философии божественного откровения, — что не мешало ему быть трезвым и практическим политиком, — уже тогда был полон идеалом сверхчувственного мира, не оставлявшим его во всю жизнь»[278].

В этом мире фантазий и грез, мистерий и химер свое особое место занимали женские образы. Они с детства вошли в его душу и навсегда поселились в ней. Маменька, ее приятельницы и подруги, знакомые и неизвестные девушки и дамы, сестры и жены товарищей постепенно или внезапно вторгались в пространство его чувственной натуры и наполняли ее самыми смелыми мечтами.

И в Москве и Петербурге один из этих образов явился во всем великолепии, блеске, величии и трагизме.

Осенью 1839 года произошло событие, имевшее важные последствия в биографии нашего героя и в жизни кружка Белинского в целом. В арбатской квартире Николая Платоновича Огарёва (Арбат, 31), только что вернувшегося после ссылки в Москву, Михаил Никифорович Катков познакомился с женой хозяина дома Марией Львовной Огарёвой (1817 (?)-1853), урожденной Рославлевой, и страстно влюбился в нее.

Мария Львовна была дочерью бедного помещика. Рано оставшись сиротой, она воспитывалась в семье своего дяди, пензенского губернатора Панчулидзева. Огарёв, отбывая ссылку в канцелярии провинциальной Пензы, довольно тесно по делам службы общаясь с губернатором, часто бывал у него дома и не мог не обратить внимания на его племянницу, очень интересную молодую девушку — привлекательную брюнетку с живым и миловидным лицом, выразительными, умными и печальными глазами и грациозной фигурой.

Портрет М. Л. Огарёвой работы Пимена Никитича Орлова (1844) находится в Третьяковской галерее и украшает один из ее залов. Трагическая судьба этой женщины, вызывавшей сильные и противоречивые чувства у знавших ее мужчин, просматривается в полотне художника, уловившего в ее облике притягательность и надлом, так привлекавшие в ней современников.

Именно ее образ, по некоторым данным, стал прототипом жены Лаврецкого Варвары Павловны в романе И. С. Тургенева «Дворянское гнездо» (1856–1858).

В оценке М. О. Гершензона, Мария Львовна Огарёва олицетворяла собою каприз и легкую женственность и представляла собой натуру даровитую, гибкую, смелую. «Она была действительно „изменчива как волна“, и законы света были ей нипочем»[279].

Огарёв мечтал о верной спутнице жизни, разделяющей его идеи, каковой поначалу и показалась ему Мария Львовна. В феврале 1836 года Огарёв объяснился с Марией Львовной Рославлевой. Между обручением и свадьбой, состоявшейся в 1838 году, Огарёв писал невесте: «Единственная, которую я могу истинно любить, это ты, и я клянусь тебе, что эта любовь будет вечною.»

Однако обоих постигло разочарование: и любовь, и брак оказались недолговечны и закончились печальной развязкой.

Вскоре после женитьбы скончался отец Огарёва, оставивший сыну в наследство несколько десятков тысяч десятин земли обширных поместий с четырьмя тысячами душ крепостных. Николай Платонович немедленно принялся разрабатывать план освобождения своих крепостных и организации крестьянских общин и отчасти его осуществил, отпустив на волю 1800 крестьян рязанского села Белоомут. «Неужели же я должен отказаться от моих планов, — писал он жене в ответ на ее упреки, — благородных, гуманных, честных, для того, чтоб развлекаться всю жизнь?»

Мария Львовна к этому времени добилась разрешения перевода супруга в Москву, сама, сделавшись хозяйкой модного салона, целиком ушла в светскую жизнь, вовлекая в нее Огарёва, стараясь оторвать его от друзей и прежде всего от Герцена.

Между прочим, члены кружка Огарёва — Герцена на своих журфиксах «с угощениями» на Арбате обсуждали самые разные современные направления, идеи и теории: о роли живого чувства и любви в эволюционном развитии человечества, о философии Гегеля и о произведениях Жорж Санд.

Белинский на первых порах держал дистанцию по отношению к московскому кружку Огарёва — Герцена. В письме В. П. Боткину (Петербург, 16 декабря 1839–10 февраля 1840 года) он высказывал недоумение по поводу того, что «наш юноша» (Катков. — А. Л.) «так странно приклеился» к нему. Но предмет этой странности был уже известен Белинскому. В том же письме он делится с Боткиным своими мыслями о романе Каткова: «Не можешь представить, как удивило меня известие о нашем юноше: нечего сказать — „странно себя аттестует“. Это мне не нравится, и субъективного участия я не могу в этом принять; скажу более, это набрасывает в моих глазах какой-то неприятный свет на тоталитет юноши. Если бы это была сильная и дикая натура, лишенная всякого духовного развития, не умеющая различить <…>; но юноша далек в сфере идей; но, видно, и в самом деле, можно думать одно и жить другим, видно, абстрактность есть условие юного возраста, и наука книги еще не полна без науки жизни. Но всё бы это ничего; одно гнусно и возмутительно. <…> какая цель? — Одна минута чувственного упоения, потому что другой не станет сил победить отвращение. А между тем, муж, благородный человек, доверчивый не по слабости, а по благородству души. О абстракты! О седовласый мистик! Как они глупы! Нет, хоть мы и не путем идеальничали, хоть и ошибались иногда, но в такой женщине неспособны были найти что-нибудь, кроме <…> резонерства. И что ж? — один из наших… Нет, на эту минуту, он не наш, — не Маросейка, а Арбат его сторона.

И со всем тем, Боткин, я завидую ему, — продолжал Белинский, — да я завидую, мучительно завидую этой дурацкой способности предаться вполне, без рефлексии, хотя бы и пошлому чувству. Отчего же я никогда не мог предаться весь и вполне никакому чувству, хотя последняя из моих глупостей была разумнее и человечнее теперешней юноши»[280].

Способность Каткова полностью отдаться страсти настолько взволновала «неистового Виссариона», что он далее признается Боткину: «А мне хотелось бы хоть <на> мгновение умереть от избытка жизни, а после этого, пожалуй, хоть и умереть в буквальном смысле. И что же? каждый новый день говорит мне: это не для тебя — пиши статьи и толкуй о литературе, да еще о русской литературе… Это выше сил — глубоко оскорбленная натура ожесточается — внутри что-то ревет зверем — и хочет оргий, оргий и оргий, самых буйных, самых бесчинных, самых гнусных.

Ведь нигде на наш вопль нету отзыва!.. Грудь физически здорова — против обыкновения, я даже не кашляю; но она вся истерзана — в ней нет места живого. Да, земля вспахана и обработана — каковы-то плоды будут?.. Да, плоды, может быть и вкусные, и сочные, и ароматные: прекрасная статья, которая усладит досуг автора и займет праздность читателя, а этот читатель скажет — сколько души, сколько любви в этом человеке! Лестная награда! Может быть, и прекрасная читательница мне скажет то же, да еще со вздохом прибавит: какое счастие любить такого человека; а поставь перед нею этого человека рядом с каким-нибудь молодцом-офицером и заставь, под условием смертной казни, непременно выбрать одного из двух, она скажет: не хочу ни того, ни другого, но если уж нельзя иначе, то вот этого — и подаст руку г-ну офицеру, а меня попросит написать еще что-нибудь с душою…»[281]

Да, сильные эмоции рождали в груди критика чужие страсти.

А между тем сама эта романтическая история не заслуживала бы столь значительного внимания окружающих, если бы не болтливость и сплетня, пущенная Бакуниным.

Как позднее делился Е. М. Феоктистов услышанным им рассказом графини Е. В. Салиас (Евгении Тур), приятельницы Огарёва, «вскоре после женитьбы Огарёва между его женой, светскою, молодою, любившею развлечения, и приятелями ее мужа начался разлад, усиливавшийся с каждым днем; она не могла выносить людей вроде Кетчера, оскорблявшего ее грубостью своих манер, обвиняла их в том, будто бы они хотели завладеть им, а они с своей стороны утверждали, что m-me Огарёва старается порвать тесную связь, издавна соединявшую их с Николаем Платоновичем. Победа, видимо, склонялась на сторону кружка, тем более что m-me Огарёва нередко обнаруживала большую бестактность. Из всех лиц, посещавших ее мужа, она высоко ценила только Каткова, который страстно влюбился в нее. Однажды известный М. Бакунин вошел в кабинет m-me Огарёвой и увидел, что Катков сидит на скамейке у ее ног, положив голову на ее колени; он быстро ретировался, но не замедлил рассказать о сцене, которой пришлось ему быть свидетелем. Друзья Николая Платоновича сильно возмутились, хотя с точки зрения их теорий не следовало бы им, кажется, обнаруживать большую строгость в этом случае; проповедь Жорж Занд приводила их в восторг. Произошло неприятное объяснение, и Катков порвал всякие сношения с кружком»[282].

Катков, узнав об огласке, какую его интимный эпизод обрел в Москве (опять же усердием бесцеремонного Бакунина), поступил искренне и благородно: отправил письмо Н. П. и М. Л. Огарёвым: «Со слезами на глазах, на коленях прошу я вас, простите меня, вас, которых я так недавно называл друзьями, перед которыми я так тяжко виноват, я так глубоко оскорбил тебя, Николай, перед нею же я грешен, как преступник, и ниже самого презренного животного»[283].

Сцена взаимной симпатии, свидетелем которой стал Бакунин в Москве, имела своим следствием бурное продолжение в Петербурге. Если со стороны светской замужней дамы, успевшей разочароваться в прелестях семейной жизни с поэтом-романтиком, революционером и демократом, благосклонность к Каткову, скорее всего, была минутным увлечением, мимолетным порывом, то для молодого и амбициозного литератора чувства к М. Л. Огарёвой носили, судя по наблюдениям Белинского, куда более серьезный характер.

Подтверждением этому могут служить и воспоминания А. Я. Панаевой, считавшейся приятельницей М. Л. Огарёвой, наблюдавшей за одной из встреч влюбленного Каткова. «В Петербург приехала жена Огарёва, Марья Львовна, и привезла Каткову посылку от его матери. Но она потребовала, чтобы сам Катков приехал к ней за посылкой, желая с ним познакомиться. Жена Огарёва была светская барыня, и к ней надо было явиться с визитом во фраке. Но у Каткова его не имелось. Смешно было видеть Каткова во фраке и во всем остальном платье Панаева, который был очень худой, а Катков плотного сложения. Панаев снаряжал Каткова на этот визит, как невесту: сам ему повязывал галстук и пришел в отчаяние, что Катков перед одеванием пошел в парикмахерскую у Пяти Углов и явился оттуда круто завитой и жирно напомаженный какой-то дешевой душистой помадой. Панаев доказывал Каткову, что нельзя с такой вонючей помадой явиться в салон светской дамы, и Катков, веруя в знание светских приличий Панаева, покорился, смыл помаду с волос. Катков в узком платье не смел сделать движения, боясь, что на нем лопнет фрак. Меня удивило, что Катков так волнуется от визита к светской барыне. Он сам не раз говорил при мне, что презирает светское общество, что он студент-бурш, и подтрунивал над слабостью Панаева к франтовству и светскому обществу.

Катков возвратился домой в ужасном огорчении, с посылкой в руках, которую с досадой швырнул на пол. Его мать через какого-то знакомого просила Огарёву передать сыну несколько пар белевых носков своей собственной работы и три пары нижнего белья из тонкого холста; всё это было завязано в узелок старого носового платка, так что можно было видеть всё в нем содержащееся. При узелке было письмо на серой бумаге, сложенное трехугольником и запечатанное вместо печати наперстком.

Катков считал себя страшно скомпрометированным в глазах светской дамы этой посылкой, но он ошибся: вскоре Огарёва пригласила его к себе на вечер очень любезной запиской. Я слышала разноречивые мнения о жене Огарёва: одни говорили, что она пустая, напыщенная, светская барыня, совсем неподходящая к поэтической натуре ее мужа; другие, напротив, восхищались ею, находя в ней возвышенные стремления. Катков нашел Огарёву очень образованной женщиной, интересующейся наукой, литературой и музыкой»[284].

Авдотья Яковлевна Панаева была уверена, что именно отношение к женщине лучше всего характеризует мужчину. Способность разглядеть нечто возвышенное, что недоступно взорам других, пусть даже и близких людей, сама по себе являлась достоинством, отличавшим высокое чувство влюбленного человека. Судя по всему, Катков испытывал именно такое чувство к Огарёвой, тем обиднее для него были инсинуации Мишеля (Бакунина), чья бестактность и грубость давно стали предметом неприятия в кругу его товарищей.

Даже добродушный Константин Аксаков в письме к братьям Г. С. и И. С. Аксаковым (5 декабря 1838 года) делился своими переживаниями: «с Бакуниным я совершенно расстался и утвердился, что этот человек стоит только презрения; словом сказать, человек гадкий и даже подлый. Еще до моего путешествия много я находил в нем гадкого. Бел[инский] и Бот[кин] тоже, и мы все завели с ним переписку, в которой решились сказать ему правду»[285].

Характер Бакунина вспыльчивый, неуравновешенный, задиристый, тщеславный, способный подвигнуть его обладателя как на возвышенный и благородный, так и на низкий поступок. Однако в том, что произошло на петербургской квартире Белинского, высветились не столько какие-то новые грани бакунинской натуры, сколько была продемонстрирована решимость и решительность Каткова отстаивать свою честь, достоинство и свои чувства.

Об этой сцене мы узнаем от непосредственного свидетеля событий — В. Г. Белинского. В письме к В. П. Боткину (Петербург, 12–16 августа 1840 года) он детально ее описывает: «Тут целая история, или, лучше сказать, целая драма, — писал все еще находящийся под впечатлением прошедшего месяц назад скандала Белинский. — Постараюсь изложить ее тебе как можно обстоятельнее. Не скрою от тебя, что я ждал Б<акунина> с некоторым беспокойством. Н<иколай> Б<акунин> писал ко мне, что М<ишель> хочет со мною обстоятельно и насчет всего переговорить и объясниться, а я чувствовал, что это объяснение с моей стороны будет бранью и ругательством, и потому, зная о своей храбрости, я несколько беспокоился предстоящим свиданием. Вдруг, в одно прекрасное утро, является ко мне Катков в каком-то необыкновенно и странно-одушевленном состоянии и с разными штуками и мистификациями объявил наконец мне, что Б<акунин> приехал, что вчера, с заднего крыльца, часов в 11 ночи явился он к Панаеву, что Панаев не мог скрыть своей к нему холодности, от чего Б<акунин> конфузился, смотрел на него исподлобья подозрительными глазами, а К<атков> не выходил из своей комнаты. Кстати: в разговоре с Панаевым Б<акунин> между прочим возвестил ему, с умиленною гримасою, что отец его — святой старик, что он сам теперь остановился в гостинице, платит за большую комнату 4 р. в сутки, но что он переменит квартиру, ибо ему должно беречь деньги и пр. Беседа Панаева с Б<акуниным> была самая тяжелая, ибо Б<акунин> не понравился Панаеву с первого взгляда, а как я постоянно уведомлял его об участии, которое принимал он в твоей истории, то Бакунин был ему просто омерзителен. Катков пришел ко мне поутру — я встал поздно, и вот мы ждем, ждем Б<акунина>, а его всё нет, как нет. Вот уж скоро и 12 часов. Мы уже решились было идти к Панаеву в чаянии там обрести нашего абстрактного героя. Но вдруг гляжу в окно — на дворе длинная уродливая фигура, в филистерском прегнусном картузе, спрашивает меня. Диким голосом закричал я ему в окно: „Б<акунин>, сюда!“ Кровь прилила у меня к сердцу. Наконец он вошел, я поспешил выйти в переднюю, чтобы подать ему руку и не допустить его броситься ко мне на шею; однако ж он прикоснулся своими жесткими губами к моим и, через спаленку, прошел в мой кабинет, где и встретился с Катк<овым> лицом к лицу. К<атков> начал благодарить его за его участие в его истории. Бакунин, как внезапно опаленный огнем небесным, попятился назад и задом вошел в спальню и сел на диван, говоря с изменившимся лицом и голосом и с притворным равнодушием: „Фактецов, фактецов, я желал бы фактецов, милостивый государь!“ — „Какие тут факты! Вы продавали меня по мелочи — вы подлец, сударь!“ — Б<акунин> вскочил. „Сам ты подлец!“ — „Скопец!“- это подействовало на него сильнее подлеца: он вздрогнул, как от электрического удара. К<атков> толкнул его с явным намерением затеять драку. Б<акунин> бросился к палке, завязалась борьба. Я не помню, что со мною было — кричу только: „Господа, господа, что вы, перестаньте“, — а сам стою на пороге и ни с места. Б<акунин> отворачивает лицо и действует руками, не глядя на Каткова; улучив минуту, он поражает К<атко>ва поперек спины подаренным ему тобою бамбуком, но с этим порывом силы и храбрости его оставили та и другая, — и К<атков> дал ему две оплеухи. Положение Б<акунина> было позорно: К<атков> лез к нему прямо с своим лицом, а Б<акунин> изогнулся в дугу, чтобы спрятать свою рожу. Во время борьбы он вскричал: „Если так, мы будем стреляться с вами!“ Достигши своей цели, т. е. давши две оплеухи Б<акунин>у, К<атков> наконец согласился на мои представления и вышел в кабинет. Я затворил двери. На полу кабинета валялась шапка Б<акунин>а, спаленка моя обсыпана известкою, которая слетела с потолка от возни. Вообрази себе мое положение. Я был весь на стороне К<атков>а; но было жаль Б<акунин>а, хотя мое сожаление было для него оскорбительнее всякой обиды; к тому же он был моим гостем и у меня в доме подвергся позорным побоям. Равным образом, мое положение было затруднительно и в отношении к Каткову: мне было за него досадно, что он мою квартиру избрал театром <такого> рода объяснения, а между тем я в то же время чувствовал, что есть такие положения в жизни, когда только одни филистеры думают о приличиях и отношениях. Однако ж я вышел в комнату, где был Катков: я не имел силы быть с глазу на глаз с опозоренным Б<акуниным>. Мне было жаль его, но мое сожаление оскорбило бы его, если б я ему его высказал. Вдруг К<атков> снова бросился к нему. Я думал, что это начало новой баталии, схватил его за руку и стал уговаривать. „Одно только слово!“ — сказал он, подошел к Б<акунину>, который сидел, и, нагнувшись к его физиономии, грозя пальцем (как будто намереваясь отдуть им по носу), сказал ровным, сосредоточенным голосом: „Послушайте, милостивый государь, если в вас есть хоть капля теплой крови, не забудьте же, что вы сказали“.

Засим, внявши моим просьбам, он ушел. Ну, брат Василий, не забыть мне этого дня. Я сыграл тут роль мокрой курицы. Мне бы следовало или молча, с ученым видом знатока, смотреть на занимательный спектакль, или броситься между витязями, чтобы разнять их, но я стоял твердо на пороге комнаты, словно прикованный к нему; и только руки мои свободно простирались к бойцам, не доставая, впрочем, до них. Да, Б<откин>, в первый раз увидел я жизнь лицом к лицу, в первый раз еще узнал, что такое мужчина, достойный любви женщины»[286].

С восхищением закончил свое изложение Белинский.

Однако неминуемая, казалось, для всех дуэль, так и не состоялась. Судьба сводила и разводила друзей-врагов, не разрешая переступить им роковую черту, до того момента, когда уже непримиримые политические противоречия окончательно не поставили их по разные стороны барьера. Но в истории кружка Белинского этот эпизод означал разрыв дружеских связей и обернулся фактическим распадом былого товарищества.

На следующий день после скандала Бакунин послал Каткову записку с извинениями и просьбой перенести предстоящий поединок в Берлин, так как по русским законам оставшийся в живых неизбежно поступал в солдаты. Свой поступок он объяснял легкомыслием и склонностью к болтовне. Дело было замято, но все общие приятели: И. И. Панаев, В. Г. Белинский, Н. П. Огарёв, В. П. Боткин, М. А. Языков — были в этом инциденте на стороне Каткова. А. И. Герцен, придерживаясь нейтралитета, помог Мишелю значительной суммой денег, необходимой ему для заграничной поездки. Отец Бакунина в помощи сыну отказал, хотя и не возражал против его отъезда за границу. Что ждало Михаила Бакунина на чужбине, никто не мог себе представить.

Катков по-своему также переживал случившееся столкновение. Как позднее вспоминал И. И. Панаев, несколько дней он был «торжественно мрачен, щурил глаза более обыкновенного, чаще складывал руки по-наполеоновски, заводил речь о смерти и т. д. Белинский сначала встревожился этим происшествием… Наконец, по долгом размышлении и после многих переговоров, решено было отложить дуэль до Берлина, чтобы не подвергнуться строгости отечественных законов и не воспрепятствовать решенной обоими ими поездке за границу…»[287].

Иностранная сторона таила в себе разные возможности. Заграница манила, влекла и пугала наивных романтиков, и умудренных опытом прагматиков, и реалистов. Бакунин, едва раздобыв необходимые средства, 4 июля 1840 года собирался без промедления покинуть Россию.

Свидетелем отъезда будущего вождя анархистов стал Герцен. «Из всех друзей Бакунина один лишь я отправился проводить его до Кронштадта. Едва только пароход вышел из устья Невы, как на нас обрушилась одна из обычных балтийских бурь, сопровождаемых потоками холодного дождя. Капитан был вынужден повернуть обратно. Это возвращение произвело на нас обоих крайне удручающее впечатление. Бакунин с грустью смотрел на то, как петербургский берег, который он воображал себе уже покинутым на долгие годы, снова приближался со своими набережными, усеянными зловещими фигурами солдат, таможенных чиновников, полицейских офицеров и шпиков, дрожавших под своими потертыми зонтиками.

Являлось ли это предзнаменованием, голосом провидения?..»[288] — задавался вопросом Искандер.

Но ни Герцену, ни Бакунину тогда было не ведомо, что на родину, не отпускавшую Мишеля, он вернется только спустя 11 лет, в кандалах и под конвоем, и многих близких людей уже не застанет живыми. Родного отца он так больше и не увидит.

Именно за границей, в революционной атмосфере 1848 года, как считают многие исследователи, произошло раскрытие этого человека, о котором Александр Блок сказал, что о нем «можно писать сказку». И еще то, что «Бакунин — одно из замечательнейших распутий русской жизни.»[289].

Катков вынужден был задержаться, проведя еще несколько месяцев в напряженном ожидании получения причитавшегося ему гонорара от книгопродавца Полякова за перевод «Ромео и Юлии». Так и не дождавшись этих денег, он отправился в дорогу, имея в кармане сотню рублей ассигнациями.

Панаев свидетельствовал: «Он предавался разным упоительным фантазиям со всем увлечением и беспечностию молодости, забывая свое стесненное положение и предстоящую ему в Берлине дуэль, считая ее неизбежной.

Через несколько дней после его отъезда Поляков заплатил деньги, и мы тотчас же отослали их к Каткову в Берлин, с прибавкою денег от г. Краевского.»[290]

Каждый из участников конфликта выбирал дальнейшую дорогу в жизни. Часть пути — одна из переломных вех судьбы — простиралась на Запад. Там, в Европе, им предстояли новые встречи и расставания.

Глава 5. Уроки Запада

Путешествие морем

Катков уезжал из Петербурга в субботу 19 октября 1840 года. Его провожали Белинский, Панаев, Языков и Кольцов. Отрадно и в то же время грустно было разлучаться с друзьями. «Они прощались со мной как родные, — писал он в письме маменьке и брату, — и целою гурьбою провожали меня в Кронштадт»[291]. Оттуда в Германию пассажиров должен был доставить пароход, названный в честь императора «Николай I».

Надо сказать, в царской России несколько кораблей носили имя государя. Один из них сгорел в мае 1838 года во время перехода в Любек, у самого немецкого берега. Случилось так, что именно на нем находился девятнадцатилетний Иван Сергеевич Тургенев. Потеряв самообладание во время пожара, впоследствии он очень глубоко переживал произошедшую встречу со смертью. Только в конце жизни, незадолго до кончины, смог он поведать эту историю стороннему читателю и только на французском языке.

Пожар на «Николае I» в ночь с 18 на 19 мая 1838 года явился не только одной из крупнейших катастроф того времени, но и вошел в историю русской литературы. Среди 250 человек на корабле находилась первая жена Тютчева Элеонора Фёдоровна (1800–1838) с тремя малолетними дочерьми: Анной (будущей женой Ивана Аксакова, ей только исполнилось девять лет), четырехлетней Дарьей и двухлетней Екатериной. Во время спасения пассажиров с ней познакомился Тургенев, стараясь помочь, хотя бы своей одеждой. Супруга поэта сохраняла твердость духа и завидное самообладание, но спустя полгода после кораблекрушения скончалась, не перенеся последствий глубокого потрясения, случившегося на немецком побережье. Фёдор Иванович Тютчев посвятил ее памяти одно из самых проникновенных своих стихотворений (1848):

Еще томлюсь тоской желаний,

Еще стремлюсь к тебе душой —

И в сумраке воспоминаний

Еще ловлю я образ твой…

Твой милый образ, незабвенный,

Он предо мной везде, всегда,

Недостижимый, неизменный, —

Как ночью на небе звезда…

На потерпевшем бедствие судне находился и князь Пётр Андреевич Вяземский (1792–1878), который рассказал общим знакомым об испытаниях, выпавших на долю путешествующих, и о том, что молодой Иван Тургенев проявил малодушие в минуту опасности, призывая спасти его с тонущего корабля как «единственного сына своей матери». С легкой руки князя в свете распространились слова, возможно брошенные Тургеневым в момент эвакуации: «Умереть таким молодым, не успев ничего создать!»[292]

Молодость непредсказуема. Порой она беспечна и бесстрашна, а порой утрачивает мужество и легко впадает в отчаяние. Тем более что морские путешествия во все времена связаны с разного рода опасностями и приключениями. Катков нарочно заранее не стал беспокоить родных и сообщил им, что поедет сушей[293].

Провожая Каткова к чужим берегам, Белинский высказывал Боткину и свое восхищение им, и опасения: «Глубокая натура, могучий дух, блестящая, богатая надежда в будущем, но теперь Катков такой ребенок, что с ним тяжелы близкие отношения. Кольцов говорит, что он вдруг и весь наваливается и от того тяжело. Зато и взъестся на человека — другая крайность: забывает деликатность и вежливость. Дитя еще, дитя!»[294]

Могло показаться, что Каткову только за границей предстояло стать взрослым человеком, усвоив необходимые уроки на Западе.

В ночь отъезда Михаила Каткова море было спокойно. Однако на рассвете на воду сошел туман и всё воскресенье, 20 октября, судно лежало в дрейфе. «Кто-то из пассажиров утверждал, что капитан наш Босс нарочно пригласил туман этот из Лондона, чтобы продлить время путешествия нашего. Каждый лишний день выманивал у нас по червонцу из кармана, который переходил, не останавливаясь никакими мелями и туманами, прямо в карман к капитану, ибо кухня и всё материальное существование пассажиров представлено было ему компанией пароходства»[295] — так описывал охватившее пассажиров настроение П. В. Анненков, оказавшийся на одном корабле с Катковым и явно не разделявший праздности внезапно затянувшейся дороги.

Понедельник прошел спокойно, но уже к вечеру вторника ветер усилился, и значительная часть пассажиров передвигалась по судну нетвердым шагом в поисках укромного места. Анненков и Катков, страдая, как и другие, морской болезнью, улеглись на палубе у самой печки. «Мы уперлись головами друг к другу, прижались как можно крепче спинами и так пролежали всю среду, смотря туманными глазами на страшные волны, разбивавшиеся у самых перил палубы. Что это за море, море Балтийское?»[296]

Кто хотя бы раз плавал по Балтике, уже не сможет забыть переживаний, переполняющих путешественников в течение нескольких дней пути, пока они, наконец, не приставали к заветному берегу. Влияла не столько внезапная перемена погоды, сколько возможная перемена участи предавала душу терзаниям, рисуя в воображении самые невероятные сцены. Но корабль следовал своему курсу, преодолевая препятствия, рассеивая сомнения и вселяя надежду.

Тема путешествий имела особое значение в русской литературе. Даже в названиях многочисленных произведений запечатлен образ дороги. Пускаясь в долгое и сложное, порой коварное и полное трудностей путешествие, путник погружался в глубину жизни, постигая пространство и время, смыслы и традиции. А мы, вслед за авторами и их героями, изучаем их мотивы и поступки, миропонимание, распознаем характеры и судьбы.

Так, роковая история случилась в начале мая 1841 года. Накануне поездки за границу Мария Львовна Огарёва убедила супруга подписать документ, который сохранял бы за ней материальную независимость в случае смерти Николая Платоновича, «возможной в путешествии». Огарёв согласился исполнить просьбу Марии Львовны, увлеченной очередным романом с одним из его приятелей, надеясь таким образом освободить ее от возможных осложнений и наследственных притязаний родственников, уберечь от злого рока.

«Огарёвское дело», сложное и запутанное, растянувшееся на несколько десятилетий взаимными исками и судебными процессами, бросило тень на отношения многих известных литераторов между собой. Вовлеченная в дело Авдотья Панаева, гражданская жена Николая Алексеевича Некрасова, решившая помочь тогда Марии Львовне, сумела прибрать, как говорили недоброжелатели, весь капитал подруги к своим рукам, выплачивая ей проценты, правда, совсем не так регулярно, как это делал благородный Огарёв. Замешан в деле был и Некрасов. В 1853 году крайне обедневшая Огарёва умерла в Париже, так и не получив причитавшегося ей состояния. Именно из-за этой истории, когда обнаружилась ее подоплека, Огарёв, Герцен, а вслед за ними и Тургенев порвали все отношения с Некрасовым. Кто действительно был виновником этих распрей, исследователи спорят до сих пор. Но, казалось бы, вполне естественное желание супруги обеспечить себе будущее в случае внезапной кончины мужа обернулось далеко идущими последствиями.

Курьезный случай произошел с В. П. Боткиным, отправившимся в круиз по Балтике в свадебное путешествие с молодой женой, французской модисткой. По прибытии в Штеттин он внезапно расстался с супругой со словами: «Madame, voice vos malles et voici les miennes, — séparons nous…» [Мадам, вот ваши чемоданы, а вот мои, — расстанемся (фр.)][297]. Тесного общения с избранницей жизни хватило Боткину на несколько дней плавания.

И печаль, и радость. И жажда перемен, и иллюзии, часто призрачные, становились на время путешествия спутниками направлявшихся в бушующее море волн и страстей, едва корабль брал курс на запад. Образ блистательной Европы будоражил и манил.

Николай Васильевич Гоголь считал, что «писатель современный, писатель комический, писатель нравов должен подальше быть от своей родины. Пророку нет славы в отчизне», — делился он своим печальным выводом с М. П. Погодиным в мае 1836 года[298]. Через месяц, описывая превратности, поджидающие пассажиров, решившихся на морской вояж, в письме Василию Андреевичу Жуковскому из Гамбурга Гоголь с сокрушением признавался, что «наше плавание было самое несчастное: вместо четырех дней пароход шел целые полторы недели по причине дурного и бурного времени и беспрестанно портившейся пароходной машины. Один из пассажиров, граф Мусин-Пушкин, умер»[299].

Пётр Яковлевич Чаадаев, собираясь в июле 1823 года в Германию, попал в Англию. Уже подрядив было судно, отправляющееся в Любек, он увидел в порту славный английский корабль, шедший в Лондон, и, не сумев избежать соблазна, сменил курс путешествия. Плавание не обошлось без злоключений. Превосходный трехмачтовый парусник «Kitty», обещавший доставить пассажиров в Лондон за девять дней, попал в шторм и, поломав мачты, вынужден был чиниться у побережья, в 70 верстах от Ревеля. «Необыкновенный случай! — писал Чаадаев брату Михаилу. — Я стоял с пакостным (второй пассажир на судне, англичанин, знакомый Чаадаева и известный под именем пакостного. — А. Л.) на палубе, солнце сияло прекрасно, мы бежали по 6-ти узлов; вдруг на небе, не знаю откуда, взялась тучка; не успел он мне показать ее и промолвить: беда! как один борт уже был под водою, паруса разлетелись, а мачты с треском повалились в море. Нас било не более двух часов; после наступила опять ясная погода, — корабль как будто ударило плетью»[300].

Отъезд и возвращение Чаадаева оборачивались сплошными неприятностями. Не собираясь сперва возвращаться, о чем всем хорошо было известно, в конце концов он принял решение долга и чести. Спустя три года на обратном пути домой, переполненный разного рода замыслами, сравнивая передовую Европу с отсталой Россией, Чаадаев угодил прямо под арест. Обвиненный в причастности к декабристскому движению и действительно ранее вступивший в тайное общество, Чаадаев никакого участия в его делах не принимал. Связь с будущими декабристами не носила предосудительного характера и не могла быть предъявлена в качестве вины. А размышления философа о судьбе России требовали своего выхода и впоследствии стали достоянием русской общественности, будучи опубликованными именно на родине.

Много лет спустя Осип Мандельштам писал: «Чаадаев был первым русским, в самом деле, идейно, побывавшим на Западе и нашедшим дорогу обратно»[301]. Что же касается восстания 14 декабря, то, на взгляд Чаадаева, оно отодвинуло страну на полвека назад. И только развитие национальной культуры, народного просвещения и образования способны были это отставание преодолеть. В письме императору 15 июля 1833 года Чаадаев писал: «Я полагаю, что на учебное дело в России может быть установлен совершенно особый взгляд, что возможно дать ему национальную основу, в корне расходящуюся с той, на которой оно зиждется в остальной Европе, ибо Россия развивалась во всех отношениях иначе, и ей выпало на долю особое предназначение в этом мире»[302]. В послании к А. X. Бенкендорфу, сопровождавшему письмо к государю, Пётр Яковлевич обратился к графу с одной просьбой: «Я пишу к Государю по-французски. Полагаясь на милостивое Ваше ко мне расположение, прошу Вас сказать Государю, что, писавши к Царю Русскому не по-русски, сам тому стыдился. Но я желал выразить Государю чувство, полное убеждения, и не сумел бы его выразить на языке, на котором прежде не писывал. Это новое тому доказательство, что я в письме своем говорю Его Величеству о несовершенстве нашего образования. Я сам живой и жалкий пример этого несовершенства»[303].

Вместе с тем в своих письмах Пушкину Чаадаев не переставал напоминать поэту о его великом поприще, о том, чтобы принести «бесконечное благо этой бедной России, заблудившейся на земле»[304]. И о том, чтобы свои ответы поэт писал ему по-русски: «Вам не следует говорить на ином языке, кроме языка вашего призвания»[305].

Пушкин старался следовать советам своего старинного друга. Примечательно, что первый поэт России за всю свою жизнь так никогда и не побывал в Европе. Воспоминания современников оставили нам один весьма характерный эпизод, записанный П. А. Вяземским. Однажды между приятелями поэт произносил пламенные речи и громил Запад. А. И. Тургенев «не выдержал и сказал ему: „А знаешь ли что, голубчик, съезди ты хоть в Любек“. Пушкин расхохотался, и хохот обезоружил его»[306].

Любек на протяжении первой половины XIX века был своеобразными «воротами в Европу» для русских, но все пушкинские друзья прекрасно понимали, что поэту не обязательно ездить в Любек, чтобы узнать Европу. Сидя «в карантине» у себя в Болдино, Пушкин свободно и вдохновенно мог перемещаться по всему свету. Его гений позволял в течение осени 1830 года побывать дважды в Англии («Скупой рыцарь», «Пир во время чумы»), в Австрии эпохи Священной Римской империи («Моцарт и Сальери»), в Испании («Каменный гость»), соединив времена и страны под одним названием — «Маленькие трагедии». Но и о близких и дальних уголках своего благословенного Отечества, где «на чужой манер хлеб русский не родится» («Барышня-крестьянка»), Пушкин никогда не забывал.

Ф. М. Достоевский в одном из писем Аполлону Майкову (август 1867 года), посланному из Женевы, признавался: «А мне Россия нужна, для моего писания и труда нужна (не говорю уже об остальной жизни), да и как еще! Точно рыба без воды; сил и средств лишаешься»[307].

Вернувшись из-за границы, Карамзин, едва вступив на пристань Кронштадта, не мог удержаться от признания в любви к Родине: «Берег! Отечество! Благословляю вас! Я в России и через несколько дней буду с вами, друзья мои!.. Всех останавливаю, спрашиваю, единственно для того, чтобы говорить по-русски и слышать русских людей»[308].

На высоком чувстве любви к Отчизне взрастали плоды великой русской литературы. Обретение России, постижение ее глубин, сокровенных тайн и простых истин открывалось для русских писателей в столкновении и диалоге с Европой. То в опасном сближении, то в неоправданном отдалении от нее пытались они найти ответы на вечные вопросы национальной жизни.

Август для России почти всегда был связан с потрясениями и предзнаменованиями, ничего благого не сулившими стране в будущем. 30 августа 1842 года, попав в сильный шторм у берегов Норвегии, из-за ошибки управления выскочил на камни и разбился 74-пушечный линейный корабль Балтийского флота «Ингерманланд». Он был назван в память флагмана русского флота (1716–1721), в проектировании которого участвовал Пётр I, и в честь земель в устье Невы, где на глазах европейцев воздвигалась и росла новая столица русских. В результате катастрофы погибли 329 человек, спастись удалось 509, в том числе командиру корабля и корабельному мастеру В. А. Ершову, находившемуся на борту построенного им судна.

Осенью того же 1842 года Катков, когда для него настала пора возвращения из Германии, предпочел сменить маршрут и отправиться домой по суше.

Заграничные впечатления

«Травемюнде! Травемюнде!» — готовы были воскликнуть русские путешественники, предвкушая долгожданную встречу с Европой[309].

«Вечер был тихий, — описывает Катков прибытие в Травемюнде, — море лежало, как полированное стекло, перед нами вдали мелькали огоньки <…>. Я выбежал на берег, как сумасшедший, и готов был целовать землю. Всё мне казалось так ново, так чудесно — народ, который толпился на берегу, мужики в сюртуках и куртках, их жены в шляпках и чепцах, дома, тесно сплоченные вместе, высокие и узкие, кирпичные с деревянными брусьями, пестрые, фигурно-выстроенные в чудный вид на море, на берег Траве; я совсем потерялся, бегал сломя голову и жадно вдыхал свежий ароматический воздух»[310].

Переночевав в гостинице, Катков и Анненков отправились в Любек, наняв «штальнваген», повозку наподобие шарабана. «Врата Германии со стороны Севера» находились в двух милях от бухты, так что поездка превратилась в увлекательное путешествие. На протяжении полутора часов путники созерцали красоту вокруг, радуясь «почти до безумия» живописным деревенькам с остроконечными башнями, бесконечным полям, которые даже осенью радовали глаз своей неувядающей зеленью.

Въехав через массивные ворота в тесную улицу, застроенную старинными готическими домами, слитыми в одну «чудностранную стену», странники как будто бы перенеслись во времени в Средние века, где всё веяло стародавней, патриархальной жизнью немецких общин.

Жадно осматривая город, зайдя в церкви, посмотрев картины Дюрера, Геммлинга, молодые люди впитывали впечатления «новой жизни», казавшейся «самым очаровательным художественным произведением». Следующие пять дней они провели в Гамбурге, вспоминая времена средневековых рыцарей, бесстрашных и благородных. Гамбург — «рыцарь в латах, но с модною шляпою на голове, с модною тросточкой в руках», — отзывался о городе М. Н. Катков[311].

Романтический образ Германии, рыцарства и Шиллеровых разбойников приводил в восхищение. Европа, знакомая русским по картинам, театральным постановкам и книгам, вставала перед путниками «в полной своей действительности», «воочию свершилась»[312].

Германия в первые десятилетия XIX века являлась средоточием культуры. Насколько известными были имена Шиллера и Гёте, Гофмана и Гейне можно судить хотя бы по тому влиянию, которое они имели в России. Герцен посвятил Гофману обширный очерк еще в 1834 году[313]. Не просто интерес, а погружение в размышления немецких философов, более свойственное вначале не Герцену и Огарёву, а кружку Станкевича, добавляло привлекательности Германии. Чрезмерное увлечение немецкой философией имело, впрочем, по мнению Пушкина, благотворное влияние: «она спасла нашу молодежь от холодного скептицизма французской философии и удалила ее от упоительных и вредных мечтаний, которые имели столь ужасное влияние на лучший цвет предшествующего поколения!»[314].

В начале ноября Катков вместе с Анненковым отправились в Берлин, оттуда спустя две-три недели в Лейпциг, где их пути разошлись. Анненков собирался отправиться в Прагу и Вену, затем в Италию, откуда он впоследствии исправно будет доставлять «Отечественным запискам» свои знаменитые рассказы о европейских впечатлениях. Катков же вернулся в Берлин — «сердце <…> всех духовных движений Германии» — и вскоре по прибытии оказался в «палладиуме славы и величия», Берлинском университете[315].

Берлинский университет был основан по инициативе историка, филолога, дипломата Вильгельма фон Гумбольдта (1767–1835), имя которого он носит поныне. Возглавив в 1808 году отдел культа и государственного образования в прусском министерстве внутренних дел, Гумбольдт, знаток Древней Греции, желавший воплотить идеал всесторонне и гармонично развитой личности, провел ряд реформ образования, в рамках которых и возник Берлинский университет. Гумбольдт признавал значение естественных наук и медицины, но не хотел давать утилитарному направлению первенствующего положения в университете. В комиссию при отделе образования, разрабатывавшую проект университета, были включены философ, математик, филолог, историк. Именно эти науки, по мнению его основателя, способствовали выработке подлинно научного мышления[316]. Наряду с этим, в противовес средневековой традиции, Гумбольдт отказался от ведущей роли теологии.

Другим отличительным признаком университета стал национальный характер преподавания. В условиях раздробленности Германии Берлинский университет был призван выполнять объединяющую роль. Превратившись в ведущее высшее учебное заведение Германии, где профессора делились со студентами последним словом в мире науки, а не просто объясняли учебники — такая устарелая система «лекций» кое-где практиковалась, Берлинский университет привлек лучших профессоров и поставил столицу Пруссии во главу движения духовного объединения Германии. Для Гумбольдта эта национальная задача была тесно сопряжена с его ориентацией на античную классику: недаром он прослеживал параллели между древними греками, жившими в разрозненных полисах, но представлявшими единую культуру Эллады, и современной ему Германией.

Замыслу Гумбольдта было суждено воплотиться сполна, несмотря на то, что он лишь полтора года занимал свою должность. В 1809 году король Пруссии Фридрих Вильгельм III дал официальное согласие на учреждение университета. Чтобы подчеркнуть грядущее значение нового учебного заведения, университету был передан дворец принца Генриха на центральной улице Унтер-ден-Линден, в буквальном переводе — «Под липами». Это здание до сих пор принадлежит университету.

Под стать был и величественный состав преподавателей: Фихте (декан философского факультета и ректор), Гегель (профессор философского факультета и ректор), позже — философ Шопенгауэр, физик и физиолог Гельмгольц, историки Ранке и Моммзен, врач-патолог Вирхов, братья Гримм, многие из них — бывшие студенты Берлинского университета. Можно перечислить и другие громкие имена его выпускников: Фейербах, Маркс, Энгельс, Меринг, Савиньи, Розенкранц, Дильтей, Эйнштейн, Маркузе.

Визитной карточкой университета, по крайней мере в первой половине XIX столетия, становится философский факультет. Философия Гегеля привлекала в Берлинский университет массу зарубежных студентов. Из России в Берлинский университет в начале 1830 года приезжал Иван Васильевич Киреевский. Он не высоко отзывался об университетском преподавании истории. Гораздо большее впечатление на него произвели географ Риттер, правовед Ганс и теолог Шлейермахер. Побывал он и у Гегеля. Тот «говорит несносно, кашляет почти на каждом слове, съедает половину звуков и дрожащим, плаксивым голосом едва договаривает последнюю»[317]. Но уже чуть позже, преодолев предвзятость к Гегелевой методике преподавания, Киреевский отправился на званый обед — домой к знаменитому берлинскому философу. Такие встречи студентов и профессоров были в порядке вещей. Наряду со светской беседой тут, в непринужденной обстановке, можно было поговорить и о философии, и о политике, и об искусстве. Под впечатлением встречи с Гегелем и занятий в университете, Киреевский восторженно утверждал: «Я окружен первоклассными умами Европы!»[318]

Катков был зачислен в студенты Берлинского университета, о чем свидетельствует соответствующая запись матрикула 25 ноября 1840 года[319]. Зимний семестр уже начался, и Михаилу Каткову пришлось наверстывать пропущенное. Он уже не застал Гегеля на профессорской кафедре, знаменитый философ скончался от холеры в 1831 году. Но Гегель оставил после себя блестящую школу, вышедшую далеко за пределы университета и разветвившуюся на множество направлений. Одаренным преподавателем, читавшим Каткову и его товарищам по университету логику и историю новой философии, был профессор Карл Вердер. Философия, утверждал Вердер, призвана «сделать нас преданными Богу, радостными для жизни и для смерти, готовыми на жертвы и отречение, сильными и великими в творческой деятельности»[320]. Именно Вердер будет тем одним из первых гегельянцев, который сведет, по выражению Анненкова[321], русских студентов с Шеллингом.

Молодой, искренне увлеченный «собственной страстью к предмету», превращавший лекцию в смесь «философии и поэзии», блестящий оратор, умевший «погружаться в душу Спинозы или Лейбница»[322], Вердер, как впоследствии и один из его многочисленных слушателей Т. Н. Грановский, охотно шел на контакт со студентами, и отношения с ними превращались в настоящую дружбу. «Я живу для вас!» — с полным правом говорил Вердер. «Я читаю, не стараясь приспособляться и приноравливаться. Только лучшее и высочайшее кажется мне достаточно хорошим и высоким для вас»[323]. Вердер сблизился со студентами из России: он высоко ценил Станкевича, был дружен с Тургеневым и Бакуниным.

Студенты платили ответной признательностью. 4 марта 1841 года в ознаменование окончания зимнего семестра студенты, торжественно пройдя по берлинским улицам, приблизились к дому Вердера, зазвучала музыка Моцарта и Глюка. Вышедшего к восторженным собравшимся Вердера приветствовали громогласным «ура!» и серенадой. «Свободный дар любви, принесенный вами мне, благодатен, — сказал в ответ профессор. — Это выше всякой внешней почести: это счастие; это гражданский венец в духе, пальмовая ветвь, которая будет зеленеть мне в течение всей моей жизни. И если я спрошу себя: что виною этого счастия, то что же может быть другое, кроме веры, священной веры в юность, приведшей меня к кафедре и сообщившей силу моему слову так, что корень даст оно в ваших бодрых сердцах?»[324]

Так вспоминал дни студенческого взросления Михаил Катков в своих корреспонденциях, адресованных «Отечественным запискам». Сам он вел жизнь затворника: читал, конспектировал лекции, наверстывал упущенное. «И я, может Бог даст, скоро выберусь на чистую воду». «Живое и серьезное занятие философией не так, как прежде — пошлое, брошюрочное, благотворно и глубоко подействовали на меня», — утверждал он[325]. Глубокие занятия не оставляли времени для того, чтобы также часто, как до отъезда, сотрудничать с «Отечественными записками». К тому же Катков заболел из-за утомительного переезда и, испытывая материальные трудности, был вынужден просить взаймы у друзей. «Боже мой, сколько я вынес лишений, унижений, оскорблений», — вспоминал он[326].

Возможно, он невольно сравнивал свое полуголодное существование с той светской жизнью, которую вели его товарищи по университету Тургенев и Бакунин. Они поселились на одной квартире, здесь вместе трудились над «Логикой» Гегеля, изучали записи лекций Вердера и других берлинских профессоров, принимали гостей, беседовали и спорили до утра[327]. Тургенев готовился, вернувшись в Россию, сдать магистерские экзамены и сделаться преподавателем философии.

Подтверждением успехов Тургенева стал блестяще выдержанный им магистерский экзамен. Что касается Бакунина, то интересным в этом отношении представляется эпизод из переписки В. П. Тургеневой с сыном. Она, как подобает заботливой матушке, порасспрашивала среди знакомых о приятеле своего сына и «как следует его изучила». Бакунин «более хочет казаться, чем есть, — подытоживала она, — хочет, воротясь, пустить пыль в глаза и казаться смыслящим более других. <…> Нам учеными, слава Богу, не трудно будет и прослыть, вернясь оттуда, где просвещенье…»[328].

Годы спустя и Катков поставил под сомнение ученые успехи Бакунина. По его мнению, тот лишь «лихо щеголял философскими фразами, чтобы озадачить добродушного Вердера», а занятия посещал редко. Для него Бакунин останется в типичном амплуа — лидером масс. Во время одной из берлинских «серенад», так хорошо запомнившихся Каткову, чествуя знаменитого профессора, «множество молодых людей собрались перед домом юбиляра, и когда почтенный старец вышел на балкон своего дома благодарить за сделанную ему овацию, раздалось громогласное hoch, и всех пронзительнее зазвенел у самых ушей наших знакомый голос: то был Бакунин. Черты лица его исчезли: вместо лица был один огромный разинутый рот. Он кричал всех громче и суетился всех более, хотя предмет торжества был ему совершенно чужд и профессора он не знал»[329].

Катков изучает научную и художественную литературу: переводит «Эстетику» Гегеля, знакомится с немецкими новинками, пишет обзор наиболее ярких новинок для «Отечественных записок». Окунается он и в атмосферу театра и картинных галерей. Немецкий театр, по его впечатлению, отличался усредненностью: в нем не встречается «нестерпимо плохой игры, как в русском театре, но нет и игры великой», такой, что «во всю жизнь не забудешь», у немцев же «всё, что представляет натура, взято в употребление, обделано и разнумеровано, садик подстриженный и подчищенный; талантов мало, но зато мало и пошлого»[330].

Вместе со своими друзьями по университету Скачковым и Волковым Михаил Никифорович посетил дипломата, критика, переводчика русской литературы Варнгагена фон Энзе. Именно его статья о Пушкине вызвала отклик Каткова, описанный нами ранее. Встреча русских студентов с немецкой знаменитостью состоялась воскресным днем 2 мая 1841 года. В своей беседе фон Энзе затронул и крестьянский вопрос, о чем потом записал в дневнике: «В России неспокойно, крестьяне хотят свободы, и император хотел бы их освободить, но пути и средства к этому не так-то просто сообразовать»[331].

Летом 1841 года, пользуясь перерывом в занятиях, Катков отправился в курортное местечко Крейша (Крайша), близ Дрездена. Его по-прежнему преследовали приливы крови к голове и боль в глазах, и он надеялся, что лечение водами и консультации с местными медицинскими светилами помогут решить эти проблемы. В Дрездене Катков не только посетил знаменитую картинную галерею, но и встретил своего давнишнего знакомого Боткина.

Любуясь вместе живописными красотами и обследовав все уголки вокруг, даже вершины гор, Михаил Катков и Николай Боткин за две недели как никогда сдружились. Непрестанные споры о немцах, о которых у Каткова к этому времени сложилось отрицательное мнение, нисколько не помешали приятному времяпрепровождению. Боткин отчаянно защищал немцев от насмешек Каткова, видя в их поведении патриархальность и семейное счастье, но в конце концов был вынужден согласиться со своим оппонентом[332]. «Нет, это не Божья природа, вольная и могучая, величавая, таинственная, с мрачными углублениями даже и там, где кажется игривою и веселою, — утверждал Катков, — нет, это что-то мелочное, фальшивое, слабое; это природа умерщвленная, по крайней мере, не живущая в красоте своего целого, а кое-как перебивающаяся в мелких отправлениях своего организма». Внимательный взгляд Михаила Никифоровича подметил за рачительной заботой о плодородии искусственность и расчетливость: «…всё, что растет и цветет, выходит, кажется, не из творческих тайников природы, а как-то насильственно вымучивается из земли плугом и навозом». Отношение человека к природе отражает отношение человека к человеку, поклонение перед частной собственностью и частными интересами: «Деревья все сочтены и большие перенумерованы; берегись пройти по лугу, чтобы не помять травы и не оскорбить чужой собственности».

Лишь по вечерам, на закате, изрезанный на разноцветные клочки ландшафт исчезал, уступая место таинственной величественной картине. И вот тогда Катков в одиночестве поднимался на вершину небольшой горы по одному ему знакомой тропинке и «стоял там подолгу, смотря на перспективу, одетую сумраком. Гнусная пестрота исчезала; я видел пред собою с одной стороны темную гряду холмов, глубокую долину, в которой неопределенно обозначаются деревья, дома, колокольня <…>; я тонул в фантастической дали там, где на горизонте еще чуть-чуть алел последний отблеск зари. Тут природа в ночной мгле, прикрывавшей позор ее, ее мелочную прозу, снова являлась для меня полною величия и таинства. Тут воскресали вопросы души моей, давнишние сомнения, но не мучили меня, а убаюкивали какою-то грустною музыкой»[333].

Размышления молодого Каткова, стоящего на саксонской земле, отправляют нас в сокровенные тайники его мысли и души, взглядов и убеждений, к истокам его мировоззренческой культуры.

Дальше путь лежал в Дрезден. Пешком, переходя «с горки на горку, из деревни в деревню, с сигаркой в зубах» и так добравшись до места, Катков встретился со старым знакомым, младшим товарищем по университету, влюбленным в географию, Ефремовым. Вместе они продолжили двигаться в направлении другого курортного местечка — в небольшой городок Эльгербург, в окрестностях Лейпцига, расположенный у подножья горы близ Тюрингского леса. Очарование древней Германии навевало романтические мечты. Друзья поселились в рыцарском замке XIV века, который когда-то возвышался над хижинами вассалов и сохранил старинные черты. В Эльгербурге «пейзаж проще, суровее, свободнее», — одобрительно отмечал Катков. Совершая частые горные прогулки, они дышали «свежестью незамученной природы», любовались «дикими» и величавыми видами, необъятной голубой панорамой гор, «подобных исполинским волнам, окамененным внезапно»[334].

Пробыв на отдыхе в Эльгербурге до середины сентября, Катков вернулся в Берлин. Впереди ждали новый семестр и новый учитель, которому предстояло сыграть важную роль в формировании мировоззрения Каткова.

Откровение Шеллинга

В Берлинском университете свершалось событие общегерманского масштаба, имевшее далекие отклики и отголоски в разных странах. Подобно туче, нависшей и готовой разразиться громом и молнией, имя Шеллинга звучало так, что грозило сломать опоры здания, возведенного Гегелем и его учениками[335]. Арена борьбы за господство над общественным мнением Германии в политике и религии, равнозначной борьбе за господство над самой Германией, разворачивалась в аудитории № 6, где Шеллинг читал лекции по философии откровения[336].

Прибытие в Берлин Шеллинга, возглавившего кафедру философии, за десять лет до того оставленную Гегелем, приковывало внимание образованной публики. Памятны были прежние его заслуги, дружба с Гегелем, блестящие работы, вошедшие в анналы немецкой классической философии. Любопытству способствовал тот факт, что на протяжении последних тридцати лет Шеллинг ничего не печатал, а распространявшиеся по миру слухи свидетельствовали о его новом учении, опровергавшем господствующие представления Гегелевой школы.

Были и важные политические мотивы, сопутствовавшие появлению Шеллинга в Берлине. Взошедший на прусский престол Фридрих Вильгельм IV, хорошо знакомый с философией, понимал, что на смену государственническому толкованию гегельянства приходили левые тенденции, угрожавшие прочности прусской монархии. Поэтому были предприняты настойчивые переговоры о переезде Шеллинга из Мюнхена в Берлин, оплот гегельянства.

Для молодых студентов, немецких и зарубежных, в том числе Каткова, Бакунина, специально приехавшего в Берлин по этому случаю датчанина Сёрена Кьеркегора, учение Шеллинга должно было представить возможные пути решения тех проблем в учении Гегеля, которые вызывали больше всего сомнений и не удовлетворяли пытливые умы.

Весть о переходе Шеллинга в Берлинский университет подействовала «как электрический заряд» и «на учащих и на учащихся»[337]. «Великий Шеллинг», «гений и великий дух», «всемирно-исторический формат», «путь истины и жизни» — такими фразами пестрели, например, письма молодых польских философов, направлявшихся в Берлин. «Обратите к нему свои взоры, вы, славянские народы!» — призывал Ян Майоркевич[338].

Первая лекция Шеллинга состоялась 15 ноября 1841 года в пять часов вечера при необычайном стечении публики. Желающих попасть на нее не остановили даже запертые двери, которые были снесены оставшимися без билетов ценителями философии. Заполненными оказались и галёрка, и проходы, так что лектору едва хватило места сесть, а разместившимся повсюду и сбоку, и снизу рядом с кафедрой слушателям «не хуже самого оратора была видна тетрадка» с текстом[339]. Шеллинг, «человек среднего роста, с седыми волосами и светло-голубыми веселыми глазами», производил впечатление «скорее благодушного отца семейства, чем гениального мыслителя»[340].

Знаменитая первая лекция была издана ее автором, а благодаря Каткову русская публика познакомилась с текстом лекции по переводу, напечатанному в начале 1842 года в «Отечественных записках». В ней были обозначены задачи философии и того призвания, которое видел для себя философ. Представители естественных наук, утверждал Шеллинг, вознесли на пьедестал фактическое знание, выражаемое в числах. Позитивная философия, в противовес отрицательной, должна была нести положительное начало, связанное с человеческим духом, и отвечать главной цели познания — зачем, собственно, существует мир и человек. Сёрен Кьеркегор позже разовьет эти идеи в целое философское направление.

Выступление Шеллинга в Берлине, как и было ожидаемо, вызвало ожесточенную борьбу партий в полемике «за» Гегеля и «против» Шеллинга. Среди видных гегельянцев — противников Шеллинга оказались философ, автор «Сущности христианства» Людвиг Фейербах, будущие властители мысли Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Арнольд Руге, издатель «Немецкого ежегодника», сплотившего левых гегельянцев, наконец, Михаил Бакунин, напечатавший у Руге знаменитую программную статью «Реакция в Германии»[341]. Шеллинга называли «шарлатаном», «софистом», «кудесником Калиостро»[342]. Острие критики было направлено против «философии откровения», поднятия роли христианской веры и признания ограниченности разума.

Катков сознательно стоял особняком в схватке сторонников Гегеля и сторонников Шеллинга. Он был хорошо знаком с историей европейской философии Нового времени и, подобно своим товарищам по кружку Станкевича, усиленно изучал произведения Гегеля. Уже будучи в Германии, он издал перевод фрагмента из Гегелевой «Эстетики»[343].

Классическая европейская философия утверждала, что мир познаваем. Знаменитая формула Декарта «Я мыслю, следовательно, существую» показывала, что философ должен усомниться во всем, даже в своем существовании, и лишь мышление — единственное, в чем не может быть сомнений. Но тут крылась загадка, что значит мыслить правильно, на которую свой ответ предложил Гегель, выработав систему диалектического познания.

Овладение ею таило множество опасностей и могло сыграть со своими последователями «злые шутки», как метко подметил Катков. Она «легко впускает в себя всякого, и множество расплодилось гегельянцев, которые составили школу и играют в парламент <…>; и именно потому, что они гегельянцы, они так далеки от истинного духа гегелевской философии; они застряли в одной форме, формальничают и ворочают категориями, а в сущности выходит мыльный пузырь, и блаженничают и восторгаются — как хорошо отливают цвета»[344]. Катков уловил характерную черту многих сторонников Гегеля — отсутствие самостоятельности мышления. Они были по сути не философами, а эпигонами. Те же, кто углублялся в конкретный предмет, не отправляясь в далекие философские размышления, преобразовывали единую ткань живой теории в раздробленные знания, измельчая ее и превращая в ремесло[345].

В потоке философских систем попытки познания мира простирались от безоговорочного отрицания какой бы то ни было истины или законов чистого разума, для которого «никаких доказательств о высших истинах не существует»[346], до отчаянного желания «выйти из скептицизма, чему-либо верить, чего-либо надеяться, чего-либо искать — желание ничем не удовлетворяемое и потому мучительное до невыразимости»[347], увидеть противоречия, найти различие между противоречием истинным и вздорным[348].

Погрузиться в понимание трансцендентального идеализма и мир натурфилософии, постигнуть горизонты абсолютной воли и абсолютного Я, продуктивной силы Духа, с тем чтобы конструировать Я самого себя, осуществить синтез Я и НЕ-Я предстояло молодым людям, возвращавшимся из Берлина. «Лекции Шеллинга, обильные жизненным историческим содержанием, открывали им новые пути и просветы для исследований по истории верований, поэзии и вообще искусства»[349].

Испытав контрастные влияния философских и эстетических систем, многие приходили к формированию собственной этической, эстетической и социальной аксиологии. В то же время наблюдательные очевидцы констатировали, что «множество людей осталось без прошедших убеждений и без настоящих», поскольку «старые» убеждения и миросозерцание, которые были дороги сердцу, оказались потрясены, а новые убеждения, «многообъемлющие и великие», не успели еще принести плода и были чуждыми сердцу[350].

Философия Шеллинга глубоко коснулась ума и сердца молодого юноши, заложив основы его мировоззрения и идейных принципов, которые в скором времени он будет транслировать миру. «Шеллинговы лекции имеют для меня великое значение, — писал Катков брату. — Я слушал их с жадностью: столько глубокого, оригинального, поучительного! У меня открылись глаза на многое, на что прежде были закрыты»[351].

Как позже вспоминал князь В. П. Мещерский, проводивший достаточное время в беседах с Катковым, «он мог изменить свои убеждения, но изменить им, т. е. отступить от них не искренно и не разубежденным, — Катков не мог. Катков был один из самых богатых и фанатичных обладателей умственной жизни, каких я встречал на своем веку, — заключал князь. — Он обожал мысль в себе и в других». Катков «иногда увлекался вашими впечатлениями, его ум работал над вашею мыслью, и никогда слово Каткова не могло бы иметь той чарующей силы, какую оно имело, если бы его ум не питался ежедневно мыслями и впечатлениями от жизни и от людей»[352].

Итак, обогащенный глубокими научными знаниями, с извлечением «всей возможной пользы», что для его образования «имеет великую важность»[353], Михаил Катков пустился в обратный путь.

Глава 6. На родном берегу

История с философией

В отличие от Кьеркегора, который после пребывания в Германии «без изменений остался прежним»[354], Михаил Катков вернулся в Россию другим человеком, что не скрылось от глаз друзей. Былые неотчетливые мечтания сменились практичностью и способностью к критическому мышлению. От наблюдательного взгляда Белинского не ускользнул столь важный факт, который он сразу же отметил в одном из своих писем: «забулдыжный наш юноша отрезвляется и начинает говорить человеческим языком»[355].

Катков же с удивлением и сожалением замечал, насколько чужды ему интересы и разговоры, которыми жило петербургское общество. Здесь владычествовали Гегель, Гомер, Жорж Санд, а над всем «царил в непоколебимой высоте Гоголь»[356]. Действительно, вышедшие в свет в мае 1842 года «Мертвые души» вызвали невероятный интерес читающей публики и самые противоположные оценки. Одни считали поэму Гоголя русской «Илиадой» и «апофеозом Руси», другие воспринимали ее как анафему России[357].

«Во многих местах, — вспоминал Катков, — смотрели на меня как на зверя, как на апостата, на изменника, покинувшего святое знамя, на коем изображено Kein + Nichts = Werden[358], иные вскользь изъявили сожалительное презрение, что я не снимаю шляпы, произнося божественные имена Бруно Бауэра и Фейербаха, другие, что не становлюсь на колени, когда грянет слово Гоголь. В Петербурге меня чуть не съели за то, что я не вижу всего спасения человечества в романах Жоржа Занда и в статьях Леру и т. п.»[359].

Со всей отчетливостью назревал разрыв в отношениях с прежним кругом друзей и приятелей. Белинский считал, что Катков чрезмерно занесся, тот же всё более убеждался в невозможности найти общий язык. Белинский не скрывал своего разочарования. Катков для него превратился в Хлестакова «в немецком вкусе, он не изменился, а только стал самим собою. Теперь это — куча философского <…>: бойся наступить на нее — и замарает, и завоняет»[360]. Разрыв был предрешен. Согласимся с авторами, полагающими, что «Белинский всё стремительнее шел к радикализму, Катков же при всем своем европеизме оставался на консервативных позициях, в которых еще больше укрепился после поездки в Германию»[361].

Вернувшись на родину, Катков вынужден был решать давние, терзавшие его еще до отъезда, проблемы. Здоровье, несмотря на лечение на немецких курортах, оставалось слабым. Тяжелым грузом висели долги оплаты за обучение и проживание в Германии. На его содержании находился брат-студент и престарелая мать. Источника же доходов не было. Временно поправить положение помогли продажа шубы и отсрочка платежа долга одному из друзей[362]. Поиски работы, способной прокормить семью и дать доход, позволяющий вернуть долги, стали главной заботой дня.

Постоянным доходом, как представлялось Михаилу Никифоровичу, могла бы стать государственная служба. Поэтому он хлопочет о месте чиновника в одном из петербургских министерств. Ему обещают должность помощника столоначальника при министерстве внутренних дел, где предстояло бы заниматься редакцией проектов об улучшении городового благоустройства[363].

Предприимчивые попытки Каткова встретили самые негативные оценки у современников: «максимум амбиций», «попасть к какому-нибудь тузу или тузику в особые поручения»[364] — говорили злые языки. Современные исследователи, объясняя отход Каткова от литературы, указывают на надежную стезю «житейского преуспевания», лежащую за пределами литературного труда. «Существовал либо путь Белинского, путь разрыва с официальной идеологией, грозивший тяжкими лишениями или гибелью, либо путь Булгарина и Греча, принципов не имевших. Надежного положения эта профессия не давала. Но существовал в России иной способ „выбиться в люди“ — путь традиционный, проверенный веками: приобретение чинов»[365]. Вряд ли можно усмотреть в стремлениях Каткова злонамеренность, фальшь или амбициозность, присущие знаменитым гоголевским героям, но государственная служба действительно открывала большие возможности.

В планы Каткова не входило совсем забросить научную деятельность. Он полагал, что чиновничья должность, обеспечив его постоянным заработком, оставит достаточно времени для работы над диссертацией. Однако возможность совмещения государственной службы и науки сомнительно выглядела и с точки зрения доброжелательно настроенного попечителя Московского учебного округа графа Строганова.

Строганов, давно отмечая незаурядные ученые способности у Каткова, предвидел большое будущее своего подопечного и перспективы занять одну из кафедр Московского университета. Но для Каткова это означало — расстаться с Петербургом, с более или менее надежными чиновничьими перспективами и отправиться в Москву: найти жилье, взяться за диссертацию, надеясь, что усилия будут небесплодными и не оставят без копейки в кармане.

Итак, Катков решился: он переезжает в Москву.

Бывшая столица представляла собой «такую противоположность Петербургу, какую только можно представить. Меньше уличного шуму, не так бросаются в глаза бесчисленные униформы, — вспоминал английский путешественник, посетивший Москву в 1845 году. — В целом господствовал дух свободы, как будто жители города ощущали преимущества от того, что могут не жить в атмосфере двора и в непосредственном присутствии верховной власти»[366].

Мать Каткова поселилась у родственников, а сам Катков в районе Арбата у Хомякова, в чей дом он был вхож еще с юношеских лет благодаря своим друзьям по пансиону, а позже и по университету. Теперь Михаил Никифорович имел возможность ближе познакомиться с самим хозяином, главой славянофилов, врачом-гомеопатом, борцом с заразными болезнями, драматургом и поэтом, творцом своеобразной историософской концепции. «Хомяков же был человеком всесторонним по преимуществу, и вся многосторонность его знаний, его деятельности составляла в нем живое органическое целое»[367]. Для Герцена он — начальник «легкой кавалерии» славянофилов[368], для С. М. Соловьёва — «самоучка, способный говорить без умолку с утра до вечера и в споре не робевший ни перед какою уверткою, ни перед какою ложью <…>, скалозуб прежде всего по природе, он готов был всегда подшутить над собственными убеждениями, над убеждениями приятелей»[369].

Первопрестольная Москва казалось выглядела вотчиной «славянской» партии, в отличие от европеизированного Петербурга. В салонах обсуждались идеи славянофилов. Здесь издавался погодинский «Москвитянин» «с особливой целью распространять здравые понятия о русской истории», заслуживший «одобрение всех русских корифеев»[370]. Многих судьба связала с Московским университетом. Так, виднейшие деятели славянофильского кружка были выпускниками Московского университета, где преподавали Михаил Петрович Погодин и Степан Петрович Шевырёв, «сиамские братья», как их называл Герцен, в глазах многих западников синонимичные славянофильству.

Известно, что С. П. Шевырёв происходил из провинциальной дворянской семьи. По окончании курса в Московском университетском благородном пансионе работал в архиве, а в 1833 году занял кафедру в Московском университете. Его страстью была древнерусская словесность. Эрудиция профессора заслужила высокую оценку И. В. Киреевского. Да и критически настроенный к нему Б. Н. Чичерин признавал полезными научные работы, которые тот задавал студентам и затем тщательно разбирал.

Шевырёв много писал для «Москвитянина». В 1841 году он выступил в журнале с программной статьей, утверждая, что умственное состояние Европы определяется сердцевиной духовной жизни, католичеством и протестантизмом. Оба эти религиозные направления свидетельствовали о болезни Запада и породили крупнейшие события новой европейской истории: Реформацию в Германии и революцию во Франции. Последним доказательством разложения Европы стало появление гегельянства, влиянию которого русское общество могло противопоставить христианское мировоззрение, проникнутое «чувством государственного единства России» и «сознания нашей народности»[371].

Шевырёв категорически не принимал философию Гегеля и гордился своим шеллингианством. Здесь, казалось бы, возникала почва для сближения с Михаилом Катковым, почерпнувшим из уст самого Шеллинга представления о новейшем этапе развития его философской системы. Однако Катков не разделял позицию Шевырёва[372]. Вероятнее всего, она не была ему близка. В 1841 году, еще во время пребывания в Германии, он презрительно характеризовал «старых русопетов», призывая издателя «Отечественных записок» Краевского «дать отвод этому глупому русопетскому направлению» и показать, что «в Европе жизнь не сохнет и не гниет»[373]. В свою очередь Шевырёв критиковал тех, кто избыточно следовал за гегелевскими схемами, в том числе Грановского с его публичными чтениями. Именно в противостоянии Шевырёва и Грановского исследователи видят часто конфликт «старой» и «новой» профессуры той эпохи[374].

Тимофей Николаевич Грановский был младше своего оппонента всего на шесть лет. Выпускник Петербургского университета прошел обучение в Германии, научную стажировку ему помог организовать неизменный граф Строганов. Вернувшись в Россию, он возглавил кафедру всеобщей истории в Московском университете. Знакомство с немецкой философией и дружба со Станкевичем сформировали историческую концепцию Грановского в гегельянском духе. В лекциях студентам Грановский изображал историю как закономерный процесс развития мирового духа. Грановский не прибегал к пышным фразам, он не был пламенным трибуном. Говорил тихо, так что слушателям приходилось занимать первые ряды аудитории, но слушать Грановского сходилась масса студентов. Его речи было присуще особое изящество, умение найти верное слово для передачи мысли, «каждая его фраза отличалась какой-то оконченностью и легко укладывалась в памяти»[375]. Он находил в студентах отклик, заражая их своей любовью к истории. «В нем было такое гармоническое сочетание всех высших сторон человеческой природы, — вспоминал Б. Н. Чичерин, — и глубины мысли, и силы таланта, и сердечной теплоты, и внешней ласковой обходительности, что всякий, кто к нему приближался, не мог не привязаться к нему всей душой»[376].

Эти качества Грановского-человека и Грановского-лектора способствовали грандиозному успеху его публичных чтений по истории Средних веков. В конце 1842 — начале 1843 года курс Грановского свел вместе Чаадаева, Хомякова, Киреевского, Самарина, Герцена, Погодина, Шевырёва. «Грановский сделал из аудитории гостиную, место свиданья, встречи beaumond’а. Для этого он не нарядил историю в кружева и блонды, совсем напротив — речь его была строга, чрезвычайно серьезна, исполнена силы, смелости и поэзии, которые мощно потрясали слушателей, будили их»[377]. Славянофилы аплодировали лектору так же искренне, как и западники, а Шевырёв призывал радоваться «тому приятному явлению, которое ново для нашего общества. Каким прекрасным языком предлагается ему наука!»[378].

Что любопытно, одна из статей Герцена с высокой оценкой публичных чтений Грановского была напечатана в университетской газете «Московские ведомости», редактором которой позже станет Катков. Вторая появилась в погодинском «Москвитянине». В этом же журнале была опубликована и статья Грановского по вопросу средневековой истории. Различия во взглядах не мешали Погодину давать трибуну двум ярким представителям «западной» партии.

Примечательно и то, что успех публичных лекций Грановского побудил Шевырёва читать публично историю древнерусской словесности. Этому предмету посвятил он всю свою жизнь, но понимал, что для западников само понятие о древнерусской словесности «преимущественно того времени, когда ничего не писали»[379], было нелепостью. Педантичный Шевырёв не мог похвастаться ораторским успехом, сопутствовавшим Грановскому. Некоторые прямо объявляли его чтения слабыми, видя в них лишь неудачное стремление сразиться с Тимофеем Николаевичем на публичном поприще. Однако сохранились и самые лестные отзывы. По словам Языкова, например, «ожила Святая Русь», «самобытная, родная заговорила старина»[380].

Молодые талантливые ученые-преподаватели становились приобретением для Московского университета. Им принадлежит заслуга создания «государственной школы» в отечественной историографии. Так, кафедру русской истории Московского университета после Погодина, оставившего ее по состоянию здоровья и желавшего посвятить весь досуг написанию русской истории, наследует в 1845 году его 27-летний ученик С. М. Соловьёв. Магистерский диспут в 1844 году успешно выдержит К. Д. Кавелин.

Катков следил за разворачивающимися перед его глазами картинами насыщенной московской интеллектуальной жизни, но сам воздерживался от участия в борьбе партий. Он лишь иронизировал в письме к своему другу А. Н. Попову, славянофилу: «Я здесь молчу и только слушаю: там слышишь, что Россия гниет; здесь, что Запад околевает как собака на живодерне; там, что философия цветет теперь в России и надо бы держать ее как можно далее от жизни, заключить ее в формулы, чтобы толпа не смела в нее вмешиваться; здесь, что философия. есть не более как выражение немецкого филистерства»[381].

Представители противоборствующих партий смотрели на Михаила Никифоровича как на возможного союзника, но он предпочитал оставаться «над схваткой», хранить достоинство и независимость, учиться мудрости и гибкости. Научная работа занимала Каткова гораздо больше. Для приготовления диссертации он поступил на кафедру философского факультета.

В диссертации Катков занялся вопросами сравнительно-исторического языкознания. Он уже завершал работу над своим исследованием, когда 21 февраля 1845 года состоялся знаменитый диспут Грановского. Несмотря на то, что магистерская диссертация Грановского касалась узкоспециального предмета, на защиту, а мероприятие было открытое, собралась толпа из более семисот человек: студенты самых разных факультетов, будущие студенты и просто любопытствующие. Такой интерес публики был не случаен: не только имя Грановского привлекало общественность, хорошо знавшую его публичные лекции. Ходили слухи, что декан факультета Давыдов, профессора Шевырёв и Бодянский планируют не дать хода диссертации[382].

Диссертация Грановского была во многом данью скептическому направлению. Его работа аргументировала необходимость подвергать исторические источники тщательной критике[383]. Диспут превратился в триумф Грановского. Его встречали и сопровождали аплодисментами, а высказывания оппонентов, Шевырёва и Бодянского, тонули в топанье, шиканье и шуме. Всегда скептичный Хомяков писал, что Бодянский и Шевырёв «попали впросак», но и «Грановский защищался слабо»[384]. Вместо торжества науки вышла демонстрация, для которой работа Грановского была лишь поводом. Это осознавали и Грановский, и граф Строганов, который присутствовал на диспуте. Однако тот проявил мудрость и воздержался от окриков и замечаний студентам. Лишь после он вызвал по два представителя от каждой группы студенчества и объяснил им, почему считает такое поведение неподобающим[385]. «Вечером, — вспоминал Хомяков, — Герцен потирал руки и говорил у Васильчиковых: „Les Slavs sont battus“»[386].

Прошло около двух лет после возвращения Каткова в Москву, но как сильно изменились отношения западников и славянофилов. Грановский пытался получить разрешение на издание журнала западнического направления, но потерпел неудачу. Киреевский вступил в редакторство «Москвитяниным», но разногласия с Погодиным заставили его совсем скоро оставить это предприятие.

В том же 1845 году диссертация Каткова была окончена и опубликована в типографии Московского университета. Накануне диспута все желающие могли с ней ознакомиться. Отзывы на диссертацию поместили и ведущие толстые журналы — «Отечественные записки», «Современник», «Москвитянин».

В заголовке значилось: «Об элементах и формах славянорусского языка». Термин «славянорусский» Катков использовал в том смысле, в каком употреблял его еще Ломоносов, подчеркивая место русского языка в славянской семье, а славянских языков — в числе иных индоевропейских языков. Во вступлении он указывал, что намерен придерживаться в исследовании историко-сравнительного метода, которому, несомненно, был обязан Якобу Гримму. Они познакомились в Германии, где Катков начал, а по возращении в Россию продолжил внимательно изучать новейшие труды Гримма: «Немецкую грамматику», введение к переведенной Гриммом «Грамматике сербского языка» Вука С. Караджича и другие. Задачей было поставлено выявление путей обособления древнерусского языка из славянской семьи[387].

Первая часть диссертации, «Об элементах», была посвящена фонетическому строю русского языка, прослеживаемому автором в сравнении с иными языками индоевропейской семьи (санскритом) и славянскими языками (сербским, чешским). Рецензент «Отечественных записок» особо отметил «любопытнейшие» выводы Каткова об ударении. В современном ему русском языке ударение и долгота гласных («протяжение») совпадали. Однако так было не всегда, полагал Катков. В древних славянских языках долгота и краткость гласных различались, в дальнейшем между этими началами велась борьба. Исследование других славянских языков показывало, что в некоторых, например чешском языке, сохранились различия в долготе и краткости гласных, в других, как в польском, — долгота совпадала с ударением.

Из этого наблюдения Катков делал важный вывод не только об этимологии, звуках, произношении, но и значении разговорной русской речи, в частности образованного круга, где царствовала речь французская. Он обращал внимание, что современный ему язык лишен подчас ударения, тона и, что главное, — души. В то время как речь наших предков отличалась мерным течением и складом, подобно музыкальному строю, что ярко запечатлели древние памятники народной речи. Например, многосоюзие, повторения, дополнительные частицы, запечатленные в древних грамотах, создавали свой ритм и размеренное течение[388].

Диссертация демонстрировала прекрасное знакомство автора с современной ему научной литературой. Среди авторов, сочинениями которых оперировал диссертант, помимо Якоба Гримма, были Пропп, санскритолог Харви, славист Шафарик. Катков не просто механически собрал данные, которые к тому времени успела накопить европейская наука о языке. Он применил методологию сравнительного языкознания, чтобы по-новому взглянуть на явления в истории русского языка. Для своего времени работа Каткова была новаторской, а отдельные ее положения сохраняют научную ценность и до настоящего времени[389].

Диспут Каткова состоялся 9 июня и, как единодушно отмечали наблюдатели, прошел с исключительным успехом для автора. Катков прекрасно отразил возражения профессора Студитского и продемонстрировал владение современной научной литературой. «Утешительное явление», — записал в дневнике присутствовавший на защите М. П. Погодин[390].

Успешное завершение работы над диссертацией позволило Каткову занять должность адъюнкта философского факультета Московского университета. Он оставил гостеприимный дом Хомякова и переехал на Трубный бульвар, близ церкви Спаса на Песках[391].

О Каткове-преподавателе сохранились воспоминания современников, позволяющие реконструировать атмосферу занятий. Михаил Никифорович читал в большой или малой словесной аудитории на первом этаже университета. Малая аудитория, вмещавшая около шестидесяти студентов, никогда не пустовала. Катков приходил спустя пятнадцать — двадцать минут после звонка, проходил к кафедре и приступал к лекции. Лекции Каткова отличались глубиной и строгой научностью изложения. В курсе логики Катков фактически знакомил студентов с основами методологии научного исследования, вопросами об отношении бытия к сознанию, реального и логического и т. д. Многим слушателям изложение Каткова казалось труднодоступным. По этому поводу Чичерин говорил, что «никто из слушателей не понял ни одного слова из всего того, что читал профессор»[392]. Надо отдать должное, Катков хорошо представлял себе затруднения студентов.

Он проверял конспекты лекций, которые, к его отчаянию, «безбожно перевирались»[393], расспрашивал тех, чьей научной деятельностью руководил, понятен ли им материал. И выяснив, что содержание курса излишне трудно, пересматривал и упрощал изложение[394]. Другой особенностью его лекций, отмечаемой всеми слушателями, была их высокая художественная отделка, так что по окончании все «долго еще оставались под обаянием и нелегко переходили к другим занятиям»[395].

Большей популярностью пользовался менее абстрактный курс истории древневосточной и древнегреческой философии. Студенты составляли конспекты и охотно переписывали друг у друга интересные лекции, что было достаточно широко распространенной практикой. Например, курсы Грановского удалось восстановить и издать благодаря именно таким записям слушателей. Подобно Грановскому, Катков тоже много времени уделял работе со студентами вне стен аудитории: руководил чтением своих студентов и требовал от них отчета, советовал литературу, помогал разбираться в сложных философских текстах Платона, скрупулёзно проверял научные работы.

Подчеркнем, преподавательская деятельность Каткова приходилась на время расцвета Московского университета. Люди различных взглядов, научных подходов были увлечены наукой и увлекали ею студентов[396]. Все они, фактически одного возраста, имели опыт обучения за границей — неудивительно, что из этих преподавателей составился кружок: медиевисты Т. Н. Грановский и П. Н. Кудрявцев, специалист по русской истории С. М. Соловьёв, философ М. Н. Катков и многие другие. Среди них был человек, которого современники называли alter ego Каткова, — «духовно слившийся с Катковым воедино»[397] П. М. Леонтьев.

Скажем несколько слов о нем, тем более что впоследствии именно он станет той «дверью» в мир Каткова, его доверенным лицом, через которого решались практически все вопросы, как бы то ни было касающиеся литературной или общественной деятельности Каткова. «И сердце для того было у него особенное, сердце страстно любящей матери такою безграничною любовью, которая, по-сказанному, сильнее смерти. И действительно, он за друга своего готов был пожертвовать жизнью и дрался на дуэли; больше того: он не раз жертвовал за него своею честью, своим добрым именем, что для благородных натур дороже жизни. <…> В такой неслыханной его преданности страстная любовь неразрывно переплелась с яростною злобою беспощадно поражать врагов, которые осмелятся поднять руку на драгоценный предмет этой дружеской преданности. <…> С таким нежным и мягким сердцем соединял он крепкий ум, вполне математический. <…> Он и говорил ясно и четко, с выдержкою и расстановочно, будто нанизывает бисеринки одну за другую, так чтобы слушающий усвоял каждую поодиночке и слагал себе целую нить»[398].

Павел Михайлович Леонтьев родился в Туле в 1822 году, получил первоначальное образование в родном городе, к поступлению в университет готовился в Московском дворянском институте. Именно здесь он познакомился со знаменитым профессором Московского университета Дмитрием Львовичем Крюковым, который преподавал в Дворянском институте латынь. Крюков обратил внимание на талантливого юношу. По его совету Леонтьев, делавший прекрасные успехи в латыни, стал изучать древнегреческий. Привлекала молодого человека и математика. Леонтьева заметил граф Строганов, «постоянно следивший за успевающими не только в университетах, но и в гимназиях»[399], к тому же Леонтьев окончил Дворянский институт первым учеником. Строганов, как всегда, не ошибся, увидев в юном даровании способности к изучению классической древности. По совету попечителя Московского учебного округа Леонтьев поступил на первое, то есть словесное отделение университета, где под руководством профессора Крюкова углубился в изучение греческой и римской классики.

Знакомство Каткова и Леонтьева, вероятно, произошло в середине 1840-х годов. Вернувшись из учебной поездки в Европу, Леонтьев был определен на должность адъюнкта по кафедре римской словесности и древностей, а после защиты магистерской диссертации «О поклонении Зевсу в Древней Греции» (1850) получил должность экстраординарного профессора. Он преподавал древнегреческую и древнеримскую филологию, читал курсы, посвященные языческим религиям Древнего Востока, Греции и Рима, античной археологии. Мифология не случайно попала в поле научных интересов Леонтьева. Теория мифа была многим обязана Шеллингу, заслуги которого в осмыслении мифологии как явления признавал, например, критически настроенный к шеллингианству Энгельс. На кафедре философии в Берлине Шеллинг читал специальный курс по мифологии. Именно Шеллинг, как считал Леонтьев, осветил и сделал привлекательной науку, «прежде того покрытую мраком непонятности»[400].

Леонтьев производил впечатление «чрезвычайно сведущего, дельного и основательного преподавателя»[401], уделял значительное внимание методологии науки и всеобъемлющему обзору ее достижений, «энциклопедии», по тогдашнему выражению. По своим научным интересам он, несомненно, стоял близко к кругу Грановского. Но по этим формальным признакам зачислять Павла Михайловича в западники значило бы исказить истинное положение вещей. Его позиция была, как и у Каткова, сложнее — попыткой пройти посредине противостояния двух направлений.

Классическое образование было, по его мнению, неразрывно связано с европейскими началами, а те, в свою очередь, с народностью: «для блага России желательно, чтобы они шли рядом, не исключая одно другого, и чтобы та враждебность, которая могла произойти вначале, прекратилась как можно скорее». Классическая образованность сделала «гуманным человека нового времени и продолжает его питать вечно свежими соками из того мира, который весь был изящен». Европейская образованность «есть результат предшествовавшей истории рода человеческого», а народность «составляет условие жизни и всякого самостоятельного движения между народами».

«Систематически унижая наше прошедшее, мы тем унижаем и наше будущее, — продолжал свою мысль Леонтьев. — Смотря с аристократическою улыбкою на прочих славян, мы или смеемся над нашей собственною натурою или страждем ребяческою гордостью. <…> Можно надеяться, что и наш народ всё с большим и большим участием будет обращаться на изучение русского и славянского мира, чтобы найти в первом основу, во втором, так сказать, поверку и ободрение своей будущей деятельности. <…> Истинно народное направление не отвратит нас от изучения Западной Европы; напротив, оно приведет к основательному изучению, потому что при народном направлении полузнакомство не может иметь никакой прелести и никакого значения. Народность, основывающаяся на взглядах, как и всё, что основывается только на теории, ведет к нетерпимости, к страсти. Народность, основанная на изучении, не исключает никакого изучения и не удерживает нас от верной оценки древнего и новоевропейского быта»[402].

Вступительная лекция Леонтьева произвела отрицательное впечатление на М. П. Погодина: Михаилу Петровичу показалось, что молодой лектор принижает роль христианства в истории, недостаточно почтительно говорит о памяти своих предшественников — филологов Московского университета и злоупотребляет иноязычными речениями. «Нечего щадить, а надо с первого раза давить» — такова была резолюция Погодина[403].

Хотя упрек в пренебрежении прошлым Московского университета был напрасен. Говоря о важнейших принципах образования, Леонтьев возвращался как к опыту и памяти своего учителя Дмитрия Львовича Крюкова, так и к наследию, оставленному предшествующими поколениями. Предостерегая студентов на пути познания и овладения науками, он указывал на опасность, исходившую от многознания и поверхностного усвоения многочисленных дисциплин и научных истин «без глубокого понимания и развития умственных способностей». Опыт классической древности служил в этом случае положительным примером: «Древние учились думать, судить и чувствовать, а не наполняли своих голов бессвязными познаниями и не ослабляли своих сил изучением разнородных предметов. Этим объясняется ясность мыслей, их везде сопровождавшая»[404]. Изучение греческой и римской классики позволяло, по его мнению, обратиться к истокам европейской образованности. «Нам полезно, нам необходимо, чтобы к нам шел свет и с другой стороны, со стороны классической древности. Тогда мы и от нашей почвы получим прямые, самостоятельные произрастания»[405], — заключал Леонтьев. Можно сказать, лектор наглядно демонстрировал изящный способ соединения русских и европейских начал.

К вопросу о соотношении «европейского» и «почвенного» современники и потомки будут возвращаться неоднократно, дискуссируя и осмысливая онтологические, историософские и антропологические проблемы, размышляя об особенностях исторического развития России и Запада, роли духовного начала в истории, национальной идентичности. А впереди героев нашего повествования ждали жизненные штормы, сопутствующие процессам становления и обретения себя, духовному возмужанию.

«Самостоянье человека…»

Время готовило большие перемены. По выражению С. М. Соловьёва, «свистнул свисток на Западе, и сменилась декорация на Востоке»[406].

«Франция больна», — констатировал из Парижа Герцен, находящийся там с весны 1847 года и успевший хорошо познакомиться с парижским бытом и культурой[407]. Запах денег, пронизывающий всё вокруг, материальные интересы, собственность, превратившаяся в религию, овладели всем обществом в отличие от совсем недавнего времени, когда идеи и слова заставляли «покидать дом, семью, для того чтобы взять оружие и идти на защиту своей святыни и на низвержение враждебных кумиров». Теперь они, как писал Герцен, «потеряли свою магнетическую силу»[408]. «Тут фанатизм и корысть вместе, тут ограниченность и эгоизм, тут алчность и семейная любовь вместе»[409]. В этой новой атмосфере чувствовалось предзнаменование гибели, во всем ощущался дух смерти: «смерть в литературе, смерть в театре, смерть в политике, смерть на трибуне, ходячий мертвец Гизо с одной стороны и детский лепет седой оппозиции — с другой»[410]. Гнетущая обстановка предреволюционного Парижа вынуждает Герцена покинуть Францию и устремиться в Италию.

Февральская революция 1848 года во Франции началась демонстрациями. В водовороте захлестнувших улицы Парижа событий одно за другим сменялись отставка премьер-министра, отречение и бегство короля Луи-Филиппа I, кровавые столкновения, повлекшие гибель людей, создание Второй республики, объявление о созыве Учредительного собрания[411].

Бытует мнение, что, когда новость о революции достигла Петербурга, император Николай I прервал бал у наследника словами: «Седлайте коней, господа, во Франции провозглашена республика!» Скорее допустимая на страницах исторического романа, чем в действительности[412], эта реплика прекрасно отражает царящие в обществе ожидания. Все без исключения хорошо осознавали происходящее и то, что революционное движение быстро распространится далеко за пределы Франции. Волнения вскоре охватили Италию, Австрию, Германию, началось движение в Польше. В манифесте 14 марта 1848 года император Николай I провозглашал готовность «встретить врагов наших, где бы они ни предстали» и «в неразрывном союзе с святою нашею Русью защищать честь имени русского и неприкосновенность пределов наших»[413].

Из прежнего круга приятелей Каткова, пребывающих в это время за границей, были те, кто приветствовал революцию. Услышав о провозглашении республики, М. А. Бакунин, высланный за публикацию в пользу польского движения, срочно вернулся в Париж, обуреваемый страстью погрузиться в разразившуюся стихию. В планах было отправиться на русскую границу, куда устремилась «польская эмиграция, готовясь на войну против России», и ожидать восстания в Варшаве. В последнем Бакунин не сомневался, уверенный, что революция перекинется на основную территорию России, «потому что полная горючего материала Россия ждет только воспламеняющей искры»[414].

В самой России сочувствовавшие революции искренне верили, что в Европе совершился «переворот, который вызвал наружу все сокровенные стремления современного человечества, все недоразумения, сомнения, вопросы, которые могли возникнуть при настоящем порядке вещей, и который непременно поведет к полному их решению»[415]. Студенты Московского университета передавали друг другу последние новости в кондитерских, где газеты были бесплатны, читали о революционных событиях. В восторге от новости о падении монархии во Франции двадцатилетний студент юридического факультета Б. Н. Чичерин облачился в простыню вместо тоги и «стал кричать: „Vive la République!“»[416].

Беспрепятственный или, по крайней мере, слабоконтролируемый поток новостей из-за границы в такой ситуации был неприемлем для правительства и требовал мер по ужесточению цензуры. С предложениями о том, как навести порядок в газетных сообщениях и статьях толстых журналов, выступил барон М. А. Корф. Граф Строганов также воспользовался случаем раскритиковать Уварова, указав в записке Николаю I на «либерализм, коммунизм и социализм, господствующие в цензуре и во всем министерстве народного просвещения»[417]. Николай I пошел навстречу мнениям, выраженным в многочисленных записках, и учредил кабинет под руководством князя А. С. Меншикова для беседы с редакторами ведущих изданий и тщательного анализа содержания журналов, из которых главное внимание сразу же привлекли «Современник» и «Отечественные записки». Меншиковский комитет, проработавший месяц, был сменен новым, постоянным, для надзора над печатью «в нравственном и политическом отношении»[418]. Возглавил его Д. П. Бутурлин. Фактически в России была введена двойная цензура.

Очевидцы свидетельствовали, что цензура вымарывала «из древней истории имена всех людей, которые сражались за свободу отечества или были республиканского образа мыслей.»[419]. Статья в «Современнике» «Обзор событий русской истории от кончины царя Фёдора Иоанновича до вступления на престол дома Романовых», автор которой С. М. Соловьёв процитировал воззвание Болотникова, стала причиной получения самим цензором выговора за то, что имя предводителя крестьянского восстания было напечатано в журнале, «расходящемся в большом количестве и во всех классах народа»[420].

Ужесточение цензуры коснулось многих знакомых Каткова и непосредственно его самого. Среди представителей исторических и литературных кружков именно славянофилов можно было заподозрить в стремлении к соединению славян, которое, по мнению Николая I, было бы «на гибель России»[421]. Был арестован и помещен в Петропавловскую крепость Ю. Ф. Самарин за сочинение «Письма из Риги», ходившее между друзьями в рукописном варианте. Для выяснения взглядов на прошлое и настоящее России попал на допросы в III Отделение Иван Аксаков. Сам царь беседовал с Самариным и читал материалы допросов Аксакова.

Не вызывали доверия славянофилы и у попечителя Московского учебного округа. Говорили, что однажды, когда императрица захотела встретиться с Хомяковым, Строганов ей отсоветовал: слишком уж опасны эти славянофилы[422].

В 1849 году последовала еще одна мера против славянофильства и панславизма — запрещение всем дворянам носить бороды и русский костюм, утвержденное циркуляром министерства внутренних дел[423]. Официальное отношение к подобному знаку принципиально отличалось от славянофильских симпатий. Для власти это была, прежде всего, «вывеска известного образа мыслей»[424], распространенного на Западе. Еще в 1837 году появились два высочайших указа, запрещавших гражданским и придворным чинам носить бороду и усы[425]. Эти нормы, регламентирующие внешний вид чиновников, фиксировал «Устав о службе гражданской»[426] не только в николаевское время, но и при Александре II[427].

Для славянофилов борода представала как «образ и подобие русского народа в значении его духовной и нравственной исторической личности»[428]. Поддержка символа национального единства, воспринимаемая славянофилами в качестве преодоления культурной пропасти, возобладала только к 1880-м годам, когда сначала разрешено было отпускать бороды в гвардии и личной свите, а позже и на гражданской службе.

Цензурные неприятности произошли также с Обществом истории и древностей Российских, в состав которого входил Катков. Распоряжением министра народного просвещения было прекращено издание на русском языке знаменитого сочинения Дж. Флетчера, мрачными красками рисующего времена и личность Ивана Грозного, — «О государстве Русском, или Образ правления Русского Царя (обыкновенно называемого Царем Московским). С описанием нравов и обычаев жителей этой страны». Печатание сочинения Флетчера было продиктовано желанием познакомить научное сообщество с важнейшим источником по русской истории конца XVI века. Однако выпущенные в свет экземпляры подлежали изъятию у подписчиков. Графу Строганову, сложившему с себя полномочия председателя Общества, был объявлен строжайший выговор. Был снят с должности профессора Московского университета и секретарь Общества О. М. Бодянский, автор перевода на русский язык фундаментального труда чешского слависта П. Й. Шафарика «Славянские древности» и собиратель библиотеки по истории славянских наречий, которая через несколько лет будет насчитывать десять тысяч томов и превратится в крупнейшую в Европе.

Этот эпизод вплетался в давнишнюю историю противостояния попечителя Московского учебного округа и министра народного просвещения — противостояния, вносившего дух междоусобия в университетскую среду и ослаблявшего позиции обоих высших чинов именно тогда, когда зашаталось положение высшего образования. Среди профессоров крепла уверенность, что университетам «достанется за революцию»[429], ходили упорные слухи о предстоящем закрытии университетов. Слухи небезосновательные: примером резких мер, коснувшихся образования, стало упразднение как бесполезного Московского дворянского института (1849).

Следующим событием стало посещение министром народного просвещения Московского университета. Граф С. С. Уваров присутствовал на лекциях ведущих профессоров, в том числе Шевырёва и Грановского, экзаменовал студентов. Удовлетворенный увиденным и услышанным Уваров направил императору докладную записку, в которой указывал на благонамеренный дух, царящий в университете, и похвально отзывался о лекциях ведущих профессоров. И. И. Давыдов, оставивший пост декана философского факультета в связи с назначением директором Петербургского педагогического института, написал по поручению С. С. Уварова для «Современника» статью «О назначении русских университетов». В ней подтверждалось, что университеты «глубоко проникнуты» чувствами любви к православной вере, государю и России, а классическое образование называлось «лучшим и действительнейшим способом всестороннейшего развития», признанным в веках и у просвещенных народов[430].

Статья вызвала неудовольствие и резкую критику со стороны Д. П. Бутурлина, который в письме, адресованном графу Уварову, обращал внимание на «неуместное для частного лица вмешательство в дело правительства», ибо автор «принимает на себя разбирать и определять, тоном законодателя, сравнительную пользу учреждений государственных, каковы университеты» и «прямо вопиет против всякого к ним прикосновения»[431]. Император нашел статью «неприличною», начертав резолюцию: «Должно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе»[432].

Вскоре С. С. Уварова постигли личные несчастья: смерть жены и инсульт. Его просьба об отставке была удовлетворена. Научная общественность осталась ожидать назначения нового министра.

Московский университет к тому времени всё продолжал пополняться будущими знаменитостями. В 1847 году в университете начал преподавать Фёдор Иванович Буслаев. Его непростые взаимоотношения с Катковым вновь дали о себе знать на защите магистерской диссертации в 1848 году. В числе выступавших с замечаниями был и Катков. Он обратил внимание на методологическую сторону работы «О влиянии христианства на славянский язык. Опыт истории языка по Остромирову Евангелию». «Катков, — вспоминал Ф. И. Буслаев, — нападал на меня за соединение интересов лингвистических с историческими, так что не видно, кто в моей диссертации — как он выразился — „хозяин“, лингвист или историк: хозяином диссертации назвал я самого себя»[433].

Другая защита, оставившая более заметный след в научной и общественной среде, состоялась в декабре 1849 года. Это был докторский диспут Грановского. Его диссертация охватывала период, предшествовавший становлению абсолютной монархии Людовика XIV. «Погодин обругал моего Сугерия в Москвитянине, — сетовал Грановский в переписке с друзьями. — Глупо впрочем и невежественно. Здесь носятся престранные слухи о невинной книжке. В нее впитывают то, чего я не думал писать. Все прежние враги мои поднялись на ноги. Черт с ними. Шевырёв ведет себя хорошо и даже защищает меня против нелепых обвинений.»[434]

За Грановским был установлен негласный надзор полиции. Надо сказать, что молодые профессора время от времени собирались по вечерам во имя дружеской беседы, что было расхожей практикой. О политике не толковали, но присутствия посторонних гостей не допускали. Собрания вызывали подозрения у III Отделения: друзей Грановского предупредили и вскоре подобного рода встречи прекратились.

Печальнее закончилась история кружка студентов Петербургского университета, сходившихся по пятницам у Михаила Буташевича-Петрашевского. Дело петрашевцев, среди которых оказался Ф. М. Достоевский и к которым были близки В. Г. Белинский, Н. Г. Чернышевский, М. Е. Салтыков-Щедрин, побудило правительство принять меры по ограничению количества студентов, обучающихся в университете, до трехсот человек. Бывший товарищ (заместитель) Уварова князь Ширинский-Шихматов представил служебную записку, содержащую требование, чтобы впредь «все положения и науки были основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием»[435]. Утверждали, что мнение Ширинского-Шихматова заслужило одобрение Николая I и ускорило назначение нового министра[436].

Платон Александрович Ширинский-Шихматов, выходец из татарской знати, некогда морской офицер, отличался набожностью, личной честностью и добросовестностью. Он не обладал, «подобно своему предшественнику, ни блестящим умом, ни даром слова», вспоминал известный летописец тех лет, он «собственно, не был государственным человеком — да и где же у нас государственные люди? — и пост министра застал его, так сказать, врасплох, неожиданно»[437].

Многие из современников-ученых оставили отрицательные отзывы о Ширинском-Шихматове. Не исключением стали и воспоминания С. М. Соловьёва, рассказывающие о встрече с новым министром. С. М. Соловьёв читал обзорную лекцию по источникам русской истории и упомянул скептическую школу в историографии в связи с необходимостью проверки исследователем достоверности летописных известий. Результатом стал сильный начальнический выговор за скептическое направление. «„Правительство этого не хочет! Правительство этого не хочет!“ — кричал разъяренный татарин, не слушая никаких объяснений с моей стороны», — писал С. М. Соловьёв[438]. Современники отмечали, что князь Ширинский-Шихматов не был способен для проведения собственной независимой политики. Его слова были тому подтверждением: «Да будет вам известно, что у меня нет ни своей мысли, ни своей воли, — я только слепое орудие воли государя»[439].

Став министром народного просвещения, он провел реформу преподавания философии в вузах. Излагая ее программу, Ширинский-Шихматов утверждал, что представители немецкой классической философии, не исключая Шеллинга, «в философских исследованиях своих не замечают даже, существует ли вера христианская, а сами, с помощью только одного ума, дерзновенно мечтают познать начало. <…> Снимая с человека обязанность, налагаемую на него верою, нравственностью, законами, и предоставляя всё ослепленному страстями разуму, они подрывают основания всякого благоустроенного общества». «Обольстительные мудрствования» немецкой философии грозят усилить «уже и теперь заметное охлаждение к вере, с которою неразлучно соединена у нас основанная на религиозном убеждении преданность престолу»[440]. В соответствии с высочайше утвержденной программой, философия в университетах была ограничена логикой и психологией, а преподавание их возлагалось на духовных лиц. Катков лишился кафедры, а с ней — и средств к существованию.

Закрытие кафедр философии в российских университетах вызвало неоднозначную полемику в обществе. Среди ее участников оказались известный профессор Санкт-Петербургского университета А. А. Фишер и аспирант Московского университета М. Н. Катков.

Профессор родом из Австрии, Адам Андреевич Фишер в юности получил образование в Кремсмюнстерском иезуитском лицее, затем в Венском университете. Переехав в Россию, стал воспитателем в семье родственников И. С. Тургенева. Случай свел его с графом С. С. Уваровым, при содействии которого с 1832 года он начал преподавать в Главном педагогическом институте, а затем в Санкт-Петербургском университете и Санкт-Петербургской духовной академии.

Отметим важную деталь. Директором Главного педагогического института, готовившего преподавателей для средних и высших учебных заведений Российской империи, с 1846 года был назначен И. И. Давыдов. Этот человек стоял у истоков отечественной философской науки и занимал прежде пост декана философского факультета Московского университета. Как и Давыдов, Фишер был хорошо знаком с министром народного просвещения графом С. С. Уваровым. Статьи Фишера, посвященные проблемам образования, права, психологии, философии, часто публиковались в «Журнале Министерства народного просвещения».

Печатный орган министерства народного просвещения представлял собой наиболее обширный источник информации об университетской жизни. Здесь публиковались официальные материалы об организации университетского образования в России, например о факультетской структуре, процедуре набора кадров, порядке присвоения ученых степеней и т. д. Публиковался перечень книг и периодических изданий, разрешенных цензурой, книг и пособий для учебных заведений, что позволяло иметь представление об уровне преподавания отдельных дисциплин. Номера журналов содержали сведения о соотношении преподавания различных предметов в университетах, обзоры отечественной и зарубежной периодики и литературы, статьи преподавателей и тексты читаемых ими лекций. Здесь взаимодействовали «правительственное» и «университетское» начала в вопросах развития образования и науки, в поисках наиболее оптимальных форм и методов подготовки специалистов.

А. А. Фишер зарекомендовал себя опытным педагогом и пользовался особенным расположением императора Николая I, возглавляя Ларинскую гимназию на протяжении почти тридцати лет (1835–1861). Профессор был известен также как автор перевода на немецкий язык катехизиса митрополита Филарета и литургии Иоанна Златоуста.

В университете Фишер читал психологию, логику, философию, метафизику и историю философии. Лекции пользовались большим успехом, однако затем аудитория слушателей значительно опустела из-за намеренного уклонения от рассмотрения собственно философских проблем, наиболее волновавших студенческую и общественную мысль 1830–40-х годов.

Философия внушала тревогу, стремясь подвергнуть всё суду разума. Ее влияние в XIX веке распространилось широко в российском обществе — на социальные воззрения, литературу, искусство. Вопрос о роли и значении философии в подготовке высококвалифицированных специалистов, ее месте в структуре образовательного пространства вызывал споры. Власть относилась к ней как к «вредной», изощряющей ум и ничего общего не имеющей с верой. Попечитель Московского учебного округа граф Строганов считал необходимым «всеми мерами противодействовать гегелизму и немецкой философии», потому что «она противоречит нашему богословию»[441].

Отстаивая принципиальное присутствие философии как научной дисциплины в высшей школе, А. А. Фишер предпринимал усиленные меры по ее сохранению в учебных программах и планах. Он пытался доказать, что истинная сущность философии не имеет ничего общего с идеями и веяниями эпохи Просвещения, породившими уродливые и болезненные явления в Европе. Считал, что философия как необходимый элемент образования способна предостеречь и защитить от псевдообразования и его последствий. Апеллируя к Божественному откровению как к сверхъестественному опыту постижения истины и разуму как опыту естественному, он предложил синтез философии и богословия. Фишер доказывал, что философия зиждется на принципах священного уважения к религии, непоколебимой верности монарху и безусловном повиновении закону[442].

Своего рода контраргументом стала позиция М. Н. Каткова. В ответ на суждения Фишера о его программах по психологии, логике и истории философии Катков направил объяснения на историко-филологический факультет Московского университета. «Православная Церковь всегда держала себя на высоте своего божественного призвания. Она никогда не соединяла своей святыни с судьбою какого-либо земного учреждения, какой-либо человеческой системы; не брала сторону одной земной партии против другой, не зажигала костров для несогласных с схоластическим Аристотелем, не учреждала инквизиций и иезуитских орденов и никогда не преследовала корыстных целей, прикрывая их святыней своего имени. Святые отцы Грековосточной церкви уважали разум в его естественных правах и не гнушались учиться мудрости даже в языческих школах. Для истинного сына православной церкви лучший образец — она сама.

Как она мы должны отличать земное от небесного, не вмешивать священных предметов в корыстную игру наших страстей, и не только не употреблять во зло имени Бога и не употреблять его всуе»[443].

Позиция М. Н. Каткова была созвучной с официально провозглашенной. После закрытия в 1850 году кафедры философии Фишер возглавил кафедру педагогики. Программа по педагогике, составленная им, была утверждена министерством народного просвещения и состояла из введения и двух частей: общей педагогики и истории воспитания. Кафедра функционировала до 1860 года, до отставки Фишера. Впоследствии она была воссоздана в структуре Санкт-Петербургского государственного университета. Ныне это действующая кафедра педагогики и педагогической психологии факультета психологии.

Отмечаемый нами ранее интерес широкой общественности к проблемам философии имел характерные особенности. Проникающие вместе с преподавателями идеи немецкой философии возбуждали не просто интерес к себе, но становились и стимулом к выработке собственного национального самосознания. Пристальное внимание вызывали собственно историко-философские концепции. Изучение вопросов теории и методологии истории философии отличало учебные курсы в российских университетах от западноевропейских, где господствовал формально-хронологический метод и история философии представала как история имен и книг.

Своеобразной особенностью стал также интерес к практической направленности науки, а не только к теоретической ее составляющей. Осмысление проблемы сущности и существования человека было прямо связано со стремлением реализовать себя в некой воспитательной перспективе, содействовать жизненной ориентации человека. Тем самым отечественные мыслители создавали основу для формирования оригинального философско-педагогического синтеза, ставили вопрос о философском обосновании образования и воспитания.

Отечественная философская традиция открывала новые дисциплины и горизонты исследования. История философии, методология науки, философия образования — те самостоятельные пути, по которым развивалась русская философская и историко-философская наука. Отметим, что и сегодня они остаются одними из наиболее разрабатываемых направлений.

Между тем к защите была подготовлена докторская диссертация М. Н. Каткова по истории древнегреческой философии досократовского периода, которая стала ярким свидетельством происходящих в общественной мысли процессов.

В виде очерков «О древнейшем периоде греческой философии» она будет опубликована чуть позже, в первом выпуске «Пропилеев»[444], журнале, задуманном П. М. Леонтьевым сразу по возвращении друзей из Берлина[445] и состоявшемся при поддержке единомышленников в 1851 году. Всего выйдет пять выпусков сборника, последний — в 1856 году, в год, когда эстафету литературного Олимпа примет знаменитый «Русский вестник». Подобно священным вратам, вводившим в акрополи тех, «кто шел к внутренним святилищам»[446], журнал обращался к истокам мировоззренческого наследия античной древности. Статьи и переводы, рецензии и обзоры различных авторов, в том числе Т. Н. Грановского, П. Н. Кудрявцева, Ф. И. Буслаева, П. М. Леонтьева, М. Н. Каткова, погружали в археологические изыскания, изучение греческой скульптуры и греческой философии, повседневную жизнь в Древнем Риме.

«Пропилеи» напечатали выполненный В. А. Жуковским перевод «Илиады», ранее не публиковавшийся. Здесь же появились переводы диалогов Платона с историко-философскими комментариями. Перевод «Царя Эдипа» Софокла сделал для «Пропилеев» С. Д. Шестаков. Интересно заметить, что с именами Шестакова и Леонтьева, вместе снимавших в целях экономии квартиру, связано имя молодого студента, которого они приютили у себя. Им оказался Владимир Иванович Герье, будущий профессор всеобщей истории и основатель Московских высших женских курсов.

Во времена Каткова архаический период был еще мало разработан наукой, так что вполне можно сказать — Михаил Никифорович шел непроторенной дорогой. Досократовская философия сохранилась в разрозненных фрагментах, нередко труднодоступных истолкованию и противоречивых. Новизна труда Каткова состояла в переносе акцента в изучении древнейших философских школ с внешних различий и оценок их заслуг, с позиций категориального аппарата современной ему науки, на понимание смысла и внутреннего единства философии той эпохи[447]. Подобный подход позволял представить досократовскую философию не как случайно запечатленный набор различных школ, но единой философской системой, где «все системы и школы как одно целое, они взаимно друг друга уяснят и восполнят»[448].

Изданное отдельной брошюрой позже, в 1853 году, исследование М. Н. Каткова заинтересовало научное-литературное сообщество, которое незамедлительно отреагировало несколькими рецензиями. Одна была опубликована в мартовском номере «Отечественных записок» в 1854 году. Рецензент ставил в заслугу автору блестяще написанные очерки об отдельных представителях досократовской философии, «ясность, отчетливость, простоту и силу» стиля изложения мыслей. «Непонятный доселе древнейший период греческой философии теперь разъяснен окончательно, и наука должна произносить имя Каткова с благодарностью», — отмечал рецензент[449]. Другой отзыв, принадлежавший профессору Московской духовной академии В. И. Лебедеву, напечатал погодинский «Москвитянин». Он расходился с предыдущим рецензентом в выводах и оценках. К достоинствам работы были отнесены авторские объяснения «с знанием дела», превосходный и весьма дельный критико-филологический разбор. Однако в конечных выводах отмечалась поспешность в издании труда и возможность «сделать несравненного более того, что сделал» автор[450].

Катков отпарировал ему тем, что уличил в незнакомстве с источниками, множестве передержек и натяжек и отверг даже похвалы рецензента. «Есть ли какие-нибудь достоинства в моем труде или нет, мой рецензент так же мало мог усмотреть и оценить их, как и недостатки этого труда»[451].

Своеобразный итог дискуссии подвел Н. Г. Чернышевский. Он воздал должное достоинствам труда Каткова, отмечая вводимый в научный оборот материал, полноту и основательность. Правда, на его взгляд, очерки, которым отдавалась пальма первенства в изучении истории древнегреческой философии, были лишены новизны, поскольку за несколько лет до того А. И. Герценом была опубликована статья по сходному предмету «Письма об изучении природы».

Через сорок лет в печати вновь появились ссылки на «Очерки» Каткова. С. Н. Трубецкой в примечаниях к своей диссертации характеризовал произведение как «весьма незначительное, бессвязное и фантастическое, написанное к тому же туманно и тяжело»[452]. Катков, разбирающий заключения софистов, был изобличен как софист русского самодержавия. «Всякий государственный строй имеет своих идеалистов, своих теоретиков и практиков, — резюмировал Трубецкой, — всякий имеет и своих софистов»[453]. Надо сказать, что Катков действительно воспринял и в дальнейшей деятельности активно применял идею софистов об употреблении мышления для служения не высшим теоретическим целям, а как средство для практических целей.

В. С. Соловьёв признал отзыв автора «Метафизики.» слишком беспощадным. По его мнению, в «Очерках.» «виден писатель выдающийся». Однако попытка применить «потенции» Шеллинговой философии в такой области, где им нет никакого места, выглядела странной по замыслу и неудачной в исполнении, когда «весьма самоуверенно и бесцеремонно» подгонялся к ней исторический материал, без вникания в его действительное содержание и значение[454].

Бессвязной, хотя и блистательной в силе назвал статью Каткова B. В. Розанов[455].

Причина, почему мы так подробно остановились на характеристике исследования Каткова, заключается в тех методологических и содержательных особенностях высказанных научных подходов, которые более полно раскрылись во всей последующей общественно-политической и просветительской деятельности Каткова. Рассмотрение истории мысли как целостного единого процесса со свойственными ему внутренними противоречиями прослеживается уже в анализе идейного опыта греческих философов. «Возможности всего будущего обособления и разнообразия» на примере изучения идеальных моделей общества и государства демонстрировали приемлемые и неприемлемые пути развития, в том числе и для России.

Сам Катков в описываемый период продолжал оставаться адъюнктом Московского университета, но без определенной должности и жалования. Современники отмечают, что держался он с отменным достоинством, студенты выражали сочувствие его положению[456]. Шевырёв ходатайствовал удержать Каткова в звании исправляющего должность экстраординарного профессора при ученых трудах по случаю празднования в 1855 году столетнего юбилея Московского университета. Петербургский университет предложил Каткову должность адъюнкта по кафедре русской словесности, но тот отказался. Министр народного просвещения, когда ему сообщили о затруднительном положении Каткова, обещал подыскать Каткову место, которое «и вознаградит, и удовлетворит» его[457].

Но снова дельным советом очень помог граф Строганов. Он предлагал Каткову, что только на первый взгляд могло показаться необычным, искать место цензора, которое было более надежным, чем мечты, возможно несбыточные, о иной должности. При появлении в университете подходящей вакансии Катков, по мнению Строганова, мог легко снова перейти к преподавательской деятельности[458].

Именно в этом направлении и собирался двигаться дальше Михаил Никифорович, как неожиданно в начале 1851 года освободилась вакансия редактора университетской газеты «Московские ведомости». Событию предшествовала забавная история. В Москве с гастролями на масленичной неделе в феврале 1851 года выступала известная танцовщица Фанни Эльслер. Редактор университетской газеты «Московские ведомости» Хлопов так увлекся балериной, что после одного из представлений с букетом цветов сопровождал гостью в гостиницу и посвятил ей восторженную статью в газете. О происшествии этом стало известно попечителю Московского учебного округа Назимову, сменившему в этой должности Строганова. Не помогли и родственные связи редактора с ректором Московского университета. Хлопову пришлось оставить заведование газетой, а его обязанности предложили исполнять Каткову.

В Москве по этому случаю ходили шуточные стихи:

В те дни, когда Владимир Хлопов,

«Ведомостями» заправлял,

Он, не щадя фигур и тропов,

В них вздор частенько помещал.

Молчал Назимов и крепился;

Когда ж узнал, что он влюбился

В Иродиаду наших дней,

Он был ужасно озадачен —

И дольше вытерпеть не мог.

Тут им в редакторы назначен

И философ, и филолог,

Притом и жизни преисправной, —

И он газету поднял справно…[459]

Несколькими годами позднее Михаил Никифорович усматривал провиденциальный характер случившегося: «Журнальное поприще не было произвольно избрано мною, меня вывело на него стечение обстоятельств, в которых я вижу некоторое для себя указание»[460].

Вступив в заведование редакцией, Катков не торопился менять редакционную политику. Газета выходила три раза в неделю, по вторникам, четвергам и субботам, в 9 часов утра и состояла из нескольких разделов: «Постановления и распоряжения правительства», «Внутренние известия», включающий ученые диспуты, публичные лекции, которые в последние годы правления Николая I практически прекратили печататься, и публикации университета, «Иностранные известия», «Литературный отдел». Политические новости передавались в виде перепечатывания сообщений петербургских изданий без каких-либо комментариев. В приложении помещались разнообразные казенные и частные объявления.

Катков смог оживить газету, в частности, он коренным образом обновил литературный отдел, где печатались оригинальные и переводные художественные произведения, научно-популярные статьи. Здесь, например, были напечатаны «Материалы для биографии» Пушкина (цикл статей П. И. Бартенева (1854)), заслужившие высокую оценку П. А. Вяземского. К началу редакторской деятельности Каткова у газеты числилось 7 тысяч подписчиков, к 1855 году их количество возросло до 15 тысяч. Московский университет был услышан даже в самых отдаленных уголках России. Катков предпринял ряд попыток технически преобразовать газету: увеличился ее объем, в годы Крымской войны подписчикам, хоть и нерегулярно, но доставлялся специальный листок, чтобы оперативно информировать подписчиков о событиях на театре военных действий.

Новое место редактора дало жалованье в 2000 рублей с прибавкой по 25 копеек с подписчика, а также казенную квартиру в корпусе университетской типографии на Страстном бульваре — его постоянный адрес в Москве, ставший известным всей России. Князь В. П. Мещерский вспоминал, что жилище Михаила Никифоровича напоминало неприступную крепость, «внутри которой, где-то зарытый в своих бумагах всех видов и закрытый для всех глаз, сидел отшельник издатель „Московских Ведомостей“ и вел оживленную беседу с шумевшим около него миром.»[461].

Доступ в кабинет Каткова был один из самых курьезных. Попасть в него с парадного подъезда было невозможно. Выбегавший лакей смотрел на посетителя с удивлением, всем видом говоря, как вообще могла в голову прийти мысль — звонить и спрашивать Каткова. В ответ всегда звучало неизбежное — «дома нет». «Надо было пройти двором, зайти в маленькую темную дверь и по узенькой черной лестнице добраться до старенькой, разорванной клеенкою обитой двери, затем очутиться в темненькой какой-то каморке, там наткнуться на какого-то сторожа и от него узнать: что и как?»[462] Когда посетитель попадал в «никогда не ремонтировавшуюся комнату, с столами и стульями, на которых сидели два человека, изображавшие собою контору редакции», на вопрос «как увидеть издателя?» вырастала фигура Н. Н. Воскобойникова, секретаря Каткова, и решалось, «предстанете ли вы или не предстанете перед ним самим». Сквозь лабиринты комнат наконец можно было добраться до кабинета и заметить «отсутствие всякого удобства, всякого комфорта и всякой роскоши; в простом, старом суконном халате сидел Катков с гранками перед ним на столе»[463]. Бывая не раз у Каткова, Мещерский вспоминал, что никогда не видел его спокойным или апатичным. Всегда он находился «под влиянием какой-нибудь доминантной ноты и в настроении увлеченном», так что предмет разговора и живой интерес беседы «закипал вмиг, когда вы садились перед ним»[464].

В описываемый нами период изменения произошли и в личной жизни Михаила Никифоровича. 1850 год начался тяжело для Каткова. В самом начале января скончалась его матушка Варвара Акимовна, горячо и беззаветно любившая сына, воспитавшая его в православной вере, в уважении к традициям и культуре России и давшая ему прекрасное начальное образование.

А в 1853 году Катков женился на княжне Софье Петровне Шаликовой, дочери известного поэта и литератора Петра Ивановича Шаликова, с которым удивительным образом переплетались жизненные нити. В браке родилось девять детей.

О самой Софье Петровне Катковой сохранились весьма нелестные воспоминания. Ее называли тщедушной, некрасивой, необразованной особой, «образование ее не шло далее умения болтать по-французски», с претензиями, которых было «очень много, и самых невероятных»[465]. Недоумевая по поводу выбора Каткова, Ф. И. Тютчев иронично замечал, что тот решил «mettre son esprit a la diette»[466]. Вопреки общему мнению Лев Николаевич Толстой отмечал: «Они за нее стыдятся, а она умнее их всех, она мать»[467].

Сам Катков пребывал в любви и спокойном удовлетворении от своего брака. «Нужно ли мне говорить тебе, что мысль моя и мое сердце неразлучны с тобою? — писал он жене. — Что тобой я живу, дышу и страдаю. Всё, что со мною случается, всё, о чем мне думается или что меня тревожит, чем болею, — всё приходит к тебе, мой ангел, и пополняется тобою»[468].

Наступивший 1855 год тоже принес перемены. Начало года было ознаменовано печальными событиями — 18 февраля скончался император Николай I. Катков служил тогда чиновником особых поручений VI класса (коллежский советник, полковник) при министре народного просвещения, выйдя в июле 1854 года из состава университетских преподавателей. Время, по его мнению, благоприятствовало возобновлению хлопот по организации нового периодического издания. 29 мая 1855 года Катков подал прошение министру просвещения А. С. Норову ходатайствовать о позволении императора на новое периодическое издание. Прошение представляло подробное изложение программы будущего издания.

В обстановке отстаивания свободы печати, когда, по словам М. П. Погодина, «нашею официальною ложью, отчетами министров, обществ и проч., нашею охолощаемою печатью заслонилась совершенно наша жизнь, и мы решительно все находимся или в страшном заблуждении или в ужасном невежестве»[469], появление журналов, которые знакомили бы читающую публику с тем, что составляет важность текущего момента, имело серьезное значение. Катков выступал сторонником широкой конкуренции среди периодических изданий в России, указывая, что «обширное соревнование» отвечает интересам и читающей публики, и правительства, делая возможной «литературу не как слабый отпрыск иностранных литератур, но как коренное, свое земное, оригинальное развитие»[470]. Идеология печатного органа отвечала содействию развития «народного самопознания», «чтобы всё более и более прояснялся собственно русский взгляд на вещи; чтобы русский ум так же сверг с себя иго чуждой мысли, как уже сверг иго чуждого слова».

Катков предполагал издавать журнал под названием «Русский летописец» с периодичностью раз в неделю, два раза или один раз в месяц, сообразно условиям. Наряду с ним предполагался выпуск ежедневного листка «Текущие известия» «Русского летописца», в котором должны были печататься «правительственные постановления и распоряжения, известия о военных действиях и событиях в политическом мире, краткие заметки, литературные и городские новости, объявления о выходе книг и т. п.»[471].

Характеризуя программу журнала, Катков выделял в будущем издании два отдела — политический и литературный. Политический отдел содержал бы те же известия, что размещались в ежедневном листке. Здесь же могли печататься оригинальные произведения частных лиц, посвященные международным событиям. В литературный отдел предполагалось включить произведения изящной словесности, научные и критические статьи, призванные заинтересовать читателей достижениями русской и зарубежной науки и показать ее новые пути развития, библиографию, местные новости о всех заметных происходящих явлениях. Авторы публикуемых материалов должны были руководствоваться нравственным чувством. «Мелкий, пустой и раздражительный анализ, дагерротипное копирование ежедневных явлений, без глубины опыта, без животворной мысли, тщеславное фразерство без убеждения, без сердца, — всё подобное по возможности не только не будет допускаемо на страницы „Русского летописца“, но и будет вообще преследуемо в литературе»[472].

Проект не встретил принципиальных возражений со стороны министра просвещения, который направил его на экспертизу в Московский учебный округ, присовокупляя похвальный отзыв статс-секретаря Блудова. Тем не менее сомнения вызывал вопрос о совмещении должности редактора «Московских ведомостей» и нового журнала без ущерба для университетского издания. Заключение правления университета было отрицательным, полагавшим, что университет понесет ущерб, если «Московские ведомости» лишатся исключительного права «печатания в Москве всех постановлений и распоряжений правительства, равно как и политических известий», а сам редактор не сможет успешно редактировать университетскую газету и «Текущие известия» «Русского летописца». Также правление опасалось «конфликта интересов», связанного с необходимостью поднимать новый журнал и развивать редактируемую Катковым газету «Московские ведомости».

«Если б я был крепостной человек университета, — сетовал Катков, — если б я был обязан навеки веков быть редактором его газеты, то, конечно, мог бы естественно возникнуть этот вопрос». Но, добавлял Катков, «слава Богу, я не нахожусь в таком положении»[473].

Попечитель Московского учебного округа солидаризировался с мнением правления: он категорически не допускал издания конкурирующей с «Ведомостями» ежедневной вечерней газеты и готов был в крайнем случае позволить издавать Каткову журнал, ограничив его научно-литературным отделом[474].

Дело уже грозило закончиться провалом, и в канцелярии министерства была заготовлена бумага, объявлявшая Каткову, что «дозволения на испрашиваемое им новое периодическое издание дано быть не может»[475]. Но вмешался князь Пётр Андреевич Вяземский, назначенный товарищем министра просвещения, человек, близкий к графу Блудову. Он предложил министру, собиравшемуся лично осмотреть Московский учебный округ, не отвергать прошения Каткова, не переговорив с самим Михаилом Никифоровичем. Вяземский предлагал преобразовать «Московские ведомости» в ежедневную газету, чему и сам университет не противился. «Московский университет, — утверждал князь Вяземский, — имеет все средства возвысить и упрочить ученое и литературное достоинство подобной газеты, которая, несомненно, сделалась бы лучшею русскою газетой»[476].

Катков во время встречи с министром А. С. Норовым в Москве ввиду сложности вопроса просил разделить обе части своего ходатайства с тем, чтобы решение по одной просьбе было принято независимо от решения по второй. Он заявлял, что готов пожертвовать изданием ежедневного листка, если это поможет положительному разрешению вопроса о журнале. Более того, чтобы ускорить рассмотрение дела, он предлагал «вместо дозволения основать новый журнал» предоставить ему «право возобновить в Москве недавно прекратившийся „Сын Отечества“»[477], таким образом придать основанию нового журнала вид возобновления старого, но под измененным названием[478].

Новый вариант, предложенный Катковым, приобрел поддержку министра просвещения. Министр был готов дать согласие на издание предложенного Катковым нового журнала без прибавления ежедневного листка. Но оставался ряд вопросов, требующих урегулирования. Совмещение редактором нового журнала обязанностей по заведованию «Московскими ведомостями» по-прежнему рассматривалось как неприемлемое занятие. Каткову пришлось согласиться оставить дело, которому он отдал несколько лет, дело, приносившее стабильный доход, в пользу нового предприятия, успех которого не был гарантирован. На должность редактора «Ведомостей» он рекомендовал своего сотрудника Валентина Фёдоровича Корша.

Второй важнейший вопрос касался периодичности выпуска издания. Главное управление цензуры ограничивало периодичность издания одним или двумя выпусками в месяц. Попытки Каткова добиться разрешения на еженедельные выпуски оказались тщетными. «Смею думать, что если программа моя признана согласною с видами правительства и сам я заслужил его доверие, — констатировал Катков, добиваясь решения вопроса, — то все другие обстоятельства издания могут иметь важность только для редактора и для тех лиц, которые стали бы поддерживать его своими трудами и средствами»[479].

Третье обстоятельство касалось названия будущего журнала. Цензура считала невозможным, чтобы «Русский летописец» высказывал свои мнения и рассуждения о политических и военных событиях в разделе «Летопись». Предлагалось давать «лишь связный выбор известий сего рода из периодических изданий, в России выходящих». Годом ранее цензура отказала в подобной же просьбе издателям «Современника» Панаеву и Некрасову[480]. Очевидно, эти изменения в программе предполагаемого журнала заставили Каткова просить об изменении названия будущего издания на «Русский вестник».

Обсуждение практической стороны журнала было завершено, и дело направили на утверждение императору Александру II. На докладе о дозволении коллежскому советнику М. Н. Каткову издавать журнал «Русский вестник» государь 31 октября 1855 года начертал: «С<огласе>н». В жизни Каткова и в истории русской публицистики началась новая эпоха.

Новое периодическое издание вышло в 1856 году под названием «Русский вестник». Журнал с таким названием был известен ранее. В 1808–1820 годах и в 1824 году одноименный журнал издавался С. Н. Глинкой. В 1841 году журнал «Русский вестник» выходил под редакцией Н. И. Греча. По словам Белинского, «журнал ничего нового не сказал и не сделал», наполнялся статьями «сухими и не журнальными». Один раз пустился в философию, «но зато с большим успехом»[481]. Совсем другое лицо приобрел «Русский вестник» М. Н. Каткова (1856–1887). Особенностью нового журнала, по словам Н. А. Любимова, явилось то, что журнал этот, «будучи учено-литературным, как и все прочие выходящие у нас журналы, есть вместе с тем издание политическое»[482].

В «Русском вестнике» с 1856 года сосредоточились все лучшие силы русской писательской, гуманитарной и научной интеллигенции. Издание отличала надпартийность, на страницах соседствовали самые непримиримые противники: и лидеры славянофильства, и лидеры западничества. Доверие к делу Каткова испытывали все мыслящие и творческие люди, озабоченные прежде всего общим направлением и ходом реформ в России.

Уже в первые годы функционирования издания в «Русском вестнике» были опубликованы «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина, произведения П. И. Мельникова-Печерского, С. Т. Аксакова, И. А. Гончарова, А. Н. Майкова, А. Н. Плещеева, А. А. Фета, Ф. И. Тютчева, труды Ф. И. Буслаева, И. Е. Забелина, С. М. Соловьёва, других историков и филологов. Сам М. Н. Катков в первых номерах журнала за 1856 год начал публикацию своего исследования о Пушкине.

За короткий срок «Русский вестник» стал ведущим литературно-художественным и общественно-политическим периодическим изданием и оставался таковым на протяжении тридцати лет. За участие в нем шло своеобразное соревнование между авторами. И. С. Тургенев признавался в одном из писем А. И. Герцену, что другого подобного журнала в России просто не существовало. Он опубликовал у Каткова, с которым у него в течение жизни складывались сложные отношения, романы «Накануне» (1860), «Отцы и дети» (1862), «Дым» (1867). В журнале печатались «Казаки» (1863), «Война и мир» (1865–1869), «Анна Каренина» (1875–1877) Л. Н. Толстого. Увидели свет на страницах «Русского вестника» романы и повести Н. С. Лескова «На ножах» (1870–1871), «Соборяне» (1872), «Запечатленный ангел» (1873). Ф. М. Достоевский почти все свои романы, за исключением «Подростка», передавал для печати в «Русский вестник».

Дело было в сопричастном духовном поиске, столь свойственном русской культуре. «Русский вестник» актуализировал ту полемику, которая многие годы велась на литературном поприще представителями разных лагерей, и сыграл большую роль в формировании общественного мнения против нигилистов в русской журналистике 1860-х годов и общественно-политической жизни России.

В своем безапелляционном отношении к идеологическим и политическим противникам, безоговорочном и бескомпромиссном отрицании «отрицателей» Михаил Никифорович Катков объединил на страницах своих изданий разных людей под знаменем борьбы за общественное мнение и воспитание ценностно-мировоззренческой культуры молодого поколения 1850–80-х годов.

Заключение

Недавно Феде пришло в голову сказать, что вдруг Катков умер. — «Ну, что ж, как вдруг мы прочтем в газетах, что вот такого-то числа умер Михаил Никифорович Катков. Ну, что мы тогда будем делать?» Меня эта мысль до того поразила, что мне решительно это представляется, и я почти с ужасом берусь за «Московские ведомости».

Понедельник, 12 августа/31 июля. А. Г. Достоевская. Дневник 1867 года

В оценках консервативного течения русской мысли специалисты всё чаще склонны переносить акцент с «реакции», «ретроградства», противопоставления социальному прогрессу на представление его как многопланового феномена жизни пореформенной России. Реконструируются модели построения общества[483], в том числе модель русского пореформенного консерватизма, внедряются разнопорядковые критерии классификации основных течений общественно-политического движения XIX века — допустимая мера национального обновления и выдвигаемый общественный идеал[484]. Формируется концепция патриотизма российского консерватизма. Ученые ведут дискуссии вокруг смежных взаимообусловленных понятий «консервативный либерализм» — «либеральный консерватизм», «стабильность для реформ» — «реформы для стабильности», «государственный национализм» — «монархизм», «охранительство» — «европеизация», о соотношении понятий «имперское» и «национальное», традиционализма и модернизации[485].

Развитие взглядов человека, признанного своеобразным «эталоном» консерватора, «государственным деятелем без государственной должности», побуждает исследователей углубиться в вопросы методологии и эволюции русского консерватизма[486]. В результате некогда привычный образ «идеолога национализма и самодержавия», «крайнего консерватора», «махрового контрреволюционера» или «дьявола русской литературы»[487] трансформируется и приобретает более сдержанные, взвешенные и даже апологетические интерпретации[488].

Понимание сложной диалектики становления личности человека выводит сегодня за рамки классификаций и известного угла зрения историков, философов, социологов, антропологов, филологов, культурологов, педагогов. Они продолжают диалог и осмысление онтологических, историософских и антропологических проблем, инициированные теми, кто открывал целые направления в русской культуре и общественном движении, чьи идеи и концепции не представляли собой нечто застывшее и незыблемое.

Современные переиздания, посвященные Каткову, обилие посвященных ему научных исследований, диссертаций, монографий и статей отправляют нас к дискуссии, начатой Н. А. Бердяевым: был ли первый политический публицист консерватизма мыслителем, философом консерватизма или только эмпирическим консерватором[489]. Позиция Каткова, остающаяся по сей день предметом непрекращающихся размышлений, может быть глубже понята при обращении к годам юности и взросления, когда происходит формирование М. Н. Каткова именно как мыслителя.

Ключевой в его воззрениях и всей дальнейшей деятельности была идея личности — центральная в либеральной идеологии — главным творцом истории и культуры оставался человек. Размышления о человеке разворачивались на страницах художественных и научных произведений, поглощаемых юными умами, переносились в кипящую творчеством жизнь кружков, которые объединяли молодых людей, где за обсуждениями и критикой шла «проба пера».

Понимание человека в качестве онтологической идеи вовлекало их в незримую дискуссию, что представляет собой человек. Действительно ли он — «вещь в себе», ноумен, непознаваемый и для себя сущий, в себе самом имеющий высшую цель существования. Или моральное живое существо с живыми чувствами, руководствующееся своими склонностями, страстями и вожделениями, феноменальное явление и бесконечная вселенная. Есть ли место в бесконечной вселенной неким высшим принципам, нравственному абсолюту, Богу или всё дозволено? Над этой проблемой думали мыслящие люди XIX века.

Литература того времени в России фактически была социологией и проповедью, историософией и эстетическим трактатом. Она стремилась понять свое время, откликнуться на злобу дня, перешагнув свое десятилетие и даже свой век[490]. Не случаен в предреформенные и пореформенные десятилетия особенный рост количества книг, а главное — спрос на них. Реальная действительность середины XIX века стала ярким отражением слов Белинского, что «книга — есть жизнь нашего времени»[491]. Книги в ходу были самые разнообразные, преимущественно беллетристика; исключение составлял сам Виссарион Григорьевич, сочинения которого в библиотеках спрашивались более всего, как впоследствии и «Русский вестник», конкурирующий с «Современником» на первых строчках среди наиболее популярных и востребованных в библиотеках журналов[492].

Набор сухой информации и отвлеченные теории не делают человека человеком, как свидетельствует русская литература XIX века, обращаясь к теме «маленького человека». Ум, обремененный заботами жизнеобеспечения, порою отчужденный от нравственного смысла своего существования, всегда может себя обмануть, оправдывая жестокое и безнравственное отношение необходимостью.

Н. Бердяев писал, что вся задача в том, чтобы в этом бушующем мировом потоке, требующем приложения огромной духовной энергии, «уцелел образ человека, образ народа и образ человечества»[493]. С этим вызовом на все времена столкнулся и молодой Катков. «В публике господствует хаос мнений, пестрота вкуса, способность обольщаться взглядами спекулянтов и ничтожными явлениями. Какая всему этому причина? — вопрошал знаменитый В. Г. Белинский. — Отвечать не трудно: с одной стороны, недостаток внутренних интересов в обществе, с другой — недостаток солидного, прочного, основанного на науке образования. <…> У нас как будто никто и не понимает, что без изучения глубокого и напряженного, без наукообразного развития эстетического чувства нельзя понимать поэзии; что непосредственное чувство без размышления и вникания ни к чему не ведет, кроме личных предубеждений.»[494].

Два редактора и публициста, издателя, литературных критика олицетворяли разные направления литературного и общественного дискурса. Это была страница истории развития двух разных традиций, литературных и общественно-политических, в жизни России, когда молодыми людьми уже велась борьба за сердца людей. Непростая дилемма, вовлёкшая в живой водоворот идей и действий общественно-политическую мысль XIX века, — формирование державного, имперского или секулярного, нигилистического сознания, олицетворяющего борьбу не только за свободу личности, но и против государства, традиций, культурного значения того русского государственного проекта, который сложился в российской истории к XIX веку, — жива и сегодня, а потому нельзя миновать опыт и идеи наших мыслителей.

Разные общественные силы формируют свое разное, подчас диаметрально противоположное ценностное мировосприятие. Поэтому, когда, казалось бы, высшие духовно-нравственные ценности должны быть общими для всех людей, для каждого человека как разумного и духовного существа в отдельности, в действительности обнаруживается обратное. Духовность снижается под натиском самого человека. Идейное наследие «золотого века», частицу в которое внес и Михаил Катков, актуально и по сей день, поскольку выполняет познавательно-просветительскую, нравственно-преобразующую и эстетическую функции, побуждая критически разбираться в природе творчества, выборе поступков и мотивов, определяющих выбор человеком своей личной и гражданской позиции.

Способность познавать самого себя, законы собственного развития позволяет, на наш взгляд, ставить цели этому развитию. Самоидентификация и самопознание, индивидуализированные во времени, приводят к освоению собственного своего бытия и овладению им. В этом процессе происходит онтогенез личности, рождение и развитие «человека в человеке» (М. М. Бахтин), когда человек через свою духовность и в формах этой духовности осознает, воспринимает, ощущает себя как личность. Создание образа собственного самобытного «Я» в конечном итоге и приводит к пониманию места человека в окружающем мире, создает условия для самостоятельного ответственного выбора жизненной позиции, дает силу противостоять разрушающим действиям в любых жизненных обстоятельствах, сохранить свое внутреннее «самостоянье человека», позволяет построить прочные мотивы и барьеры для поступков.

Идея личности получит дальнейшее развитие у зрелого Каткова, когда он будет возвращать внимание российской элиты к решению актуальных проблем государства, показывать высшей бюрократии и всей российской элите ее истинное призвание и предназначение. Великие реформы, затронувшие все стороны жизни общества, нашли горячий отклик и поддержку в Каткове как патриоте и гражданине. На страницах возглавляемых им изданий он будет обличать уродливые явления и глубокие проблемы, которыми оборачивались преобразования под руководством безответственных либеральных реформаторов. Своими действиями, а часто бездействием они дискредитировали реформы и наносили непоправимый ущерб национальным интересам страны и ее будущему.

Вопросы создания национального конкурентоспособного с Европой образования, защиты государственных интересов внутри страны и на внешнеполитической арене, богатство возможностей подданных государя и Отечества — станут важнейшими в поле зрения знаменитого публициста. Катков по-своему прочитывал и понимал историю Отечества, прикладывая все силы к формированию национального сознания и обеспечению государственного единства Российской империи.

Удивительным образом произошедший в творчестве и деятельности этого выдающегося общественного деятеля консервативно-либеральный синтез, обобщение двух идеологий показывает сложный, неоднозначно оцениваемый процесс становления национально мыслящей интеллигенции, думающей в первую очередь о русских интересах. Поэтому можно согласиться с теми исследователями, кто полагает, что сути своих взглядов Катков не менял[495].

Подчеркнем, что Катков осуществлял имперский проект как один из путей модернизации страны в интересах ее внутренней стабильности и статуса великой державы. Образ Каткова как идеолога имперского сознания и просветителя запечатлен таковым многими современниками и воспринимается подобным образом и нами, его потомками.

«Береги честь смолоду» — по-прежнему эти слова А. С. Пушкина обращены к наследникам родной культуры, делающим сегодня свой внутренний выбор, творцам современности и будущего.

Список источников и литературы

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 1718 (М. Н. Катков). Оп. 1. Д. 2, Д. 9, Д. 15.

Научно-исследовательский отдел Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ). Ф. 120 (М. Н. Катков). К. 10. Ед. хр. 25, 58; К. 49. Ед. хр. 27; К. 53. Ед. хр. 7, 18. Ф. 70 (В. И. Герье). К. 94. Ед. хр. 11.

Аврус А. И. История российских университетов. Очерки. М.: Московский общественный научный фонд, 2001. 85 с.

Адрес-календарь жителей Москвы на 1846 г. / Сост. К. Нистремом. М.: Тип. С. Селивановского, 1846–1852.

Аксаков И. С. Наше знамя — русская народность / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2008. 640 с.

Аксаков И. С. О письмах В. Г. Белинского к К. С. Аксакову // Русь. 1881. № 8 (3 января).

Аксаков К. С. Воспоминания студентства 1832–1835 годов // Русские мемуары. Избранные страницы (1826–1856). М.: Правда, 1990. С. 92–116.

Аксаков К. С. Ты древней славою полна, или Неистовый москвич. М.: Русский мир, 2014. 548 с.

Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII — первой половины XIX в. М.: Знак, 2005. 432 с.

Андроников И. Л. Лермонтов. Исследования и находки. М.: Художественная литература, 1977. 648 с.

Анненков П. В. Николай Владимирович Станкевич. Переписка его и биография. М.: Тип. Каткова и К°, 1857. 395 с.

Анненков П. В. Путевые записки // Парижские письма. М.: Наука, 1983. С. 234–280.

Бакунин М. А. Собрание сочинений и писем: В 4 т. Т. 2, 4. М: Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1934–1935.

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 т. Т. 7–11, 14. СПб.: Изд-во Погодина и Стасюлевича, 1888–1910.

Бахарева Е. П. Русская социокультурная утопия XIX в.: Философский анализ: Автореф. дис… канд. филос. наук: 09.00.13 / Е. П. Бахарева; Моск. гос. техн. ун-т им. Н. Э. Баумана. М., 2004. 23 с.

Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 2, 4, 9. М.: Художественная литература, 1976–1982.

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 11, 12. М.: Изд-во АН СССР, 1953–1959.

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков // Бердяев Н. А. Собрание сочинений. Т. 5. Париж: YMCA-Press, 1997. 578 с.

Бердяев Н. А. Русская идея // Русская литература. 1990. № 2. С. 85–133.

Бердяев Н. А. Судьба России. СПб.: Азбука, 2016. 411 с.

Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры, искусства: В 2 т. Т. 2. М.: Лига, Искусство, 1994. 508 с.

Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета 12 января 1855 года / Под ред. С. П. Шевырёва. Ч. I. М.: Унив. тип., 1855. 520 с.

Блок А. А. Собрание сочинений: В 8 т. / Под общ. ред. В. Н. Орлова. Т. 5. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1962.

Бондаренко В. В. Вяземский. М.: Молодая гвардия, 2014. 688 с.

Боткин В. П. Неизданная переписка. 1851–1869: По материалам Пушкинского дома и Толстовского музея / В. П. Боткин, И. С. Тургенев; приготовил к печати Н. Л. Бродский. М.; Л.: Academia, 1930. 350 с.

Боткин В. П. Статьи. М.: РГБ, 2012.

Бузина Т. В. Достоевский: динамика судьбы и свободы. М.: РГГУ, 2011. 348 с.

Брутян А. Л. М. Н. Катков. Социально-политические взгляды. М.: Диалог МГУ, 2001. 159 с.

Бураков Ю. Н. Под сенью монастырей московских. М.: Московский рабочий, 1991. 285 с.

Буслаев Ф. И. Мои воспоминания. М.: В. Г. фон Бооль, 1897. 387 с.

Буслаев Ф. И. Мои досуги: Воспоминания. Статьи. Размышления. М.: Русская книга, 2003. 608 с.

Буслаев Ф. И. Эпизоды из истории Московского университета // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. СПб.: Росток, 2012. С. 412–420.

Валуев Д. А. Начала славянофильства / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2010. 368 с.

Ванеян С. С. Катков М. Н. // Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. Т. 2. М.: Советская энциклопедия, 1992.

Васькин А. А. В поисках лермонтовской Москвы. К 200-летию со дня рождения М. Ю. Лермонтова. М.: Спутник+, 2014. 319 с.

Велижев М. Б. L'affaire du telescope: письма С. Г. Строганова С. С. Уварову (октябрь 1836 г.) // Пушкинские чтения в Тарту 4. Пушкинская эпоха. Проблемы рефлексии и комментария: Материалы международной конференции. Тарту, 2007. С. 301–317.

Виттекер Ц. X. Граф Сергей Семенович Уваров и его время. СПб.: Академический проект, 1999. 350 с.

Воспоминания П. И. Бартенева // Российский архив (История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.). Вып. 1. М.: ТРИТЭ, Российский архив, 1991. С. 47–95.

Выскочков Л. В. Николай I. М.: Молодая гвардия, 2003. 693 с.

Вяземский П. А. Полное собрание сочинений: В 12 т. Т. 7. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1882. 514 с.

Гайм Р. Вильгельм фон Гумбольдт. Описание его жизни и характеристика / Пер. с нем. М.: Едиториал УРСС, 2004. 544 с.

Галахов А. Д. Воспоминания о журнальном сотрудничестве М. Н. Каткова в 1839 и 1840 годах // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. СПб.: Росток, 2012. С. 265–280.

Георгиевский А. И. Мои воспоминания и размышления // Русская старина. 1915. Т. 163. № 9. С. 414–442.

Георгиевский А. И. Мои воспоминания и размышления // Русская старина. 1916. Т. 165. № 3. С. 454–459.

Герцен А. И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4, 5. М.: Правда, 1975.

Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 1–3, 5, 9. М.: Изд-во АН СССР, 1954–1965.

Гершензон М. О. Избранное. Молодая Россия. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. 592 с.

Герштейн Э. Г. Отклики современников на смерть Лермонтова: (По неопубликованным материалам архивов Елагиных, Булгаковых, Каткова и Самариных) // М. Ю. Лермонтов: Статьи и материалы / Под ред. И. Л. Мещерякова. М.: Соцэкгиз, 1939. 88 с.

Гильфердинг А. Ф. О филологической деятельности покойного А. С. Хомякова // Алексей Степанович Хомяков в воспоминаниях, дневниках, переписке современников / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2015. С. 144–152.

Гнеденко В. М. Журнал «Московский наблюдатель» в 1835–1837 годах. Историософские взгляды русских шеллингианцев: Автореф. дис… канд. филол. наук: 10.01.10 / В. М. Гнеденко; Моск. гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. М., 2004. 22 с.

Гоголь Н. В. Материалы и исследования / Под ред. В. В. Гиппиуса. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. 187 с.

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. / Гл. ред. И. Л. Мещеряков. Т. 8, 10. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952.

Гоголь Н. В. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М.: Русская книга, 1994. 779 с.

Гончаров И. А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 7. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1954. 504 с.

Горбачева В. Н. Молодые годы Тургенева (по неизданным материалам). Казань: Изд. Тургеневской комиссии, 1926. 47 с.

Т. Н. Грановский и его переписка: В 2 т. Т. 2. М.; Берлин: Директ-Медиа, 2016. 503 с.

Григоров А. А. Из истории костромского дворянства. Кострома, 1993. 472 с.

Гулыга А. В. Шеллинг. М.: Т-во «Соратник», 1994. 315 с.

Деревягина Е. В. «Московские ведомости» М. Н. Каткова (1863–1887) в русском литературном процессе: Автореф. дис… канд. филол. наук: 10.01.01 / Е. В. Деревягина; Новгород. гос. ун-т им. Ярослава Мудрого. Великий Новгород, 2004. 18 с.

Диссон Ю. А. Московский университетский благородный пансион в системе народного просвещения России конца XVIII — первой трети XIX века // Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета: Материалы. Т. 2. М., 2005.

Долгова С. Р., Михайлова Н. И. «Края Москвы, края родные.» А. С. Пушкин и Москва. М.: Вече, 2013. 319 с.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 15, 26, 28. Л.: Наука, 1972–1990.

Дроздов И. И. Князь Владимир Сергеевич Голицын // Русский архив. 1887. Т. 25. Кн. 2. № 7. С. 364–370.

Дубина В. С. В поисках утраченного смысла: значение понятий консерватизм и либерализм в русской общественной мысли второй половины XIX века // Эволюция консерватизма: европейская традиция и русский опыт: Материалы международной научной конференции. Самара, 26–29 апреля 2002 г. 302 с.

Жихарев М. И. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве // Пётр Яковлевич Чаадаев. М.: Русский мир, 2008. С. 340–401.

Запольский М. В. Из истории общественных течений в России. Киев: Изд. Ив. Ив. Самоненко, 1910. 333 с.

Зеньковский В. В. История русской философии: В 2 т. Т. I. Ч. 2. Л.: Эго, 1991. 278 с.

Иванова Т. А. Москва в жизни и творчестве М. Ю. Лермонтова. М.: Московский рабочий, 1949. 211 с.

Из воспоминаний М. А. Дмитриева // Пётр Яковлевич Чаадаев. М.: Русский мир, 2008. С. 469–472.

Из воспоминаний Ф. П. Еленева. Магистерский диспут Грановского // Русский архив. 1889. Т. 8. С. 564–568.

Из Записной книжки «Русского архива»: М. И. Катков // Русский архив. 1912. № 3. С. 445–451.

История России в XIX веке. Дореформенная Россия. М.: Центр-полиграф, 2001. 589 с.

Кантор В. К. Санкт-Петербург: Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М.: РОССПЭН, 2008. 542 с.

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях / Предисл., подгот. текста и примеч. Ю. С. Пивоварова. М.: Наука, 1991. 127 с.

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Повести. М.: Правда, 1982. 608 с.

Карташов Н. А. Жизнь Станкевича. М.: У Никитских ворот, 2014. 352 с.

Катков М. Н. // Русский биографический словарь / Под ред. А. А. Половцова. Т. 8. СПб.: Тип. Гл. упр. уделов, 1897. С. 548.

Катков М. Н. // Энциклопедический словарь. Т. 23. М.: Изд. Русского библиографического института Гранат, 1914. Стб. 620.

Катков М. Н. Возрастание стремления к единой вселенской Церкви // Московские ведомости. 1869. 16 января. № 13.

Катков М. Н. Идеология охранительства / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2009. 800 с.

Катков М. Н. Империя и крамола. М.: Фонд ИВ, 2007. 430 с.

Катков М. Н. Истинный либерализм, меры, принимаемые властями в Царстве Польском, и старообрядцы в Западном крае [Электронный ресурс] // Московские ведомости. 1863. 12 июня. № 103. URL: http://dugward.ru/library/katkov/katkov_istinniy_liberalizm.html. (Дата обращения: 15.05.2015).

Катков М. Н. Очерки древнейшего периода греческой философии // Пропилеи. Кн. 1. М., 1851. Отд. 1. С. 305–359.

Катков М. Н. Песни русского народа // Отечественные записки. 1839. Т. 4. № 6. С. 1–24; № 7. С. 25–92.

Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1, 3, 4, 6. СПб.: Росток, 2010–2012.

Киреевский И. В. Критика и эстетика. М.: Искусство, 1979. 439 с.

Китаев В. А. От фронды к охранительству: из истории русской либеральной мысли 50-60-х годов XIX века. М.: Мысль, 1972. 288 с.

Комаровская А. Ю. Ф. Самарин. Университетские годы // Богословский сборник. Вестник Православного Свято-Тихоновского богословского института (ПСТБИ). Вып. 7. М.: Изд-во ПСТБИ, 2001.

Консерватизм в России и мире: прошлое и настоящее: Сб. науч. трудов: В 3 ч./ Под ред. А. Ю. Минакова. Воронеж: Изд-во Воронеж. гос. ун-та, 2001–2004.

Корнилов А. А. Годы странствий Михаила Бакунина. Л.; М.: Госиздат, 1925. 590 с.

Корнилов А. А. Михаил Никифорович Катков (1818–1887) // История русской литературы XIX в.: В 5 т. / Под ред. Д. И. Овсянико-Куликовского, при ближайшем участии А. Е. Грузинского и П. И. Сакулина. Т. 5. М.: Мир, 1911. С. 118–133.

Корнилов А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. Из истории русского романтизма. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1915. 722 с.

Котов А. Э. «Современная нефеодальная монархия»: русская консервативная печать конца XIX века в поисках национальной идеологии // Тетради по консерватизму. 2015. № 4. С. 130–146.

Котов А. Э. «Царский путь» Михаила Каткова: идеология бюрократического национализма в политической публицистике 1860-1890-х гг. СПб.: Владимир Даль, 2016. 487 с.

Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М.: Новое литературное обозрение, 2000. 504 с.

Кругликова О. С. Публицистика и общественная деятельность М. Н. Каткова: Публицист и власть. Saarbrücken: LAP Lambert Academic Publishing, 2011. 208 с.

Кудрявцев П. Н. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М.: Изд. тип. А. А. Карцева, 1887. 635 с.

Кузьмина И. В., Лубков А. В. Князь Шаховской. М.: Молодая гвардия, 2008. 362 с.

Кузьминов П. А. Д. С. Кодзоков: общественный деятель, чиновник и реформатор // Схiдний свiт. 2013. № 2–3.

Кулешов В. И. Отечественные записки и литература 40-х годов XIX века. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1958. 402 с.

Купцов И. В. Род Строгановых. Челябинск: Каменный пояс, 2005. 224 с.

Куфаев М. Н. История русской книги в XIX веке. М.: Пашков дом, 2003. 360 с.

Левандовский А. А. Т. И. Грановский в русском общественном движении. М.: Изд-во МГУ, 1989. 258 с.

Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. М.: ЛЕНАНД, 2014. 621 с.

Леонтьев П. М. О классицизме, европеизме и народности. М.: [б. и.], 1847. 16 с. Леонтьев П. М. О поклонении Зевсу в Древней Греции. М.: УРСС, 2012. 360 с.

Летопись жизни и творчества И. С. Тургенева: (1818–1858) / Сост. Н. С. Никитина; отв. ред. В. Н. Баскаков. СПб.: Наука-СПБ, 1995. 482 с.

Либеральный консерватизм: история и современность: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. М.: РОССПЭН, 2001. 384 с.

Лотман Ю. М. Карамзин. СПб.: Искусство-СПБ, 1997. 872 с.

Лубкова Е. Я. Жизнь и судьба князя Фёдора Петровича Шаховского. М.: Прометей, 2005. 175 с.

Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслуга. По документам и личным воспоминаниям. СПб.: Общественная польза, 1889. 359 с.

Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2014. С. 206–533.

М. А. Бакунин: pro et contra: Антология. СПб.: РХГА, 2015. 1050 с.

Мандельштам О. Э. «Выпрямительный вздох»: Стихи, проза. Ижевск: Удмуртия, 1990. 528 с.

Мануйлов В. Летопись жизни и творчества Лермонтова. Л.: Художественная литература, 1964. 608 с.

Маркелов Е. В. Пути исканий русской интеллигенции: оформление охранительной концепции М. Н. Каткова [Электронный ресурс] // URL: http://observer.materik.ru/observer/N10-12_96/10-12_21.HTM (Дата обращения: 8.03.15).

Мартин А. Просвещенный метрополии Созидание имперской Москвы, 1762–1855 / Пер. с англ. И. Эдельмана. М.: Новое литературное обозрение, 2015. 448 с.

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 132–182.

Машинский С. И. Кружок Н. В. Станкевича и его поэты // Поэты кружка Н. В. Станкевича. Н. В. Станкевич, В. И. Красов, К. С. Аксаков, И. П. Клюшников. М.; Л.: Советский писатель, 1964. С. 5–70.

Меньшиков М. О. Выше свободы: Статьи о России. М.: Современный писатель, 1998. 464 с.

Мещерский В. П. Мои воспоминания. М.: Захаров, 2003. 864 с.

Милютин Д. А. Воспоминания. 1816–1843. М.: Российский архив, 1997. 494 с.

Минаева Н. В. Век Пушкина. М.: Собрание, 2007. 303 с.

Минаков А. Ю. Русский консерватизм в современной российской историографии: новые подходы и тенденции изучения // Отечественная история. 2005. № 6. С. 133–141.

М. Н. Катков — А. В. Никитенко, 7 июля 1855 г. // М. Н. Катков как редактор «Московских ведомостей» и возобновитель «Русского вестника»: (Письма его к А. В. Никитенко) / Сообщ. С. А. Никитенко // Русская старина. 1897. Т. 92. № 12. С. 571–589.

Модели общественного переустройства / Под ред. В. В. Шелохаева. М.: РОССПЭН, 2004. 607 с.

Москвитянин. 1854. № 10.

Московские ведомости. 1906. № 55.

Назарова Т. А. Общественно-политические взгляды Ю. Ф. Самарина. М.: Прометей, 1998. 178 с.

Неведенский С. Катков и его время. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1888. 569 с.

Несколько данных к истории книги барона М. А. Корфа «Жизнь графа Сперанского». Из бумаг академика А. Ф. Бычкова // Русская старина. 1902. № 1. С. 141–174.

Нечаева В. С. В. Г. Белинский. Жизнь и творчество 1836–1841. М.: Изд-во АН СССР, 1961. 391 с.

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 1. М.: Захаров, 2005. 604 с.

Нифонтов А. С. Россия в 1848 году. М.: Учпедгиз, 1949. 320 с.

Новиков А. В. Российские консерваторы М. Н. Катков, Д. А. Толстой, К. П. Победоносцев и самодержавие (середина XIX — начало XX в.). М.: Гос. ун-т упр., 2002. 107 с.

Новиков М. В., Перфилова Т. Б. Университетский устав 1835 г. // Ярославский педагогический вестник. 2012. Т. 1. (Гуманитарные науки). № 3. С. 11–20.

Новый И. Молодой Герцен: искания, идеи, образы, личность. М.: Советский писатель, 1980. 408 с.

Одоевский В. Ф. Русские ночи. Л.: Наука, 1975. 317 с.

Отечественные записки. 1854. № 3. Отд. 3.

О художнике (Из «Эстетики» Гегеля) / [перев.] с немец. М[ихаил] К[атков] // Отечественные записки. 1842. Т. 22. С. 72–84.

Павленко Н И. Михаил Погодин. М.: Памятники исторической мысли, 2003. 360 с.

Пажитнов Е. Родословная рода Михаила Никифоровича Каткова [Электронный ресурс] // URL: http://www.proza.ru/2014/12/28/1648. (Дата обращения: 31.05.2015).

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М.: Правда, 1988. 444 с.

Панаева (Головачёва) А. Я. Воспоминания. М.: Правда, 1986. 512 с.

Пассек Т. П. Воспоминания («Из дальних лет»): В 3 т. Т. 3. СПб.: А. Ф. Маркс, 1906.

Перевалова Е. В. Журнал М. Н. Каткова «Русский вестник» в первые годы издания (1856–1862). Литературная позиция. М.: Моск. гос. ун-т печати, 2010. 346 с.

Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Формирование системы университетского образования. Кн. 2. Ч. 2. М.: Государственный исторический музей, 1998. 388 с.

Пётр Чаадаев: pro et contra: Антология. СПб.: Изд-во РХГА, 1998. 880 с.

Пирумова Н М. Бакунин. М.: Молодая гвардия, 1970. 399 с.

Письма М. И. Каткова к А. И. Попову 1843–1857 / Сообщ. И. Ф. Эверлингом; прим. П. И. Бартенева // Русский архив. 1888. № 8. С. 480–499.

Питолина Н В. Пушкин и «Московский наблюдатель» // Пушкинский сборник: Сб. науч. трудов. Л.: Изд-во ЛГПИ им. А. И. Герцена, 1977. С. 86–98.

Полиевктов М. А. Николай I: Биография и обзор царствования. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1918. 95 с.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2-е. Т. 12. Отд. 1. СПб., 1838. № 10092. С. 206; № 10076. С. 198.

Полунов А. Ю. К. П. Победоносцев в общественно-политической и духовной жизни России. М.: РОССПЭН, 2010. 374 с.

Поляков М. Студенческие годы Белинского // Литературное наследство. Т. 56. М.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 303–436.

Полянская М. Иван Тургенев. Берлинский университет — царство мысли // Мнемозина. 2015. № 3. С. 69–86.

Прокопов Тимофей. Дуэль в Берлине. Бакунин — Катков: противостояние в письмах и свидетельствах [Электронный ресурс] // Иные берега. 2015. № 4 (40). URL: http://www.inieberega.rU/node/698#. (Дата обращения: 22.03.2016).

Прокопов Т. «Россия… в ней два императора: Александр II и Катков». Вехи судьбы охранителя консервативной государственности // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб.: Росток, 2010. С. 10–50.

Прокофьев В. А. Герцен. М.: Молодая гвардия, 1987. 400 с.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 6, 10. Л.: Наука, 1956–1962.

Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1974. 542 с.

Пушкин: Письма последних лет, 1834–1837 / Отв. ред. Н. В. Измайлов. Л.: Наука, 1969. 528 с.

Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка: В 2 т. СПб.: Вестник Европы, 1876.

Рамазанова Г. Г. Журнал «Московский наблюдатель»: эстетическая позиция и литературные публикации: Автореф. дис… д-ра филол. наук: 10.01.01 / Г. Г. Рамазанова; Моск. гос. обл. ун-т, 2012. 39 с.

Рамазанова Г. Г. Нравственно-религиозные взгляды В. Г. Белинского в период сотрудничества с журналом «Московский наблюдатель» // Истинный рыцарь духа: Статьи о жизни и творчестве В. Г. Белинского. М.: Прогресс-традиция, 2013. С. 236–255.

Репников А. В. Консервативные концепции переустройства России. М.: Academia, 2007. 519 с.

Репников А. В. Современная историография российского консерватизма // Консерватизм и традиционализм на Юге России. Южнороссийское обозрение Центра системных региональных исследований и прогнозирования ИППК при РГУ и ИСПИ РАН. Вып. 9. Ростов н/Д, 2002.

Розанов В. В. Полное собрание сочинений: В 35 т. / Отв. ред. К. А. Жулькова. Т. 3. СПб.: Росток, 2016. 925 с.

Розанов В. В. Суворин и Катков // Колокол. 1916. 11 марта.

Российская газета. 2006. 2 октября.

Российская газета. 2013. 31 октября.

Российские консерваторы. М.: Русский мир, 1997. 384 с.

Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М.: Прогресс-традиция, 2000. 439 с.

Руткевич А. М. Что такое консерватизм? М.; СПб.: Университетская книга, 1999. 224 с.

Самарины. Мансуровы. Воспоминания родных. М.: Изд-во ПСТБИ, 2001. 228 с.

Санькова С. М. Анализ ключевых проблем изучения российской политической истории XIX в. на основе историографии М. И. Каткова // Вестник Том. гос. унта. История. 2010. № 2 (10). С. 5–13.

Санькова С. М. Государственный деятель без государственной должности. М. И. Катков как идеолог государственного национализма. Историографический аспект. СПб.: Нестор, 2007. 300 с.

Санькова С. М. Михаил Никифорович Катков. В поисках места (1818–1856). М.: АПКиППРО, 2008. 223 с.

Свод законов Российской империи. СПб., 1842. Т. 3. С. 395.

Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т. 3. С. 563.

Сементковский Р. И. М. Н. Катков. Его жизнь и литературная деятельность. Биографический очерк. СПб.: Тип. Ю. Н. Эрлих, 1892. 80 с.

Сементковский Р. И. Михаил Катков, его жизнь и литературная деятельность // Воспоминания о Михаиле Каткове / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2014. С. 533–598.

Соболев Л. Литература на «злобу дня» // Критика 60-х годов XIX века. М.: ACT; Астрель, 2003. С. 3–20.

Соловьёв В. С. Несколько личных воспоминаний о Каткове // Соловьёв В. С. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1989. С. 626–634.

Соловьёв В. С. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 6. СПб.: Общественная польза, 1901–1907.

Соловьёв С. М. Избранные труды. Записки. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1983. 440 с.

Соловьёв С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других // Соловьёв С. М. Собрание сочинений: В 18 т. Т. 18. М.: Изд-во МГУ, 1995. С. 229–350.

Стенник Ю. В. Идея «древней» и «новой» России в литературе и общественно-политической мысли XVIII — начала XIX века. СПб.: Наука, 2004. 277 с.

Твардовская В. А. Идеология пореформенного самодержавия. М.: Наука, 1978. 279 с.

Тихонова Е. Ю. Русские мыслители о В. Г. Белинском (вторая половина XIX — первая половина XX в.). М.: Совпадение, 2009. 327 с.

Топоров В. Н. Странный Тургенев (Четыре главы). М.: РГГУ, 1998. 190 с.

Трубачев С. С. Предшественник и учитель Белинского // Исторический вестник. 1889. Т. 37. № 8. С. 307–330, 499–527.

Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. М.: Мысль, 2003. 589 с.

Тургенев в воспоминаниях современников: В 2 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1969. 582 с.

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 3. М.: Наука, 1978. 526 с.

Тяпин И. Н. Михаил Никифорович Катков и его философия истории // Социально-гуманитарные знания. 2005. № 2. С. 256–271.

Тяпин И. Н. Отражение идейно-концептуального наследия Московской Руси в философии истории российского политического консерватизма // Философия и общество. 2009. № 3. С. 153–164.

Федорова М. М. Традиционализм как антимодернизм // Полис: Политические исследования. 1996. № 2. С. 143–160.

Федорченко В. И. Свита российских императоров: В 2 кн. Кн. 2. М.: ACT; Красноярск: Издательские проекты, 2005. 533 с.

Фейербах Л. История философии: В 3 т. / Под общ. ред. М. М. Григорьяна. Т. 3. М.: Мысль, 1974. 486 с.

Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). Воспоминания. М.: Новости, 1991.460 с.

Фишер А. А. О ходе образования в России и об участии, какое должна принимать в нем философия. Речь, произнесенная в торжественном собрании Санкт-Петербургского университета. 20 сентября 1834 г. / Пер. с фр. СПб., 1835.

Фишер А. А. Сущность философии и отношение ее к авторитету // Журнал Министерства народного просвещения. 1845. № 45.

Хомяков А. С. Полное собрание сочинений: В 8 т. Т. 8. М.: Унив. тип., 1900. 482 с.

Цимбаев Н. И. Славянофильство: из истории русской общественно-политической мысли XIX века. М.: Государственная публичная историческая библиотека России, 2013. 447 с.

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 1, 2. М., 1991.

Через сорок лет [Об И. П. Клюшникове] // Русский вестник. 1883. № 2. С. 802–815.

Черепанова P. С. Пётр Чаадаев мифический и реальный // Общественные науки и современность. 2001. № 3. С. 102–109.

Чернавский М. Ю. Формирование консервативной политико-философской концепции М. Н. Каткова [Электронный ресурс] // URL: http://www.portalslovo.ru/history/35444.php?ELEMENT_ID=35444&PAGEN_1=2. (Дата обращения: 2.03.2015).

Чернов Н. Спасско-Лутовиновская хроника. 1813–1883. Б. м., 1999.

14 декабря 1825 года и его истолкователи (Герцен и Огарёв против барона Корфа). М.: Наука, 1994. 456 с.

Чичерин Б. Н. Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Москва сороковых годов. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1929. 294 с. (Записи прошлого. Воспоминания и письма / Под ред. С. В. Бахрушина и М. А. Цявловского).

Чичерин Б. Н. Воспоминания: В 2 т. Т. 1, 2. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 2010.

Шевырёв С. П. История Императорского Московского университета. Репринтное издание. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1998. 600 с.

Шереметьев С. Д. Мемуары графа С. Д. Шереметева. М.: Индрик, 2001. 735 с.

Шипилов С. Н. Эволюция идеологии русского пореформенного консерватизма: этнокультурные и политические аспекты: по произведениям М. Н. Каткова: Автореф. дис… канд. ист. наук: 07.00.02 / С. Н. Шипилов; Моск. гуманитар. ун-т. М., 2009. 24 с.

Щепкина А. В. Воспоминания. В доме и семье Станкевичей // Русские мемуары. Избранные страницы (1826–1856). М.: Правда, 1990. С. 383–395.

Щукинский сборник: Вып. 1-10. Вып. 1. М.: Отд-ние Имп. Рос. ист. музея им. имп. Александра III — Музей П. И. Щукина, 1902. 449 с.

Энгельс Ф. Шеллинг о Гегеле // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 41. М.: Госполитиздат, 1950. 602 с.

Fra S. Kierkegaard til P. J. Sprang. 8 januar 1842.

Harrison R. Notes of a nine years' residence in Russia, from 1844 to 1853. London, 1855.

Schelling im Spiegel seiner Zeitgenossen / hrsg. von Xavier Tilliette. Torino, 1974.

Varnhagen von Ense K. A. Tagebücher. Bd. 1. Leipzig etc., 1863.

Иллюстрации

Чухлома

Небольшой городок Костромской губернии, где прошли детские годы Михаила Каткова

Бутырский замок. Спроектирован М. Ф. Казаковым в 1784–1792 годах

Современный вид (Новослободская ул., 45)

Князь Пётр Иванович Шаликов (1768–1852). Портрет работы О. Кипренского. 1816–1819 гг.

Поэт, литератор, издатель. Его дочь Софья Петровна Шаликова (1832–1913) — будущая жена Михаила Никифоровича Каткова

Николай Михайлович Карамзин (1766–1826). Портрет работы А. Венецианова. 1828 г.

Иван Алексеевич Яковлев (1767–1846). Портрет маслом И. 3. Летунова. 1820-е гг.

Отец А. И. Герцена. Варвара Акимовна Каткова часто гостила в доме Герцена

Дом № 25 на Сивцевом Вражке. Фотография. 1975 г. Не сохранился

В 1830–1834 годах здесь проживал И. А. Яковлев со своим семейством

Дом № 27 на Сивцевом Вражке. Современный вид

В этот дом семья Яковлевых переехала в 1843 году. В настоящее время дом-музей А. И. Герцена

Тверской бульвар. Литография О. Кадоля. 1820-е гг.

Место прогулок и встреч близких друзей и родственников семьи Каткова

Алексей Степанович Хомяков (1804–1860). Автопортрет. 1830-е гг.

У А. С. Хомякова на Петровке (д. 3, стр. 2), Арбате (д. 23), в усадьбе на Собачьей площадке (в настоящее время улица Новый Арбат) часто бывал и гостил Михаил Катков

Михаил Григорьевич Павлов (1793–1840). Портрет неизвестного художника

Учредитель частного пансиона, в котором с 1831 года обучался Михаил Катков. Один из первых его учителей

Императорский Московский университет в 1820 году

В 1834–1838 годах в Московском университете учился М. Н. Катков

Император Николай I (1796–1855). Портрет работы Ф. Крюгера. 1839 г.

Граф Сергей Григорьевич Строганов (1794–1882). Портрет работы С. П. Юшкова. 1853 г.

Видный деятель отечественного просвещения и культуры. Московский генерал-губернатор. В 1835–1848 годах попечитель Московского учебного округа. Куратор Императорского Московского университета

Граф Сергей Семёнович Уваров (1786–1855). Портрет работы В. А. Голике. 1833 г.

Министр народного просвещения в 1833–1849 годах

Степан Петрович Шевырёв (1806–1864). Рисунок Э. А. Дмитриева-Мамонова. 1840-е гг.

Литературный критик. Историк литературы. Профессор Московского университета. Декан историко-филологического отделения философского факультета

Михаил Петрович Погодин (1800–1875). Литография. Фр. Шир. 1846 г.

Историк, издатель, редактор. Профессор Московского университета. Возглавлял кафедру российской истории

Николай Иванович Надеждин (1804–1856). Гравюра по рисунку неизвестного художника

Известный критик. Профессор Московского университета. Издатель «Телескопа» в 1831–1836 годах.

Литературно-общественный журнал «Телескоп»

В 1836 году в нем было опубликовано первое «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева

Пётр Яковлевич Чаадаев (1794–1856). Литография. 1840-е гг.

Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837). Портрет работы П. Ф. Соколова. 1836 г.

Однокурсник М. Н. Каткова Юрий Фёдорович Самарин (1819–1876)

Однокурсник М. Н. Каткова Фёдор Иванович Буслаев (1818–1897)

Акварель А. Ф. Максимова. Из серии картин по истории русской культуры — издание В. В. Думнова в Москве

В. Г. Белинский и его современники. «Кружок Станкевича»: М. Н. Катков, П. А. Ефремов, О. М. Бодянский, В. И. Красов, К. С. Аксаков, М. А. Бакунин, В. Г. Белинский, В. П. Боткин, И. П. Клюшников, Н. В. Станкевич, А. В. Кольцов

Николай Владимирович Станкевич (1813–1840). Акварель Л. Беккера. 1838 г.

Был душой и организатором философско-литературного кружка, объединившего студентов и выпускников Московского университета

Константин Сергеевич Аксаков (1817–1860)

Алексей Васильевич Кольцов (1809–1842). Гравюра П. Ф. Бореля с портрета работы К. А. Горбунова

Василий Петрович Боткин (1812–1869). Портрет работы К. А. Горбунова. 1840-е гг.

Виссарион Григорьевич Белинский (1811–1848). Акварельный портрет К. А. Горбунова. 1838 г.

Михаил Александрович Бакунин (1814–1876). Акварель неизвестного художника. 1838 г.

Мария Львовна Огарёва (ок. 1817–1853). Портрет работы П. Н. Орлова. 1844 г.

С 1836 года жена Н. П. Огарёва

Николай Платонович Огарёв (1813–1877). Портрет работы неизвестного автора. 1830-е гг.

Александр Иванович Герцен (1812–1870). Рисунок А. Л. Витберга. 1836 г.

Вид на Москву с Воробьёвых гор (20 августа 1839). Литография по рисунку А. Дюрана. 1845 г.

Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883). Акварель К. А. Горбунова. 1838–1839 гг.

Андрей Александрович Краевский (1810–1889). Портрет работы К. Турчанинова. 1845 г.

Журналист, редактор, издатель, в том числе журнала «Отечественные записки». В петербургских изданиях А. А. Краевского с 1839 года сотрудничал М. Н. Катков

Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841)

Личная встреча Михаила Каткова с поэтом состоялась в Петербурге в 1839 году

Иван Иванович Панаев (1812–1862). Рисунок К. А. Горбунова. 1850 г.

Писатель, литературный критик. Мемуарист. В квартире Панаева в доходном доме у Пяти углов часто останавливался М. Н. Катков, когда бывал в Петербурге

Павел Васильевич Анненков (1813–1887)

Литературный критик, историк литературы. Мемуарист. Находился с М. Н. Катковым в заграничной поездке в Берлин

Берлинский университет. Автолитография К. А. Горбунова. 1845 г.

Пассажирский пароход «Император Николай» у Черноморского побережья. Картина работы А. П. Боголюбова. 1840-1850-е гг.

Крушение корабля «Ингерманланд» 30 августа 1842 года у берегов Норвегии. Картина работы К. В. Круговихина. 1843 г.

Гегель (1770–1831)

Шеллинг (1775–1854)

Сёрен Кьеркегор (1813–1855)

Фридрих Энгельс (1820–1895)

Тимофей Николаевич Грановский (1813–1855). Портрет маслом П. 3. Захарова. 1830-е гг.

Коллега М. Н. Каткова по Московскому университету. Возглавлял кафедру всеобщей истории, декан историко-филологического факультета Московского университета

Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885). Фотография. 1850-е гг.

Коллега М. Н. Каткова по Московскому университету. Видный русский ученый, историк, правовед, публицист

Павел Михайлович Леонтьев (1822–1874)

Доктор римской словесности Московского университета. Ближайший соратник М. Н. Каткову, соучредитель «Русского вестника» и соиздатель «Московских ведомостей»

П. М. Леонтьев и М. Н. Катков

Кабинет М. Н. Каткова в квартире при редакции «Московских ведомостей» в здании Университетской типографии на Страстном бульваре. Гравюра Ю. Барановского. Журнал «Нива», № 32, 1887 г.

Примечания

1

Корнилов А. А. Михаил Никифорович Катков (1818–1887) // История русской литературы. XIX в.: В 5 т. / Под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 5. М., 1911. С. 130.

2

Корнилов А. А. Михаил Никифорович Катков (1818–1887) // История русской литературы. XIX в.: В 5 т. / Под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 5. М., 1911. С. 127.

3

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 165.

4

Соловьёв В. С. Несколько личных воспоминаний о Каткове // Соловьёв В. С. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1989. С. 633.

5

Бердяев Н. А. Судьба России. М., 2016.

6

Бердяев Н. А. Русская идея // Русская литература. 1990. № 2. С. 98.

7

Катков М. Н. Песни русского народа // Отечественные записки. 1839. Т. 4. № 6. С. 3.

8

Там же. № 7. С. 66.

9

Там же. С. 60.

10

Розанов В. В. Суворин и Катков // Колокол. 1916. 11 марта.

11

См.: Кантор В. К. Санкт-Петербург: Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М., 2008. С. 339.

12

Здесь и далее все даты русской истории приводятся по юлианскому календарю.

Некоторые издания указывают и другие даты дня и года рождения Каткова — 6 ноября 1817 или 1 (13) февраля 1818 г. См.: Ванеян С. С. Катков М. Н. // Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. Т. 2. М., 1992; Прокопов Т. «Россия. в ней два императора: Александр II и Катков». Вехи судьбы охранителя консервативной государственности // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 11. В дореволюционных изданиях, как правило, указывается 1 ноября 1818 г. См.: Катков М. Н. // Русский биографический словарь / Под ред. А. А. Половцова. Т. 8. СПб., 1897. С. 548; Катков М. Н. // Энциклопедический словарь. Изд. Русского библиографического института Гранат. Т. 23. Стб. 620. М., 1914. В сборнике под редакцией С. П. Шевырёва «Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета 12 января 1855 года» (М., 1855. Ч. I. С. 381) дата рождения М. Н. Каткова указана как 1 ноября 1818 года. По свидетельству близкого товарища и многолетнего сотрудника Каткова Н. А. Любимова, содержание своей биографии Катков составил сам. См.: Любимов Н. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 220. Встречающиеся разночтения вызваны, на наш взгляд, недоразумениями разного рода.

13

Из Записной книжки «Русского архива»: М. Н. Катков // Русский архив. 1912. № 3. С. 450.

14

Письма М. Н. Каткова к А. Н. Попову / Сообщ. И. Ф. Эверлинг; прим. П. И. Бартенева // Русский архив. 1888. № 8. С. 490.

15

Григоров А. А. Из истории костромского дворянства. Кострома, 1993. С. 352.

16

В августе 2009 г. Костромская область отмечала свое 65-летие. По этому случаю в области были устроены народные гуляния. В Чухломе в них участвовали старушки-веселушки: М. И. Каткова, О. Н. Костромова. URL: http://www.admgalich.ru/index.php?id=2062&Itemid=24&option=com_content&task=view (Дата обращения: 22.03.15).

17

Евгений Пажитнов. Родословная рода Михаила Никифоровича Каткова [Электронный ресурс] // URL: http://www.proza.ru/2014/12/28/1648. (Дата обращения: 31.05.2015); Шереметев С. Д. Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 387.

18

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату// Русский вестник. 1897. № 8. С. 133–134.

19

НИОР РГБ. Ф. 120. К. 53. Ед. хр. 18. Л. 1 об.

20

Пассек Т. П. Воспоминания («Из дальних лет»). 2-е изд. Т. 3. СПб., 1906. С. 288.

21

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 133.

22

Пассек Т. П. Воспоминания («Из дальних лет»). С. 291.

23

Маркелов Е. В. Пути исканий русской интеллигенции: оформление охранительной концепции М. Н. Каткова [Электронный ресурс] // URL: http://observer.materik.ru/observer/N10-12_96/10-12_21.HTM (Дата обращения: 8.03.15).

24

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 159.

25

Пассек Т. П. Воспоминания («Из дальних лет»). 2-е изд. Т. 3. СПб., 1906. С. 296–297.

26

Из Записной книжки «Русского архива»: М. Н. Катков // Русский архив. 1912. № 3. С. 450.

27

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. С. 132.

28

НИОР РГБ. Ф. 120. К. 53. Ед. хр. 18. Л. 1.

29

Катков М. Н. Письма к Александру II и Александру III // Идеология охранительства. М., 2009. С. 709.

30

Цит. по: Бузина Т. В. Достоевский: динамика судьбы и свободы. М., 2011. С. 293.

31

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 133.

32

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1975. С. 28.

33

Пассек Т. П. Воспоминания («Из дальних лет»). 2-е изд. Т. 3. СПб., 1906. С. 289.

34

Там же.

35

Пассек Т. П. Воспоминания («Из дальних лет»). 2-е изд. Т. 3. СПб., 1906. С. 290–291.

36

Санькова С. М. Михаил Никифорович Катков. В поисках места (1818–1856). М., 2008. С. 23.

37

Пассек Т. П. Воспоминания («Из дальних лет»). 2-е изд. Т. 3. СПб., 1906. С. 287–288.

38

Там же. С. 291.

39

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 161.

40

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату// Русский вестник. 1897. № 8. С. 133–134.

41

Бураков Ю. Н. Под сенью монастырей московских. М., 1991. С. 175.

42

Санькова С. М. Михаил Никифорович Катков. В поисках места (1818–1856). М., 2008. С. 21.

43

Российская газета. 2013. 31 октября.

44

Мартин А. Просвещенный метрополии Созидание имперской Москвы, 1762–1855. М., 2015. С. 175, 248.

45

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 10. 1958. С. 125.

46

Вяземский П. А. Полное собрание сочинений: В 12 т. Т. 7. СПб., 1878–1896. С. 172.

47

Васькин А. А. В поисках лермонтовской Москвы. К 200-летию со дня рождения М. Ю. Лермонтова. М., 2014. С. 126.

48

Долгова С. Р., Михайлова Н. И. «Края Москвы, края родные.» А. С. Пушкин и Москва. М., 2013. С. 197.

49

Катков М. Н. Заслуга Пушкина // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 699. (Впервые: Московские ведомости. 1880. 6 июня. № 155. Особое прибавление к выпуску газеты).

50

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России. М., 1991. С. 35.

51

Катков М. Н. Запрещение цензурою «Записки о новой и древней России» Карамзина // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. С. 632. (Впервые: Московские ведомости. 1870. 24 декабря. № 278).

52

Минаева Н. В. Век Пушкина. М., 2007. С. 129.

53

Цит. по: Стенник Ю. В. Идея «древней» и «новой» России в литературе и общественно-политической мысли XVIII — начала XIX века. СПб., 2004. С. 243.

54

Минаева Н. В. Век Пушкина. М., 2007. С. 69.

55

Лубкова Е. Я. Жизнь и судьба князя Фёдора Петровича Шаховского. М., 2005. С. 22.

56

Лотман Ю. М. Карамзин. СПб., 1997. С. 303.

57

История России в XIX веке. Дореформенная Россия. М., 2001. С. 398.

58

14 декабря 1825 года и его истолкователи (Герцен и Огарёв против барона Корфа). М., 1994. С. 280.

59

Там же. С. 347.

60

Чернов Н. Спасско-Лутовиновская хроника. 1813–1883. Б. м., 1999. С. 29, 31.

61

Катков М. Н. Письма к Александру II и Александру III // Идеология охранительства. М., 2009. С. 709.

62

В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка. 1851–1869. М., 1930. С. 278.

63

Григоров А. А. Из истории костромского дворянства. Кострома, 1993. С. 141.

64

Катков М. Н. Письма к Александру II и Александру III // Идеология охранительства. М., 2009. С. 709–710.

65

Там же. С. 730.

66

Неведенский С. Катков и его время. СПб., 1888. С. 24.

67

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 5. М., 1975. С. 121.

68

Нович И. Молодой Герцен: искания, идеи, образы, личность. М., 1980. С. 18.

69

Там же. С. 18–19.

70

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1975. С. 51.

71

Там же. С. 58.

72

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 5. М., 1975. С. 121.

73

Там же. Т. 4. С. 58.

74

Нович И. Молодой Герцен: искания, идеи, образы, личность. М., 1980. С. 24.

75

Цит. по: Топоров В. Н. Странный Тургенев (Четыре главы). М., 1998. С. 15.

76

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 3. М., 1979. С. 402–403.

77

Твардовская В. А. Идеология пореформенного самодержавия. М., 1978.

78

Российская газета. 2006. 2 октября.

79

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 15. Л., 1972–1990. С. 195.

80

Любезно сообщено автору его другом Р. Н. Шарыповым.

81

Мартин А. Просвещенный метрополии Созидание имперской Москвы, 1762–1855. М., 2015. С. 315.

82

Мартин А. Просвещенный метрополис: Созидание имперской Москвы, 1762–1855. М., 2015. С. 315–316.

83

Полунов А. Ю. К. П. Победоносцев в общественно-политической и духовной жизни России. М., 2010. С. 202.

84

Катков М. Н. Истинный либерализм, меры, принимаемые властями в Царстве Польском, и старообрядцы в Западном крае [Электронный ресурс] // Московские ведомости. 1863. 12 июня. № 103. URL: http://dugward.ru/library/katkov/katkovjstmmyjiberalizm.html. (Дата обращения: 15.05.2015).

85

Селезнев Ф., Смолин М. Великий страж Империи // Катков М. Н. Империя и крамола. М., 2007. С. 397.

86

Милютин Д. А. Воспоминания. 1816–1843. М., 1997. С. 82.

87

Из воспоминаний А. В. Станкевича. Катков // НИОР РГБ. Ф. 70. К. 94. Ед. хр. 11. Л. 1.

88

Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 88.

89

Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Формирование системы университетского образования. М., 1998. Кн. 2. Ч. 2. С. 18.

90

Диссон Ю. А. Московский университетский благородный пансион в системе народного просвещения России конца XVIII — первой трети XIX века // Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Материалы. Т. 2. М., 2005. С. 207.

91

Цит. по: Диссон Ю. А. Указ. соч. С. 208.

92

Иванова Т. А. Москва в жизни и творчестве М. Ю. Лермонтова. М., 1949. Прим. 352.

93

Цит. по: Иванова Т. А. Указ. соч. Прим. 346.

94

Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М., 2000. С. 129.

95

Цит. по: Цимбаев Н. И. Славянофильство: из истории русской общественно-политической мысли XIX века. М., 2013. С. 374–375.

96

Станкевич А. В. Из воспоминаний. Катков // НИОР РГБ. Ф. 70. К. 94. Ед. хр. 11. Л. 1.

97

Любимов Н. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 221.

98

Кузьминов П. А. Д. С. Кодзоков: общественный деятель, чиновник и реформатор // Схiдний свiт. 2013. № 2–3. С. 28.

99

Андроников И. Л. Лермонтов. Исследования и находки. М., 1977. С. 509.

100

Кузьминов П. А. Д. С. Кодзоков: общественный деятель, чиновник и реформатор. С. 28–29.

101

Андроников И. Л. Лермонтов. Исследования и находки. М., 1977. С. 515.

102

Там же.

103

Там же. С. 512.

104

Хомяков А. С. Сочинения. Т. VIII. Письма. М., 1900. С. 40.

105

Цит. по: Валуев Д. А. Начала славянофильства. М., 2010. С. 5.

106

Хомяков А. С. Д. А. Валуев // Валуев Д. А. Начала славянофильства. С. 334.

107

Цит. по: Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 302.

108

Там же.

109

Письма А. С. Хомякова Ю. Ф. Самарину // Валуев Д. А. Начала славянофильства. М., 2010. С. 344.

110

Цит. по: Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 158.

111

Там же. С. 157.

112

Цит. по: Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 158–159.

113

Бондаренко В. Вяземский. М., 2014. С. 338.

114

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 2. М., 1991. С. 72–73.

115

Тяпин И. Н. Отражение идейно-концептуального наследия Московской Руси в философии истории российского политического консерватизма // Философия и общество. 2009. № 3. С. 160.

116

Тяпин И. Н. Михаил Никифорович Катков и его философия истории // Социально-гуманитарные знания. 2005. № 2. С. 263.

117

Бердяев Н. А. К. Леонтьев — философ реакционной романтики // Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры, искусства: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 247.

118

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков // Бердяев Н. А. Собрание сочинений. Т. 5. Париж, 1997. С. 191.

119

Поляков М. Студенческие годы Белинского // Литературное наследство. Т. 56. М., 1950. С. 310.

120

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1975. С. 144.

121

Буслаев Ф. И. Мои досуги: Воспоминания. Статьи. Размышления. М., 2003. С. 21.

122

Цит. по: Комаровская А. Ю. Ф. Самарин. Университетские годы // Богословский сборник. Вестник Православного Свято-Тихоновского богословского института (ПСТБИ). Вып. 7. М., 2001. С. 273–274.

123

Аврус А. И. История российских университетов. Очерки. М., 2001. С. 22.

124

Буслаев Ф. И. Мои досуги: Воспоминания. Статьи. Размышления. М., 2003. С. 24–26.

125

Аксаков К. С. Воспоминания студентства 1832–1835 годов // Русские мемуары. Избранные страницы (1826–1856). М., 1990. С. 92–93.

126

Там же. С. 93.

127

Буслаев Ф. И. Мои досуги: Воспоминания. Статьи. Размышления. М., 2003. С. 27.

128

Чичерин Б. Н. Воспоминания: В 2 т. Т. 1. М., 2010. С. 153.

129

Купцов И. В. Род Строгановых. Челябинск, 2005. С. 114–117; Федорченко В. И. Свита российских императоров: В 2 кн. Кн. 2. М., 2005. С. 305.

130

Цит. по: Новиков М. В., Перфилова Т. Б. Университетский устав 1835 г. // Ярославский педагогический вестник. 2012. № 3. Т. I (Гуманитарные науки). С. 12.

131

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1975. С. 101.

132

Шевырёв С. П. История Императорского Московского университета. Репринтное издание. М., 1998. С. 468–469.

133

Любимов Н. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 222.

134

Сементковский Р. Михаил Катков, его жизнь и литературная деятельность // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 541.

135

НИОР РГБ. Ф. 120. П. 10. Ед. хр. 58. Л. 1–1 об.

136

Чичерин Б. Н. Воспоминания: В 2 т. Т. 1. М., 2010. С. 153.

137

Гончаров И. А. Воспоминания // Гончаров И. А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 7. М., 1954. С. 207.

138

Цит. по: Павленко Н. И. Михаил Погодин. М., 2003. С. 79.

139

Соловьёв С. М. Избранные труды. Записки. М., 1983. С. 267.

140

Велижев М. L'affaire du telescope: письма С. Г. Строганова С. С. Уварову (октябрь 1836 г.) // Пушкинские чтения в Тарту 4. Пушкинская эпоха. Проблемы рефлексии и комментария: Материалы международной конференции. Тарту, 2007. С. 306.

141

Соловьёв С. М. Избранные труды. Записки. М., 1983. С. 268.

142

В 1861 г. С. Г. Строганов рассказывал М. А. Корфу, что летом 1834 г. встречал Пушкина у М. М. Сперанского и присутствовал при их беседе об «Истории Пугачёвского бунта». См.: Русская старина. 1902. № 1. С. 150.

143

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 137.

144

Сементковский Р. Михаил Катков, его жизнь и литературная деятельность // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 537.

145

Любимов Н. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 222.

146

Любимов Н. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014.

147

Сементковский Р. Михаил Катков, его жизнь и литературная деятельность // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 537.

148

Шевырёв С. П. История Императорского Московского университета. М., 1998. С. 506.

149

Письмо П. А. Шувалова М. Н. Каткову от 1 октября 1866 г. // ГА РФ. Ф. 1718. Оп. 1. Д. 9. Л. 2.

150

Черновик письма М. Н. Каткова П. А. Шувалову// ГА РФ. Ф. 1718. Оп. 1. Д. 2. Л. 6 об.

151

Анненков П. В. Николай Владимирович Станкевич. Переписка его и биография. М., 1857; Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка. СПб., 1876.

152

Сементковский Р. Михаил Катков, его жизнь и литературная деятельность // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 538.

153

Гершензон М. О. История молодой России // Избранное. Молодая Россия. М., 2015. С. 85.

154

Машинский С. И. Кружок Н. В. Станкевича и его поэты // Поэты кружка Н. В. Станкевича. Н. В. Станкевич, В. И. Красов, К. С. Аксаков, И. П. Клюшников. М.; Л., 1964. С. 5–70.

155

Карташов Н. А. Жизнь Станкевича. М., 2014. С. 224.

156

Аксаков И. С. О письмах В. Г. Белинского к К. С. Аксакову // Русь. 1881. № 8 (3 января). С. 14–15.

157

Щепкина А. В. Воспоминания. В доме и семье Станкевичей // Русские мемуары. Избранные страницы (1826–1856). М., 1990. С. 383.

158

Из воспоминаний А. В. Станкевича. Катков // НИОР РГБ. Ф. 70. Кор. 94. Ед. хр. 11. Л. 2.

159

Через сорок лет [Об И. П. Клюшникове] // Русский вестник. 1883. № 2. С. 802–803.

160

Бакунин М. А. Собрание сочинений и писем: В 4 т. Т. 2. М., 1934. С. 244.

161

Катков М. Н. Несколько дополнительных слов к характеристике Кольцова // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 306.

162

Аксаков К. С. Воспоминания студентства 1832–1835 годов // Русские мемуары. Избранные страницы (1826–1856). М., 1990. С. 99.

163

Там же. С. 98–99.

164

Жихарев М. И. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве // Пётр Яковлевич Чаадаев. М., 2008. С. 386; Герцен А. И. Михаил Бакунин // М. А. Бакунин: pro et contra: Антология. СПб., 2015. С. 38, 900.

165

Письма К. С. Аксакова // Аксаков К. С. Ты древней славою полна, или Неистовый москвич. М., 2014. С. 244–245.

166

Из воспоминаний А. В. Станкевича. Катков // НИОР РГБ. Ф. 70. К. 94. Ед. хр. 11. Л. 2.

167

Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка. СПб., 1876. С. 125.

168

Белинский В. Г. Письма 1829–1848 годов // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 84.

169

Корнилов А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. Из истории русского романтизма. М., 1915. С. 451.

170

Катков М. Н. Несколько дополнительных слов к характеристике Кольцова // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 304–305.

171

Катков М. Н. Василий Петрович Боткин // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 626–627.

172

Бакунин М. А. Собрание сочинений и писем: В 4 т. Т. 4. М., 1935. С. 291.

173

Меньшиков М. О. Выше свободы: Статьи о России. М., 1998. С. 396–397.

174

Зеньковский В. В. История русской философии. Т. I. Ч. 2. Л., 1991. С. 45.

175

Там же. С. 42.

176

Трубачев С. С. Предшественник и учитель Белинского // Исторический вестник. 1889. Т. 37. № 8. С. 319.

177

Лемке М. К. Чаадаев и Надеждин // Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. М., 2014. С. 400.

178

Там же. С. 402.

179

Жихарев М. И. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве // Пётр Яковлевич Чаадаев: Сборник. М., 2008. С. 390.

180

Там же.

181

Буслаев Ф. И. Мои воспоминания. М., 1897. С. 20.

182

Буслаев Ф. И. Мои воспоминания. М., 1897. С. 20.

183

См.: Велижев М. L'affaire du telescope: письма С. Г. Строганова С. С. Уварову (октябрь 1836 г.) // Пушкинские чтения в Тарту 4. Пушкинская эпоха. Проблемы рефлексии и комментария: Материалы международной конференции. Тарту, 2007. С. 301–317.

184

Из воспоминаний М. А. Дмитриева // Пётр Яковлевич Чаадаев: Сборник. М., 2008. С. 471.

185

Лемке М. К. Чаадаев и Надеждин // Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. М., 2014. С. 448.

186

Тихонова Е. Ю. Русские мыслители о В. Г. Белинском (вторая половина XIX — первая половина XX в.). М., 2009. С. 228.

187

Карташов Н. А. Жизнь Станкевича. М., 2014. С. 237–238.

188

Лемке М. К Чаадаев и Надеждин // Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. М., 2014. С. 423.

189

Корнилов А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. Из истории русского романтизма. М., 1915. С. 412.

190

Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка. СПб., 1876. С. 156.

191

Корнилов А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. Из истории русского романтизма. М., 1915. С. 382.

192

Лемке М. К Чаадаев и Надеждин // Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. М., 2014. С. 375.

193

Пирумова Н. М. Бакунин. М., 1970. С. 27.

194

Жихарев М. И. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве // Пётр Яковлевич Чаадаев: Сборник. М., 2008. С. 386.

195

Корнилов А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. Из истории русского романтизма. М., 1915. С. 619.

196

Там же. С. 617, 619.

197

Катков М. Н. Песни русского народа // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 91.

198

Корнилов А. А. Михаил Никифорович Катков (1818–1887) // История русской литературы XIX в.: В 5 т. / Под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 5. М., 1911. С. 120.

199

Шереметьева О. Г. Надписи и отметки на книгах библиотеки Чаадаева // Пётр Чаадаев: pro et contra. СПб., 1998. С. 46.

200

См. подробнее: Кузьмина И. В., Лубков А. В. Князь Шаховской. М., 2008. С. 318–327.

201

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 2. М., 1991. С. 91–92.

202

Черепанова Р. С. Пётр Чаадаев мифический и реальный // Общественные науки и современность. 2001. № 3. С. 102.

203

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 527.

204

Там же. С. 535, 536.

205

Там же. С. 517–521.

206

Катков М. Н. Возрастание стремления к единой вселенской Церкви // Московские ведомости. 1869. 16 января. № 13.

207

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 391.

208

Ермичёв А., Златопольская А. Пётр Яковлевич Чаадаев в русской мысли. Опыт историографии // Пётр Чаадаев: pro et contra. СПб., 1998. С. 3.

209

Пушкин А. С. Письмо П. Я. Чаадаеву, 19 октября 1836 г. Петербург // Пушкин: Письма последних лет, 1834–1837. Л., 1969. С. 154 (оригинал — фр.); 156 (перевод).

210

Щукинский сборник. Вып. I. М., 1902. С. 298.

211

Шевырёв С. П. История Императорского Московского университета. Репринтное издание. М., 1998. С. 505.

212

Кузьминов П. А. С. Кодзоков: общественный деятель, чиновник и реформатор // Схiдний свiт. 2013. № 2–3. С. 30.

213

Любимов Н. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 223.

214

Цит. по: Комаровская А. Ю. Ф. Самарин. Университетские годы // Богословский сборник. Вестник Православного Свято-Тихоновского богословского института (ПСТБИ). Вып. 7. М., 2001. С. 273–274.

215

Назарова Т. А. Общественно-политические взгляды Ю. Ф. Самарина. М., 1998. С. 33–40.

216

Самарины. Мансуровы. Воспоминания родных. М., 2001. С. 13.

217

Самарин Ю. Ф. Письма к М. Н. Каткову // НИОР РГБ. Ф. 120. К. 10. Ед. хр. 25. Л. 1–3 об.

218

Буслаев Ф. И. Эпизоды из истории Московского университета // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. СПб., 2012. С. 418.

219

Пушкин А. С. Путешествие из Москвы в Петербург // Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 6. М., 1962. С. 384.

220

Гоголь Н. В. Петербургские записки 1836 года // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 8. Статьи. М.; Л., 1952. С. 177.

221

Мордовченко Н. И. Гоголь и журналистика, 1835–1836 гг. // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. М.; Л., 1936. С. 113–114; Питолина Н. В. Пушкин и «Московский наблюдатель» // Пушкинский сборник: Сб. науч. трудов. Л., 1977. С. 89–90.

222

Гнеденко В. М. Журнал «Московский наблюдатель» в 1835–1837 годах. Историософские взгляды русских шеллингианцев: Автореф. дис… канд. филол. наук. М., 2004.

223

Гоголь Н. В. Письмо М. П. Погодину, 20 февраля 1835 г. С.-Петербург // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 10. Письма, 1820–1835. М.; Л., 1952. С. 353.

224

Гнеденко В. М. Журнал «Московский наблюдатель» в 1835–1837 годах. Историософские взгляды русских шеллингианцев: Автореф. дис… канд. филол. наук. М., 2004.

225

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 178.

226

Белинский В. Г. Русские журналы // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 2. М., 1977. С. 432.

227

Белинский В. Г.Русская литература в 1841 году// Там же. Т. 4. М., 1979. С. 336.

228

Цит. по: Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 138.

229

Нечаева В. С. В. Г. Белинский. Жизнь и творчество 1836–1841. М., 1961. С. 118.

230

Рамазанова Г. Г. Журнал «Московский наблюдатель»: эстетическая позиция и литературные публикации: Автореф. дис… д-ра филол. наук. М., 2012.

231

Березина В. Белинский в «Московском наблюдателе». Начало работы в изданиях А. А. Краевского // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 2. М., 1977. С. 525.

232

Рамазанова Г. Г. Нравственно-религиозные взгляды В. Г. Белинского в период сотрудничества с журналом «Московский наблюдатель» // Истинный рыцарь духа: Статьи о жизни и творчестве В. Г. Белинского. М., 2013. С. 243–244.

233

Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка. СПб., 1876. С. 232.

234

Белинский В. Г. Письмо И. И. Панаеву 18 февраля 1839 г. // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 237–238.

235

Галахов А. Д. Воспоминания о журнальном сотрудничестве М. Н. Каткова в 1839 и 1840 годах // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. СПб., 2012. С. 266.

236

Кулешов В. И. Отечественные записки и литература 40-х годов XIX века. М., 1958. С. 28.

237

Белинский В. Г. Письмо Н. В. Станкевичу 29 сентября — 8 октября 1839 г.// Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 273.

238

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 22 ноября 1839 г.// Там же. С. 289.

239

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 22 ноября 1839 г. // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 289.

240

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 202.

241

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 268–270.

242

Цит. по: Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 145.

243

Воспоминания П. И. Бартенева // Российский архив (История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.). Вып. 1. М., 1991. С. 80.

244

Катков М. Н. Отзыв иностранца о Пушкине // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 55.

245

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 26. Л., 1984. С. 129–130.

246

Катков М. Н. Песни русского народа // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 90.

247

Чернавский М. Ю. Формирование консервативной политико-философской концепции М. Н. Каткова [Электронный ресурс] // URL: http://www.portalslovo.ru/history/35444.php?ELEMENT_ID=35444&PAGEN_1=2. (Дата обращения: 2.03.2015).

248

Катков М. Н. Песни русского народа // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 93.

249

Там же. С. 111.

250

Там же. С. 114–115.

251

Катков М. Н. Песни русского народа // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 116.

252

Там же. С. 122.

253

Цит. по: Кулешов В. И. Отечественные записки и литература 40-х годов XIX века. М., 1958. С. 43.

254

Катков М. Н. Песни русского народа // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 150–151.

255

Мануйлов В. Летопись жизни и творчества Лермонтова. Л., 1964. С. 145, 149, 155.

256

Герштейн Э. Г. Отклики современников на смерть Лермонтова: (По неопубликованным материалам архивов Елагиных, Булгаковых, Каткова и Самариных) // М. Ю. Лермонтов: Статьи и материалы. М., 1939. С. 67.

257

Катков М. Н. Сочинения в стихах и прозе графини С. Ф. Толстой. Перевод с немецкого и английского. Москва. Две части // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. СПб., 2010. Философские чтения. С. 399.

258

Там же. С. 402–403.

259

Там же. С. 404.

260

Катков М. Н. Сочинения в стихах и прозе графини С. Ф. Толстой. Перевод с немецкого и английского. Москва. Две части // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. СПб., 2010. Философские чтения. С. 405.

261

Там же. С. 403.

262

Катков М. Н. История русской словесности. Сочинение Михаила Максимовича. Книга первая. Киев. 1839 // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 177–178.

263

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 1 марта 1841 г. // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 444.

264

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 10–16 февраля 1839 г. // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 235–236.

265

Белинский В. Г. Письмо И. И. Панаеву 19 августа 1839 г. // Там же. С. 249.

266

Белинский В. Г. Письмо Н. В. Станкевичу 29 сентября — 8 октября 1839 г.// Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 278–279.

267

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 3–10 февраля 1840 г. // Там же. С. 307.

268

Белинский В. Г. Письмо А. А. Краевскому 19 августа 1839 г. // Там же. С. 246–247.

В переписке Белинского с Краевским обсуждается статья М. Н. Каткова «Песни русского народа, изданные И. Сахаровым». См. комментарии: Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 751.

269

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 16–21 апреля 1840 г. // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 365.

270

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 16 мая 1840 г.// Там же. С. 379–380. Речь идет о статье Каткова об «Истории древней русской словесности» М. А. Максимовича, напечатанной в «Отечественных записках», 1840, № 4. См. комментарии: Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 768 и 766.

271

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 10–11 декабря 1840 г. // Там же. С. 425.

272

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 30 декабря 1840 — 22 января 1841 г.// Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 432–433.

273

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 30 декабря 1840 — 22 января 1841 г.// Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 433–434.

274

Там же. С. 441.

275

Белинский В. Г. Письмо А. А., Н. А. и Т. А. Бакуниным 8 марта 1843 г. // Там же. С. 537.

276

Гершензон М. О. Избранное. Молодая Россия. М.; СПб., 2015. С. 108.

277

Любимов Н. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 225.

278

Там же. С. 236.

279

Любимов Н. Михаил Никифорович Катков (по личным воспоминаниям) // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 112.

280

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 16 декабря 1839 — 10 февраля 1840 г. // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 292.

281

Там же. С. 294–295.

282

Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). Воспоминания. М., 1991. С. 100.

283

Цит. по: Прокопов Тимофей. Дуэль в Берлине. Бакунин — Катков: противостояние в письмах и свидетельствах [Электронный ресурс] // Иные берега. 2015. № 4 (40). URL: http://www.inieberega.rU/node/698#. (Дата обращения: 22.03.2016).

284

Панаева (Головачёва) А. Я. Воспоминания. М., 1986. С. 88–89.

285

Письма К. С. Аксакова // Аксаков К. С. Ты древней славою полна, или Неистовый москвич. М., 2014. С. 246.

286

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 11. М., 1956. С. 241–243.

287

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 271.

288

Герцен А. И. О развитии революционных идей в России (перевод). Нашему другу Михаилу Бакунину (перевод) // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 7. М., 1956. С. 353.

289

Блок А. А. Михаил Александрович Бакунин // Блок А. А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 5. М.; Л., 1962. С. 32–33.

290

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 273.

291

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 150.

292

Полянская М. Иван Тургенев. Берлинский университет — царство мысли // Мнемозина. 2015. № 3. С. 71–72.

293

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 147.

294

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 25 октября 1840 г. // Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1982. С. 410.

295

Анненков П. В. Путевые записки // Парижские письма. М., 1983. С. 234.

296

Там же. С. 235.

297

Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). Воспоминания. М., 1991. C. 37.

298

Гоголь Н. В. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. М., 1994. Письма. С. 77–78.

299

Там же. С. 80.

300

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 2. М., 1991. С. 21.

301

Мандельштам О. Э. «Выпрямительный вздох». Стихи, проза. Ижевск, 1990.

302

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 2. М., 1991. С. 83.

303

Там же. С. 84.

304

Там же. С. 66.

305

Там же. С. 68.

306

Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. Т. 1. М., 1974. С. 154–155.

307

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 28. Л., 1985. С. 204.

308

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Повести. М., 1982. С. 528.

309

Анненков П. В. Путевые записки // Парижские письма. М., 1983. С. 236.

310

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 148.

311

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 148–149.

312

Анненков П. В. Путевые записки // Парижские письма. М., 1983. С. 237.

313

Герцен А. И. Гофман // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 1. М., 1954. С. 62–80.

314

Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 6. М., 1962. С. 384.

315

Катков М. Н. Берлинские новости: (Из письма к редактору «Отечественных] записок») // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 224.

316

Гайм Р. Вильгельм фон Гумбольдт: описание его жизни и характеристика. М., 2004. С. 229.

317

Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 340–341, 343–345.

318

Там же. С. 346.

319

Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII — первой половины XIX в. М., 2005. С. 358.

320

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 144.

321

Горбачева В. Н. Молодые годы Тургенева (по неизданным материалам). Казань, 1926. С. 23.

322

Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII — первой половины XIX в. М., 2005. С. 325.

323

Катков М. Н. Берлинские новости: (Из письма к редактору «Отечественных] записок») // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 225.

324

Катков М. Н. Берлинские новости: (Из письма к редактору «Отечественных] записок») // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. СПб., 2010. С. 224–225.

325

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 144, 160.

326

Пассек Т. Воспоминания («Из дальних лет»). 2-е изд. Т. 3. СПб., 1906. С. 293–294.

327

Тургенев в воспоминаниях современников: В 2 т. Т. 1. М., 1969. С. 8990; Корнилов А. А. Годы странствий Михаила Бакунина. Л.; М., 1925. С. 44.

328

Письмо В. П. Тургеневой И. С. Тургеневу от 28 декабря 1840 г. (9 января 1841 г.). Цит. по: Летопись жизни и творчества И. С. Тургенева: (1818–1858) / Сост. Н. С. Никитина. СПб., 1995. С. 59.

329

Катков М. Н. Кто наши революционеры? // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 3. СПб., 2011. С. 300.

330

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 166.

331

Запись в дневнике Варнгагена фон Энзе от 2 мая 1841 г. // Varnhagen von Ense K. A. Tagebücher. Bd. 1. Leipzig etc., 1863. S. 276.

332

Материалы для жизнеописания M. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 152.

333

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 154.

334

Там же. С. 157–158.

335

См.: Боткин В. П. Германская литература // Боткин В. П. Статьи. М., 2012. С. 65.

336

Энгельс Ф. Шеллинг о Гегеле// Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 41. С. 163.

337

Adolf Hilgenfeld an seinen Vater, Berlin, 15. November 1841. Цит.: Schelling im Spiegel seiner Zeitgenossen / hrsg. von Xavier Tilliette. Torino, 1974. S. 440.

338

См.: Schelling im Spiegel seiner Zeitgenossen / hrsg. von Xavier Tilliette. Torino, 1974. S. 631–632.

339

Там же. S. 441–442.

340

Энгельс Ф. Шеллинг о Гегеле // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. T. 41. С. 164. См. также: Гулыга А. В. Шеллинг. М., 1994. С. 273.

341

Arnold Rugean Rosenkranz, April 1842 // Schelling im Spiegel seiner Zeitgenossen / hrsg. von Xavier Tilliette. Torino, 1974.

342

Schelling im Spiegel seiner Zeitgenossen / hrsg. von Xavier Tilliette. Torino, 1974. S. 436–437.

343

О художнике (Из «Эстетики» Гегеля) / [перев.] с немец. М[ихаил] К[атков] // Отечественные записки. 1842. Т. 22. С. 72–84.

344

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 163.

345

Там же. С. 161–163.

346

Киреевский И. В. О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России // Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 270.

347

Одоевский В. Ф. Русские ночи. Л., 1975. С. 146.

348

Фейербах Л. История новой философии // Фейербах Л. История философии. М., 1974. Т. 3. С. 322.

349

Буслаев Ф. И. Эпизоды из истории Московского университета // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. СПб., 2012. С. 414–415.

350

Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 3. М., 1954. С. 7.

351

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 169.

352

Мещерский В. П. Мои воспоминания: В 3 ч. Ч. 2. М., 2003. С. 327.

353

Материалы для жизнеописания М. Н. Каткова. Ч. I. Из писем М. Н. Каткова к матери и брату // Русский вестник. 1897. № 8. С. 169.

354

Fra S. Kierkegaard til P. J. Sprang. 8 januar 1842.

355

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 4 апреля 1842 г.// Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 12. М., 1956. С. 94.

356

Письмо М. Н. Каткова А. Н. Попову 20 февраля 1843 г. // Письма М. Н. Каткова к А. Н. Попову / Сообщ. И. Ф. Эверлинг; прим. П. И. Бартенева // Русский архив. 1888. № 8. С. 482.

357

См. записи в дневнике А. И. Герцена в июле 1842 г. // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 2. М., 1954. С. 220.

358

Гегельянская формула: отрицание + отрицание = становление (нем.).

359

Цит. по: Кулешов В. И. «Отечественные записки» и литература 40-х годов XIX века. М., 1958. С. 28.

360

Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину 6 февраля 1843 г.// Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 12. М., 1956. С. 131.

361

Кантор В. К Санкт-Петербург: Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М., 2008. С. 323.

362

Письмо М. Н. Каткова А. Н. Попову 23 июля 1846 г. // Русский архив. 1888. № 8. С. 480–481.

363

Там же. С. 481.

364

Сементковский Р. Михаил Катков, его жизнь и литературная деятельность // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 545–546.

365

Кантор В. К Санкт-Петербург: Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М., 2008. С. 323.

366

Harrison R. Notes of a nine years' residence in Russia, from 1844 to 1853. London, 1855. P. 57–58.

367

Гильфердинг А. Ф. О филологической деятельности покойного А. С. Хомякова // Алексей Степанович Хомяков в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. М., 2015. С. 146.

368

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 9. М., 1956. С. 152.

369

Соловьёв С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других // Соловьёв С. М. Собрание сочинений. Т. 18. М., 1995. С. 606–607.

370

М. П. Погодин — С. Г. Строганову, 9 февраля 1843 г. Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 7. СПб., 1893. С. 76.

371

В этом перечне некоторые исследователи усматривали уваровскую триаду: православие, самодержавие, народность. Подробнее см.: Левандовский А. А. Т. Н. Грановский в русском общественном движении. М., 1989. С. 79–80.

372

Цимбаев Н. И. Славянофильство: из истории русской общественно-политической мысли XIX века. М., 2013. С. 409–410.

373

Цит. по: Сементковский Р. Михаил Катков, его жизнь и литературная деятельность // Воспоминания о Михаиле Каткове. М., 2014. С. 545–546.

374

Вместе с Погодиным и Каченовским Шевырёв причисляется к «обломкам старой профессуры». См., например: Запольский М. В. Из истории общественных течений в России. Киев, 1910. С. 282. А. А. Левандовский также исходит из концепции противостояния охранителей-уваровцев, обращенных в прошлое, и молодой прогрессивной профессуры, в частности Т. Н. Грановского. См.: Левандовский А. А. Т. Н. Грановский в русском общественном движении. Гл. 2. М., 1989. Мысль восходит к противопоставлению «уваровских» и «строгановских» профессоров в воспоминаниях С. М. Соловьёва: Соловьёв С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других // Соловьёв С. М. Собрание сочинений. Т. 18. М., 1995. С. 570–572, 632–633 и др.

375

Кудрявцев П. Н. Воспоминание о Тимофее Николаевиче Грановском // Кудрявцев П. Н. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1887. С. 542.

376

Чичерин Б. Н. Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Москва сороковых годов. М., 1929. С. 43.

377

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 9. М., 1956. С. 126–127.

378

Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 7. СПб., 1893. С. 123.

379

Герцен А. И. Ум хорошо, а два лучше // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 2. С. 118.

380

Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 7. СПб., 1893. С. 457.

381

Письмо М. Н. Каткова А. Н. Попову 20 февраля 1843 г.// Русский архив. 1888. № 8. С. 482.

382

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 8. СПб., 1894. С. 42–44.

383

Подробнее: Левандовский А. А. Т. Н. Грановский в русском общественном движении. М., 1989. С. 83–84.

384

Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 8. СПб., 1894. С. 46.

385

См.: Из воспоминаний Ф. П. Еленева. Магистерский диспут Грановского // Русский архив. 1889. Т. 8. С. 565–566.

386

«Славяне побеждены» (фр.). Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. С. 46.

387

Катков М. Н. Об элементах и формах славянорусского языка: рассуждение, написанное на степень магистра // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. СПб., 2011. С. 12.

388

Там же. С. 77–78.

389

См. обстоятельный разбор диссертации в комментариях А. Д. Захаровой: Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. СПб., 2011. С. 737–749.

390

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 8. СПб., 1894. С. 61, 308.

391

Адрес-календарь жителей Москвы на 1846 г. М., 1846. С. 544.

392

Чичерин Б. Н. Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Москва сороковых годов. М., 1929. С. 59–60.

393

Письмо М. Н. Каткова А. Н. Попову 23 июля 1846 г. // Русский архив. 1888. № 8. С. 483.

394

Георгиевский А. Мои воспоминания и размышления // Русская старина. 1915. Т. 163. № 9. С. 419.

395

Там же.

396

Научная деятельность молодых ученых была связана, среди прочего, с их участием в работе Общества истории и древностей Российских. Погодин также рекомендовал Каткова и других представителей молодого поколения для возобновления деятельности Общества любителей словесности. См.: М. П. Погодин — С. П. Шевырёву, 1846 г. // Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 8. СПб., 1894. С. 486.

397

См., например: Мещерский В. П. Мои воспоминания: В 3 ч. Ч. 1. М., 2003. С. 163.

398

Буслаев Ф. И. Мои досуги: Воспоминания. Статьи. Размышления. М., 2003. С. 314–315.

399

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Московского университета: 1755–1855. М., 1855. Ч. 1. С. 454.

400

Леонтьев П. М. О поклонении Зевсу в Древней Греции. М., 2012. Предисловие. С. VII.

401

Георгиевский А. Мои воспоминания и размышления // Русская старина. 1916. Т. 165. № 3. С. 455.

402

Леонтьев П. М. О классицизме, европеизме и народности. М., 1847. С. 4–6.

403

М. П. Погодин — С. П. Шевырёву. Цит. по: Барсуков М. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 9. С. 217–218.

404

Леонтьев П. М. О классицизме, европеизме и народности. М., 1847. С. 9.

405

Там же. С. 12.

406

Соловьёв С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других // Соловьёв С. М. Собрание сочинений. Т. 18. М., 1995. С. 619.

407

Подробнее о жизни Герцена в Париже см.: Прокофьев В. А. Герцен. М., 1987. С. 212–225.

408

Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 5. М., 1955. С. 57–58.

409

Герцен А. И. Письма из Франции и Италии. С. 65.

410

Там же. С. 68.

411

См. «Записки о французской революции 1848 г.», предназначавшиеся для отправки московским друзьям Анненкова. Анненков П. В. Парижские письма. М., 1983. С. 281–285. Литературно обработанная версия рассказа была опубликована несколькими годами позже в русских журналах, в том числе в «Русском вестнике», редактируемом Катковым.

412

Выскочков Л. В. Николай I. М., 2003. С. 293.

413

Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 9. С. 255.

414

Цит. по: Пирумова Н. М. Михаил Бакунин. М., 1970. С. 91.

415

Георгиевский А. Мои воспоминания и размышления // Русская старина. 1916. Т. 165. № 3. С. 86.

416

Да здравствует республика! (фр.). См.: Чичерин Б. Н. Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Москва сороковых годов. М., 1929. С. 74.

417

Виттекер Ц. Х. Граф Сергей Семенович Уваров и его время. СПб., 1999. С. 253–254.

418

Виттекер Ц. X. Граф Сергей Семенович Уваров и его время. СПб., 1999. С. 256.

419

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 1. М., 2005. С. 324.

420

Постановление цензурного комитета цит. в прим.: Там же. С. 520.

421

Нифонтов А. С. Россия в 1848 году. М., 1949. С. 274.

422

См.: Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков // Бердяев Н. А. Собрание сочинений. Т. 5. Париж, 1997. С. 61.

423

Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 2000. С. 378–380.

424

Там же.

425

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2-е. Т. 12. Отд. 1. СПб., 1838. С. 206. № 10092; С. 198. № 10076.

426

См.: Свод законов Российской империи. СПб., 1842. Т. 3. С. 395.

427

См.: Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т. 3. С. 563.

428

Аксаков И. С. Наше знамя — русская народность. М., 2008. С. 100.

429

Соловьёв С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других // Соловьёв С. М. Собрание сочинений. Т. 18. М., 1995. С. 619.

430

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 10. С. 529–538.

431

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 10. С. 530–531.

432

Там же. С. 538.

433

Буслаев Ф. И. Мои досуги: Воспоминания. Статьи. Размышления. М., 2003. С. 310.

434

Письмо Т. Н. Грановского к Фроловым. Москва, декабрь 1849 г. // Т. Н. Грановский и его переписка: В 2 т. Т. 2. М.; Берлин, 2016. Репринтное издание 1897 г. С. 426.

435

Полиевктов М. А. Николай I: Биография и обзор царствования. М., 1918. С. 361.

436

Виттекер Ц. X. Граф Сергей Семенович Уваров и его время. СПб., 1999. С. 268.

437

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 1. М., 2005. С. 368–369.

438

Соловьёв С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других // Соловьёв С. М. Собрание сочинений. Т. 18. М., 1995. С. 633–634.

439

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 1. М., 2005. С. 392.

440

Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Т. 11. СПб., 1897. С. 21–22.

441

Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 2. М., 1954. С. 324.

442

Фишер А. А. О ходе образования в России и об участии, какое должна принимать в нем философия. Речь, произнесенная в торжественном собрании Санкт-Петербургского университета. 20 сентября 1834 г. / Пер. с фр. СПб., 1835; Он же. Сущность философии и отношение ее к авторитету // Журнал Министерства народного просвещения. 1845. № 45.

443

НИОР РГБ. Ф. 120. П. 53. Ед. хр. 7. Л. 11 об., 12.

444

Катков М. Н. Очерки древнейшего периода греческой философии // Пропилеи. Кн. 1. М., 1851. Отд. 1. С. 305–359.

445

Буслаев Ф. И. Эпизоды из истории Московского университета // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. СПб., 2012. С. 412.

446

Пропилеи: Сборник статей по классической древности / Изд. П. М. Леонтьева. Кн. 1. М., 1851. Предисловие. С. I.

447

См. текст работы: Катков М. Н. Очерки древнейшего периода греческой философии // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. СПб., 2011. С. 161.

448

Там же. С. 167–168.

449

Отечественные записки. 1854. № 3. Отд. 3. С. 6–10. Цит. по: Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. СПб., 2011. С. 752.

450

Москвитянин. 1854. № 10. Цит. по: Там же. С. 753–754.

451

Катков М. Н. Замечания на рецензию «Очерков древнейшего периода греческой философии», помещенную в № 10 «Москвитянина» // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. СПб., 2011. С. 396.

452

Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. М., 2003. С. 160.

453

Там же. С. 387.

454

Соловьёв В. С. Разбор книги кн<язя> Сергея Трубецкого «Метафизика в Древней Греции» // Соловьёв В. С. Собрание сочинений. 2-е изд. Т. 6. СПб., б. г. С. 293–294.

455

Розанов В. В. Особая группа писателей: (Из переписки С. А. Рачинского) // Розанов В. В. Полное собрание сочинений: В 35 т. Т. 3. СПб., 2016. C. 102–103.

456

Воспоминания П. И. Бартенева. См.: Письма М. Н. Каткова к А. Н. Попову / Сообщ. И. Ф. Эверлинг; прим. П. И. Бартенева // Русский архив. 1888. № 8. С. 489–490.

457

М. Н. Катков — А. Н. Попову. 28 октября 1850 г. // Письма М. Н. Каткова к А. Н. Попову / Сообщ. И. Ф. Эверлинг; прим. П. И. Бартенева // Русский архив. 1888. № 8. С. 491.

458

М. Н. Катков — А. Н. Попову. 28 октября 1850 г. // Письма М. Н. Каткова к А. Н. Попову / Сообщ. И. Ф. Эверлинг; прим. П. И. Бартенева // Русский архив. 1888. № 8. С. 492.

459

Цит. по: Московские ведомости. 1906. № 55. Есть и другие варианты этого шуточного стихотворения. См. примечания П. И. Бартенева к статье: Дроздов И. И. Князь Владимир Сергеевич Голицын // Русский архив. 1887. Т. 25. Кн. 2. № 7. С. 367–368.

460

Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслуга. По документам и личным воспоминаниям. СПб., 1889. С. 46–47.

461

Мещерский В. П. Мои воспоминания: В 3 ч. Ч. 2. М., 2003. С. 325.

462

Там же. Ч. 1. С. 162.

463

Там же. Ч. 2. М., 2003. С. 326.

464

Там же.

465

Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). Воспоминания. М., 1991. С. 103.

466

Посадить свой дух на диету (фр.).

467

Толстой Л. Н. Сочинения: В 22 т. Т. 21. М., 1985. С. 238.

468

М. Н. Катков — С. П. Шаликовой, 20 мая 1852 г. // НИОР РГБ. Ф. 120. П. 49. Ед. хр. 27. Л. 6–6 об.

469

Барсуков М. П. Михаил Петрович Погодин: В 22 кн. Т. 14. М., 1900. С. 38.

470

Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслуга. По документам и личным воспоминаниям. СПб., 1889. С. 47–48.

471

Там же. С. 49–50.

472

Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслуга. По документам и личным воспоминаниям. СПб., 1889. С. 52–53.

473

М. Н. Катков — А. В. Никитенко, 7 июля 1855 г.// М. Н. Катков как редактор «Московских ведомостей» и возобновитель «Русского вестника»: (Письма его к А. В. Никитенко) / Сообщ. С. А. Никитенко // Русская старина. 1897. Т. 92. № 12. С. 576.

474

Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслуга. По документам и личным воспоминаниям. С. 55–57.

475

Там же. С. 57.

476

Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслуга. По документам и личным воспоминаниям. СПб., 1889. С. 58. Прим. 1.

477

Там же. С. 59–64.

478

М. Н. Катков — А. В. Никитенко, 7 июля 1855 г.// М. Н. Катков как редактор «Московских ведомостей» и возобновитель «Русского вестника»: (Письма его к А. В. Никитенко) / Сообщ. С. А. Никитенко // Русская старина. 1897. Т. 92. № 12. С. 577.

479

Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслуга. По документам и личным воспоминаниям. СПб., 1889. С. 65.

480

Там же. С. 64–65.

481

Белинский В. Г. Русская литература в 1841 г.// Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 4. М., 1979. С. 326–327. См. также примечания: С. 614.

482

Любимов Н. А. Катков и его историческая заслуга // Катков М. Н. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. СПб., 2012. С. 304.

483

См., например: Модели общественного переустройства / Под ред. B. В. Шелохаева. М., 2004.

484

Историографию вопроса см.: Шипилов С. Н. Эволюция идеологии русского пореформенного консерватизма: этнокультурные и политические аспекты: по произведениям М. Н. Каткова: Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 2009.

485

Котов А. Э. «Царский путь» Михаила Каткова: идеология бюрократического национализма в политической публицистике 1860–1890-х гг. СПб., 2016; Репников А. В. Консервативные концепции переустройства России. М., 2007; Минаков А. Ю. Русский консерватизм в современной российской историографии: новые подходы и тенденции изучения // Отечественная история. 2005. № 6. C. 133–141; Консерватизм в России и мире: прошлое и настоящее: Сб. науч. трудов: В 3 ч. / Под ред. А. Ю. Минакова. Воронеж, 2001–2004; Репников А. В. Современная историография российского консерватизма // Консерватизм и традиционализм на Юге России. Южнороссийское обозрение Центра системных региональных исследований и прогнозирования ИППК при РГУ и ИСПИ РАН. Вып. 9. Ростов н/Д, 2002; Новиков А. В. Российские консерваторы М. Н. Катков, Д. А. Толстой, К. П. Победоносцев и самодержавие, середина XIX — начало XX в.: Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 2001; Либеральный консерватизм: история и современность: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. М., 2001; Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика / Под ред. В. Я. Гросула. М., 2000; Руткевич А. М. Что такое консерватизм? М.; СПб., 1999; Российские консерваторы. М., 1997; Федорова М. М. Традиционализм как антимодернизм // Полис: Политические исследования. 1996. № 2. С. 143–160 и др.

486

Кругликова О. С. Публицистика и общественная деятельность М. Н. Каткова: Публицист и власть. М., 2011; Шипилов С. Н. Эволюция идеологии русского пореформенного консерватизма: этнокультурные и политические аспекты: по произведениям М. Н. Каткова: Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 2009; Кантор В. К. Санкт-Петербург: Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М., 2008; Санькова С. М. Государственный деятель без государственной должности. М. Н. Катков как идеолог государственного национализма: Историографический аспект. СПб., 2007; Дубина В. С. В поисках утраченного смысла: значение понятий консерватизм и либерализм в русской общественной мысли второй половины XIX века // Эволюция консерватизма: европейская традиция и русский опыт: Материалы международной научной конференции. Самара, 26–29 апреля 2002 г.; Брутян А. Л. М. Н. Катков. Социально-политические взгляды. М., 2001 и др.

487

Санькова С. М. Анализ ключевых проблем изучения российской политической истории XIX в. на основе историографии М. Н. Каткова // Вестник Томского государственного университета. История. 2010. № 2 (10). С. 5–13.

488

Перевалова Е. В. Журнал М. Н. Каткова «Русский вестник» в первые годы издания (1856–1862). Литературная позиция. М., 2010; Санькова С. М. Государственный деятель без государственной должности: М. Н. Катков как идеолог государственного национализма: Историографический аспект. СПб., 2007; Бахарева Е. П. Русская социокультурная утопия XIX в.: Философский анализ: Автореф. дис… канд. филос. наук. М., 2004; Деревягина Е. В. «Московские ведомости» М. Н. Каткова (1863–1887) в русском литературном процессе: Автореф. дис… канд. филол. наук. Великий Новгород, 2004; Брутян А. Л. М. Н. Катков. Социально-политические взгляды. М., 2001; Твардовская В. А. Идеология пореформенного самодержавия (М. Н. Катков и его издания). М., 1978; Китаев В. А. От фронды к охранительству: из истории русской либеральной мысли 50–60-х годов XIX века. М., 1972 и др.

489

Бердяев Н. А. К. Леонтьев — философ реакционной романтики // Философия творчества, культуры, искусства: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 247.

490

Соболев Л. Литература на «злобу дня» // Критика 60-х годов XIX века. М., 2003. С. 20.

491

Куфаев М. Н. История русской книги в XIX веке. М., 2003. С. 31.

492

Там же. С. 144–145.

493

Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 379.

494

Белинский В. Г. Русская литература в 1841 г.// Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 4. М., 1979. С. 338.

495

Котов А. Э. «Современная нефеодальная монархия»: русская консервативная печать конца XIX века в поисках национальной идеологии // Тетради по консерватизму. 2015. № 4. С. 132.

Content

Алексей Владимирович Лубков
Михаил Катков: молодые годы

От автора

Вступление. Постижение России

Глава 1. Мир детства (1818–1826)

Семья

Круг друзей и знакомых

Москва, 1818 год

Зима 1825: Петербург — Москва — Чухлома

Глава 2. Годы взросления и учебы (1826–1834)

Аннибаловы клятвы

Бутырка — Преображенское — Волхонка

Благородный пансион профессора Павлова

Глава 3. Императорский Московский университет

Строгановское время

В кружке Станкевича. Идея личности

Дело о «Телескопе»

Выпуск 1838 года

Глава 4. Действительность и литература

Две столицы: москвичи и питерцы

Тайны жизни и творчества

Неистовый Виссарион, или Неизвестный Белинский

Катков — Бакунин: перед барьером

Глава 5. Уроки Запада

Путешествие морем

Заграничные впечатления

Откровение Шеллинга

Глава 6. На родном берегу

История с философией

«Самостоянье человека…»

Заключение

Список источников и литературы

Иллюстрации

Примечания