Джон Перри

Завоевания в Центральной и Южной Америке XV–XIX веков. Под властью испанской короны

J. H. Parry

The Spanish Seaborne Empire

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2018

* * *

Вступление. Традиция завоевания

Испанское господство в Америке было продуктивным источником драматического материала для летописцев и сбивающих с толку парадоксов для историков. Испанская империя была первой во времена великих, рожденных морем, империй Западной Европы, самой богатой и самой огромной – объектом зависти, страха и ненависти. Она была создана с поразительной скоростью чуть более чем за два поколения благодаря ряду рискованных импровизаций, действиям отдельных малоизвестных авантюристов, которые исследовали огромные территории, переходили через громадные горные хребты и завоевывали густонаселенные и высокоорганизованные местные королевства. Несмотря на характер своего происхождения, империя просуществовала поразительно долго. Государство и общественное мнение в Испании отреагировали со скоростью и энергией, которые соответствовали скорости завоевания. Сам факт завоевания через два поколения людей привел к возникновению политики стремящегося произвести впечатление ответственного империализма, который оказал глубокое влияние на развитие как политической теории, так и административной практики. Управление империей после начального этапа завоевания, доступного для всех, стало централизованным, педантично добросовестным и по меркам того времени эффективным. Его целью было защитить интересы завоеванных народов чужой расы и религии, которые тем не менее считались прямыми подданными королевской власти, и обуздать конкистадоров, которые извлекали прибыль из своих достижений, сохранить для королевской власти источник богатства и военной силы, которую может купить богатство и которая в то время вселяла удивление и страх в европейцев. Цели империи оказались несовместимыми, и ни одна из них не была полностью достижима. Напряжение, связанное с необходимостью поддерживать систему в рабочем состоянии, сильно способствовало обнищанию и дальнейшему поражению Испании. Сама эффективность управления была отчасти причиной его окончательного краха. Все аристократии поселенцев, особенно если они зависят от труда подневольных народов, склонны возмущаться централизованной властью, и испано-американские креолы не были исключением. Управление осуществлялось обязательно испанцами с полуострова. Когда же империя переросла свою мощь, как это случается в конце концов со всеми империями, и сломалась под ударами войны и вторжения в центр[1], ее администрация, не имеющая местных корней, распалась, сделав все эти обширные территории жертвами экономической нестабильности и политических беспорядков. И не порабощенные индейцы, не завистливые европейцы, а потомки конкистадоров воспользовались случаем и из осколков империи создали целый ряд государств со своими революционными теориями и либеральными конституциями, но аристократических по своей общественной структуре, консервативных по характеру, католических по религии, испанских с точки зрения государственного языка, культуры и традиций. Завоевание и предшествовало созданию империи, и пережило ее; и взаимодействие между завоеванием и империей и есть тема этой книги.

История завоевания и империи в Вест-Индии понятна только на фоне предыдущей истории завоевания и установления монархии в Испании. Армии арабов и берберов, которые с начала VIII века вторглись в вестготскую Испанию из Африки, были сравнительно малочисленны, но их завоевание было основательным, а влияние – долговременным. Они так и не подчинили себе весь полуостров. Их власть на засушливой горной Кастилии никогда не была крепкой, так как это плато их мало привлекало, а на север Кантабрийских гор они вообще практически не проникли[2]. Толедо был самым северным из основных мусульманских городов. Однако южная половина полуострова с VIII по XIII век была преимущественно мусульманской. Под властью мусульманских правителей христианская, мусульманская и еврейская общины жили бок о бок, хотя зачастую они и не испытывали друг к другу большого уважения и симпатии. Многие урожденные испанцы приняли ислам, и такое обращение в другую веру привело к смешанным бракам и смешению крови. Вскоре развилась богатая, разнообразная и сложная цивилизация, состоявшая из римских, арабских и испанских элементов, среди которых преобладали арабские. Берберо-арабское влияние особенно заметно проявлялось в огромном и разнообразном словаре испанского языка, обычаях вроде изоляции женщин, в архитектуре и планировке городов, торговле и широком круге практических приспособлений – ирригации и водоподъемных механизмах, дизайне и оснастке кораблей, шорно-седельных изделиях и лошадиной сбруе. Многие мусульманские города Испании веками были известны всей Европе и на Ближнем Востоке своими товарами: Толедо – оружием и доспехами, Кордова – изделиями из кожи, Гранада и Альмерия – шелками, Малага и Валенсия – керамикой. В менее материальном отношении Южная Испания – Аль-Андалус – многому могла научить грубую и неразвитую Европу, культура которой зависела от полузабытого наследия римлян. Греческие наука и знания пробили себе дорогу в средневековой Европе – та их часть, которая вообще была известна, – в основном благодаря арабским переводам. Даже замысловатые условности средневекового рыцарства были в какой-то степени скопированы с арабских обычаев. Когда мелкие царьки с севера Испании, провозгласившие себя наследниками вестготских королей, стали продвигаться через Кантабрийские горы на юг, они нападали на цивилизацию, которая им не нравилась из-за ее неверной религии и ее чужеродного присутствия на испанской земле, но которой они восхищались и завидовали ее познаниям, утонченности и богатству.

На протяжении значительных периодов времени в Средние века Аль-Андалус имела единую политическую организацию и обладала военной силой, соразмерной своему экономическому и культурному превосходству. Кордовский халифат, созданный в начале X века Абд ар-Рахманом III, бросал вызов сравнению с великими империями Ближнего Востока. Это была не только правящая власть, в том числе политическая и духовная, над всей мусульманской (и большей частью христианской) Испанией, но и защищающая власть большей части Магриба. Халиф в силу своего титула был полусвященной фигурой, окруженной замысловатыми церемониями и недосягаемой, за исключением узкого круга чиновников и приближенных. В отличие от европейских правителей он защищал свои территории не с помощью феодальных рекрутов или наемников, взятых на время на службу, а с помощью профессиональной регулярной армии, состоявшей из воинов-берберов из Северной Африки[3]. Он требовал от своих подданных почитания и повиновения. Это повиновение помогает объяснить поразительное богатство и успешность андалусской экономики. Это была экономика, основанная на орошении, которая производила в изобилии не только традиционные пищевые культуры – пшеницу, оливки, виноград, но и субтропические – цитрусовые, шафран, шелковицу. В обществе, где не хватало мощных механических приспособлений, крупномасштабная ирригация – фактически любая крупномасштабная система общественных работ – зависит от способности правителей руководить и организовать большое количество рабочих рук более или менее добровольно. Это требует наличия многочисленного и чрезвычайно покорного крестьянского населения, которое имелось в Аль-Андалусе. В этом были ее слабость и сила. Покорные крестьяне – источник мощи и богатства у сильного правителя, который может организовать их способность к труду и уплате налогов, установить порядок среди своих вассалов и загнать захватчиков в угол. Но при слабом или недостаточно последовательном правлении это крестьянство, не оказывая существенного стихийного сопротивления, будет пассивно подчиняться захватчику извне или восставшему местному магнату. В таком обществе дорога, пройденная правящей династией от неизвестности к всемогуществу, а от него к поражению и краху, часто бывает короткой. Механизм производства и управления постоянен и находится под рукой только у такого правителя, который может захватить власть.

Халифат Омейядской династии просуществовал чуть более ста лет. Его последний великий правитель аль-Мансур (Победоносный) сам не был членом династии, но по крайней мере номинально был ее высокопоставленным чиновником. После его смерти начался распад халифата: местные губернаторы объявили себя независимыми правителями, и Аль-Андалус распалась на 20 или 30 государств-наследников, или taifas. Князья в этих taifas были разного происхождения – арабы, берберы или принявшие ислам испанцы – и постоянно воевали друг с другом. Со временем более сильные taifas, такие как арабское княжество Севилья и берберское государство Гранада, начали поглощать своих более слабых соседей. Мусульманская культура Андалусии продолжала процветать в этих независимых городах-государствах, несмотря на политическую неопределенность, и более сильные taifas сохранили характерные черты халифата: отлаженную городскую жизнь, высокоразвитые ремесла, продуктивное сельское хозяйство, основанное на орошении и принудительном труде, и высокоорганизованную аристократию. Однако ни один правитель taifas не обладал такой военной силой, как Абд ар-Рахман или аль-Мансур. Taifas были неодолимым искушением для захватчиков, будь они с христианского Севера или из Марокко. Их правители, как и христианские короли на Севере, стремились заключать союзы, когда это было возможно, которые часто выходили за рамки религиозных границ. Некоторые из них, чтобы обеспечить себе поддержку или защиту от набегов, платили союзникам-христианам суммы денег, которые согласно широко распространенному балансу сил можно было рассматривать либо как дань, либо как денежные ассигнования наемникам. Но когда требования этих агрессивных и алчных союзников становились слишком обременительными, князья taifas иногда приглашали вместо них воинственных вождей из Северной Африки. Так, аль-Мутамид в Севилье отверг требования Альфонсо VI, заявив, что он «скорее будет ухаживать за верблюдами альморавидов, чем пасти свиней в Кастилии». Полководцы берберов были такими же чужаками для испанских правителей taifas во всех отношениях, кроме религии, какими были для них и христианские короли, но они были грозными воинами. Халифат Аль-Андалус дважды восстанавливался такими захватчиками из Африки, объявлявшими священную войну, династиями и государствами Альморавидов в конце XI – начале XII века (1050–1146) и Альмохадов в XII веке (1121–1169). Каждая династия успешно изгоняла из Аль-Андалуса вторгшихся христианских правителей и вела против них боевые действия, пока те не убирались к себе на Север. Однако оба берберских государства просуществовали относительно недолгое время. Каждый раз после их развала к ним на смену приходили новые taifas и новые союзы. Именно в такой обстановке между началом XIII века и концом XV северные королевства завершили завоевание Испании силой христианского оружия[4].

Среди христианских королевств Северной Испании самое упорное сопротивление Альморавидам, а позднее самую агрессивную экспансию повело не древнее королевство Леон, а недавно появившееся королевство Кастилия, правителям которого в X веке сначала удалось создать отдельное наследное государство, а при Фердинанде III в XIII веке – включить Леон в свои владения как второстепенное королевство в объединенном королевстве. Кастилия во всех аспектах своей жизни демонстрировала резкий контраст с развитыми государствами мусульманского юга. С самого своего появления это было пограничное королевство, жители которого, движимые воинственностью, нехваткой земли и религиозным пылом, стремились к экспансии и завоеваниям для удовлетворения своих амбиций. Его неплодородная земля и засушливый климат, обширные и однообразные ландшафты с повторяющимися вкраплениями обнаженных рыжевато-коричневых горных пород – все это побуждало людей к движению, вселяло неудовлетворенность оседлой трудовой жизнью на полях. За исключением Старой Кастилии – региона давних крестьянских поселений вокруг Бургоса – хозяйство на плато было преимущественно пастушеским; это была единственная преимущественно пастушеская экономика в Западной Европе. Она основывалась на выпасе огромных стад овец, свиней и полудикого крупного рогатого скота. Такая экономика хорошо согласовывалась с политикой передвигания границ и бесконечных сражений. Выпас большого количества скота в полузасушливых условиях обязательно означал перегон скота с зимних пастбищ на летние, что было сопряжено с покрытием больших расстояний по открытой местности. Стада паслись в южной части плоскогорья и в Эстремадуре зимой и перебирались на летние пастбища в северных горах. Их миграционный цикл совпадал с чередованием мира зимой и войны летом. Хозяин стад прекрасно вписывался в такую неспокойную картину. Крестьянин же, наоборот, был привязан к своей земле и был экономически уязвим и презираем в обществе.

Подобно экономике, общественное устройство Кастилии отличалось от общественного устройства на остальной территории Западной Европы. На всей территории Кастилии на каждом подходящем утесе высился замок – либо цитадель могущественного человека, либо небольшой укрепленный монастырь какого-нибудь военного церковного ордена – все они были главным образом крепостями. В большинстве своем они не были административными центрами местных феодальных поместий, так как их богатства были в постоянном движении. Феодальные связи были слабыми и основывались больше на личной верности, чем на территориальной зависимости или юрисдикции. Дворянин изначально не был человеком, который владел землей, доставшейся ему по наследству. Он был человеком, который имел в собственности коня и был готов отправиться на нем сражаться, чтобы поддержать своего феодала. Его конь не меньше, чем его меч, отличал дворянина от крестьянина, связанного с землей: это был символ его мобильности, гордости и независимости как военного человека. Отсюда и любовь к лошадям и чувство товарищества с ними, характерные для класса воинов, мелкой знати Кастилии. Великий народный герой средневекового кастильского эпоса Сид[5] принадлежал к этому классу, классу infanzonía. Его родовое имение было небольшим, а его личный авторитет – огромным. Его конь Бабьека был почти таким же знаменитым, как и сам герой. Такой человек признавал долг верности и повиновения своему королю или сюзерену, но он ожидал от короля, что тот будет уважать его личное достоинство и советоваться с ним при принятии важных решений. Дисциплинированная сдержанность, удачно сочетающаяся с воинской храбростью и придающая благородство характеру Сида, не имела ничего общего со страхом или надеждой на покровительство.

Королевство Кастилия было крепким, жизнерадостным и хищническим. Ее рыцари считали богатые княжества Юга своей законной добычей. Сдача Толедо королю Альфонсо VI в 1085 году была великим поворотным пунктом в истории экспансии Кастилии. В следующем веке кастильцы уже уверенно обсуждали на переговорах с другими христианскими государствами вопрос об установлении границ их будущих завоеваний не только на полуострове, но и в Северной Африке. Волна войн вздымалась и опадала несколько раз после падения Толедо, но Кастилия со своими крепостями и конницей успешно отражала нападения Альморавидов и Альмохадов и в XIII веке вступила в войну, которая расширила ее территорию до южного побережья Испании. Мурсия была взята в 1243 году, а король Арагона, сам уже завладевший Валенсией, признал право Кастилии на это новое приобретение. Ибн аль-Ахмар, правитель Гранады, купил ограниченную независимость, предложив платить дань и оказывать содействие в борьбе против Севильи. Благодаря этому Гранада выстояла еще 200 лет как единственный мусульманский taifa, связанный с Северной Африкой узеньким плацдармом на Гибралтаре и в Альхесирасе[6]. Севилья сдалась Фердинанду III Святому (р. 1199, умер в 1252, король Кастилии с 1217 и король Леона с 1230 г.) в 1248 году. Трудно преувеличить важность этого события. Самая богатая, плодородная и цивилизованная территория во всей Испании, самый крупный и трудолюбивый город, процветающий порт, который впоследствии станет вратами атлантической торговли и открытий, вошли в состав Кастилии – самого воинственного, могущественного, а с точки зрения экономики и общественного устройства самого отсталого королевства в Испании. Целый арсенал нового оружия был вложен в руки преемников Сида.

После завоевания Андалусии судьбы иберийских королевств разошлись. Наварра, долгое время не делавшая заметных успехов в развитии, уже повернулась к Франции. В составе королевства Арагон Каталония начала создавать свои торговые колонии вслед за теми, которые основывала Генуя по всему Средиземноморью, а королевская власть в Арагоне занялась присоединением к своим владениям средиземноморских островов и завоеванием Южной Италии[7]. Леон, передав свои имперские притязания Кастилии, стал терять свою политическую индивидуальность. Португалия оставалась связанной с Кастилией, но только до тех пор, пока Гибралтар и Тарифа (на мысе Марроки) не оказались в руках христиан; как только появился не связанный с риском транзит между океаном и внутренним морем, слияние средиземноморского и атлантического мореходства в Лиссабоне открыло португальцам новые перспективы океанической торговли и открытий. Гранада, находившаяся между двумя жерновами – Кастилией и Марокко, сохраняла зыбкую независимость путем интриг и заключения союзов. Сама Кастилия со своей примитивной общественной и экономической системой и традицией военных походов придерживалась политики колонизации и завоевания.

Как только Андалусия была завоевана Кастилией, она была быстро и в значительной степени колонизирована. Более ста лет Севилья была излюбленным местом проживания кастильских королей, и, естественно, они стремились населить Андалусию верными себе подданными. Кастильские дворяне завладели большими феодальными поместьями на юге, включая огромные пастбища для скота в более засушливых гористых районах, а в долинах – плодородные орошаемые территории, возделываемые покорными крестьянами mudéjar. Вслед за армиями освободителей шли колонисты со всей Северной Испании, из Кастилии, Леона, Арагона и Страны Басков, привлеченные хорошими землями, благоприятным климатом, богатой и рафинированной жизнью южных городов и перспективой помыкать мусульманским населением, которое из-за завоевания было низведено до более низкого положения в обществе. Моряки с побережья Бискайского залива, Галисии и Португалии селились не только в Севилье, но и во многих небольших портах графства Ньебла, которые со временем стали вспомогательными портами Севильи и имели скромную долю от ее торгового процветания. Все эти поселенцы приносили с собой свои местные обычаи и речь, но в андалусийском плавильном котле они постепенно теряли свои региональные различия и стали испанцами, переняв язык Кастилии, который стал доминирующим в Испании. На протяжении более двухсот лет это неуклонное смещение на юг продолжалось, а вместе с ним – медленный, но верный сдвиг центра экономического притяжения. В Андалусии кастильцы создали свои собственные внутренние имперские отношения и сформировали традиции завоевания и поселения, которые они неизбежно рано или поздно будут стремиться переносить и за пределы Испании.

Гранада оставалась мусульманским анклавом, существование которого более или менее терпели. Король Кастилии Фердинанд III изначально терпимо относился к этому горному эмирату как сопернику Севильи и Мурсии. После завоевания кастильцами всей остальной Андалусии Гранада осталась под защитой своей вассальной зависимости, и, хотя ее правители из династии Насридов иногда утаивали дань и бросали вызов своему сюзерену Кастилии, война за столько лет приобрела характер турнира. Независимое существование Гранады способствовало тренировке военного искусства кастильцев и поддержке их боевого духа крестоносцев и не представляло собой сколько-нибудь опасной угрозы Кастилии. Северная Африка была более явным объектом алчности кастильцев, но во второй половине XIII века новая энергичная династия Маринидов объединила Марокко, захватила южную оконечность Испании и представляла собой слишком грозную силу, чтобы можно было с легкостью нападать на нее. При случае Мариниды совершали набеги на Андалусию, что заставляло кастильцев быть благодарными за нейтралитет своего вассала – Гранады. К тому же в XIV-XV веках Кастилию неоднократно раздирали внутренняя борьба, выступления меньшинств, спорные регентства, ряд войн. Наступление на ислам не возобновлялось на протяжении более двухсот лет после захвата Севильи и имело успех не раньше, чем Изабелла вышла замуж за Фердинанда Арагонского и прочно уселась на кастильский трон после жестокой Войны за кастильское наследство с королем Португалии. Изабелла была истинной наследницей Фердинанда III Кастильского и возродила военную и религиозную политику, сторонником которой он был, но с важными отличиями.

К XV веку европейская цивилизация развилась до такой степени, что она больше не зависела от арабского мира, чтобы черпать в нем вдохновение и учиться у него, и в Испании мода с африканскими штрихами постепенно становилась пустой манерностью. При безалаберном королевском дворе Генриха IV Кастильского Бессильного (правил в 1454–1474 гг.) эта манерность дошла до крайности, а война с исламом велась недостаточно энергично (хотя в 1461 г. испанцы и взяли Гибралтар). Война за наследство и восхождение на престол Изабеллы все резко изменили. Королевой двигали не только ее собственные сильные религиозные убеждения, но и необходимость предотвратить опасность новой священной войны.

Турки Османской империи, взяв в 1453 году Константинополь, окончательно уничтожили Восточную Римскую (Византийскую) империю и вступили на путь завоевания и объединения мусульманских государств Восточного Средиземноморья. Они уже с XIV века завоевывали королевства на Балканском полуострове; в 1480 году Мехмед II вторгся в Италию, и вторжение остановилось только из-за смерти султана. Кастилия вряд ли могла себе позволить то, что в более поздней испанской истории стали называть «пятой колонной». Изабелла приняла решение поторопиться с подготовкой к походу против Гранады (правители которой, ободренные соседней Войной за кастильское наследство, снова не выплатили дань) и, если получится, в конечном счете перенести войну в Северную Африку, как португальцы уже сделали в Сеуте в 1415 году. Систематические боевые действия с целью завоевания Гренадского эмирата, деревня за деревней, началось в 1482 году. Испанцы начали этот последний европейский крестовый поход, испытывая сложные чувства по отношению к мусульманскому врагу. Здесь были и сильный религиозный подъем, и отвращение к иноверцам, смягченное (со стороны феодальных сеньоров) уступками экономической целесообразности, и жажда наживы не только в смысле надежды на грабеж, но и решимости эксплуатировать мавров как вассалов, и социальная неприязнь, смягченная давним близким общением, и экономическая зависть (так как мавры обычно были более успешными фермерами и ремесленниками и зачастую более энергичными торговцами, чем их испанские конкуренты), и, наконец, политические опасения – внушаемые не столько Гранадой, сколько мощной поддержкой, которую Гранадский эмират может получить от других мусульманских стран, если ее не привести под власть христиан. Что касается самого эмирата, изолированного и разделенного изнутри, исход войны никогда не подвергался серьезным сомнениям. Столица эмирата Гранада сдалась в 1492 году. Вся Испания впервые за много веков оказалась под властью христианских монархов. Территория Гранады была отдана под управление Кастилии.

Карта 1. Королевства Испании в конце XV века

Однако Изабелла по совету окружавших ее бескомпромиссных церковников не была слишком расположена позволять маврам в Гранаде мирно осесть там в качестве вассалов-мусульман христианских владык. Ее религиозное рвение должно было найти выражение не только в завоевании и обретении власти сюзерена, но и в обращении мусульман в христианскую веру. После захвата Гранады она повела политику решительной христианизации. Эта политика, если сводилась только к проповедям и убеждению, имела очень ограниченный успех, несмотря на преданность исполнительных францисканцев, которым это было поручено. Нетерпение королевы и ее советника Сиснероса вскоре привело к введению более жестких мер: систематическому преследованию и резкому ужесточению церковной дисциплины. Последовали изгнание евреев, насильственное крещение мавров в Гранаде, чрезвычайные полномочия, вверенные организованной в 1480 году инквизиции. А ведь в предыдущие века во многих регионах Испании бок о бок жили в отдельных, но соседних общинах три «библейских народа» (иудеи, христиане, мусульмане). Испанские правители, желая подчинить неверных, все же ценили уровень их цивилизационного развития, способности и знания. Архиепископ Раймунд Толедский в XII веке основал школы, в которых мусульманские, иудейские и христианские ученые работали сообща. И когда такое сотрудничество распространилось в центрах учености в Европе, то открыло новую эру в средневековой науке. Альфонсо X (р. 1221, правил 1252–1284) собирал при своем дворе ученых, исповедовавших три религии, так как желал тщательно проанализировать мудрость как Востока, так и Запада. Фердинанд III, король и святой, как гласит его эпитафия, был королем, который достаточно терпимо относился к нехристианским культам в мечетях и синагогах. Но времена изменились. Строгости, введенные Изабеллой, в целом одобрялись обществом, чего не случилось бы столетием раньше. И в Кастилии (но не в Арагоне) их энергично проводили в жизнь точно так же, как столетием раньше не стали бы этого делать. Они являлись реакцией на возросшее мусульманское давление на христианский мир после падения в 1453 году Константинополя и были выражением усиления религиозного рвения и религиозной нетерпимости в Испании. Они также представляли собой намеренный отказ со стороны королевы от африканского элемента в испанской культуре и в равной степени намеренное утверждение испанского общества в остальной христианской Европе, а также косвенно – новое утверждение социального и расового превосходства. Это были чувства уверенных в себе людей, подходящие для империи. Гранада была для испанцев тем, чем был Константинополь, уже ослабленный, в последние годы своего существования, для турок: кульминацией одной череды завоеваний и началом следующей.

Завоевание не избавило Испанию от страха перед исламом. Не сделало этого и испанское вторжение в Северную Африку, которое началось с захвата Мелильи в 1492 году, опередившего нападение на город турок. В начале XVI века турки завоевали Сирию и Египет и распространили свою власть почти на все побережье Северной Африки. Огромная мощь Османской империи тогда могла быть призвана на защиту мусульманских правителей на побережье и, возможно, даже на помощь недовольным восставшим маврам в Испании. На тот момент эта мощь была слишком велика, чтобы бросать ей вызов только силами испанских королевств. Тем временем энтузиазм и амбиции, подогретые войной с Гранадой, не угасали, лишь частично удовлетворенные победой. Выход для этой сдерживаемой воинственной энергии был предложен лишь год спустя после падения Гранады в донесении Колумба об островах в Западной Атлантике и его настойчивом утверждении, что эти острова можно будет использовать как стартовую площадку на пути в Китай. Через поколение чувства, которые сплотили испанцев против Гранады, превратились в оголтелый методичный империализм, который в поисках новых объектов для завоевания увидел свой шанс за океаном. Пока португальцы в своем стремлении создать империю искали в Западной Африке, помимо других целей, «черный ход» для нападения на арабов и турок, испанские имперские амбиции благодаря своевременному открытию устремились в новый мир.

Часть первая. Создание Империи

Глава 1. Острова и материк в Мировом океане

Завоевание большей части Андалусии в XIII веке открыло для Кастилии новые окна в мир. К Бильбао и более мелким гаваням Галисии и Бискайского залива, через которые кастильскую шерсть, доставленную караванами мулов из Бургоса, отправляли во Фландрию, завоевание добавило порты Мурсии и Валенсии с их доступом к итальянским запасам зерна и, что важнее всего, огромную гавань Севильи с ее оживленными верфями и процветающей торговлей с Северной Африкой. Фердинанд III нанимал галисийские корабли для блокады Севильи во время своего последнего нападения на нее, а когда город оказался в его руках, он сделал все, что было в его власти, чтобы восстановить и поддержать ее верфи. Кастилия стала влиятельной морской державой, имевшей флот, но не морской изначально. Кастильские идальго не сразу полюбили море. Севильская гавань считалась военным объектом – морской базой в грядущей борьбе за контроль над Гибралтарским проливом и безопасное сообщение между атлантическим и средиземноморским побережьями Кастилии. Офицеры и солдаты, участвовавшие в этих морских операциях, были вначале в основном итальянскими наемниками, и на протяжении многих лет традиционная морская торговля Севильи также оставалась в руках или пизанцев, или генуэзцев. Однако постоянная миграция моряков из Страны Басков и Галисии в Севилью и ее вспомогательные порты в XIV–XV веках привела к появлению здесь новых профессий. В Западной Андалусии возникло испанское морское сообщество. Моряки-иммигранты из Севильи, Кадиса, а также Палоса и Уэльвы близ устья Рио-Тинто искали выход для своей предприимчивости в Северной Европе, Португалии, Африке и на островах Атлантики.

Во многих этих морских предприятиях португальцы уже указали путь. У Португалии были обширное океанское побережье, население, значительная часть которого занималась рыболовством и мореходством, и влиятельный класс торговцев, почти полностью освобожденный от феодального вмешательства. Португальские рыбаки были первыми европейцами, которые начали эксплуатировать места рыбного промысла Мавритании. Португальские грузоотправители очень хотели и могли выйти за пределы атлантической торговли вином, рыбой и солью и заняться более широко распространенным и доходным промыслом – работорговлей, торговлей золотом и специями. В Западной Африке они нашли первые два из указанных товаров и даже заменители третьего – перец птичий и перец бенинский. На момент начала Войны за кастильское наследство они уже начали бурно развивающуюся торговлю с Гвинейским заливом. Порты Палос, Уэльва и другие в устье Рио-Пинто расположены очень близко к Португалии, и в те времена национальность моряков зачастую было трудно точно установить. Андалусийские моряки участвовали в португальских экспедициях, а андалусийские шкиперы следовали за португальскими вдоль побережья. Естественно, присутствие этих иностранных браконьеров вызывало негодование португальских монополистов, и это негодование подогревалось возможностью того, что острова, расположенные в близкой досягаемости от берега континента, могли быть использованы в качестве баз для контрабанды. Из четырех основных групп островов, находящихся в средних широтах Восточной Атлантики, на три – Мадейру, Азорские острова и острова Зеленого Мыса – португальцы заявили свои права и частично колонизировали их в течение XV века. Все три группы островов оказались ценными не только как порты для захода кораблей, но и как источники ходкой субтропической продукции. На четвертую группу островов – Канарских, – которая также была самой большой и располагалась ближе всех других островов к африканскому побережью, заявила свои права Кастилия как на дар папы римского в 1344 году. В отличие от других островных групп Канарские острова – или некоторые из них – были населены первобытными, но многочисленными и воинственными гуанчами[8]. Заселение европейцами этих островов оказалось длительным и тяжелым делом, закончившимся через много лет после открытия Америки и начала торговли с Вест-Индией. В начале XV века различные искатели приключений, главным образом норманны, создали поселения на островах Лансароте, Иерро и Фуэртевентура и выражали свое почтение королю Кастилии. Эти поселения добились процветания, производя сахар, вино и пшеницу; а андалусские торговцы нашли еще один способ получения прибыли – они собирали морские раковины на островах и отправляли на берега Гвинеи, где использовали их в качестве монет. Португальцы не только пытались прогнать или захватить этих контрабандистов на берегу, но и нейтрализовать кастильские базы на Канарских островах, создав конкурирующие поселения на незаселенных островах этого архипелага.

Жестокие беспорядочные морские сражения, которые последовали за этим, были поглощены в 1475 году Войной за кастильское наследство между Португалией и Кастилией. И хотя Португалия понесла поражение от сухопутных войск Изабеллы, она добилась значительных успехов на море. По Алкасовашскому договору 1479 года, который положил конец войне, – это был первый европейский договор о заморских владениях – испанцы обещали уважать португальскую монополию на торговлю в Западной Африке и поселения на Мадейре, островах Зеленого Мыса и Азорских островах, а португальцы оставили свои притязания на Канарские острова.

Испанцы обосновались на острове Гран-Канария во время войны, а после заключения мира продолжили завоевание острова. В 1490 году они начали заселять остров Пальма, а в 1493 году – остров Тенерифе. Скромные портовые города выросли на главных островах, каждый со своим небольшим флотом рыболовных и торговых каравелл. Когда были усмирены гуанчи, их вместе с занимаемой ими землей поделили, как мавританских крестьян в Андалусии, между феодальными владениями высокопоставленных поселенцев. На Канарских островах испанцы впервые стали учениками в искусстве создания колониальной империи и приобрели первый опыт обращения в христианство и эксплуатации представителей порабощенного первобытного народа гуанчей. Канарские острова расположены вблизи северного края зоны влияния северо-восточного пассата – удобного ветра для выхода в океан. В последующие годы последним исчезающим из поля зрения видом Европы для многих испанских искателей приключений был высящийся конус острова Тенерифе (вулканы Тейде, 3715 м).

Карта 2. Схема ветров в Атлантике (лето)

На протяжении XV века моряки открывали в Атлантическом океане острова. Не было никакой очевидной причины, чтобы открытия новых островов не происходили бесконечно. Из всех легендарных островов самым знаменитым была Атлантида, или Антилла, – остров семи городов, куда якобы уехали семь португальских епископов со своей паствой во время вторжений варваров и где их потомки жили в благочестии и процветании с тех самых времен. Это была мечта моряков в XV веке – заново открыть эту мифическую страну, ее христианское население и ее золото. Облачная гряда в сумерках может выглядеть очень похожей на остров, и, вероятно, в атлантических гаванях Португалии и Андалусии были люди, которые утверждали, что видели Антиллу. И в такой мир моряцких баек, в которых всякое случается, пришел Колумб со своим «Индийским проектом», предлагая его разным королевским дворам Европы.

То, что великий иберийский исследователь был сыном никому не известного ткача в Генуе[9], не было удивительно само по себе. Генуэзцы перемещались по всей Европе и имели тесные торговые контакты с Севильей и Лиссабоном. Все главные европейские центры географических знаний в то время находились в Италии. Каждый гражданин Генуи, каким бы незнатным он ни был, прямо или косвенно зависел от морских связей города. Почти все профессиональные исследователи – на самом деле почти все моряки-профессионалы – были людьми сравнительно скромного происхождения. Сам Колумб не был профессиональным моряком. Он был самоучкой и чрезвычайно убедительным географом-теоретиком, обладавшим некоторыми знаниями картографии и основ навигации. Четкий характер его теорий, их происхождение и практические предложения, которые он на них основывал, были предметом многих ученых споров. Согласно договору, по которому он отправился в плавание в 1492 году, он должен был «открыть и завладеть островами и материком в океане». Это было стандартной формулировкой. В данном случае это, вероятно, включало Антиллу, если такое место существовало; но почти наверняка выражение «острова и материк» также подразумевало Сипангу и Катай – знаменитые названия, под которыми Марко Поло описывал Японию и Китай. Не было ничего фантастического, по крайней мере в теории, в предложении достичь Азии, отправившись в плавание на запад. Так как было известно, что Земля круглая, и никто не подозревал о существовании континента в этом направлении, то практическая возможность доплыть, вероятно, зависела от ветров, течений и, прежде всего, от расстояния, а относительно этого существовало много теорий и не было никакой определенности.

Согласно Ж. Баррушу и другим, Колумб сделал свое первое предложение в 1484 году королю Португалии. Это тоже было естественно. Стремление к исследованиям тогда было в Лиссабоне в самом разгаре; правительство и инвесторы очень хотели извлечь выгоду из торгового опыта и картографического умения итальянцев. Будучи в Португалии, Колумб совершил по крайней мере одно путешествие в Гвинею на португальском корабле. Также, находясь в Португалии, благодаря браку с дочерью видного колониста с Мадейры, он приобрел связи с кругами, заинтересованными в открытии островов. Тем не менее его предложение снарядить экспедицию за счет королевской казны было отвергнуто после тщательного слушания. Географические рассуждения Колумба, очевидно, были неубедительны. Более того, первое плавание Диогу Кана (июнь 1482 – апрель 1484 г.)[10] зародило надежды на более надежный путь на Восток[11] – надежды, которые в 1489 году[12] Бартоломеу Диаш с триумфом подтвердил. Безуспешно попытав счастья во Франции и Англии, Колумб обратился наконец к Кастилии.

В Испании трудности у Колумба возникли главным образом не из-за законных интересов и географического скептицизма, а из-за натиска других проблем, которые заставляли правительство неохотно рассматривать морские экспедиции любого рода. Однако после многих попыток ему удалось заручиться поддержкой высокопоставленного государственного чиновника Луиса де Сантанхеля, хранителя личного кошелька короля Арагона и казначея «Святой Эрмандады» (вооруженная организация по охране общественного порядка, существовавшая в городах средневековой Испании, более всего была распространена в Кастилии. – Пер.). Сам Сантанхель раздобыл значительную часть денег, необходимых для финансирования всего предприятия. Благодаря его посредничеству Колумбу были обеспечены согласие и участие в нем испанских монархов. И как только они связали себя обещанием, они согласились на все условия Колумба, включая вознаграждение, записанное в договоре, которое он должен был получить в случае успеха. Флот снаряжался в устье реки Рио-Тинто в Палосе – порту приписки латинских каравелл с треугольными парусами, похожих на те, которые использовали португальцы для исследования западноафриканского побережья и прибрежной торговли, и родном доме моряков, знакомых с португальскими экспедициями. Монархи обеспечили Колумба хорошо снаряженными кораблями – каравеллами из Палоса «Нинья» (ок. 50 т) и «Пинта» (60 т), а в качестве флагманского судна была трехмачтовая карака с прямым парусным оснащением из Галисии «Санта-Мария» (100 т). С королевскими деньгами он мог укомплектовать корабли надежными командами, умелыми и опытными капитанами. Сам Колумб был осторожным и скрупулезным, хотя и не очень современным мореходом. Описывать его как непрактичного мистика – делать из него карикатуру. Отплыв из Палоса в августе 1492 года, он направился к Канарским островам, где остановился на несколько недель, чтобы взять на борт древесину и воду и сделать мелкий ремонт. Впоследствии это стало стандартной практикой у испанцев. С Канарских островов он взял курс точно на запад. На этой широте на ее северной границе пассат ненадежен, и Колумб, обнаружив это, совершал свои дальнейшие переходы значительно южнее; это тоже стало стандартной практикой. Однако в 1492 году ему повезло: попутный ветер всю дорогу гнал его корабли. Через 33 дня плавания[13], в течение которых не было никаких происшествий и не было видно ничего, кроме плавающих морских водорослей и тропических птиц с атласным белым оперением, которые поддерживали надежду на то, что земля близко, его матросы увидели первый остров из архипелага Багамских островов. Прокладывая свой путь на юго-запад между коралловых рифов, испанцы обнаружили северо-восточное побережье острова Куба и северный берег острова Эспаньола, современный остров Гаити, заросший до самой береговой линии высоким лесом. Здесь перспективы прояснились. На Эспаньоле нашли небольшое количество россыпного золота, а несколько золотых клипс для носа и браслетов были путем бартерного обмена получены от местных жителей. Но на северном берегу Эспаньолы Колумб потерял свой флагманский корабль, который потерпел крушение, сев на мель, и решил вернуться домой, оставив нескольких своих людей (39 человек-добровольцев. – Ред.) на острове с инструкцией строить дома и искать золотые жилы.

На обратном пути Колумб сделал еще одно важное открытие: покидая Вест-Индию, необходимо править на север, чтобы выйти из полосы пассата, прежде чем предпринимать попытку пересечь Атлантический океан. Он нашел западный ветер, как это станут делать тысячи его последователей после него, приблизительно на широте острова Бермуда (Бермудские острова) и прошел далее к Азорским островам. Но, приближаясь к Европе, он попал в шторм и был вынужден искать убежище сначала на Азорских островах, а затем в реке Тежу. Здесь португальские власти потребовали от него объяснить свои действия. Памятуя о предшествующих преувеличениях итальянцев, они скептически отнеслись к его рассказу, с презрением – к его географическим аргументам, а его описание местных жителей Эспаньолы, таинос, не произвело никакого впечатления. Португальцы были встревожены недавним возрождением браконьерства андалусийцев на побережье Верхней Гвинеи, а так как обсуждался вопрос об экспедиции в Индию, то они с огромной подозрительностью отнеслись к мореходной активности испанцев в Атлантике. Король Португалии Жуан II решил заявить свои права на открытия Колумба на том основании, что они укладывались в условия Алкасовашского договора, потому что находились близко к Азорским островам, и, возможно, их даже можно было считать частью этого архипелага.

Сам Колумб утверждал и до самой своей смерти верил, что открыл острова, расположенные у побережья Восточной Азии, и, возможно, часть материка. Его вера была основана главным образом на некритическом чтении Марко Поло и Птолемея. Мы не можем быть уверены, согласовывались ли утверждения Колумба с его изначальными намерениями и обещаниями, а также в том, приняли ли их полностью Фердинанд и Изабелла. Некоторые умные современники, безусловно, не приняли; а на мысль о том, что самих моряков из экспедиции Колумба обуревали сомнения, наводит факт альтернативного названия Антильских островов – по названию Антилла, или Атлантида. Но вне всякого сомнения было то, что Колумб обнаружил обширный архипелаг ранее неизвестных островов, которые были населены мирным и покорным, хотя и примитивным народом, и там было золото. Если они окажутся стартовой площадкой на пути в Индию, то это еще лучше. Но в любом случае они стоили того, чтобы их тщательно исследовать, и решение заселить их испанцами было принято почти сразу. С этой целью Фердинанд и Изабелла начали вести переговоры и с Португалией, и с папой римским, чтобы добиться официального признания островов испанскими владениями и открыть дорогу к обретению в дальнейшем территорий, лежащих за их пределами на западе.

На первом месте был папа римский, который неизбежно был заинтересован в открытии и заселении территорий за пределами Европы, так как папа римский, и только он мог отправлять миссии к язычникам; более того, только папа римский мог предоставить той или иной христианской общине – королевству или религиозному ордену – исключительное право на обращение в христианство людей в конкретном языческом регионе. Деятельность ордена Христа и португальской короны в Западной Африке была защищена папскими буллами такого рода. Иногда даже утверждали, что папа римский с целью извлечения выгоды для веры мог по закону выделять христианским монархам земли и временные владения языческих правителей. Безусловно, христианский властитель мог получить значительные дипломатические преимущества, заручившись официальным папским одобрением своих действий или намерений, и такого одобрения католические монархи продолжали добиваться. В то время папой римским был Александр IV Борджиа, урожденный испанец (Родриго Борха), который уже имел серьезные обязательства перед католическими монархами и искал у них поддержку своих попыток создать в Италии княжество для своего сына. Он издал ряд булл, из которых каждая последующая подкрепляла и расширяла положения предыдущей в соответствии с поступающими требованиями от Фердинанда и Изабеллы по совету Колумба. Их цель состояла в том, чтобы передать монархам Кастилии все открытые земли и земли, которые еще будут открыты в регионах, исследованных Колумбом. Самая важная булла – знаменитая Inter caetera («Между прочим») – провела воображаемую границу с севера на юг в 100 лигах (около 600 км) к западу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса и предусматривала, что земли и море, расположенные за пределами этой границы, являются испанской областью исследований. Булла Dudum siquidem расширила предыдущие дары, включив «все острова и материки, какие уже открыты или будут еще открыты… во время плаваний или путешествий на запад или юг, будь они расположены в западных областях или полуденных и восточных и областях Индии».

Буллы 1493 года стали для испанцев основой для законных притязаний испанской короны на земли в Новом Свете. Однако немедленно начались предварительные переговоры с Португалией. Португальцы не собирались воевать из-за нескольких далеких островов, населенных голыми дикарями, или игнорировать власть папы римского. Но они были очень и очень озабочены – ввиду буллы Dudum siquidem и ее конкретного упоминания Индии – тем, чтобы ограничить мореходную активность испанцев, отодвинуть ее на запад, где (как они полагали) от нее не будет большого вреда, и сохранить за собой как можно более широкие просторы в Южной Атлантике. С этой целью Жуан II оставил свои притязания на острова и согласился считать буллу Inter caetera с ее демаркационной линией основой для обсуждения. Он только попросил, чтобы эта граница была отодвинута еще на 270 лиг дальше на запад (то есть на 370 лиг), якобы чтобы защитить свои интересы в Африке. Испанские монархи, введенные в заблуждение идеями Колумба о западном пути в Азию, согласились. Обе стороны, вероятно, знали, что такую неопределенную границу нельзя установить точно, и каждый думал, что обманул другого. Тордесильясский договор был должным образом подписан в 1494 году – это была дипломатическая победа Португалии, – который подтвердил для португальцев не только истинный путь в Индию, но и большую часть Южной Атлантики с воображаемой землей Антиллой и, как вскоре оказалось, реальной землей – Бразилией.

Договор не затрагивал недавно открытые вест-индские территории, и монархи не стали ждать его заключения и снова отправили Колумба в плавание. Он отплыл из Кадиса в сентябре 1493 года во главе большой флотилии кораблей, в том числе трех больших (самый крупный 200 т) – всего 17 судов. На кораблях было мало оружия и никаких товаров для торговли, кроме безделушек для бартера. Главным их грузом были люди – 1200 человек[14]: священники, солдаты, ремесленники, крестьяне – и все необходимое для сельского хозяйства: орудия труда, семена и животные; это было целое общество в миниатюре, непосредственной целью которого было не начать новую торговлю или завоевать восточные царства, а заселить остров Эспаньола, основать исследовательскую и земледельческую колонию, которая должна была обеспечивать себя продовольствием, оплачивать расходы на поездку путем отправки золота в Испанию и служить базой для дальнейших исследований в направлении Индии или Китая. На такую авантюрную и выгодную службу было много желающих. Заселение островов в Атлантике было уже знакомой идеей в иберийских королевствах, и, без сомнения, знания Колумба о развитии Мадейры повлияли на его планы. Флот был снаряжен под руководством архидьякона Севильи Хуана Родригеса де Фонсеки, члена Совета Кастилии, которому суждено было поддерживать длительную связь с Вест-Индией и оказывать на нее свое влияние. Колумб горько жаловался на Фонсеку, которого считал обструкционистом и нерасторопным человеком. Капитаны-мореходы часто нетерпеливы в отношениях с сухопутной администрацией верфей, а эти двое, по-видимому, испытывали друг к другу личную неприязнь. На самом деле снаряжение экспедиции было осуществлено довольно оперативно: пять месяцев – это короткий срок для подготовки такой большой флотилии в Испании в XV веке. Единственной серьезной ошибкой Фонсеки было то, что он не обеспечил колонию достаточным количеством продовольствия на первый год; чрезмерный оптимизм по поводу того, в какой степени европейцы могут прожить на подножном корму в тропиках, был широко характерен для этих первых исследовательских походов и стал одной из главных причин тех трудностей, с которыми столкнулся Колумб.

Флот благополучно совершил переход и подошел к берегу острова Доминика (в составе Малых Антильских островов) – острова в Карибском море, острые вулканические шпили которого для тысяч испанцев стали первым впечатлением о Новом Свете. Корабли прошли вдоль прекрасной арки Малых Антильских островов[15], через Виргинские острова мимо Пуэрто-Рико и прибыли к северному берегу Эспаньолы. Здесь они обнаружили, что поселение Навидад, основанное во время первой экспедиции, уничтожено. Выбрав местом второго поселения незащищенный и опасный берег, который он назвал Изабелла, Колумб совершил свой первый грубый просчет. Поселение Изабелла так и не добилось процветания. Даже на более благоприятном месте было бы нелегко поддерживать дисциплину среди первых испанских поселенцев – обидчивых, авантюрных и жадных, заставлять их расчищать лес, строить дома и разбивать плантации, вместо того чтобы бродить по острову в поисках золота или рабов. Безусловно, эта задача была не по плечу Колумбу. Он был иностранцем, сыном ремесленника, обладающим ничего не значащим титулом и недавно обретенным фамильным гербом. По своему выбору и по характеру он был исследователь, а не колониальный правитель. Его энергия во время этого второго путешествия к Вест-Индии была сконцентрирована на исследовании южного побережья Кубы и открытии Ямайки. В начале 1496 года он возвратился в Испанию, чтобы доложить об успехах и заняться жалобами от недовольных колонистов Изабеллы. В его отсутствие[16], но с его одобрения брат Христофора Колумба Бартоломе, которого он оставил там за старшего, перенес поселение Изабелла на более подходящее место на южном побережье острова. Там в 1496 году колонисты начали строить город Санто-Доминго, который на полвека стал столицей Испанской Вест-Индии, а в настоящее время является преуспевающим городом.

Католические монархи все еще не получили отдачу от своих инвестиций, за исключением нескольких «индийских» рабов, которые по приказу королевы были освобождены и отправлены на родину. Но Фердинанд и Изабелла по-прежнему доверяли мнению Колумба и уважали свой договор с ним. В 1498 году ему было разрешено совершить третью экспедицию за королевский счет. На этот раз он проложил курс южнее своих прежних маршрутов и открыл остров Тринидад и устье Ориноко – самой большой реки, известной тогда европейцам, огромный объем пресной воды которой доказал, что открытое побережье – часть обширного материка. От побережья Венесуэлы благодаря своему искусству мореплавателя он приплыл прямо к новому поселению на Эспаньоле, которое основал его брат. По прибытии он увидел, что в колонии царит волнение. Таинос – невоинственные собиратели кореньев и моллюсков, сельское хозяйство которых было рудиментарным, были возмущены и находились на грани войны из-за нескончаемых требований колонистов предоставлять им продовольствие и женщин. Половина поселенцев, разочарованных и голодных, подняла открытый мятеж против власти Бартоломе. У Колумба не было выбора, кроме как откупиться от бунтовщиков прощением, восстановлением себя в должности, земельными наделами и, что более важно, разделом индейцев-островитян среди испанских поселенцев в качестве сельскохозяйственных работников. Эта система repartimiento (распределение – исп.), ввезенная с Канарских островов, позднее стала всеобщей в видоизмененной форме на всех территориях Испании в Вест-Индии. Недовольство мятежников было тем самым на время успокоено, но ущерб был причинен. Весной 1499 года монархи назначили Франсиско де Бовадилью (Бобадилью) на место Колумба с целью расследования жалоб на него. Бовадилья отправил адмирала[17] на родину в кандалах. И хотя монархи вернули ему его титул и доходы и обращались с ним любезно до самой его смерти, Колумбу так и не было разрешено осуществлять свои полномочия адмирала и вице-короля или вмешиваться в управление Вест-Индией[18].

Настоящее согласованное управление Вест-Индией начинается с прибытием преемника Бовадильи – брата Николаса де Овандо, рыцаря ордена Алькантара. Для того времени было характерно, что решение такой задачи следовало доверить высокопоставленному функционеру ордена, основанного для несения гарнизонной службы в христианских отдаленных поселениях в Испании против мусульман. Овандо прибыл в 1502 году с большим флотом из 30 кораблей и привез с собой 2500 человек в качестве подкрепления тремстам или около того уцелевшим поселенцам. Он умело управлял Эспаньолой шесть лет с гораздо большей жестокостью, которую Колумб когда-либо осмеливался проявлять. Дисциплина действительно была тем, что больше всего было нужно колонистам. С порабощенных индейцев захватчики взимали дань в виде продуктов питания и принудительного труда посредством системы repartimiento, введенной при Колумбе, которую Овандо расширил и легализовал. С дикими индейцами они вели безжалостную войну. Вероятно, таинос были уже обречены. Потрясение, отчаяние и социальная неустроенность, вызванная принудительным трудом, опустошительные эпидемии кори и оспы, уничтожение посевов привезенными животными – все это привело к быстрому сокращению их численности. Жестокость Овандо лишь ускорила их вымирание. Испанские землевладельцы, с другой стороны, добились в годы его правления умеренного процветания, добывая во все возрастающих количествах золотой песок в реках и выпасая огромные стада свиней или рогатого скота на открытых пастбищах. Не делалось почти никаких попыток соблюдать границы. Скот сортировали, а телят периодически клеймили, предварительно согнав в загоны, но многие из них избегали клеймения и начинали жить совершенно дикой жизнью в лесах. Через несколько лет montería – охота на одичавший скот и свиней – стала признанным правом поселенцев в каждой местности. Неспособные выжить за счет дани в натуральной форме, поселенцы сами тоже выращивали некоторые культуры: местные маис (кукурузу), маниок, завезенный ямс и даже немного сахарного тростника. Жернова мельниц вращали быки или вода. В 1520-х годах, когда запасы золота истощились, его место занял сахар, наряду с продукцией скотоводства, как товар, пригодный для экспорта. По отчетам Овьедо, в его время мельниц было 24, что было значительным капиталовложением. Нехватка рабочих рук была главным препятствием к развитию. Поселенцы прибегали к налетам на Багамские острова с целью захвата рабов, чтобы заменить ими вымирающих таинос, а чуть позже иногда стали завозить и рабов-негров, но рабочих рук всегда было недостаточно. Для людей с таким темпераментом, как у первых испанских поселенцев, земля была бесполезна без работников, которые должны были трудиться на ней. Ни один испанец не хотел заниматься сельскохозяйственным трудом в тропиках. Даже поиски золота, примитивная промывка золотого песка в реках были утомительной работой, для которой требовались послушные неквалифицированные рабочие. Нехватка работников, а также жадность, миссионерское рвение или простое нетерпение побуждали многих вновь прибывших уезжать с Эспаньолы и селиться на других островах и материках, где местное население могло оказаться более многочисленным и выносливым. Эспаньола стала, как и планировали ее основатели, базой для дальнейших исследований и источником бекона, сушеной говядины и хлеба из маниока для исследовательских экспедиций, которые во все большем количестве отправлялись с острова во время правления преемника Овандо – сына старого адмирала Диего Колумба.

В 1509 году Хуан де Эскивель начал заселение Ямайки. В 1511 году более широкомасштабное предприятие по заселению Кубы начал Диего Веласкес, который был помощником Овандо на Эспаньоле. Подобно Овандо, Веласкес был сторонником строгой дисциплины и умелым администратором. С небольшим отрядом своих сподвижников он подавил сопротивление местного населения и за три года занял стратегические точки по всему острову. Он проявил необычные умение и дальновидность при выборе самых лучших мест для поселений. За первые пять лет своего правления он основал семь городов, и все из них сохранились на своих изначальных местах или вблизи них. Куба давала значительное количество золота, а так как она была менее гористой, чем Эспаньола, то предоставляла лучшие возможности для занятий скотоводством, земледелием и выращиванием сахарного тростника. Как и на Эспаньоле, рабочих для рудников и ферм в первые годы обеспечивала система repartimientos – принудительного труда туземного населения.

В то время как таким образом шло покорение и заселение Больших Антильских островов, другие более длительные, опасные и рискованные экспедиции отплывали с Эспаньолы, чтобы исследовать материковое побережье Карибского моря. Монополия Колумба на исследования материкового побережья, основанная на договоре от 1492 года, была менее ясна, чем его монополия на острова, и подвергалась посягательствам еще при его жизни. Разрешение на такие посягательства было дано некоторым бывшим партнерам Колумба благодаря содействию его давнего врага Фонсеки. В 1499 году бывший капитан каравеллы «Нинья» Висенте Яньес Пинсон проплыл вдоль побережья части Северной Бразилии и Гвианы. Еще раньше в том же году Алонсо де Охеда довел до конца третью экспедицию адмирала и исследовал побережье Венесуэлы от острова Маргарита до озера Маракайбо. С ним поплыл Америго Веспуччи, чьи легкое перо и здравые географические рассуждения снискали ему славу, которая на время затмила славу самого Колумба. Первое путешествие Охеды не имело существенного ближайшего результата: привезенный им груз бразильского дерева, проданный в Кадисе, не покрыл его расходов[19]; однако в ходе исследований Герры[20] на том же побережье обнаружилось, что устрицы, вылавливаемые местными индейцами, содержат жемчуг. Островок Кубагуа стал местом испанского поселения Новый Кадис, основанного с целью добычи жемчуга. Около 25 лет, пока чрезмерный вылов устриц не уничтожил источник его благосостояния, Новый Кадис был одним из самых процветающих мест в Карибском море и центром бурной и жестокой торговли рабами, которые должны были работать ловцами жемчуга.

Более постоянными и важными для будущего были поселения в Центральной Америке на побережье перешейка, который Колумб открыл во время своего четвертого плавания и где позднее семья Колумба имела свое единственное земельное владение на материке – маленькое герцогство Верагуа. Берега Дарьенского залива посетил в 1501 году Родриго Бастидас вместе со старым лоцманом и картографом Колумба в его втором плавании Хуаном Ла Коса, а в 1504 году Ла Коса провел более тщательное исследование. К тому времени в Европе было уже широко принято считать, что был открыт доселе неизвестный континент, являвшийся препятствием (для всех, за исключением португальцев, нежелательным препятствием) между Европой и Азией. Тем не менее этот континент был по-своему привлекателен, и сообщения Хуана Ла Косы склонили королевскую власть в пользу организации на нем поселений. Несмотря на протесты Диего Колумба, были выданы две лицензии: одна – Диего де Никуэсе на заселение Верагуа, а другая – Алонсо де Охеде на заселение территории, которая в настоящее время является северным побережьем Колумбии. Две экспедиции, которые отплыли в конце 1509 года, насчитывали вместе свыше тысячи человек, но голод, болезни и отравленные стрелы вскоре убили всех, за исключением нескольких десятков человек. Это была самая серьезная потеря, которую испанцы понесли в Америке до этого момента; и одной из первых жертв стал Хуан де Ла Коса, без которого Испания не могла обойтись. Со временем прибыло подкрепление под командованием вельможи с Эспаньолы – Мартина Фернандеса де Энсисо, позднее известного как автора бесценной географии Вест-Индии. Энсисо был не в своей тарелке среди голодных головорезов, и реальное руководство с общего согласия перешло в руки известного храбреца и авантюриста Васко Нуньеса де Бальбоа. Бальбоа имел преимущество – он знал эти места, так как плавал здесь вместе с Бастидасом в 1501 году. Он был решительным, неразборчивым в средствах и беспристрастным человеком. Он отправил Энсисо назад на Эспаньолу (Охеда к этому времени уже уехал), бросил Никуэсу на произвол судьбы, предоставив ему возможность утонуть[21], и взял на себя командование всем предприятием. Бальбоа был первым великим конкистадором на Американском континенте. Он основал город Дарьен, добился власти над индейцами перешейка, сочетая силу, террор, умиротворение и дипломатию. Он забрал у них большое количество продовольствия и золота и в то же время вынуждал своих собственных людей думать о будущем: строить дома и выращивать разные культуры. Поселения, возникшие под его руководством, оказались способными к развитию и просуществовали долго. Через несколько лет перешеек стал играть такую важную роль в колониальной торговле Испании, что заработал название Кастилья-де-Оро – «Золотая Кастилия». Но самое важное то, что в 1513 году, прислушавшись к рассказу одного индейца, Бальбоа возглавил экспедицию через леса перешейка к берегу Тихого океана.

Экспедиция Бальбоа не только открыла для европейцев существование «Южного моря»; она также выявила, насколько узка та полоска земли, которая разделяла два океана, и тем самым стала новым стимулом для тех, кто надеялся найти пролив через Центральную Америку и западный морской путь на Восток. Отчасти именно эта надежда подтолкнула к исследованиям карибского побережья перешейка, а по окончании строительства кораблей – и тихоокеанского. Таким образом, завоевание Центральной Америки было в каком-то смысле случайным в состязании между испанцами и португальцами, кто быстрее достигнет Востока. В том же году (1513), когда Бальбоа пересек перешеек, первые португальские корабли достигли Молуккских островов. В том (1519) году, когда Кортес высадился в Мексике, Магеллан вышел в плавание[22], в ходе которого были открыты и истинный западный путь на Восток, и пугающие размеры Тихого океана. Плавание Магеллана также показало, что испанцы проиграли в состязании за «острова пряностей», но в Центральной Америке они получили награду иного рода: хотя им не удалось найти пролив, они нашли великую империю.

Глава 2. Севилья и Карибское море

Империями, как бы они ни были обретены, нужно управлять. Самые ближайшие задачи: отправка экспедиций, иногда очень больших, через Атлантику; снаряжение и снабжение продовольствием далеких поселений первопроходцев; прием и размещение идущих обратно в Испанию грузов, включая существенное количество золота – все это требовало наличия организованной домашней базы и централизованного руководства. Приблизительно до конца XV века выбор порта отплытия и возвращения экспедиции в «Индию» находился в основном в руках капитана; правительству не было до этого почти никакого дела. Было естественно, что Колумб изначально выбрал тот уголок Испании, который был ему знаком лучше всего и где благодаря его друзьям-францисканцам в Ла-Рабиде у него были обширные и полезные связи. Из всех портов, находящихся в этом регионе, он, возможно, должен был предпочесть Кадис; но гавань Кадиса в 1492 году задыхалась от перевозок, согласно королевскому указу, депортируемых из Испании евреев. Из небольших гаваней в устьях рек Одьель и Рио-Тинто – Палоса, Могера, Уэльвы – выбор был небольшой. Во всех из них имелись небольшие флотилии рыбопромысловых судов и каравелл для каботажного судоходства; все они были родиной моряков, имевших опыт плавания в Атлантике. Однако Палос недавно совершил проступок, за который город был оштрафован – лишен двух каравелл на 12 месяцев; и Палос был выбран портом отплытия.

Палос был и есть скромный небольшой городок, слишком маленький, чтобы ухватиться за возможности, которые ему предоставил Колумб. Его вторая экспедиция отплыла из Кадиса, но руководящий штаб предприятия находился в Севилье и, вероятно, большая часть работы по снаряжению кораблей проходила там. Третья экспедиция Колумба вышла из Санлукар-де-Баррамеды в устье реки Гвадалквивир; четвертая – из самой Севильи, но с короткими остановками в Санлукаре и Кадисе, чтобы забрать дополнительные припасы. Первые экспедиции, совершенные уже под командованием не Колумба, а Охеды в 1499 году, отплыли из Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, расположенного на другом берегу бухты у Кадиса. Палос и Могер продолжали отправлять экспедиции по крайней мере до конца века. Висенте Яньес Пинсон отплыл из Палоса в 1499 году – он там родился. Первая экспедиция Герры (штурмана Педро Алонсо Ниньо) была снаряжена в Могере. Но это были небольшие флотилии, состоявшие из двух-трех каравелл[23], в которых не было больших кораблей. К 1500 году порты в устье Рио-Тинто уже почти не использовались. Огромная флотилия Овандо вышла из Кадиса, и снова вся связанная с ней административная работа и большая часть оснащения и снабжения продовольствием были выполнены в Севилье. Во всех этих переменах можно увидеть растущее центростремительное притяжение крупного порта на реке Гвадалквивир и, несомненно, влияние этого неутомимого, но не вызывавшего симпатии чиновника из Арагона Фонсеки.

Кадис сильно сопротивлялся влиянию Севильи, и в течение первых десяти лет после открытия Колумба первенство среди андалусийских портов в торговле с Вест-Индией оставалось под сомнением. Но с назначением Овандо и ускорением вслед за этим заселения Вест-Индии нужно было принимать решение. В 1503 году королевским указом в Севилье был создан первый орган колониального управления (Севильская торговая палата) для активизации и регулирования торговли и плаваний в Новый Свет. На протяжении многих последующих лет корабли в Вест-Индию за редким исключением по полученному разрешению должны были выходить из Севильи; и все караваны кораблей из Вест-Индии без исключения должны были в нее возвращаться. Для торговли с Вест-Индией Кадис должен был стать всего лишь портом захода, хотя и важным. У Севильи были свои недостатки. Она расположена в 70 милях вверх по течению извилистой мутной реки. В последующие годы задержки в речном судоходстве и опасности наносной песчаной отмели у Санлукара в устье реки, не говоря уже о бюрократизме Севильской торговой палаты, серьезно ухудшили результативность торговли с Вест-Индией. На монополию Севильи часто ссылались как на пример равнодушия Испании к коммерческой прибыли, пример предпочтения бюрократических правил в ущерб экономическому предпринимательству. На самом деле королевская власть просто официально одобряла выбор, уже сделанный большинством капитанов, набравшихся опыта в плаваниях в Вест-Индию. Корабли, которые в то время использовались в торговле, не были достаточно большими, чтобы рисковать сесть на мель у Санлукара, и их не было достаточно много, чтобы слишком перегрузить причалы Севильской гавани. Ни одна из возможных альтернатив Севилье не подходила. Порты в устье Рио-Тинто были слишком маленькими, слишком далеко расположенными от основных центров и слишком близко – к границе. Короли не хотели, чтобы тяжело доставшееся золото из Вест-Индии было контрабандой переправлено в Португалию, где оно было крайне необходимо для финансирования недавно открытой торговли с Индией. У Кадиса была гораздо более удобная гавань, чем у Севильи, но более открытая штормам и – как покажут события, произошедшие позднее в этом веке, – вражеским нападениям. Но еще серьезнее было то, что она была изолирована. Расположенный на скалистом полуострове город не имел соответствующей территории, расположенной вглубь от прибрежной полосы. За припасами для кораблей в Кадисе нужно было добираться по воде с риском потерь и проволочек. Санлукар был небольшим населенным пунктом на открытой дороге безо всяких специальных сооружений, просто вспомогательным портом, расположенным вниз по течению реки от Севильи. Что же касается других кастильских портов вдали от нее, то вопрос об их участии в торговле с Вест-Индией в эти начальные годы едва ли поднимался. Кроме королевской заинтересованности в создании управляемой монополии, никакая другая часть Кастилии не пользовалась никакими естественными преимуществами атлантического побережья Андалусии. Главные средиземноморские гавани Кастилии – Малага и Картахена почти всю свою торговую активность ориентировали на Италию и Северную Африку. Даже если бы их торговые сообщества пожелали торговать по ту сторону Атлантики, их кораблям пришлось бы, преодолевая трудности, проходить через Гибралтарский пролив с его переменчивыми ветрами и обратным течением и подвергаться нападениям пиратов в каждом плавании. На северном побережье Галисии и Бискайского залива было много оживленных портов, которые, имея легкий доступ к подходящей древесине, строили свои собственные корабли, которые были зачастую больше и лучше тех, которые спускались на воду в Севилье. Флагманский корабль Колумба, если вспомнить, был построен в Галисии, и в более поздние годы северные корабельные верфи поставили много хороших кораблей для плаваний в Индии. Но чтобы доплыть до пассата, который один только обеспечивал быстрое плавание в Вест-Индию, корабль из Ла-Коруньи или Бильбао должен был проплыть вдоль всего португальского побережья, всегда опасного и иногда враждебного, в связи с чем путь должен был быть длиннее и, следовательно, дороже. Фактически в первые годы заселения Вест-Индии никакой другой регион Испании не проявил сколько-нибудь серьезного желания оспорить монополию Западной Андалусии и никакая другая гавань в Западной Андалусии не могла реально оспаривать превосходство Севильи.

Севилья была торговым центром богатейшего района Испании и уже имела население, портовые сооружения и финансовую организацию, необходимые для развития нового направления торговли. У нее были хорошие связи с территориями, расположенными вдали от побережья. Река была важной артерией для внутренней торговли, и на слегка холмистых пахотных землях Андалусийской равнины легко было осуществлять фургонные перевозки. Колонисты на Эспаньоле могли в случае крайней нужды питаться тапиокой из маниоки и кукурузой, но, естественно, предпочитали питаться тем, к чему привыкли. Они требовали скот, пшеничную муку, растительное масло и вино в значительных количествах, и после первых лет, полных трудностей, они уже имели средства, чтобы заплатить за их импорт. Они не только мыли золото: они выращивали понемногу сахарный тростник, а по мере роста стад выделывали кожи, которые постоянно требовались для изготовления шорных изделий, защитной одежды и портьер, а также производили сало, используемое для свечей. Грузы из Индий, попадавшие в Испанию, были ценными и нуждались в эффективном сбыте. Вино, масло и мука, необходимые для вывоза, можно было легко достать в Севилье, и в Севильской торговой палате в Севилье золото из Вест-Индии было в сравнительной безопасности. Выбор Севильи административной столицей Индий в первые годы был логичным и естественным.

Возможно, создавая палату в Севилье, советники королевской четы имели в виду систему прямой королевской торговли, схожей с той, которую вела Casa da India в Лиссабоне. Но королевская власть Кастилии не имела в своем распоряжении ни капитала, ни опыта для такого предприятия. Торговля с Вест-Индией была предоставлена частному предпринимательству, а палата с момента своего основания была регулирующей, а не торговой организацией. Чиновники, назначенные в 1503 году, – это казначей, бухгалтер и торговый агент или управляющий делами; и изначально функции палаты были теми же, что и у любой таможни. Она проверяла ввозимые и вывозимые грузы и взимала соответствующие пошлины, в частности королевскую долю всех драгоценных металлов и камней. Королевское золото из Вест-Индии отправлялось палатой прямо на монетный двор в Севилье, и с 1503 года требовалось, чтобы монетный двор чеканил монеты без какой-либо платы, за исключением заработной платы чеканщиков, и чтобы они шли прямо в обращение. Функции палаты, однако, вскоре вышли за эти чисто фискальные рамки. Она стала выступать в роли доверительного собственника поместий тех – а их было немало, – кто умер в Индиях, оставив наследников в Испании. Она давала лицензию и записывала всех пассажиров, отправляющихся в Индии. Королевская власть в Кастилии, занятая обращением своих подданных-мусульман в христианство и депортацией евреев, была озабочена тем, чтобы помешать представителям обеих групп мигрировать в Вест-Индию и распространять там тот вред, который, как считалось, они нанесли религиозной чистоте и политической лояльности в Испании. Помимо своих регулирующих функций, палата осуществляла в значительной степени и технический контроль. Она отвечала за снаряжение флотов, отправляющихся в плавание за счет средств короны, например большого вооруженного отряда, который сопровождал Педро Ариаса де Авилу, назначенного губернатором «Золотой Кастилии» в 1513 году. Палату не волновали, разумеется, вопросы снаряжения частных судов, которые в основном и осуществляли торговлю, но ее чиновники инспектировали их перед отплытием, чтобы удостовериться в их мореходной готовности, и в интересах безопасности она устанавливала верхний и нижний пределы их размеров. Палата выдавала лицензии мореплавателям; в 1508 году для выполнения этих обязанностей был назначен главный лоцман. Америго Веспуччи был первым, кто занял эту должность. Его преемниками стали Хуан де Солис, а затем Себастьян Кабот – оба выдающиеся мореплаватели. Под их руководством возникла мореходная школа – первая школа такого рода в Европе, где не только экзаменовали лоцманов для выдачи им лицензий, но и обучали их искусству трансатлантической навигации. Специалисты палаты вели систематические и тщательные записи всех открытий в Вест-Индии, а также гидрографическую карту – padron real и изучали карты, выданные торговым кораблям, чтобы убедиться, что они соответствуют padron real. Историки, изучавшие торговлю с Вест-Индией, подчеркивают, возможно чрезмерно, притеснения и ограничительные аспекты деятельности палаты. В первые годы своего существования она оказывала важнейшие необходимые услуги. Без постоянного надзора, который осуществляли чиновники палаты, без специального опыта, который они получали, королевский контроль за управлением Вест-Индией вряд ли был бы возможен. Неудобства палата, без сомнения, доставляла, особенно местным властям великолепного города, в котором она работала. С самого начала она осуществляла судебные полномочия как в гражданских исках, возникавших в процессе ведения торговли, так и уголовных делах, связанных с нарушением ее собственных правил или преступлениями, совершенными на борту корабля. Эта широкая юрисдикция была подтверждена и определена королевским указом в 1511 году; она неизбежно часто вступала в конфликт с юрисдикцией муниципальных судей и, что более серьезно, Высокого суда Севильи – Audiencia de los Grados. Однако какой бы раздражающей ни была Севильская торговая палата, торговая монополия, которой она управляла, была важным источником местной прибыли; угрозы перевести палату в Кадис обычно было достаточно, чтобы в Севилье стихали все жалобы на нее.

Чиновники палаты занимались проведением политики в жизнь, а не напрямую ее формулировкой. Во время неспокойных лет после смерти в 1504 году Изабеллы, когда вопрос о кастильском наследстве был под сомнением, палата и правитель Эспаньолы были во многом предоставлены самим себе. Но когда Фердинанд вновь утвердил свою власть в Кастилии (правил до своей смерти в 1516 году), и Эспаньола, и палата снова были взяты под действенный контроль. Вест-Индия принадлежала короне Кастилии, и все главные решения, затрагивающие ее, теоретически принимал монарх по рекомендации Совета Кастилии. Этот августейший орган – высший в королевстве – характерным для того времени образом объединял функции высшего апелляционного суда и совета министров, давая советы по главным административным вопросам и внося предложения в законодательство. Большинство его членов были либо прелатами, либо видными юристами. Дела Вест-Индии требовали очень небольшой доли внимания Совета. Он занимался residencia в отношении Овандо – судебным расследованием его управления Эспаньолой, которое началось после его возвращения в Испанию. В 1511 году Совет издал указ, который определял юрисдикцию Севильской торговой палаты, и другой указ о создании Высокого суда – audiencia – в Санто-Доминго; и он выносил решения по различным конфликтам в сфере полномочий, которые возникали между этим новым судом и вице-королем Диего Колумбом. В этих и подобных вопросах Совет выступал в роли Верховного суда, принимая решения по судебным искам, определяя юрисдикцию на более низких уровнях. Административные вопросы, вопросы политики, связанной с Вест-Индией, с другой стороны, редко выносились – если выносились вообще – на рассмотрение всего Совета. Вместо этого король передавал их для принятия решения отдельным советникам, почти всегда Фонсеке, которому помогал другой арагонец – королевский секретарь Лопе де Кончильос, который проживал по месту службы – в суде, как требовали того от него его обязанности. И Фонсека, который был епископом поочередно в Бадахосе, Кордове, Паленсии и Бургосе, много времени проводил там же. Фонсека не занимал никакой конкретной должности, связанной с Вест-Индией, а был просто тем советником, который специализировался на решении вопросов, с нею связанных; в действительности он обладал всей полнотой власти. До конца правления Фердинанда он вместе с Кончильосом составил, выпустил и разослал через Севильскую торговую палату почти все указы, связанные с Вест-Индией. С полного одобрения короля они выбирали почти всех высокопоставленных чиновников и создали свой собственный неофициальный секретариат для работы с увеличившимся потоком бумаг. Они даже организовали особую почтовую службу для перевозки корреспонденции между судом и палатой и между палатой и Вест-Индией. Эта служба по меркам того времени была поразительно эффективной. Она могла доставлять срочные депеши между Севильей и Мадридом по пересеченной местности, на которой мощеные дороги не строились со времен Римской империи, за четыре дня. Посредством этой службы палата как административный центр Вест-Индии была прочно связана с источником принятия политических решений при дворе, где бы этот двор ни находился. Управление Вест-Индией, которое теоретически осуществлялось правительством Кастилии через совещательный совет, на практике было ограниченной и чрезвычайно централизованной бюрократической системой, которую контролировал Фонсека от имени короля. Внешним признаком этого контроля было создание в 1514 году отдельной королевской печати, вверенной Фонсеке, для официального подтверждения подлинности всех указов и решений, имеющих отношение к Вест-Индии.

Администрация в Вест-Индии, с которой Фонсека переписывался через Севильскую торговую палату, была очень непрочной. Как вице-королю, Колумбу была гарантирована административная и юридическая власть на территориях, которые он открыл, а как адмиралу – власть на морях Нового Света. Кроме того, он должен был получать одну десятую всех доходов, которые королевская власть получала от его открытий. В 1499 году он утратил свою власть, но сохранил жалованье и адмиральские полномочия до самой своей смерти в 1506 году[24]. Овандо, который в 1502 году стал губернатором Эспаньолы, правил как диктатор. Чиновники казначейства, отвечавшие за сбор, выплату и отправку королевских доходов, работали под его дисциплинирующей властью – ситуация, которой, согласно жалобам в его residencia, он злоупотреблял. Другими подчиненными ему проводниками закона и порядка во время его правления были города – главным образом небольшие группы хижин с тростниковыми крышами, города только по названию, – семь из которых были официально зарегистрированы в 1507 году, что дало им право на местное самоуправление советами из числа своих жителей и отправление правосудия на местах, осуществляемое мировыми судьями, которых выбирали эти советы. Апелляции на их решения поступали к губернатору. Когда Диего Колумб стал губернатором и позднее вице-королем, он пытался толковать свои унаследованные права как можно шире, но его притязания встретили сопротивление, выраженное в решениях, принятых в Испании, и его независимая власть стала все больше ограничиваться. Его главное притязание на патронаж всей Вест-Индии игнорировалось. Патронаж – право назначать на доходные должности в Испании – королевская власть сохранила за собой, и когда должности в Вест-Индии приобрели какую-то ценность, корона присвоила себе исключительное право назначать на должности и там. Отправление правосудия тоже было обязанностью королевской власти, с которой она расставалась с трудом; а в случаях, когда эта функция была делегирована, то всегда могла быть отозвана назад. Адмиральские полномочия Диего нелегко было оспорить, хотя его попытки расширить их путем толкования встретили отпор. Его судебные полномочия на островах вскоре подверглись враждебному и тщательному изучению. В 1511 году в ответ на просьбы поселенцев ввести право вышестоящего суда на пересмотр решения нижестоящего суда, независимого от губернатора, в Санто-Доминго был создан audiencia – суд, состоявший из образованных юристов по гражданским делам, который был подобием судов в Вальядолиде, Гранаде и Севилье, сыгравших заметную роль в объединении Кастилии. Новый суд, который должен был проводить реальную проверку полномочий губернатора, был предвестником многих подобных судов в Америке. И в то же время недоразвитая организация казначейства на Эспаньоле – казначей, ревизор и торговый агент с их сейфом, запертым на три висячих замка, – стала независимой от власти губернатора и прямо подотчетной конторе Фонсеки в Испании – разумная мера ввиду далекоидущих притязаний Диего на королевские доходы. Поэтому к 1512 году на Эспаньоле существовали три более или менее независимых органа королевской власти – губернатор, audiencia и казначейство.

Начало заселения материка привело к новым осложнениям. До 1513 года маленькая колония на перешейке признавала, хотя и формально, власть Санто-Доминго. Но когда ее ценность стала известна, притязания Диего снова были на время отложены. Его притязания на управление и получение доли дохода были признаны только на островах. Было создано отдельное материковое правительство, а из Испании прислан губернатор в сопровождении не только грозного военного отряда, но и штата секретарей и еще одной команды чиновников казначейства. Бальбоа по меркам того времени имел большие заслуги перед своими товарищами и королем, но его подкрепленная силой независимость раздражала бюрократический и властолюбивый характер Фонсеки. То, как он обошелся с Никуэсой и Энсисо, было оскорблением королевской власти. Отчет Бальбоа о Южном море, грузы золота и жемчуга прибыли в Испанию слишком поздно, чтобы вернуть ему утраченную благосклонность. Он тоже был обойден вниманием. Первым губернатором «Золотой Кастилии» стал Педро Ариас де Авила – жестокий старик, которому в его окружении было дано прозвище Furor Domini (Ярость Господня). Авила с великой энергией взялся за исследование и заселение, но совершенно отошел от политики Бальбоа умиротворения индейцев и уничтожил многое из того, чего тот достиг. Неизбежно поссорившись с Бальбоа, у которого было много друзей, в 1517 году Авила приказал его арестовать по обвинению в заговоре и предательстве и обезглавить. Тут уместно упомянуть, что человеком во главе отряда, которому было дано задание арестовать Бальбоа, был никому не известный головорез по имени Писарро, который позднее в Южной Америке превзойдет Бальбоа в достижениях, а Авилу – в жестокости. Авила и его помощники правили 16 лет, эксплуатировали и опустошили перешеек, обогатив самих себя – кто уцелел – и отправив в Испанию радовавшую глаз кучу сокровищ.

Фердинанда, в отличие от королевы Изабеллы, которую он пережил, мало волновало то, как живут колонисты в Вест-Индии, которые в конце концов поехали туда по своей доброй воле, и вообще не волновало то, как живет там местное население – индейцы. В первую очередь – и это был его почти единственный интерес – его волновали доходы, которые можно было получить из Нового Света. Фонсека толковал свои обязанности в том же духе. Естественно, он был заинтересованной стороной. Традиционно члены королевских советов, помимо жалованья, получали дополнительные вознаграждения за особую работу. Эти вознаграждения часто принимали форму доли королевского права распределять бенефиции, доходной должности с правом назначать заместителей (помощников). За всю свою карьеру Фонсека получил в добавление к своей постоянной выгодной церковной должности много гонораров, выплаченных с доходов из Вест-Индии. Получал их и Кончильос – чиновник, известный своей хваткой. В 1508 году он был назначен главным нотариусом рудников Вест-Индии. Другие советники, которые время от времени прикладывали руки к работе, получали долю награбленного. Например, когда была создана почтовая служба Вест-Индии, должность главного почтмейстера – correo mayor – была отдана советнику Кастилии д-ру Галиндесу де Карвахалю, который делегировал реальную работу чиновникам Севильской торговой палаты (они выполняли ее очень эффективно) и отдавал им часть тех выплат, которые он получал. Телло, fiscal (прокурор) Совета, помимо значительных сумм, которые он получал за судебные тяжбы по апелляциям из Вест-Индии, находился на должности alguacil mayor (главный судебный исполнитель) по Вест-Индии и продавал должности эмигрантам. Так что не только королевская власть, но и многие отдельные советники и чиновники были сильно заинтересованы в доходах из Вест-Индии.

Эти доходы в первые годы включали половину доли (по крайней мере, в теории) драгоценных металлов и камней, захваченных в качестве законных трофеев в войне; процент, установленный в 1504 году, в размере одной пятой от драгоценных металлов и камней, добытых путем горных разработок или мытья в реках; налоги на товары, попадающие в Вест-Индию или в Испанию из Вест-Индии; и дань, взимаемую с индейцев. На островах этот последний пункт не принимался в расчет. Расставшись со своими немногими золотыми безделушками, таинос не имели уже ничего, что можно было бы обложить налогом, за исключением урожаев маниоки и маиса и дани с тех из них, которые работали на encomenderos. На практике увеличение королевского дохода зависело главным образом от роста производства драгоценных металлов, а он – от принудительного труда. Фонсека и его коллеги поэтому с великой неохотой ставили препоны на пути свободного использования труда индейцев колонистами. Фонсека оказал очень холодный прием миссионерам – монахам-доминиканцам, которые с 1511 года пытались отстоять интересы индейцев и добиться для них какой-нибудь защиты. Ни он, ни Кончильос не сыграли никакой роли в разработке Бургосских законов – первом испанском своде законов, касающихся обращения с туземным населением. Их обструктивная позиция по этому вопросу реально мешала любой серьезной попытке провести в жизнь нечетко сформулированные ханжеские положения этого свода законов. Фонсека также не мешал налетам работорговцев на Багамские острова, посредством которых колонисты Эспаньолы пытались обеспечить себе дополнительные рабочие руки. Позднее, уже после 1520 года, Севильская торговая палата под его руководством путем быстрой выдачи лицензий способствовала покупке значительного числа рабов-негров у португальцев, чтобы заменить ими сокращающееся население таинос. И в конечном счете эти рабы стали главной рабочей силой в Вест-Индии.

Во время правления Фердинанда финансовая и экономическая политика Фонсеки в своих ограниченных и ближайших целях достигла значительных успехов и оправдала то доверие, которым этот жадный монарх облек своего советника по делам Вест-Индии. Число и размеры испанских поселений неуклонно росли. В 1507 году на Эспаньоле были зарегистрированы 7 городов, в 1514 году – 14. В частности, Санто-Доминго стал городом и довольно важным портом. Овандо начал строительство постоянного города из камня и кирпича по прямолинейному плану, который станет характерным для большинства испанских городов в Новом Свете. Даже после завоевания других островов и начала заселения материка Санто-Доминго остался центром, в котором испанские товары распределялись по всему Карибскому бассейну, а корабли обычно собирались здесь, прежде чем отправиться в обратный путь. До тех пор, пока заселение ограничивалось берегами Карибского моря и островов и пока они нуждались в основном в продукции Андалусии, Севилья легко справлялась с торговлей через Атлантику, не сталкиваясь с конкуренцией или серьезными жалобами. Объем перевозок между Севильей и Санто-Доминго, не принимая в расчет особые флотилии, такие как флотилии Овандо, Диего Колумба и Педро Ариаса де Авилы, значительно колебался год от года, но в рекордные годы демонстрировал неуклонный рост. В 1508 году, согласно недавним и тщательно задокументированным исследованиям, Атлантический океан в обоих направлениях пересекли 66 кораблей; в 1514 году – 77, а в 1520 году – 108 кораблей. Это все были небольшие суда, возможно, немногие из них или вообще ни одно не имели водоизмещения более ста toneladas, что в наше время приблизительно составляет около 80 тонн. Многие суда ушли и не вернулись. Они либо потерялись, либо были разобраны на островах «на запчасти», либо – так как масса входящих грузов сильно превышала массу исходящих – они могли не найти обратный фрахт и остались в Вест-Индии для использования на месте. Те суда, которые все же вернулись, привезли в королевскую сокровищницу все еще маленький доход по сравнению с тем, который поступал из европейских источников, но он неуклонно увеличивался и был вдвойне желанным, потому что бо́льшая его часть была золотом. К 1516 году он уже достиг 35 тысяч дукатов. Успех поселений, однако, был достигнут дорогой ценой: его следствием были быстрое и бездумное истощение природных ресурсов, ужасающие страдания людей, прогрессирующее уничтожение первобытных людей, исчезновение целого образа жизни.

Общественное мнение в Испании не могло бесконечно игнорировать демографические трагедии, которые заселение принесло на острова. Смерть в 1516 году Фердинанда и вступление на престол медлительного, неуклюжего, очень добросовестного юноши Карла I, который впоследствии, в 1519 году, стал императором Карлом V, дали возможность изменить и отношение, и организацию процесса. Престарелый кардинал Хименес, который правил как регент, ожидая прибытия Карла, был глубоко потрясен отчетами монахов-доминиканцев с Эспаньолы. Ничего не известно о личных отношениях между кардиналом и Фонсекой, но непреклонный и сурово-религиозный Хименес, вероятно, не был высокого мнения о занятом мирскими делами и вечно отсутствующем епископе и, вероятно, считал его ответственным, по крайней мере отчасти, за зверства, которые яростно и публично осуждал священник Бартоломе де Лас Касас. Фонсека и Кончильос были неофициально отстранены, очевидно без письменного указа, от управления делами Индий на протяжении двух лет регентства. Вести дела было поручено двум другим советникам при помощи еще одного королевского секретаря. Карл прибыл в Испанию, а Хименес умер в 1517 году. Подпись Фонсеки вновь появляется на документах по делам Вест-Индии в начале 1518 года. Кончильос, с другой стороны, был отстранен от своих обязанностей, и хотя за свою службу секретаря он получил пенсию, лишился своих должностей в Индиях, которые приносили ему заработок. В то же время все чиновники, проживающие в Испании (включая Кончильоса), которые имели принуждаемых к труду индейцев, были их лишены. Это был первый практический шаг к реформе политики в отношении туземного населения.

Когда Фонсека вернулся к управлению делами Индий, он вернулся не один. Он по-прежнему выполнял бо́льшую часть работы, но королевским указом ему были приданы двое из самых влиятельных людей в Испании – великий канцлер Соваж и кардинал Адриан, трое других советников и Франсиско де лос Кобос в качестве секретаря. Это была главная и долговременная реформа, отход от централизованной персональной бюрократии, в которой Фонсека был всемогущим министром, и возвращение к коллегиальной совещательной системе, традиционно используемой в Испании при формировании королевской политики. Новая группа советников стала постоянным комитетом при Совете Кастилии. Вскоре она получила название. В марте 1519 года король впервые обратился к ее членам как «Los de mi Consejo que entienden en las cosas de las Indias» («те из моего Совета, которые разбираются в делах Индий»). К сентябрю 1519 года это громоздкое название было укорочено, очевидно неофициально, и стало звучать как «Consejo de las Indias» – Совет по делам Индий. Время было подходящим для проведения реформы и укрепления центральной администрации Индий. Слухи об огромных территориях на материке к северу от перешейка уже доходили до Испании[25]. В 1519 году Кортес отправился с Кубы в свое судьбоносное плавание в Мексиканский залив. Карлу I (V) вскоре предстояло стать монархом далеких королевств, гораздо более обширных и населенных, несравнимо более богатых и могущественных, чем уже освоенная жалкая островная империя.

Глава 3. Царства Солнца

Колумб не открыл новый мир; он установил контакт между двумя мирами, оба из которых уже были старыми. Он сообщил европейцам о существовании континентов и островов, которые были обитаемы уже на протяжении многих веков. Насколько мы знаем, аборигена – американского человека в полном смысле этого слова – не было, но были и есть американские культуры. Человек в Новом Свете на первобытном этапе своего культурного развития был, вероятно, отрезан от Азии, откуда он и был родом, отрезан, безусловно, от постоянных контактов. Американские индейцы развили свои особые культуры в Америке в ходе скитаний и заселения территорий, длившихся тысячелетия. С учетом огромной разницы в условиях жизни между Аляской и мысом Горн неудивительно, что эти культуры столь отличались друг от друга. Однако еще больше они все отличались от любой культуры Старого Света. Даже тогда, когда схожие обычаи или артефакты находятся и в Старом, и в Новом Свете, предположение об их независимом происхождении очень весомо. Например, у нас нет оснований предполагать связь между древними мексиканцами и древними египтянами, просто потому что и те и другие строили пирамиды.

Некоторые племена американских индейцев, обитавшие в регионах, богатых рыбой и дичью, настолько хорошо развили свою экономику на охоте и собирательстве, что так ничего и не меняли в ней. В Калифорнии, одном из самых густонаселенных регионов Америки, люди дожили до современной исторической эпохи, не имея никакой формы сельского хозяйства. Общества, занимавшиеся посадками растений или севом, развились в регионах, в которых сравнительная нехватка дичи и диких плодов сделали сельское хозяйство необходимым для растущего населения, а сочетание почвы, климата и подходящих растений делало сельское хозяйство возможным только трудом человека, без какой-либо помощи. Без плугов и тяглового скота такой крестьянин мало что мог сделать на пастбищах прерий, в саванне или на тяжелых глинистых почвах. Он был ограничен мягкими почвами – аллювиальными наносами, полусухими почвами возвышенностей или верхним рыхлым слоем богатой органическими веществами лесной почвы. И он должен был найти растения, которые могли давать соответствующий урожай при обработке земли мотыгой и палкой-копалкой.

Среди множества пищевых растений Америки самыми широко распространенными и важными были кукуруза и различные бобовые. Кукуруза – исконно американское растение, и европейцы впервые столкнулись с ним как с совершенно незнакомой культурой в Новом Свете. Изначальным центром ее распространения, по-видимому, была Центральная Америка между 14° с. ш. и 20° с. ш., где и были сосредоточены первые центры интенсивного распространения культурных растений. Кукуруза и бобовые, острый стручковый перец, различные виды кабачков и другие тыквенные растения образовали комплекс культур, который был хорошо адаптирован для сохранения плодородия почвы в условиях мотыжного земледелия. Кукуруза была одним из главных продуктов питания; кабачки давали тень и задерживали влагу вокруг корней растущей кукурузы; бобовые выполняли двойную функцию: были источников белка в питании, обедненном отсутствием дичи, и задерживали в почве азот. Из Центральной Америки кукуруза и бобы распространились во всех направлениях, и ко времени завоевания европейцами их выращивали в большинстве регионов Америки, где люди занимались сельским хозяйством. В Северной Америке к востоку от гор эти культуры вытеснили растения, менее удовлетворяющие потребности людей, такие как подсолнечник и гигантскую амброзию полыннолистную, которые до этого выращивали ради семечек. В Южной Америке их распространение было не таким равномерным. Высокогорье Анд – другой огромный регион зарождения и развития культур; там развилось сельское хозяйство, в котором основной культурой было не зерно, а картофель, а к картофелю добавились, но не вытеснили его, кукуруза и бобы. В Бразилии и Вест-Индии первобытные лесные племена жили тем, что выращивали маниок, и приняли такие сельскохозяйственные культуры, как кукуруза и бобы, медленно и позднее.

Развитие сельского хозяйства в Америке, как и везде, освободило человека от необходимости постоянных поисков пищи; и, естественно, регионы, которые первыми стали выращивать стабильный комплекс культурных растений, также первыми создали у себя и высокоорганизованные общества и узнаваемые культуры. Более высокоразвитые цивилизации этих регионов были сформированы не принесшими новшества завоевателями или иммигрантами, а путем постепенной эволюции, усовершенствования архаичных умений и обычаев. Процесс развития имел место в различных центрах, независимых один от другого, но безусловно оказывавших влияние друг на друга. В Гватемале майя создали обрядовую цивилизацию с центрами в огромных городах-храмах. В мексиканском штате Оахака сапотеки были создателями богатой цивилизации, главным памятником которой являются развалины Монте-Альбан. В лесах Табаско и прибрежном Веракрусе есть следы других высокоразвитых цивилизаций – тотонакской и ольмекской. К северу от Мехико на границе региона с высокой цивилизацией другой малоизвестный народ построил огромные пирамиды Теотиуакана и комплекс жреческих построек, которые их окружают. Эти культуры градостроителей значительно отличались друг от друга, но все они имели одну важную общую черту. Их города не были изначально местом для жилья, или крепостями, или даже в каком-то современном смысле административными центрами – столицами; это были города для церемоний. Потребность в лесном сельском хозяйстве не позволяла постоянно проживать в больших городах. Чтобы расчистить землю от леса и посадить кукурузу, деревья нужно было подкопать, а когда они погибнут – сжечь. Земля, расчищенная таким способом, давала хорошие урожаи на тонком слое перегноя на протяжении двух-трех лет, а затем истощалась. И тогда нужно было переносить на другое место целые деревни; или же каждой семье нужно было выделять достаточно земли, чтобы передвигать свои поля каждые два-три года, давая возможность истощившимся участкам вновь зарасти травой и кустарником. Поэтому на территории всей Центральной Америки большинство людей жили в разрозненных деревушках в хрупких и непостоянных жилищах; но они выражали свое социальное единство в строительстве храмов, которые поднимались над лесными деревнями подобно аббатствам средневековой Европы, возвышавшимся над полями и лачугами благочестивых и терпеливых крестьян. Города Средней Америки были предназначены главным образом для проведения религиозных церемоний, а также для общественных собраний и рыночной торговли чрезвычайно религиозных людей.

Из всех градостроительных культур культура майя, хотя и не обязательно самая древняя, была самой широко распространенной, влиятельной и впечатляющей в своих религиозных, научных и художественных достижениях. Территория майя включает три отдельных региона: южный регион в высокогорной Гватемале, центральный регион в Петене (Северная Гватемала) и Британском Гондурасе[26] и северный регион – полуостров Юкатан в Мексике. Высокогорный регион позволял добиться самых больших результатов. Его умеренный климат и рыхлая вулканическая почва делали ведение примитивного сельского хозяйства легким, и в древние времена он давал обществу майя многие из самых ценных товаров: обсидиан для ножей и наконечников копий, железный колчедан для зеркал, красный железняк для получения красной краски, необходимой для церемоний, перья трогонов и других птиц с ярким оперением, которые использовались ткачами для изготовления гобеленов и плащей для вождей, и нефрит. Всеми этими товарами торговали в Центральной Америке и за ее пределами, а бобы деревьев какао, которые росли на тихоокеанском побережье, использовались как валюта всеми оседлыми народами. Однако, несмотря на естественные преимущества, высокогорный регион отставал от двух других в науке и искусствах. «Сердцем» культуры майя во всем ее великолепии в «классическом» периоде был Петен – равнинное известняковое плато со скудной почвой, обильными дождями и высокими густыми лесами. В «классические» времена майя этот район, вероятно, задерживал гораздо больше поверхностной воды, чем в наши дни, – имелась сеть мелководных озер, дававших возможность легкого сообщения между поселениями. В настоящее время Петен почти необитаем, но руины древних городов, полускрытые лесом, разбросаны по всему региону. Юкатан – тоже сложен известняковыми породами, но этот регион засушливый и покрыт кустарниковым редколесьем, где мало поверхностной воды, за исключением тех мест, где известняковая толща провалилась и образовала сеноты (подземные водоемы) – уходящие в глубь естественные провалы-колодцы[27]. Здесь тоже по всей территории разбросаны многочисленные руины городов обычно вместе с доступными сенотами.

Главные постройки во всех этих центрах культуры майя – храмы-пирамиды и массивные, многокомнатные общинные дома, в которых, вероятно, жили жрецы и послушники во время религиозных постов и праздников. Эти характерные черты встречаются по всей Центральной Америке, но постройки майя имеют свои особенности. По богатству и искусности исполнения скульптуры майя, высеченные целиком с помощью каменных орудий труда, не знают себе равных в обеих Америках и занимают высокое место в мире. В строительстве одни только майя из всех американских народов поддерживали крышу посредством ступенчатых сводов, в которых две опоры свода сближаются до тех пор, пока не появляется возможность перекрыть пространство между ними двумя замковыми камнями. Ни один народ Америки не открыл для себя правильную арку. Самой интересной и характерной чертой для майя был обычай возводить ряд памятных стел или календарных камней в связи с постройкой общественных зданий. Эти большие монолитные столбы, покрытые рельефными символами и выпуклыми резными изображениями, встречаются только на равнинах майя, но там они распространены повсеместно. Для религии майя была характерна озабоченность временем. Астрономия или астрология изучались как вспомогательное средство для измерения времени, предсказания будущего и установления благоприятных дат для жертвоприношений и главных дел. Знания астрономии, путем долгих наблюдений собранные многочисленными и высокообразованными жрецами, были очень обширными, и календарь, основанный на них, был сложным и поразительно точным. Все развитые цивилизации Центральной Америки занимались этой наукой в какой-то степени, и все они имели священные календари; но ни один из них не мог сравниться с календарем майя ни по полноте знаний, ни по эффективности средств их записи. Так как майя также – одни из всех американских народов – имели зачаточную форму письменности, используя глифы, или символы, а не просто пиктограммы, они могли записывать на своих стелах астрономическую и календарную информацию и, можно предположить, исторические факты – что-то вроде летописей, высеченных на камне. Последнее – только предположение, потому что сколько-нибудь уверенно расшифровать можно пока еще лишь календарные глифы. Но по крайней мере стелы дают возможность археологам датировать места стоянок древних майя с большей или меньшей степенью достоверности. Согласно широко принятой интерпретации, самая древняя из сохранившихся до наших дней стел в Уашактуне (Вашактуне) была воздвигнута в 328 году, самая поздняя рядом с Ла-Муньекой в штате Кампече – возможно, в 928 году, но это сильно обветшалый и явно ухудшенный экземпляр. Большинство городов майя перестали ставить стелы в течение IX века. Пять или пять с половиной веков длился «классический» период цивилизации майя; в Европе это период времени приблизительно от правления римского императора Константина I Великого (р. ок. 274, правил 306–337) до Карла Великого (742–814, с 768 король франков, с 800 император).

В центральном регионе майя IX век стал свидетелем не только конца культа стел, но и полного прекращения строительной деятельности в церемониальных центрах. Один за другим люди покидали города-храмы, которые подвергались разрушению, и по крайней мере в некоторых случаях это происходило внезапно, так как постройки оставались незаконченными. Причин этого было выдвинуто множество. Истощение почвы не вызвало бы внезапного ухода населения, а эпидемия какой-нибудь болезни могла бы сделать это. Но главные смертельные болезни этого региона – желтая лихорадка, оспа, анкилостома, малярия – были привезены сюда из Старого Света, и нет никаких доказательств того, что сельская местность обезлюдела. Петен, безусловно, был густонаселен, когда туда прибыли испанцы. Нет также никаких доказательств чужеземного вторжения и разрушений, связанных с войной. Самое правдоподобное объяснение: возможно, это была крестьянская революция, распространившаяся от города к городу. Возможно, бремя строительства храмов и содержания жреческой касты стало невыносимым. Возможно, из-за того, что жрецы посвящали себя изучению астрономии и небесным богам, пренебрегали домашними богами земли, дождя и плодородия, они утратили доверие работающего крестьянства. Какой бы ни была причина, города майя, расположенные на низменности Гватемалы, были поглощены лесами и больше так и не возродились.

Города на полуострове Юкатан сохранились, чтобы встретить другую судьбу: проникновение чужеземцев и в конечном счете завоевание. Майя так и не образовали никакого крупного политического объединения. Их города значительно отличались по языку или диалекту и архитектурному стилю и с политической точки зрения были независимы друг от друга. И хотя по характеру майя были и остаются людьми мягкими и, как правило, мирными, их города иногда вели войны. Клан Ица́, который к концу X века владел юкатанским городом Чичен-Ица, возможно, появился в регионе проживания майя в качестве наемников. Безусловно, его члены были лучше вооружены и организованы для ведения войны, чем любая другая группа майя. Они имели мексиканские корни; их предания и сходные черты в искусстве и обычаях связывают их с тольтекским центром Тула, расположенным на Мексиканском нагорье. Они ввели новых богов – бога солнца, бога войны и (он самый известный благодаря своему влиянию на воображение испанцев) бога по имени Кетцалькоатль или Кукулькан – «пернатый змей» – бог учения и наук, покровитель жречества, даровавший людям кукурузу. Мексиканцы верили, что этих богов следует постоянно питать кровью, предпочтительно человеческой. Например, бог солнца каждую ночь проходил по подземному миру и появлялся каждое утро уставшим и жаждал крови. Тольтеки, да и на самом деле большинство народов Мексики практиковали человеческие жертвоприношения с размахом гораздо большим, чем это было принято у майя. И такая практика, в свою очередь, усилила интерес мексиканцев к войне как средству добычи пленных для принесения в жертву. Тольтеки были великими строителями; и клан Ица́ в Чичен-Ице и других местах ввел новые строительные стили, добавив к ступенчатому своду майя более просторные, но менее долговечные постройки, у которых крыши покоились на колоннах и деревянных балках. В скульптуре им не хватало изобретательности и безмятежности майя. Однообразное повторение пернатых змеев является характерной чертой их декоративных стилей.

Клан Ица́ был немногочисленным. За пределами окрестностей города Чичен-Ица́ его влияние было сначала косвенным, и даже там они переняли многие обычаи и приспособления майя. Но в XIII веке к ним прибыло подкрепление в виде других более многочисленных групп мексиканцев, которым после долгих междоусобных войн удалось создать союз городов, в котором Чичен-Ица́ и Майяпан (Маяпан) были главными. Этот союз контролировал весь север Юкатана и мог быть с небольшой натяжкой назван «империей». Упадок искусства и архитектуры, особенно религиозной, явно виден в Майяпане (Маяпане), который был не церемониальным центром, а укрепленным городом, построенным для проживания в нем народа воинов, которые жили за счет труда завоеванных народов-данников. Военное владычество Майяпана (Маяпана) длилось до XV века. Однако его мексиканские правители постепенно растворялись в более многочисленном народе майя и утратили не только свою идентичность, но и способность править. В XV веке их империя развалилась на воюющие осколки. Последние сто лет перед прибытием испанцев на Юкатан были периодом беспорядка и нарастающего одичания.

В чем-то похоже события развивались и в Мексике. Крупные центры древней цивилизации – Монте-Альбан у сапотеков, например, и Теотиуакан были культовыми центрами, схожими по своим целям с «классическими» городами майя, приблизительными современниками которых они были. Теотиуакан – самый большой и впечатляющий из всех разрушенных древних городов в Мексике[28], в свое время, вероятно, был широко известен в этом регионе. Он сохранял свою святость еще долгое время после того, как перестал быть обитаем, и был почитаем ацтеками, когда здесь появились испанцы. Подобно городам майя в Центральной Америке после проведения по крайней мере одной реконструкции, чтобы соответствовать новым религиозным требованиям, город был покинут в X веке[29] явно в наивысшей точке своего расцвета. Иштлильшочитль – ацтекский летописец, принявший крещение, приписал его упадок неурожаю, религиозному конфликту и бунту. Все это возможные объяснения. Чтобы придать огромным зданиям Теотиуакана другую форму в интересах смены религии, было использовано огромное количество известняка. При обжиге известняка в примитивных открытых печах, вероятно, были уничтожены целые леса. Последовавшие за этим увеличение засушливости почв и эрозия вполне могли вызвать неурожай, а сочетание принудительного труда и нехватки продовольствия вполне могло привести к бунту. Нападения извне тоже могли ускорить запустение этого места; есть некоторые следы намеренного разрушения.

Теотиуакан находился на северной границе цивилизованной Центральной Америки и был открыт для периодических набегов кочевых варварских племен с засушливого севера, которые приходили на плодородную землю, селились на ней и со временем создавали свои собственные оседлые культуры. Одно такое племя – племя тольтеков в X веке стало грозной силой в Туле – в современном штате Идальго. Толь-теки сильно превзошли народ Теотиуакана точно так же, как они превзошли майя в военном искусстве и организации. Они использовали копьеметалку (atl-atl) и пучки дротиков вместо одного длинного копья. У них были высокоорганизованные и уважаемые военные касты – орден Орла и орден Ягуара; они принесли в Мексику, а позднее и на Юкатан общество, в котором воин делил привилегированное положение с жрецом. Тольтеки в мексиканской традиционной истории описаны как мастера-строители. В Туле нет такого упорядоченного комплекса зданий, как в Теотиуакане, но с точки зрения архитектуры она великолепна благодаря своим прекрасным пропорциональным постройкам. В отличие от Теотиуакана здесь на месте раскопок есть обширные кучи отбросов; как и в городе Чичен-Ица в его более позднем периоде развития, их наличие является свидетельством перехода от чисто ритуальных центров к городам, в которых жили люди и которые защищали господствующие сообщества воинов.

Крах высокоорганизованных обществ и их захват пришедшими варварами, которые по очереди перенимали и адаптировали для себя их образ жизни, периодически повторялись в истории Мексики. Когда со временем тольтекское общество распалось, а Тула была оставлена ее жителями[30], новые центры силы возникли в районе Пуэбла, Оахаке в Анауаке – центральной долине Мексики. Последней группой поселенцев в долине были знаменитые ацтеки, которые там и жили, когда туда прибыли испанцы. Об ацтеках известно гораздо больше, чем о любом другом туземном народе Америки. Более чем другие они захватили воображение европейцев. Тем не менее ацтеки мало что добавили к достижениям культуры Центральной Америки. Их общество отличалось военной и политической организацией. Они внесли заметные усовершенствования в искусство ведения войны и приготовления к ней, что сопровождалось расширением культов с жертвоприношениями – не только культа Кетцалькоатля, но и культов богов войны, солнца, дождя и многих других, так что их праздники иногда принимали вид ритуальной массовой бойни и такого же ритуального каннибализма. Благодаря войнам ацтеки достигли той степени политического единства в Центральной Мексике, которая привела к тому, что европейские хронисты описывали их владычество как империю, а верховного вождя Теночтитлана Монтесуму – как императора.

Необычайную жестокость общественной жизни ацтеков, постоянные войны и ритуальные массовые убийства, равнодушие к человеческой жизни и озабоченность смертью трудно объяснить в людях, которые по отдельности (если верить испанским миссионерам) были мягкими и любящими, ценителями музыки, поэзии и цветов. Многое в психологической и духовной природе этого незнакомого народа, вероятно, остается непреодолимой загадкой для европейцев; но возможное объяснение состоит отчасти в том, что за век или чуть больше до вторжения испанцев они вели с другими беспощадную борьбу за выживание ввиду усиливающегося притока населения на пригодную для обработки землю. Основой мексиканской экономики была в основном кукуруза – чрезвычайно продуктивная культура, надежная и сравнительно простая для выращивания. Подобно другим продуктивным культурам – рису, картофелю, маниоку, – кукуруза может прокормить очень плотное крестьянское население, правда на низком прожиточном уровне. Такое население, если оно регулярно не сокращается из-за миграций или болезней, имеет тенденцию расти до пределов прожиточного минимума и в конечном счете уничтожать средства к своему существованию, истощая землю, что также происходит и из-за эрозии почвы. К моменту прибытия испанцев Центральная Мексика была еще процветающей и плодородной, но в ней уже были регионы с застарелой эрозией почв, в частности в Миштека-Альта в Оахаке, а ее сельское население было очень многочисленным. В плодородной долине Анауак, где возникло государство ацтеков, проблема с землей обострилась в XV веке. Ацтекам нужно было или завоевывать земли, или умирать с голоду.

Ацтеки появились как отдельный народ или группа народов с собственной узнаваемой культурой в XIII веке. Они заняли несколько селений, разбросанных по берегам озера, которое затем заполнило большую часть дна долины Анауак. Селения были независимы друг от друга; на протяжении всей истории Мексики до ее завоевания испанцами племя конкретного поселения, питавшееся продукцией со своих собственных полей, было отдельной общественной организацией. Такое положение вещей сохранялось даже тогда, когда племя разрасталось до нескольких тысяч человек, а селение превращалось в город-государство. Когда город становился слишком большим, чтобы обеспечивать себя своими силами, ему приходилось либо делиться на части – и тогда часть его жителей уходила, чтобы основать новые колонии в других местах, – либо грабить другие города или селения в окрестностях. В Центральной Мексике не оставалось уже подходящей земли для новых колоний. Агрессивный паразитизм был единственным выходом для ацтеков. Теночки (ацтеки) – небольшая, но воинственная группа людей, живших на островах озера Тескоко, – добились самых больших успехов из всех соперничавших хищнических племен[31]. Остров Теночтитлан – их оплот – был заселен приблизительно в 1325 году. По мере застройки островов теночки добавили к своим пахотным землям chinampas – острова, образованные из плотно утрамбованных водорослей и ила, поднятого со дна озера. Когда и этого ресурса оказалось недостаточно, они впервые закрепились на твердой почве благодаря заключению союзов с растущими городами, которые кольцом опоясывали берега озера в начале XV века. Их сила росла в течение следующих ста лет за счет как своих союзников, так и других поселений.

Регулярно совершались набеги на другие регионы, и город взимал дань натурой, трудовой повинностью и пленниками для жертвоприношений с завоеванных и запуганных народов, проживавших в долине нынешнего Мехико, Пуэбла-Миштека и на юге до самой Гватемалы, а на востоке – до современного Веракруса. Теночтитлан стал огромным городом, храмы, общественные дома и рынки которого вызывали удивленное восхищение испанских солдат[32]. Он был связан с берегом мощеными дорогами, расположенными на дамбах, и получал питьевую воду по акведуку с холма Чапультепек. Город находился в зените своей силы и великолепия, когда в 1519 году в Веракрусе высадился Кортес и начал свой поход вглубь материка.

Карта 3. Царства Солнца, Центральная Америка

Страна инков – Тауантинсуйу – находилась в юго-западной части Южной Америки, в области, по которой, словно позвоночник по человеческому телу, проходит гигантская ось Анд. Тауантинсуйу означает «Земля четырех частей» – так называли инки свое государство, что говорит о том, что оно издавна было разделено на четыре части, или провинции. Центром Туантинсуйу, согласно древнейшим легендам, был город Куско с прилегающей долиной. К нему примыкали с разных сторон – с севера, востока, юго-запада и юго-востока – отдельные провинции. Самая большая из них, Кольясуйу, была расположена в классической культурной области Анд, в центре которой находится озеро Титикака. Она включала в себя территорию современной Боливии, севера Чили и части Аргентины. Вторая провинция, Кунтинсуйу, была расположена к юго-западу от Куско. Территорию третьей провинции, Чинчасуйу, составляли современные северная часть Перу и Эквадор. Четвертая провинция, Антисуйу, лежала на востоке страны, включая и восточные склоны Анд. В период своего наивысшего расцвета страна инков Тауантинсуйу занимала площадь около одного миллиона квадратных километров с населением не менее 5–7 миллионов человек.

Проезд на север и на юг этой страны не слишком труден. Однако с востока или запада до высокогорных долин добраться чрезвычайно трудно. Большинство главных рек, начинаясь в Перуанских Андах, несут свои воды в Атлантический океан. Они прорезают себе путь через Восточную Кордильеру в глубоких, но проходимых ущельях, как, например, река Урубамба, у которой находятся два главных археологических памятника культуры инков – Мачу-Пикчу и крепость Ольянтайтамбо. Удалившись от подножия гор, реки ныряют в лес Амазонии, более непроходимый, чем море. Армии инков редко отваживались заходить туда и никогда не оставались там надолго. Во времена инков главные объекты завоевания находились на западе, на прибрежной равнине. Путь туда пролегал по крутым горным склонам, бесплодным подножиям гор и безводной пустыне. Реки были короткими и мелкими, и было всего несколько удобных перевалов. Сообщение, как потом обнаружили испанцы, было ужасающе трудным. Тем не менее постепенное завоевание побережья и ассимиляция инками искусства и умений прибрежных народов заняли у них менее чем сто лет.

Карта 4. Царства Солнца, Южная Америка

Армии инков захватили в 1460-х годах царство Чиму, продвигаясь на юг из Эквадора, и к концу века пересекли Западную Кордильеру и вошли в страну Ика. Это была потрясающая история и войны, и организации; по крайней мере, она была такой же удивительной, как и испанское завоевание полвека спустя. Мирные народы, обитавшие на побережье, действительно оказывали сравнительно слабое сопротивление. С другой стороны, высокогорные долины, протянувшиеся с севера на юг, были более доступны, но народы, жившие в них, сопротивлялись более решительно. Регионы, в которых обитали аймара (в частности, вождество колья), были местом ведения долгих войн, а впоследствии – восстаний. Другие горные племена выстояли даже еще дольше: обширный высокогорный регион Кито добавился к империи лишь за несколько десятилетий до прибытия испанцев. Эти относительно недавние приобретения были источником слабости государства инков. Особенно в Кито, где жители, которые по-прежнему ненавидели власть инков, приняли вторгшихся европейцев с молчаливым согласием, если не с воодушевлением.

Общество, которым правили инки, отличалось многими важными чертами от высокоразвитых цивилизаций Центральной Америки и Мексики. Это была настоящая империя, управляемая иерархией чиновников, во главе которых стоял Sapa Inca в столице Куско. На всей территории империи все, кроме мелких местных чиновников, были инками, а самые высокопоставленные вельможи, которых испанцы впоследствии называли «правителями» или «вице-королями», обычно являлись членами императорской семьи, близкими родственниками самого Sapa Inca. В истории инков нет ничего более поразительного, чем продолжительная правоспособность и энергия этой великой династии. Ее авторитет поддерживался всеми возможными физическими и психологическими средствами. Гарнизоны верных подданных размещались в стратегически важных местах; иногда целые города передвигались на другое место, чтобы ускорить интеграцию в империю недавно завоеванных провинций. Только перуанцы из всех древних американских индейцев строили дороги, или скорее пешеходные пути из утоптанной глины, песка и соломы на побережье и мощеные или ступенчатые – в горах, чтобы облегчить продвижение армий или перемещения чиновников. Главные маршруты инков до сих пор можно проследить на протяжении сотен миль. Переправы через реки осуществлялись по мостам – либо «обезьяньим мостам», построенным из канатов, сплетенных из волокон агавы, либо наплавным мостам, поддерживаемым понтонами из тростника. Связь поддерживалась благодаря хорошо организованной системе почтовых станций и гонцов-бегунов, охватывавшей всю империю. Служба гонцов была одной из форм дани, обычно взимаемой правящим кланом. Сочетание дорог, гонцов и гарнизонов давало возможность выявлять и подавлять восстания настолько быстро, насколько позволяло оружие того времени; но во всяком случае бунты были редки. Святость Sapa Inca поддерживалась чрезвычайно сложным придворным ритуалом. Перенявший испанскую культуру историк инков Гарсиласо – сын конкистадора и одной из принцесс инков – подробно описывает церемониальное унижение (символическое бремя на плечах, босые ноги и опущенный вниз взгляд) всех, кто приближался к правителю, и великолепие его церемониального выхода, будь то светский повод или обряд, призванный обеспечить плодородие полей или изобилие животных. Более того, в империи инков существовала государственная религия, которая дополняла, хотя никогда полностью не вытесняла более древние анималистические верования и культы плодородия. Ее главным объектом поклонения было солнце, потомком которого считался Sapa Inca и в церемонии поклонения которому играл центральную и незаменимую роль.

Культ солнца у инков служил интересам империи или по крайней мере поддерживал их. Если делать широкие обобщения, то народы Анд направляли свою энергию скорее на материальные способы поддержания жизни и организацию больших обществ, нежели культивирование сверхъестественных знаний и власти. Труд своих пленных инки жестоко эксплуатировали, но никогда не устраивали массовых жертвоприношений, как ацтеки, чтобы умилостивить неумолимых богов. Обширные развалины их построек, дорог, систем орошения носят мирской характер. У инков не было огромных церемониальных центров, в которых жили только посвященные жрецы. Их города с самого начала строились для того, чтобы в них жить и их защищать. Инки не ставили никаких стел. Их храмы несравнимы с великолепными пирамидами, в изобилии украшенными скульптурами, и ступенчатыми храмами Средней Америки. Каменная кладка инков, хотя она и массивна, и долговечна, и прекрасно обработана, требовала больше аккуратности и трудолюбия, чем архитектурного таланта или духовного стимула. В государстве инков не процветали особые жреческие искусства, не было развитой астрономической и календарной науки, не было письменности. Средством, ближе всего подошедшим к письменности, в Андах было quipu – ряд шнуров с узлами, используемый вместе с рудиментарными счетами-абак для расчетов и записи дани. С другой стороны, очень процветали некоторые мирские искусства. Древней перуанской керамике нет равных в Америках. Ее производство было медленным и трудоемким, так как гончарного круга здесь не знали и сосуды делали из колец мокрой глины. Но сам этот факт порождал богатый, изысканный и чрезвычайно индивидуальный дизайн. Искусства раскрашивания и обжига керамики были хорошо осмыслены. Сохранившиеся образцы ювелирных изделий и украшений, сделанных из мягких металлов – золота, серебра и меди, – также находятся в ряду сокровищ подобного рода. Больше всего было развито ткачество – до уровня, пожалуй, непревзойденного. Для этого у перуанцев имелся широкий ассортимент материалов. Да, у них не было шелка, но в добавление ко многим более грубым растительным волокнам обитатели прибрежных регионов выращивали несколько сортов хлопка. У жителей гор, в свою очередь, были три вида животных, дающих шерсть, – лама, альпака и викунья, руно которых обладало разнообразными фактурой и натуральными цветами. Обмен хлопка с низин на шерсть с гор был, вероятно, самой важной торговлей в империи, и, что характерно, организованной государством.

Слово «монолитный» часто используется для описания государства инков. Sapa Inca, безусловно, внушал более трепетное благоговение и обладал властью более абсолютной, чем любой европейский монарх. Режиму правления инков удалось ввести на территории своей империи поразительное единообразие, подробно регламентируя трудовую повинность, требуемую от каждого общественного класса и каждой возрастной группы, унифицируя их религиозную, политическую и экономическую деятельность в интересах империи как единого целого, но в обмен на это защищая их от войны или насилия и в значительной степени еще и от нужды. Тем не менее государство инков можно более точно назвать мультиячеистым, нежели монолитным. Ayllu (деревенская родовая община) оставалась и остается по сей день основной единицей общественной организации. Сами инки до того, как достигли высот власти, были всего лишь высокогорной ayllu, которую возглавлял временный военачальник. Они строили на понятной им основе, сохраняя древние ayllus с их вождями, над которыми стояла иерархия имперских чиновников. Сами ayllus были во многих отношениях самодостаточными и независимыми. Несмотря на их общее подчинение дисциплине и единообразию, которое налагает дисциплина, они мало общались одна с другой. Действительно, одной из самых характерных черт перуанской жизни было отсутствие в ней подвижности. За исключением тех случаев, когда правительство для своих целей принуждало целые племена переменить место жительства, обычные люди путешествовали очень мало. Дороги инков предназначались для использования вельможами и императорскими гонцами. Даже торговля носила местный характер и ограничивалась либо редкостями для знати, либо предметами государственной монополии, такими как шерсть викуньи. Торговли «дальнего радиуса действия» по сравнению с Центральной Америкой здесь было мало – любопытное обстоятельство, если принимать во внимание, что перуанцы – единственные среди американских индейцев обладали вьючными животными, хотя и маломощными и используемыми лишь в их родных горах. Самодостаточность ayllus и отсутствие мобильности их членов были важными факторами для прихода инков к власти. Различные поселения можно было завоевывать одно за другим и править ими единообразно, но по отдельности. Географическая протяженность этой системы, с другой стороны, была ограничена, так как нагрузка по содержанию гарнизонов и поддержанию связи несоразмерно возрастала с каждым приращением территории. К XVI веку империя достигла своих реальных границ и, вероятно, переросла их. В конце концов эта система была готова сломаться, когда в правящей династии произошел серьезный раскол.

Аборигенные культуры Америк демонстрировали огромное разнообразие достижений и варьировались от голых дикарей некоторых островов Вест-Индии до искушенной знати Центральной Америки или Анд. Самые развитые общества сильно отличались друг от друга, но все они имели одну общую черту. Во всех из них поразительные уровни достижений – религиозных, общественных, политических, художественных – были достигнуты при весьма ограниченном техническом оснащении. У них не было инструментов из твердых металлов, за исключением сравнительно редкого использования бронзы у инков, колесного транспорта, судов, за исключением хлипких каноэ или примитивных плотов, и было очень мало домашних животных. У них не было даже такого основного сельскохозяйственного орудия труда, как плуг. В качестве компенсации они обладали очень высокой степенью общественного подчинения, послушания – добровольного растворения отдельного человека в племени. Нехватка технических средств у них была такова, что без самого тесного общественного сотрудничества, навязанного постоянным обрядовым принуждением, они едва ли могли бы обеспечить себе пропитание, и еще меньше шансов у них было построить впечатляющую цивилизацию. Принуждение было особенно необходимо инкам, потому что прибрежные районы Перу зависели от орошения, а ацтекам – из-за необходимости контролировать уровень воды в озере в долине Мехико[33]. В Америке, как на Востоке, где сельское хозяйство зависело от крупномасштабных работ по доставке воды, центральная авторитарная власть появилась для того, чтобы мобилизовать и направлять население на необходимые работы. Это же справедливо в меньшей степени для тех мест, где религиозные чувства или необходимость защищаться требовали строительства необычайно мощных и сложных укреплений для всего общества. Таким образом, майя, ацтеки и инки нашли способ распространить умение подчиняться и покорность обитателей Америк в масштабе деревни (селения) на город-государство, сеть завоеванных городов и большую империю. Естественно, их системы правления были склонны поощрять пассивное согласие, нежели активную лояльность; исключение составляли правящие касты, или кланы. Более того, эти системы были особенно уязвимы для врага, который сочетал техническое превосходство в оружии с относительно высокой мобильностью и боевым духом. Такой враг мог парализовать организацию, нанося быстрые удары по центрам и таким образом продемонстрировать бессилие богов, от имени которых проводилось в жизнь ритуальное принуждение.

Достижения высокоразвитых цивилизаций Америки были таковы, что поразили первых европейцев, которые их увидели. Сочетание в них богатства и технической слабости привело цивилизации Америки к гибели. Ни один конкистадор не мог устоять перед искушением, которое являли собой цивилизованные, но нехристианские народы, обладавшие землей и золотом, подчинить себе народы, привыкшие повиноваться и платить дань, и править народами, готовыми воевать, но имевшими оружие лишь из дерева и камня[34].

Глава 4. Завоеватели

Перешеек – Кастилья-де-Оро, «Золотая Кастилия» – был заселен колонистами с Эспаньолы. Люди, которые исследовали и вторглись в Мексику, прибыли с Кубы, а воодушевлял их на подготовку к этому талантливый и амбициозный губернатор Диего Веласкес. Люди Веласкеса на протяжении некоторого времени занимались набегами на острова залива у берегов Гондураса с целью захвата рабов и там, вероятно, нашли доказательства торговли с более развитыми обществами на материке. Небольшие экспедиции были отправлены с Кубы в 1517 и 1518 годах с целью разведать берега Юкатана и Мексиканского залива. В 1519 году по результатам их отчетов Веласкес снарядил более многочисленную флотилию и назначил ее командующим Эрнана Кортеса, который был его секретарем и финансовым партнером в этом предприятии. Лично Кортес пользовался популярностью, и проект привлек около 600 добровольцев – большое количество для такого малонаселенного края[35]. Веласкес и Кортес не доверяли друг другу; и, вероятно, хотя Веласкес имел в виду только исследования, захват рабов и торговлю, Кортес с самого начала предполагал завоевание независимого царства. Он покинул Кубу тайно и поспешно (по приказу Веласкеса Кортеса должны были сместить и арестовать), а сойдя на берег, сразу же отказался признавать власть Веласкеса. С того самого момента все предприятие стало делом Кортеса.

Из всех испанских кампаний в Новом Свете завоевание Мексики лучше всего известно и задокументировано. Из сохранившихся до наших дней отчетов о нем современников завоевания по крайней мере два обладают необычными литературными и историческими достоинствами. Письма самого Кортеса очень красочны и подробны, хотя и неизбежно подвержены влиянию политических соображений и естественной склонности представить все решения как собственные решения Кортеса. Поправки можно найти в «Правдивой истории» Берналя Диаса дель Кастильо, который рассказывает о событиях, с точки зрения верного и умного солдата-пехотинца, которому посчастливилось иметь замечательную память[36]. Помимо того, что история завоевания хорошо известна и хорошо рассказана, она прекрасно и типично изображает три главные черты психологии конкистадоров – их неуемную жажду золота, земель и рабов; их традиционное стремление разбить язычников и завоевать их души для Иисуса Христа и более тонкое, но не менее непреодолимое стремление к великим делам ради них самих. Именно эта гордость за свершение великих дел, эта жажда завоевать себе репутацию делали рядовых солдат столь восприимчивыми к красноречию таких лидеров, как Кортес, заставляли их приветствовать решения, которые, как они знали, были безрассудными, удерживали их вместе перед лицом катастрофы и побуждали их пытаться совершить на первый взгляд невозможное. Они не были дисциплинированными, не были преданными, разве что командирам, которых уважали как личности. Они были индивидуалистами, которые считали себя не подражателями, а равными и соперниками героев древних времен. Конечно, в классических преданиях или средневековых романах нет историй более драматических, чем это завоевание великолепной, пусть и плохо оснащенной, империи горсткой потрепанных жизнью мастеров меча и шпаги.

Сначала Кортес высадился на побережье Табаско на южном берегу залива Кампече, где состоялось его первое серьезное сражение[37], и он получил свою первую достоверную разведывательную информацию о силе и богатстве ацтеков. Пройдя вдоль побережья, Кортес затем высадился рядом с местом, где сейчас находится Веракрус. Там он провел четыре месяца, в течение которых он организовывал базу и налаживал отношения с прибрежным населением, готовясь к походу вглубь материка. Начало главной операции – похода на Мехико (Теночтитлан) – было отмечено двумя символическими действиями. Первым было уничтожение кораблей, на которых он приплыл. Делая это, Кортес лишал недовольных возможности возвратиться на Кубу, освобождал моряков для похода с армией и удовлетворял любовь конкистадоров к драматическим жестам по аналогии с классикой[38]. Вторым действием – у которого было множество прецедентов во время Реконкисты в Испании – была церемония основания города. Затем, после привлечения на свою сторону врагов ацтеков, он повел свою армию по длинной и труднопроходимой дороге от насыщенных испарениями лесов Веракруса к высокогорному нагорью Центральной Мексики.

Для современного путешественника маршрут Кортеса кажется почти противоестественно трудным. Он включал два горных перевала: один между вулканами Орисаба (5610 м) и Кофре-де-Пероте (4250 м) в штате Веракрус и другой – Пасо-де-Кортес между двумя снежными вершинами-близнецами – Попокатепетль (5465 м) и Истаксиуатль (5230 м). Ни на одном из этих перевалов нет в настоящее время пригодной к использованию дороги. Этот путь был продиктован главным образом политическими соображениями, необходимостью пройти как можно дальше вглубь по территории племен-союзников. В окрестностях Веракруса было много недавно завоеванных народов, которые неохотно платили дань своим ацтекским владыкам. Комбинируя силу с дипломатией, Кортес сумел ускорить превращение недовольства столицы тотонаков Семпоалы в открытое неповиновение Теночтитлану. Семпоала помогала испанцам продовольствием, носильщиками и информацией. Там Кортес впервые услышал о Кетцалькоатле – боге-герое тольтекской мифологии, возвращения которого на Землю ожидали мексиканские прорицатели. Жители Семпоалы посоветовали ему пойти этой дорогой в Теночтитлан и предложили заключить союз с Тласкалой (Тлашкалой) – единственным городом на нагорье, который все еще сохранял свою независимость. Здесь была ситуация, которую испанцы, как они думали, поняли; ситуация, которая напоминала положение мусульманской Гранады одно-два поколения назад. Но в то время как Гранаду лишь терпели как плохого вассала до тех пор, пока кастильские правители не почувствовали себя достаточно сильными, чтобы захватить ее, постоянную независимость Тласкалы ацтеки терпели лишь как источник пленников для жертвоприношений. Через регулярные промежутки времени и с соответствующим уведомлением Теночтитлан объявлял войну Тласкале с намерением не сделать ее своим вассалом, а захватить пленных. Эти повторяющиеся и безрезультатные войны вызывали постоянный отток ресурсов у Тласкалы; и хотя ее жители сначала яростно и инстинктивно сопротивлялись испанцам, после поражения они согласились на предложение Кортеса заключить союз.

От закаленных воинов Тласкалы Кортес узнал кое-что о военной силе и слабости ацтеков. В его лагерь также приезжали посольства из Теночтитлана с целью отговорить его от дальнейшего продвижения путем угроз и жалобами на бедность; но этим жалобам противоречили подарки, которые привозили послы; их ценность и мастерство изготовления демонстрировали богатства Мексики жадным глазам ждущих своего часа испанцев. Кортес мудро отправил самые лучшие из этих сверкающих сокровищ на родину королю (хотя часть из них была перехвачена французскими пиратами и так и не достигла Испании). В угрозах же он угадал смесь вызова и суеверного страха, гнездящегося в душе военачальника ацтеков, и понял, как можно использовать страхи Монтесумы. Сила Кортеса в основном состояла в его способности оценивать психологические факторы ситуации и в его умении создать свой собственный авторитет как среди союзников, так и врагов. Вежливо, но твердо он настоял на нанесении ответного визита, на который Монтесума в конце концов согласился. Продвижение вперед армии Кортеса было организованным и быстрым, и вскоре испанцы, сопровождаемые принимающей стороной – ацтеками, уже шли по насыпной дороге в Теночтитлан, спокойно изображая торжественную процессию вооруженных людей[39]. Испанцев разместили в огромном общественном доме или дворце в городе (где они захватили Монтесуму как заложника), в то время как их союзники разбили лагерь за его пределами на берегу озера. Это было поразительное доказательство способности ацтеков к организации: в стране, где транспортом были каноэ или людские спины, так много лишних ртов они могли накормить в столь короткие сроки.

Мир был недолгим. Первым его нарушением было прибытие в Веракрус сильного отряда под командованием Па́нфило Нарва́эса, одного из завоевателей Кубы, которого отправил сюда губернатор, чтобы арестовать Кортеса. Кортес поспешил на побережье, перехитрил Нарваэса и посредством угроз, взяток и обещаний завербовал солдат с Кубы под свое командование. Однако в отсутствие Кортеса рьяное уничтожение храмов его помощниками и их бесконечные требования еды довели ацтеков до такой ярости, что ситуация была на грани войны. Испанцы под командованием Педро де Альварадо предполагали, что война начнется неспровоцированным нападением во время религиозного праздника; и обе стороны в мрачной враждебности ожидали возвращения Кортеса[40]. Доверяя власти Монтесумы и своему собственному авторитету, Кортес вступил в город и присоединился к Альварадо (осажденному ацтеками), так что вся армия оказалась в ловушке. Ацтеки выбрали нового военачальника. Монтесума, который к этому времени перестал уже пользоваться их доверием как марионетка в руках испанцев, попытался убедить Кортеса умиротворить своих людей и был забит камнями до смерти. Кортесу пришлось ночью с боем пробиваться из города по разрушенным насыпным дорогам и мостам; за одну ту ночь он потерял треть своих людей и большую часть обоза. Однако союзники остались верны договору. Армии удалось отступить в Тласкалу[41] и подготовиться к более основательному и менее зрелищному наступлению[42]. Город Теночтитлан был осажден и отрезан от источников продовольствия и воды (разрушив водопровод). Здания подвергались систематическому разрушению, а их обломки сбрасывались в озеро, чтобы избежать опасностей уличных боев, по мере продвижения по городу испанцев и их союзников. Под руководством корабельного плотника, находившегося в его отряде, Кортес приказал построить из местной древесины большие плоскодонные суда и установил в них пушки, которые привез с собой из Веракруса. Эти bergantines оказали неоценимую услугу, разрушая городские постройки из саманного кирпича, защищая испанцев, передвигавшихся по насыпным дорогам, и перехватывая подвозимые на каноэ припасы. Более того, у нападавших был страшный союзник – оспа, которую они привезли с собой с Кубы и которая бушевала в городе. В августе 1521 года оставшиеся в живых ацтеки сдались. В прекрасном испанском городе, который Кортес начал строить на этом месте, едва ли осталось что-либо от построек индейцев. Это место было застроено так же основательно, как и римские города в Европе, и озеро сейчас представляет собой пыльную равнину.

Добыча, захваченная во время завоевания, разочаровала; да и вряд ли могло бы быть иначе, ведь ожидания солдат были такими высокими. В этом обвинили Кортеса, а также в том, что он спрятал сокровища ради собственной выгоды. Меры для исправления положения были стандартными: распределение индейских деревень среди последователей Кортеса в качестве феодальных поместий для сбора с них податей – repartimientos или encomiendas – и отправка самых амбициозных офицеров в другие экспедиции. Кортес никогда не забывал, что открытие и завоевание Новой Испании начиналось как попытка найти путь к Тихому океану и затем к Дальнему Востоку. После того как Мехико (Теночтитлан) был захвачен, и в его долине стало спокойно. Кортес возобновил свои поиски либо пролива между океанами, либо гаваней, которые могли бы стать базами для исследования Тихого океана. Между 1522 и 1524 годами Мичоакан и бо́льшая часть тихоокеанского побережья, простиравшегося на север до реки Сантьяго, были завоеваны и поделены на encomiendas. В 1524 году Педро Альварадо возглавил хорошо снаряженный отряд, отправившийся через перешеек Теуантепек в тот район Гватемалы, где находились города майя. А Кристоваль Олид поплыл по морю в Гондурасский залив. Обе эти экспедиции столкнулись не только с физическими препятствиями и решительным сопротивлением индейцев, но и противодействием со стороны, с которой они его не ждали, – людей Педро Ариаса Авилы, проводивших исследования к северу от Дарьенского перешейка. Два потока завоевателей континента встретились на южных границах нынешних республик Гватемала и Гондурас, и опасное вооруженное столкновение казалось неизбежным. Ситуация еще более осложнилась тем, что стали поступать доносы о том, что Олид не признает власть Кортеса и овладел Гондурасом в своих личных интересах. Кортес посчитал необходимым лично заняться этим бунтом и возможной гражданской войной[43]. Это было единственным серьезным просчетом в его карьере. Его армия в октябре 1524 года отправилась из Мехико в Гондурас через основание полуострова Юкатан по ужасающе непроходимой местности, где крутые горные хребты чередовались с густыми тропическими джунглями. Через одну реку и ее прибрежные болота пришлось переправляться на плавающем мосту, для постройки которого потребовалось срубить более тысячи деревьев. В этом походе выжили немногие лошади, а уцелевшие люди вышли из леса с подорванным здоровьем. Тем не менее присутствия Кортеса было достаточно, чтобы восстановить порядок среди испанцев в Гондурасе (Олид был убит до прихода Кортеса) и заключить с людьми с Дарьена договор, по которому Гондурас на время присоединился к Мексике. Тем временем Альварадо с конца января 1524 года провел успешную хищническую и жестокую военную кампанию в Гватемале (силами 360 пехотинцев и 160 всадников). Народу майя, сильному, умному, с развитой, хоть и угасающей культурой, не хватило политического единства, и Альварадо, как и ранее Кортес в Мексике, использовал племенную вражду между жителями низменных районов, поддержавших его, и горцами, покорил и тех и других. Испанский город Гватемала был основан 25 июля 1524 года (и дважды переносился на другие места), и, как обычно, основавшим его воинам были розданы encomiendas. Альварадо удалось удерживать своих людей вместе, чтобы давать отпор вторжениям с Дарьенского перешейка. Он посетил Испанию в 1527 году и вернулся в Америку рыцарем Сантьяго с подтвержденным мандатом на правление Гватемалой.

Кортес морем вернулся из Гондураса в Мехико в июне 1526 года и с прежней энергией возобновил свою деятельность по объединению Новой Испании. Однако в его отсутствие на него были отправлены сотни доносов в Испанию, и король назначил нового наместника. В 1527 году новый наместник, боясь, что Кортес захватит власть в Мексике, выслал его в Испанию. Король простил Кортесу все прегрешения, наградил его богатыми поместьями, дал титул маркиза и «генерал-капитана Новой Испании и Южного моря». Но титулы ничего не значили – для управления страной король учредил «аудиенсию» (коллегию) во главе с Нуньо Гусманом. При Гусмане обращение индейцев в рабство достигло чудовищных размеров – сотни тысяч мексиканцев стали жертвами деятельности его и «аудиенсии». Вскоре «аудиенсия» была распущена, а Нуньо Гусман, чтобы вознаградить себя за потерю власти, предпринял поход в страну Халиско к северо-западу от Мехико. После завоевания Халиско испанцы обследовали тихоокеанский берег Мексики к северу от Колимы на 600 км. В 1527 году Кортес снарядил 3 малых судна на тихоокеанском побережье Мексики (у 18° с. ш.) с целью «идти на Молукки или в Китай, чтобы выяснить прямой путь на родину пряностей» (на Молукках в декабре 1521 года уже побывали люди, продолжавшие кругосветную экспедицию Магеллана, отсюда один из двух уцелевших кораблей (из 5 в начале экспедиции) отплыл на запад в Испанию, другой после долгого ремонта в апреле 1522 года пошел на северо-восток, достигнув 43° с. ш. и 160° в. д., но в октябре вернулся к Молуккам, где был вскоре арестован тремя португальскими военными кораблями). Кортес поставил во главе экспедиции Альваро Сааведру. После многих открытий (причем 2 корабля пропало, судьба их не выяснена) Сааведра спас на Филиппинах людей с одного из 7 кораблей второй после Магеллана (и неудачной) кругосветной экспедиции Лоайсы и Элькано (последний из числа немногих выживших и завершивших первую кругосветную экспедицию), оба умерли в ходе плавания в конце июля – начале августа 1526 года. Сааведра также умер в октябре 1529 года. Его преемник в декабре 1529 года с трудом довел маленький корабль «Флорида» (50 т) до Молуккских островов, где испанцы оказались в руках португальцев («острова пряностей» были им все-таки уступлены испанским королем по Сарагосскому договору от 23 апреля 1529 года за 350 тысяч дукатов), выжившие 16 человек в 1534 году отправлены в Европу, которую достигли в 1536 году только 8 испанцев (ставшие вторыми, после спутников Магеллана, совершившими кругосветное путешествие).

В 1532 году Кортес направил 2 корабля под командой Диего Уртадо Мендосы на север – все испанцы были убиты индейцами, команда одного корабля в бухте Бандерас, команда второго около 27° с. ш. В октябре 1533 года Кортес послал из Халиско третью экспедицию на двух кораблях, один из которых, Эрнандо Грихальвы, пересек Тихий океан через Центральную Полинезию и Меланезию. В апреле 1535 года, в мае 1537 года и в июле 1539 года Кортес направил на север еще три экспедиции, которые исследовали тихоокеанское побережье Северной Америки до 33° с. ш. (район современного Сан-Диего). В 1535 году император прислал вице-короля, обладавшего и гражданской, и военной властью, – Антонио де Мендоса – воина, дипломата, младшего сына большого знатного семейства. И снова Кортес был обойден вниманием. Великая экспедиция, отправленная на поиски городов «Сиболы» весной 1540 года под командой Ф. Коронадо (продолжалась до июня 1542 года), как и не менее великая экспедиция Э. Сото и Л. Москосо 1539–1543 годов были организованы вице-королем (Сото, участник завоевания Перу, умер в 1542 году, его дело продолжил Москосо. Испанцы исследовали территорию современных южных штатов США – Коронадо на западе, Сото и Москосо на востоке, пройдя по несколько тысяч километров, не раз вступая в тяжелые бои с индейцами). А Кортес в 1540 году вернулся в Испанию, в 1541 году участвовал в военной экспедиции против Алжира. Он умер в своем доме в Кастильеха-де-ла-Куэста недалеко от Севильи в 1547 году.

Пока испанцы были заняты тем, что наводили порядок в Новой Испании для короля и совершали все новые открытия, в Южной Америке шло завоевание другой, такой же грозной империи силой испанского оружия. Еще со времен захвата Дарьена среди живших там испанцев ходили слухи о цивилизованных и процветающих царствах на юге, но из-за преград – моря, пустыни и гор, которые их защищали, – реальность долгое время оставалась сокрытой. Серьезное исследование было начато в Дарьене двумя малоизвестными конкистадорами из Эстремадуры Франсиско Писарро и Диего Альмагро и священником Эрнаном Луке. Все трое поселились в Дарьене как encomenderos, время от времени занимаясь сельским хозяйством и поисками золота. Луке, который не принимал активного участия в завоевании Перу, видимо, предоставил большую часть первоначального капитала. Партнеры провели четыре года в плаваниях и исследованиях побережья, в ходе которых они собрали достаточно информации, чтобы осмелиться обратиться к императору за официальным патентом на завоевание. Поездка Писарро в Испанию совпала с триумфальным появлением при дворе Кортеса, что было благоприятным знаком, и Писарро добился для себя назначения adelantado (первооткрыватель новых земель) и губернатором царства, которое он решил завоевать. Он вернулся в Панаму со своими четырьмя единокровными братьями и еще несколькими добровольцами. Оставив Альмагро в Панаме набирать людей для экспедиции, Писарро в 1530 году отплыл с 180 солдатами, из них 36 кавалеристов, чтобы завоевать Перу, высадился на берег у экватора и двинулся сухим путем на юг.

Появление Писарро в Тумбесе на северном побережье Перу совпало с последним этапом войны за престолонаследие, в которой правящий Инка Уаскар потерпел поражение и был свергнут своим единокровным братом Атауальпой, который выбрал в качестве своей столицы не Куско, а более доступный город Кахамарку на севере Перу. Сообщения об этом конфликте ободрили Писарро и побудили его, после того как он устроился в районе Тумбеса и основал «город» Сан-Мигель, отправиться в 1532 году вглубь материка к Кахамарке. Здесь под прикрытием официальной встречи испанцы совершили внезапное нападение (план составили братья Писарро, Эрнандо Сото, Себастьян Белалькасар и монах Висенте Вальверде), во время которого им удалось перебить большую часть свиты Атауальпы, захватить в плен самого правителя и обратить в бегство многотысячный отряд инков[44]. Благодаря неожиданному нападению, благоприятной политической ситуации и потрясающей смелости, которая испугала и самих завоевателей, Писарро со своими людьми практически решили судьбу империи инков за один день. Вскоре после этого приехал Альмагро с подкреплением из Панамы. Вооруженные силы инков, лишившись своего правителя, были неспособны оказать действенное сопротивление завоевателям, которые общей численностью около 600 человек отправились к Куско. Жители даже не пытались укрыться в крепости Саксайуаман. Они пассивно оставались в городе, который был взят и разграблен в ноябре 1533 года. Золото и серебро, награбленные в Куско, вместе с золотыми сосудами, которыми наполнили целую комнату в Кахамарке подданные Атауальпы, тщетно надеявшегося выкупить свою свободу, были переплавлены; королевская пятая часть была изъята, а остальное было роздано конкистадорам; этого хватило, чтобы сделать каждого солдата этой армии богатым на всю жизнь, хотя мало кто из них прожил достаточно долго, чтобы насладиться этим богатством.

До этого момента вся кампания приблизительно шла по тому же сценарию, что и у Кортеса в Мексике (еще было много тяжелых боев), но после захвата Куско ход событий переменился. Писарро, в отличие от Кортеса, не создал центра своей власти в древней столице царства, а основал в 1535 году совершенно новую испанскую столицу Лиму – город королей, расположенный у моря в долине Римак. Этот выбор был обоснован с военной точки зрения, так как Куско находился далеко от гаваней, от которых зависели испанцы в Перу в плане подкреплений и снабжения из внешнего мира, а его горное окружение затрудняло, если не делало невозможным, использование кавалерии – главного рода войск испанцев. Но таким решением Писарро подчеркнул деление страны на испанское побережье и индейские горы и потерял одно средство привлечения перуанцев к новой вассальной зависимости. К тому же Писарро был человеком совершенно другого сорта, чем Кортес. В Испании он был незаконнорожденным сыном, воспитанным какими-то крестьянами; в Индиях он стал воином, добившимся руководящего положения благодаря своему честолюбию, храбрости и воинскому умению. Он был неграмотным и очень зависел от секретарей, которые иногда злоупотребляли своим положением и наделали врагов своему господину. И хотя Писарро был умным и прозорливым, ему не хватало обаяния и хитрости Кортеса, его чуткого понимания человеческих обстоятельств, его таланта нападать на врага, даже потерпев поражение. Убийство Атауальпы по решению суда было грубой ошибкой, которую осудили многие испанцы. К тому же Писарро имел завистливых соперников в своем собственном лагере, и вскоре среди завоевателей начались жаркие споры. Первая весть о возникших проблемах пришла из Сан-Мигеля, правитель которого Белалькасар оставил свой пост и отправился на север в район Кито по приглашению каких-то местных жителей, чтобы избавить их от их правителей-инков и установить свою власть. Его положение осложнилось неожиданным прибытием из Гватемалы неугомонного и воинственного Альварадо, который имел свои планы на Кито. Первым Альмагро, а затем Писарро поспешили на север, чтобы предотвратить гражданскую войну. Альмагро и Белалькасар (которые были compadres – кумовьями, приятелями) выступили вместе против Альварадо, который после разговора с Писарро согласился вернуться и править в своей вотчине. Но перед отъездом Альварадо продал большую часть всего своего снаряжения и боеприпасов Альмагро за огромную сумму в слитках серебра. Многие из солдат из Гватемалы присоединились к Альмагро, который таким образом стал достаточно силен, чтобы стать серьезным соперником для Писарро.

Тем временем Эрнандо Писарро, который был единственным законнорожденным из всех единокровных братьев и претендовал на какую-то образованность, был послан в Испанию с донесениями и королевской долей добычи из Кахамарки. Он возвратился в 1535 году с депешами, дававшими Франсиско Писарро титул маркиза (и за ним закреплялась уже завоеванная территория Перу), а Альмагро – титул adelantado на территории с неопределенными границами (южной страны Чили), расположенной к югу от земель, управляемых Писарро. Альмагро сразу заявил свои права на Куско как часть подаренных ему земель; Писарро отказался отдать ему город, и снова гражданская война казалась неминуемой. Но этих двух военачальников уговорили примириться для спасения репутации обоих, и Альмагро отбыл в экспедицию с целью исследовать и завоевать свое царство на юге. Он отсутствовал два года, в течение которых его армия (500–570 испанцев и 15 тысяч индейцев) пересекла открытое всем ветрам altiplano (плоскогорье, плато), которое в настоящее время принадлежит Боливии, и далеко проник на территорию Чили, а возвратился через прибрежную пустыню Атакаму. Солдаты Альмагро преодолели огромные трудности – голод и холод, жару и жажду, потеряли большую часть своих коней и многих товарищей (погибло в ходе похода 1535–1937 годов 150 испанцев и около 10 тысяч индейцев-носильщиков, в том числе на перевале через Анды – перевал Сан-Франциско, 4726 м, – 1500 индейцев), но не нашли больше городов и сколько-нибудь стоящей добычи[45]. Они вернулись в Куско в апреле 1537 года, полные еще более острой зависти к удаче Писарро.

Во время отсутствия Альмагро Писарро пришлось столкнуться с опасным и широко распространившимся восстанием индейцев, которое возглавил Манко Капак-второй (или Манко Инка Юпанки) – преемник Уаскара, которого Писарро безуспешно пытался использовать как марионеточного правителя. Манко Капак полгода осаждал Куско, где заперлись с горсткой людей Эрнандо и Гонсало Писарро, третий брат Хуан был убит во время вылазки. Армии индейцев, однако, были слишком велики, чтобы продолжать сражаться длительное время, имея к тому же в своем распоряжении примитивные транспортные средства, так что через несколько месяцев армия Манко начала сокращаться. Но прежде чем братья Писарро смогли воспользоваться этим ослаблением врага, из Чили вернулся Альмагро с остатками своего отряда, зашел к Манко с тыла и разгромил его, вошел в Куско и завладел властью в городе и провинции[46]. Так началась первая гражданская война в Испанском Перу, «война Лас-Салинас» (Соляные копи). Подобно многим последующим волнениям в Перу, эта война была ссорой не только между двумя группировками испанцев, но и между побережьем и горами, между городами Лима и Куско. Лима победила; Альмагро после многих взлетов и падений потерпел поражение в 1538 году и был задушен по приказу Эрнандо Писарро, взявшего того в плен. Альмагро был щедрым и популярным военачальником, и его смерть многих сделала врагами братьев Писарро. Очередь Франсиско Писарро пришла тремя годами позже. В 1541 году он был убит в Лиме группой «людей из Чили». Губернатором был провозглашен Альмагро-младший, сын казненного, однако назначенный испанским королем новый губернатор предал его суду и в 1542 году казнил. Инка Манко Капак пережил и Франсиско Писарро и Диего Альмагро-отца и Диего Альмагро-сына. Он продолжал жить как правитель в изгнании в районе крепости Вилькабамба, периодически совершая нападения на испанцев и отбиваясь от их рейдов. Он был убит десять лет спустя несколькими беглыми испанцами, к которым он отнесся дружески.

Война, которая началась в 1541 году между сторонниками двух умерших военачальников, отличалась от предыдущих усобиц тем, что королевский губернатор, присланный из Испании, принимал в ней активное участие. Обладатель лицензии Вака де Кастро – председатель недавно образованной audiencia в Панаме, отправленный в Перу расследовать происходящие в стране беспорядки, имел приказ стать преемником Писарро в случае смерти маркиза. По прибытии в Перу он встал во главе группировки сторонников Писарро, превратив их тем самым в королевскую армию, воюющую с вооруженными мятежниками. Сторонники Альмагро были разгромлены, а многие активисты – казнены. Дальше было труднее. Кастро со всей ловкостью и терпением юриста отговорил Гонсало Писарро от заявления своих притязаний с мечом в руках на звание преемника власти своего брата. Однако мир был недолгим. В 1543–1545 годах правительство в Испании начало стремительное наступление на систему encomienda и отправило в Перу в качестве вице-короля невежественного солдафона Бласко Нуньеса де ла Вела с приказом конфисковать encomiendas. Настойчивые требования Нуньеса вопреки всяким доводам благоразумия немедленно привести в исполнение данные ему инструкции спровоцировали вооруженное восстание под руководством Гонсало Писарро и новую гражданскую войну, в которой Нуньес был убит в начале 1546 года. Гонсало Писарро стал на время реальным правителем Перу. По совету Карвахаля он мог бы даже создать независимое царство. Однако привычка быть верным короне была сильна. Гонсало попытался вести переговоры о признании королевской властью его полномочий, а последующее промедление дало возможность преемнику Нуньеса – священнику Педро де ла Гаска, который, находясь в Панаме, уже овладел ситуацией на море, высадиться в Перу, отделить от Гонсало многих завистников и в конечном счете собрать армию, которая его разгромила. Гонсало и его главные помощники были обезглавлены в 1548 году. Из пяти жестоких и неуправляемых братьев, завоевавших Перу, в живых остался только Эрнандо, направленный после разгрома Альмагро в Испанию, чтобы 20 лет томиться в испанской тюрьме[47].

Территория испанского владычества сильно расширилась во время гражданских войн. Белалькасар находился в Кито, который инки ранее хотели сделать вторым Куско. (В 1534 году Белалькасар по приказу Ф. Писарро с отрядом из 200 человек, включая 62 всадников, прошел около 600 километров по прямой до Кито, несколько раз пересекая тихоокеанско-атлантический водораздел, то поднимаясь на перевалы, то спускаясь в ущелья. Помимо многих мелких стычек, испанцы вышли победителями в двух битвах с 15-тысячной и 50-тысячной армиями индейцев и взяли Кито.) Теперь вместе со своими сторонниками он отправился дальше на север через покрытый лесами край, в котором жили первобытные индейские племена, к городу Попаян (захватив его в 1537 году). Оттуда он предпринял смелую экспедицию через горы Восточной Кордильеры. Наконец, он прорвался через окружающий бастион гор в густонаселенные саванны Боготы, где в городах оседло жил народ чибча. Однако в открытии его опередил Гонсало Хименес де Кесада, который, отправившись в поход из Санта-Марты на карибском побережье, проложил себе дорогу через долину реки Магдалена с крутыми склонами и достиг Боготы с севера. В этом случае два военачальника, обладающие приблизительно равными по силам отрядами, разумно договорились предоставить раздел территорий правительству в Испании. Белалькасар был утвержден как губернатор Попаяна; Санта-Фе-де-Богота в конечном счете стала столицей возникшего позже, в XVIII веке, испанского вице-королевства Новая Гранада.

Гонсало Писарро в 1541–1542 годах возглавил экспедицию (320 испанцев и 4 тысячи индейцев-носильщиков) по чрезвычайно тяжелому маршруту из Кито через обширные леса на восточном склоне Анд и горы, заинтересовавшись, по его словам, сообщениями о том, что там растут коричные деревья, и в равной степени безосновательными, но более устойчивыми слухами об «Эльдорадо» – позолоченном короле. Его экспедиция, перевалив через Кордильеру, вышла к реке Напо и построила корабль из деревьев, поваленных на берегу, чтобы исследовать реку, послав на разведку 57 солдат во главе с Франсиско Орельяной (в конце декабря 1541 года). С горсточкой товарищей, не имея возможности вернуться по реке против течения, Орельяна проплыл в 1542 году вниз по реке Напо до реки Мараньон, главному истоку Амазонки, а затем, построив второй корабль, уже на двух бригантинах и по всей Амазонке до ее устья; все плавание по реке продолжалось 172 дня, восемь испанцев умерли от болезней и трое от ран; далее испанцы прошли вдоль северо-восточного берега Южной Америки до острова Маргарита. Гонсало Писарро, не дождавшись возвращения разведки, с оставшимися силами с трудом пешком по обратному пути добрался до Кито, – испанцы съели всех своих лошадей и собак, питались кореньями; вернулось в июне 1542 года только 80 истощенных, умирающих от лихорадки людей. Здесь он продиктовал секретарю свой отчет императору – шедевр умолчаний и краткости. Тем временем далеко на юг вслед за разведывательным походом Альмагро в Чили отправился Педро де Вальдивия, который в 1541 году основал там город Сантьяго. Завоевание Вальдивии было необычным в двух отношениях. В результате смерти Франсиско Писарро он лишился господина и стал одним из немногих губернаторов в Индиях, выбранных в Сантьяго, во многом точно так же, как Кортес был «выбран» в Веракрусе. Не найдя ни золота, ни развитой индейской культуры, Вальдивия основал скромную, но крепкую испанскую сельскохозяйственную общину в одной из самых красивых и плодородных долин в мире.

Инка Манко Капак-второй (Инка Манко Юпанки), находясь в своем горном изгнании, вполне мог размышлять об иронии судьбы, которая выпала завоевателям его народа: маленькие банды вооруженных мародеров искали друг друга и сражались насмерть среди огромных гор, пока империя, лежавшая у их ног, ожидала организующую руку. Волнения, которые приводили в беспорядок и отсрочивали заселение Перу испанцами, происходили почти полностью из-за ссор испанцев между собой. Что же касается власти инков, то завоевание их империи было завершено испанцами в 1535 году. Жизни одного поколения было достаточно для разгрома всех главных оседлых обществ Америк. Трагический и чрезвычайно быстрый успех этих испанских военных кампаний требует объяснения. Некоторые общества американских индейцев были по крайней мере знакомы с ведением организованной крупномасштабной войны. Некоторые из них – особенно ацтеки – сделали из нее культ. У них были особые вожди на время войны, кланы или ордена профессиональных воинов и хорошо отлаженная система территориального призыва на военную службу, благодаря которой большое количество вооруженных людей можно было собрать под командованием их местных вождей за сравнительно короткий срок. У них были службы бегунов, которые доставляли сообщения на большие расстояния, по крайней мере так же быстро, как в современной Европе. Их оружие было примитивным по европейским меркам, но тем не менее грозным. Мексиканский maquauhuitl – боевой топор, сделанный из обсидиановых лезвий, насаженных на крепкую каменную рукоятку, мог отрубить голову коню. Для метания снарядов индейцы использовали пращи, копьеметалки и в некоторых регионах – большие луки. Их доспехи, сделанные из стеганой хлопковой ткани, были легкими и эффективно защищали от стрел; некоторые испанцы в условиях тропической жары отказывались от своих доспехов, сделанных из стали и кожи, и носили вместо них местные доспехи. Тактические приемы индейцев были сравнительно простыми, а их привычка сражаться в густой толпе на открытой местности делала их уязвимыми для огнестрельного оружия. Но они учились быстро и иногда демонстрировали это, используя прикрытия, устраивая засады, придумывая военные хитрости и выбирая такую позицию на пересеченной местности, на которой испанская кавалерия не могла маневрировать.

Подготовка испанцев к войнам в Америке в период, когда военная обстановка и на море и на суше быстро развивалась и менялась, имела удивительно старомодный характер, вызывая в памяти крестовые походы. Используемые корабли были не боевыми судами, а небольшими торговыми судами, купленными или нанятыми в качестве транспортных средств. Это не имело значения, так как на море они не встречали никакого сопротивления и очень мало – на берегах. Вооруженные отряды были не организованными армиями в европейском понимании, а разношерстными группами искателей приключений, каждый из которых вооружался, как только мог, или присоединялся к какому-нибудь лидеру, способному обеспечить его оружием. Среди них были профессиональные или полупрофессиональные солдаты, которые служили вместе с Великим Капитаном (Гонсало Фернандес де Кордова, 1453–1515 гг., знаменитый испанский генерал. – Пер.); а также кузнецы, пекари, серебряных дел мастера, плотники; люди, которые изворачивались, чтобы достать себе средства к существованию; люди вообще без профессии, которые свой единственный опыт получили в пьяной драке. Мужчины, которые были замешаны в гражданских беспорядках, таких как бунт comuneros (сторонников антиправительственного движения и восстания в Кастилии в начале XVI века), иногда поспешно уезжали в Индии. Так же поступали и те, кто имел причину бояться инквизиции; евреи, moriscos (мориски, крещеные мавры), conversos (крещеные евреи или мусульмане) были первыми в рядах поселенцев в Америке. Но все они прибыли из суровой страны и привыкли к тяжелой и скромной жизни. Из поселенцев получался чрезвычайно грозный военный материал. Командирами становились в основном бедные дворяне, обученные обращению с оружием по обычаю тех времен; немногие были головорезами неизвестного происхождения. И дисциплина, и тактика носили неформальный характер и были во многом импровизированными. И это было к лучшему, так как конкистадоры оказались в совершенно нестандартных ситуациях. Оружие и снаряжение были такими же разнородными, как и люди. Среди оружия было мало такого, которое в Европе могли бы счесть современным, и оно само по себе, безусловно, не давало подавляющего превосходства испанским вооруженным отрядам. Обладание огнестрельным оружием было, конечно, важным, но, вероятно, не решающим фактором. Корабль несет свое вооружение туда, куда плывет, но на суше пушку нужно тащить через горы и болота на руках. Армия, с которой Кортес вторгся в Мексику, имела несколько пушек, которые сняли с кораблей в Веракрусе и тащили за собой вместе с армией. Сначала их таскали моряки, потом союзники-индейцы, и, наконец, они были установлены на плоскодонных судах для осады Теночтитлана. Вероятно, они были небольшими и не очень эффективными орудиями, хотя, без сомнения, их шум и дым производили сильное впечатление. Помимо пушек у Кортеса были 13 мушкетов. Лошади были важнее огнестрельного оружия. Конкистадоры многим были обязаны опыту, полученному на протяжении веков крестовых походов, транспортировки лошадей по морю. В нескольких случаях Берналь Диас приписывал победу «по воле божьей лошадям». Но у Кортеса было только 16 лошадей, когда он ступил на сушу, и некоторые из них были вскоре убиты в сражениях. Большинство солдат сражались пешими с мечом, пикой и арбалетом. Они имели преимущество стали перед камнем, но не были хорошо оснащенной европейской армией, воюющей с ордой беспомощных дикарей.

Сопротивление, разумеется, не было дружным; захватчикам обычно удавалось вступать в союзы и подстрекать одно индейское племя выступить с оружием в руках против другого. Небольшая численность вооруженных сил испанцев оказывалась в некоторых ситуациях преимуществом. В регионе, в котором не было телег и тягловых животных, а все припасы приходилось носить на своих спинах носильщикам, большие армии индейцев могли продолжать сражаться лишь короткое время, и, когда они съедали все продовольствие, которое брали с собой, им приходилось возвращаться домой. Испанцы могли передвигаться гораздо быстрее и питаться за счет той местности, по которой проходили. Это было главной причиной поражения Инки Манко Юпанки. По этой же причине армия Кортеса во время своего гибельного бегства из Теночтитлана не подверглась длительному преследованию и через несколько дней ускоренного марша сумела реорганизоваться на дружественной территории. Покорность массы индейского населения и скрупулезность, с которой оно было организовано для проведения общих работ, сослужили огромную службу испанцам. Без рабочих рук индейцев Кортес не смог бы ни построить плоскодонные суда для завладения озером Тескоко, ни снести постройки Теночтитлана. Без дорог, построенных инками благодаря подневольному труду, испанцы не смогли бы передвигаться ни конными, ни пешими по высокогорью Анд и, возможно, никогда не дошли бы до Куско[48].

Моральные факторы значили много. Испанцы сумели воспользоваться некоторыми легендами и верованиями своих противников таким образом, что парализовали сопротивление, по крайней мере на какое-то время. Они сами никогда не сомневались, что воюют со смертными людьми; но для индейцев кони и пушки, пока для них они были в новинку и чем-то незнакомым, могли выглядеть как атрибуты богов. В Мексике традиционное поведение ацтеков на войне и их озабоченность тем, чтобы захватить пленных для жертвоприношений, поставили их в невыгодное положение в бою с крепкими и отчаянными людьми, которые не брали пленных. В конечном счете у испанцев было преимущество – их агрессивная миссионерская вера. Ощущение того, что они «несут свет тем, кто пребывает во мраке», было характерно даже для простых солдат и объясняет их убежденность в том, что, какой бы грешной ни была их собственная жизнь, святые воюют на их стороне. И это не намек на наивное легковерие. Рассказы о реальном появлении святого Иакова в бою были придуманы летописцами, а не конкистадорами; Берналь Диас относился к этим «чудесам» с иронией. Тем не менее конкистадоры перед сражением молились святому Петру и святому Иакову, и ощущение божественной поддержки было среди них сильно. В Старом Свете это хотя и было стимулом к агрессии, не было военным преимуществом, потому что у врагов, которые обычно были мусульманами, тоже была оптимистичная вера, отношение которой к войне, победе и смерти было таким же поощряющим. Религия же американских индейцев, наоборот, была глубоко пессимистична – грустная, смиренная вера последней культуры каменного века. Индеец считал, что его религия требует от него воевать и, если понадобится, храбро встретить смерть. Испанец же верил, что его религия дает ему возможность побеждать.

И они, как правило, побеждали. Подвиги Писарро, Кортеса и им подобных привлекли внимание их современников и историков из-за их заметного успеха. В колонизированных многонаселенных регионах, в которых действовали эти военачальники, никакой другой исход был невозможен. Важно отметить, что единственными длительными военными поражениями, которые терпели испанцы, были поражения от диких племен, обитавших вдали друг от друга на необжитых территориях. Арауканы в Южном Чили, чичимеки в Северной Мексике, карибы на Малых Антильских островах не имели больших храмов или столиц, были менее уязвимы, более мобильны и опасны. К тому же поражение испанским армиям могли нанести не только дикари, но и сама глушь. Следует помнить, что большая часть земель обеих Америк в те времена не была ни густонаселенной, ни плодородной. Огромные пространства прошли испанские исследователи, которые как конкистадоры были неудачниками, так как не нашли ничего, что они считали ценным. В XVI веке знания об огромных пространствах, которые позднее стали южной и юго-западной частями Соединенных Штатов, были почерпнуты в основном из двух экспедиций – Эрнандо де Сото и Франсиско Васкеса Коронадо. Де Сото в 1539–1542 годах провел исследования от залива Тампа во Флориде, затем на север до Аппалачей и на запад до Миссисипи[49]. Коронадо в 1541 году отправился из Кампостелы на север через реки Рио-Гранде и Пекос в огромные прерии к западу от Миссисипи и сообщил об огромных стадах «коров» (бизонов) и «паразитирующих на них первобытных людях», которые «живут, как арабы». Эти подвиги многое добавили к географическим знаниям[50], но не имели ближайших результатов и не добавили богатства к репутации тех, кто принимал в них участие, в глазах их современников. Поэтому люди, которые первыми исследовали Калифорнию или Сиболу (Нью-Мексико), или прошли вверх по течению рек Гвианы в поисках Эльдорадо, или открыли путь, которым позднее пользовались контрабандисты, вверх по рекам Ла-Плата и Парагвай до Верхнего Перу, получили в основном в награду раны, болезни, разочарование и раннюю смерть.

Правление конкистадоров было драчливым и коротким. Они приехали в Америку за счет своих собственных средств, вынесли огромные трудности, рисковали жизнями и – некоторые – состоянием, не получая существенной практической помощи от правительства на родине; а правительство никогда полностью не доверяло им. Большинство их командиров умерли насильственной смертью. Из тех, кто преодолел трудности, уцелел в войнах и избежал мечей завистливых соперников, очень немногим была надолго доверена административная власть. Они явно не были людьми того сорта, которые успокаиваются и становятся послушными чиновниками; так что было вполне естественно, что корона заменила их – как только их завоевания уже прочно утвердились – на людей по своему выбору: чиновников, юристов, священнослужителей. Однако их последователи и преемники – завоеватели второго и третьего разрядов, волна эмиграции, представлявшая в своих рядах почти все классы и общественные группы в Испании, за исключением высшей знати, – поселились в немалых количествах на землях, которые они завоевали, и создали свое собственное, характерное для них общество, чрезвычайно невосприимчивое к бюрократическому регулированию. Это общество – беспокойное, аристократическое, со свободной организацией и завистливое – оставило стойкий отпечаток на всей истории Испанской Америки.

Глава 5. Общество, сложившееся в результате завоевания

Небольшие неформальные армии, которые вторгались в обе Америки, были спаяны личной преданностью, совместными надеждами на наживу и долгами. Преданность и надежда на прибыль связывали группы лидеров – армейских офицеров с их командиром; но каждый офицер, включая командира, имел своих личных сторонников, зачастую вооруженных и экипированных на ссуженные им деньги. По завершении какого-то завоевания у командира, который обычно состоял в контрактных отношениях с короной и своими инвесторами, появлялись три неотложные заботы: обеспечить запасы на будущее, наградить своих товарищей и создать территориальную администрацию.

Эти три цели естественным образом переплетались. Чтобы достичь первой цели, командир должен был умиротворить индейское общество, временно ошеломленное завоеванием: его вожди убиты, взяты в плен или заключили союз подчинения; его храмы уничтожены; его боги оказались дискредитированными; крестьяне напуганы, сбиты с толку, склонны к возвращению к узкому хозяйствованию для поддержания своего существования в своих деревнях, если быстро не сменится центральная власть. Поэтому нужно было возвращать мир, прекращать мародерство, побуждать селян к возобновлению своего производительного труда и изыскивать средства для систематического сбора и распределения дани.

Проблема вознаграждений была такой же безотлагательной. Армия не была основана на жесткой дисциплине и представляла собой группу охотящихся за богатством людей. После победы дисциплина ослабевала, и солдаты начинали предаваться распутству, азартным играм и ссориться из-за награбленного. Некоторые более честолюбивые офицеры надеялись командовать новыми entradas (вторжения) и добиться для себя феодальных поместий. Многие солдаты-пехотинцы не имели никаких других честолюбивых планов, кроме как добраться как-нибудь до Испании с мешком серебра за плечами или окунуться в новые приключения и заняться новыми грабежами. Однако если бы завоевание было долговременным и выгодным, то армию нужно было сплачивать для защиты как от восстаний индейцев, так и от нападений других мародеров-европейцев. Ее солдат надо было убеждать поселиться здесь и обеспечить их для этого средствами. В большинстве своем они не были многообещающим материалом для колонистов, так как хотя среди них и были люди разных профессий, они приехали в Индии не для того, чтобы усердно заниматься своим старым ремеслом. Они считали себя солдатами и ожидали получить по праву завоевателей возможность жить за счет труда других.

В каждом успешном entrada первые награды (кроме доли добычи, если таковая была) обычно принимали форму encomienda. Система encomienda была не новой; нечто похожее уже давно существовало в Испании на территории, отнятой у мавров, и на Канарских островах. На островах Вест-Индии рабочие руки грубым, но эффективным образом появлялись благодаря выделению предводителям поселенцев групп местных жителей в качестве разнорабочих или личных слуг. На островах такое распределение было известно как repartimientos (деление), но когда практика такого деления распространилась на густонаселенные и заселенные материковые регионы, более старый термин encomienda, подразумевающий не только обязанности, но и привилегии, стал предпочтительнее. Encomienda в своей основе было правом требовать от индейцев конкретного района дань и изначально также трудовую повинность. Такой район мог быть очень большим; Кортес присвоил себе огромную encomienda в долинах Мехико и Оахака, которая включала официально 23 тысячи данников – глав домохозяйств, но на самом деле гораздо больше. Это был исключительный случай; но encomiendas численностью две или более тысячи данников были обычным явлением. От доходов с такого подарка encomendero (владелец encomienda) мог построить дом, содержать хозяйство и продолжать кормить и вооружать своих личных приверженцев. В обмен от него требовалось защищать своих индейцев от других потенциальных эксплуататоров, назначать приходских священников в своих деревнях и платить им жалованье, вносить свою лепту в военную оборону провинции. У него не было никаких других административных или судебных обязанностей; encomiendas не были ни феодальными поместьями, ни поместьями, содержащимися за счет рабского труда. Первые завоеватели особенно не интересовались ни землей, ни сельским хозяйством. Для них, как и для большинства испанцев, городская жизнь означала изысканность и дружеское общение, а сельская – уединение и скуку. К тому же для них было бы небезопасно жить разрозненно среди угрюмых и враждебных крестьян; так что по своему выбору и из соображений безопасности они жили вместе в городских поселениях и предоставляли своим индейцам пахать их собственную землю по-своему. В большинстве густонаселенных регионов земледельческие традиции индейцев давно уже обеспечивали выплату дани господствующим над ними народам и содержание жрецов и вождей, храмов и общинных домов. Испанские encomenderos бесцеремонно заняли место правителей ацтеков или инков и взимали с населения подати и трудовую повинность, которые раньше с него взимали их правители. На практике это обычно означало, что encomendero требовал от вождей главного города своих владений самую большую сумму дани, которую его владения могли дать, и предоставлял вождям возможность собирать и доставлять ее. Вожди старались собрать достаточно, чтобы удовлетворить encomendero, оплатить общинные расходы и обеспечить средства для собственного существования. Encomendero не беспокоился о нюансах налогообложения до тех пор, пока регулярно получал услуги и доходы. Другие награды возникли позже: передача в дар земель, права на выпас овец, крупного рогатого скота и лошадей, а еще позднее – права на разработку месторождений; но encomienda была первым шагом. С ее помощью с одобрения королевской власти армия колонизировала страну как квазифеодальное народное ополчение.

Третьей заботой командующего entrada было найти законный способ, при помощи которого временная и неофициальная организация его армии могла бы превратиться в официальную и постоянную организацию местного управления. Обычным способом было муниципальное объединение. Конкистадоры привозили с собой из Испании свои представления о городе. В средневековой Испании укрепленные города с органами местного самоуправления занимали привилегированное и высокое место, что было естественно в стране, история которой была полна периодически вспыхивающими войнами и постоянно меняющимися границами. Дворяне хотя и получали доходы с земли или от владения стадами, перегоняемыми с зимних пастбищ на летние, строили свои дворцы в городах, и их влияние чувствовалось в управлении городом и городской политике. В ходе отвоевания христианской Испании у мавров занятие или основание укрепленных городов было жизненно важной предосторожностью. И для завоевателей Нового Света из Кастилии, которые искали территорию, которая их кормила бы, было естественно основывать для себя города с муниципальным управлением. Традиционное самоуправление, которое в Испании XVI века было уже в упадке, начало новую жизнь в Индиях.

Каждый командующий армией завоевателей брал себе за правило либо оккупировать существующие города, либо основывать новые, добиваться, чтобы их законно признала королевская власть, и сажать своих ближайших приверженцев в кресла чиновников муниципального управления. Конечно, в большинстве своем эти города не были Мехико, Лимой или Куско. Многие из них были сначала просто временными лагерями из хижин с тростниковыми крышами, но у всех у них были необходимые черты законного объединения: власть на окружающей территории, контроль за трудом индейцев и зависимость от индейцев, снабжавших их средствами к существованию. Большинство из них быстро превратились в населенные пункты, в которых в центре жили испанцы, а на окраинах – индейцы. Солдаты армии становились vecinos (соседями), законными домовладельцами в том или ином городе, возникшем в результате завоевания, и обычно большинство из них, включая офицеров, селились в столице. В первые годы управление столицей было ключом к управлению провинцией. Из числа своих офицеров командующий назначал членов первого городского совета – cabildo из 12 regidores или членов местного совета (в маленьких городках число членов городского совета было меньше). Regidores должны были выбирать не из своей среды, а из числа всех vecinos двух alcaldes или мировых судей и вместе с ними занимать свои должности в течение года, а затем выбирать своих собственных преемников и представлять их для одобрения командующему. Выборы в этом смысле означали представление командующему списка имен, а он делал окончательный выбор. Таким образом, эти должности могли занимать люди, принадлежавшие строго к ограниченному кругу руководящих vecinos, которые также обычно были en-comenderos. На практике все было несколько иначе. Иногда человек, возглавлявший завоевание, мог получить от королевской власти полномочия назначать regidores пожизненно. Писарро, например, получил разрешение назначить троих таких пожизненных советников в calbido города Лимы, а Вальдивия пользовался такой концессией в Сантьяго. Это была редкая и ценная привилегия. Как другая крайность, в некоторых небольших городках некоторые или все regidores могли быть избраны всем сообществом домовладельцев. В Гаване, например, народные выборы были правилом приблизительно до 1570 года, а в Буэнос-Айресе – до чуть более позднего срока. Однако для испанцев в XVI веке народные выборы были опасной, полной анархии процедурой. Респектабельные граждане понимали это и ожидали, что должности будут циркулировать среди глав основных семейств региона; изначально это были военные командиры. Для завершения этой структуры сам командующий обычно просил королевского разрешения преобразовать свою собственную власть командира нерегулярной армии во власть официально назначенного губернатора, облеченного в этом качестве правом осуществлять руководство обсуждением вопросов в cabildo.

Encomienda и cabildo были основными институтами общества завоевателей в первом поколении. Однако encomienda давала очень ограниченную экономическую основу для растущего европейского населения. Было политически нецелесообразно раздавать все деревни в окрестностях в качестве encomiendas; обычно более половины из них оставались прямыми данниками короны. В менее обжитых регионах жители совсем не подчинялись налогообложению, и даже после их завоевания их дань и оказанные услуги имели мало ценности. Так что количество encomiendas соответствующего размера для содержания отдельных высокопоставленных испанцев было ограниченно. У простого солдата, который не получил encomienda, были на выбор два варианта: так как условия колониального общества сначала были совершенно неподходящими для ведения небольшого крестьянского хозяйства или занятия европейскими ремеслами, он мог либо отправиться в новый завоевательный поход и надеяться в конечном счете обеспечить себе индейцев в качестве рабсилы, либо остаться приверженцем – paniaguado (протеже) влиятельного encomendero и жить на его щедроты. Общество в таких условиях неизбежно становилось неспокойным, фракционным и буйным. Более того, encomiendas имели тенденцию уменьшаться в цене отчасти из-за вмешательства правительства, а отчасти из-за сокращения индейского населения. В лучшем случае индейское сельское хозяйство, на котором держалась encomienda, не могло обеспечить испанцев европейскими продуктами – особенно европейскими продуктами питания, которые требовали испанские города и которые были слишком объемными или скоропортящимися, чтобы ввозить их в достаточном количестве. Труд индейцев также не мог регулярно давать в виде дани должное количество ценных товаров – золота, серебра и кошенили для экспорта в Испанию. На протяжении жизни одного поколения это заставило многих колонистов независимо от того, имели они encomiendas или нет, искать другие способы заработать себе на жизнь, забыв о предрассудках в отношении работы, подходящей для людей благородного происхождения. Наибольший интерес вызывали такие занятия, как ведение сельского хозяйства в поместье, разведение скота и добыча руд металлов.

Испанские города настойчиво требовали пшеничной муки, вина и растительного масла. Все это могло быть ввезено, но за очень высокую плату. Виноградники и оливковые рощи в Индиях оказалось трудно создавать – виноградные лозы и оливковые деревья от природы не сразу дают урожай; единственными местами, где производили вино и оливки в большом количестве в XVI веке, были орошаемые долины прибрежных территорий Перу. Первый значительный урожай винограда был собран в Перу в 1551 году. Оливковые рощи появились не раньше 1560-х годов, и в течение многих лет оливки собирали целыми и так и продавали. Производство оливкового масла в коммерческом масштабе началось в самом конце века. В 1602 году севильские грузоотправители добились закона, запрещающего дальнейшее расширение площадей виноградников и оливковых рощ – признак растущего значения производства этих продуктов. С другой стороны, пшеницу и раньше выращивали в благодатных регионах Индий, особенно в долине Пуэбла к юго-востоку от города Мехико, где испанцы приобрели большие площади пахотной земли путем покупки (или захвата) ее у индейских общин в 1540-х годах, применяли на ней труд индейцев и нашли готовый рынок и в самой Мексике, и в Веракрусе для снабжения продовольствием караванов судов. Позднее в этом же веке Антьокия в Новой Гранаде[51] – редкий пример испанской сельскохозяйственной колонии – оказывала аналогичную услугу Картахене и галеонам. В огромных владениях Кортеса в Оахаке – marquesado – большие пахотные площади тоже перешли под управление европейцев. Здесь главной культурой был сахарный тростник; его на кораблях отправляли не только в Испанию, но и вдоль тихоокеанского побережья в Перу. Самым ценным в этих теплых краях Южной Мексики – Оахаке и Миштеке – был сбор кошенили – маленьких кроваво-красных насекомых-кокцид, паразитирующих на мексиканском кактусе; и этот сбор становился все более и более организованным благодаря европейцам. В структуре экспорта Новой Испании в XVI веке кошениль, из которой получали красную краску кармин, занимала второе место после серебра, по ценности, правда, далеко отставая.

В безводной гористой местности Кастилии, из которой прибыли большинство конкистадоров, поискам пастбищ и выпасу полукочевых стад давно отдавалось предпочтение перед земледелием. Это предпочтение было продиктовано общественными, военными и экономическими соображениями. И в Новом Свете, как и в Старом, человек верхом на коне – владелец стад – был человеком, лучше всего приспособленным к пограничным условиям. Военное завоевание Индий во многом зависело от испанских лошадей; а экономическое завоевание даже еще больше зависело от смирного, но упрямого вьючного животного – мула. Мулы коренным образом изменили транспорт в Америках. Они стали необходимым связующим звеном между Веракрусом и Мехико в Мексике, между Номбре-де-Дьос и Панамой на Панамском перешейке, между Лимой и Куско в Перу. Мулы вместе с пшеницей и сахаром занимали видное место среди ценной продукции, выращенной на полях marquesado (владений маркиза) и экспортируемой в Перу. Подобно тому как мулы произвели революцию в транспортных средствах, так и крупный рогатый скот и овцы произвели революцию в использовании земли. Привезенные из Испании и с островов, они сильно размножились на земле, которая раньше никогда не использовалась под пастбища. Ко времени появления первого вице-короля Мендосы разведение крупного рогатого скота и овец стало во многих регионах Индий главным источником доходов богатых испанцев. Каждый летописец Новой Испании в XVI веке упоминал – обычно с удивлением и радостью – огромные количества голов скота, который она содержала. Сам Мендоса завез сюда овец мериносовой породы – основу шерстяной текстильной промышленности, которая заработала себе дурную репутацию из-за насилия и дурного обращения с индейцами-работниками в ее цехах. Красноречивым свидетельством распространения крупного рогатого скота в 1530-х годах является цена на говядину на рынках Мексики: в 1538 году – 17 мараведи за arrelde (около 9 фунтов), в 1540-м – 10 мараведи, в 1542-м – 4 мараведи. Цена на говядину устанавливалась муниципальным указом, и взыскивался штраф за ее продажу по более низкой цене, так как городские regidores почти все были владельцами ранчо. Так как говядина была столь дешева, ни одному испанцу не приходилось голодать или работать за жалованье, а богатые люди, владевшие фермами рогатого скота, всегда могли держать двери своих домов открытыми и кормить своих многочисленных слуг. Производство в таких условиях неизбежно велось в очень крупных масштабах. Площадь пастбищ определялась приблизительно, изначально ограничиваемая радиусом, проведенным из какой-то установленной точки, но соблюдать границы практически никто не пытался. Животные бегали свободно. Их сгоняли и забивали раз в год, и часто туши оставляли разлагаться там, где они лежали. За исключением городских окрестностей, производство говядины было сравнительно невыгодным. Главная ценность животных состояла в их шкурах и сале. После серебра, сахара и кошенили кожи и сало стали самыми ценными продуктами в Новой Испании в XVI веке.

Encomiendas, пахотные земли и скотоводческие ранчо между ними производили и аккумулировали капитал, который сделал возможным проведение крупномасштабных горных работ. Эксплуатация источников драгоценных металлов в большинстве районов Индий развивалась в три отчетливых этапа. Первый этап – просто сбор, приобретение путем грабежа или бартера золотых или серебряных предметов у местного населения во время завоевания. В некоторых местах, особенно в Кахамарке и Куско, количество полученного таким образом золота и серебра было очень большим, но через короткое время было собрано то, что накапливалось годами, и большая его часть переплавлена. Тогда конкистадоры стали сами искать золото на свой страх и риск, используя труд местных жителей для мытья золотого песка по руслам рек. Такая примитивная разработка недр практиковалась в большинстве регионов Индий и также принесла значительное количество золота, но этот процесс был медленным, с неопределенным результатом и чрезвычайно трудозатратным. К тому же серебро нельзя было получить таким способом. В 1530-х годах предприимчивые испанцы начали серьезно заниматься горными разработками, добычей руды, особенно серебросодержащей, из богатых жил под поверхностью земли. К 1540 году серебро, отправляемое из Индий в Испанию, уже составляло 85 % всех официальных грузов драгоценных металлов, если измерять по весу. И оно составляло все еще лишь 40 % от всех грузов, если измерять по ценности. Но количество произведенного серебра неуклонно росло по мере открытия новых рудников и применения новых методов, в то время как производство золота стояло на месте. К 1560-м годам количество отправляемого в Испанию серебра стало превышать количество отправляемого золота также и в стоимостном выражении.

Добыча серебра, в отличие от мытья золота на поверхности, была строго локализована. С примитивной техникой, когда не было эффективных насосов, горнорабочие могли разрабатывать глубокие шахты только в местах, где была мала опасность затопления. С другой стороны, так как горные работы требовали большой концентрации рабочей силы, их нельзя было производить в абсолютно пустынном районе, так как если пищу по высокой цене еще можно было перевозить на большие расстояния, то воду – нет. В Новой Испании эксплуатируемые рудники были ограничены сравнительно узкой полосой земель на севере – в Халиско. Этот регион был расположен вдали от заселенных территорий и населен примитивными и воинственными кочевниками, которым испанцы дали общее название чичимеки – дикие люди. Враждебность этих чичимеков делала жизнь в лагерях рискованной, а перемещения в пространстве – невозможными, за исключением больших и хорошо вооруженных групп людей. Некоторые рудники – в Сан-Луис-Потоси, например, – даже оставались неразработанными на протяжении многих лет из-за опасности нападения туземцев. Однако самые продуктивные жилы в Сакатекасе и Гуанахуато, открытые в 1548 году, были быстро разработаны. Началась серебряная лихорадка, и на главных местах горной добычи стали возникать беспорядочные городки из хижин. В Перу соответствующий критический баланс между обитаемостью и соответствующим водоотводом в регионах, производящих серебро, был найден не в полубезводных холмах, а в высоких горах. Серебряные рудники в горах неподалеку от Куско разрабатывались еще во времена владычества инков, и испанцы завладели ими. Но в 1545 году их затмили открытые колоссально богатые рудные жилы Потоси – поразительной серебряной горы на территории нынешней Боливии. Потоси находится близ границы обитаемой территории на высоте 4200 метров над уровнем моря, где тяжелый ручной труд хоть на земле, хоть под ней труден и опасен. Тем не менее Потоси[52] превратился – почти «за одну ночь» – в огромный, переполненный хижинами город[53], привлекавший людей всех народов со всех концов Индий. Не будет большим преувеличением сказать, что открытие месторождения Потоси стало одним из поворотных пунктов в истории западного мира. Безусловно, серебро в средние десятилетия XVI века стало главной движущей силой в европейской экономике Нового Света.

И хотя некоторые испанцы и все больше индейцев разрабатывали вручную небольшие участки земли, отведенные под эти цели, типичный разработчик серебряных рудников был капиталистом сравнительно большого размаха. Громадная установка – громадная по тем временам – требовалась для выделения металла из руды сначала путем простой переплавки, а со временем, после приблизительно 1560 года, путем амальгамирования ртутью. В Перу были свои собственные источники ртути – знаменитый рудник инков в Уанкавелике. Это обстоятельство значительно способствовало повышению продуктивности рудника в Потоси. Новая Испания иногда ввозила ртуть из Уанкавелики морем, но чаще – из Испании. Снабжение ртутью, которую возили в неудобных кожаных мешках, само по себе было необходимой и прибыльной торговлей и, естественно, предметом постоянного официального регулирования и заботы. Помимо ртути, горнякам необходимы были бесперебойные поставки говядины (мясо, идущее на собственных копытах – самая транспортабельная форма продовольствия), кожа и сальные свечи. Им также было необходимо большое количество мулов, чтобы доставлять припасы к рудникам и увозить серебро в цивилизованный мир. Так что горные работы и скотоводство дополняли друг друга, и часто одни и те же люди были связаны и с тем и с другим. Прежде всего, горное дело создавало огромный спрос на рабочие руки как для выполнения неквалифицированного труда, так и труда квалифицированных ремесленников на ingenios (механизмах). Высокого жалованья было достаточно, чтобы привлечь ремесленников в общество, в котором очень быстро распространялась денежная экономика. Индейцы вскоре приобрели необходимые умения и стали делать большую часть квалифицированной работы. Спрос на неквалифицированный труд отчасти был удовлетворен ввозом рабов-негров; но большую часть этой работы также делали индейцы, которые, хотя и получали плату, попадали на рудники в основном по принуждению. Владельцы рудников, которые также были encomenderos, естественно, пытались отправить своих собственных индейцев на рудники; но такой метод набора рабочей силы был невыгодным, потому что зачастую это было связано с большими расстояниями и неоднократно запрещалось королевскими законами. Однако все индейские общины, приписанные к отдельным людям или являвшиеся непосредственными данниками короны, входили в организованную систему принудительных общественных работ, которая была известна в Новой Испании как repartimiento, а в Перу (где у инков действовала аналогичная система) – mita. При такой системе индейские общины в любом регионе должны были по очереди выделять определенное количество рабочих на определенный период и за определенную плату для осуществления общественных работ. Производство серебра ввиду его важности для королевских доходов обычно считалось общественными работами, и основную часть неквалифицированных работников для рудников набирали таким образом.

Большую часть серебра, добытого на рудниках, отправляли в Испанию, но много оставалось и в Индиях; из него чеканили монеты и тратили их там же. Так как в Новой Испании в XVI веке были более многочисленное европейское население и более интенсивная и разнообразная экономическая жизнь, то этот регион удерживал в себе более высокую долю добытого серебра, чем Перу; но и в Новой Испании, и в Перу неоскудевающий поток новых богатств тек в столичные города, где служил как средством оплаты импорта из Европы, так и стимулом для местной промышленности. Лагеря горнорабочих, хотя и были многонаселенными и оживленными – Потоси был самым крупным центром сосредоточения населения в Испанской империи, – никогда не утрачивали своего временного характера и никогда не становились главными административными или общественными центрами. Они находились слишком далеко от моря и от контактов с Испанией, были слишком неорганизованными и неудобными. Производством в Потоси управляли из Лимы и в меньшей степени – из Арекипы; производством в Сакатекасе – из Мехико и в меньшей степени – из Гвадалахары. Главные источники богатства в Индиях – encomiendas, поместья, ранчо для разведения крупного рогатого скота или овец и рудники, – часто были в собственности одних и тех же людей и почти всегда людей одного и того же происхождения. Эти богатые люди – многие из них были сыновьями и внуками старых завоевателей и колонистов – руководили своими предприятиями через надсмотрщиков и управляющих. Они сами большую часть года жили в столицах, которые основали их отцы и которыми они эффективно управляли посредством cabildos – муниципальных советов.

Cabildos были тем средством, с помощью которого группы компаньонов вознаграждали себя за риски и трудности, которым они или их отцы подвергались и которые испытали. В большинстве провинций regimientos главных городов через несколько лет после завоевания перестали быть даром военного командующего. Многие старые конкистадоры и колонисты добились для себя от королевской власти путем особых дарственных актов regimientos в пожизненное пользование иногда с правом называть своих собственных преемников. Cabildos, по крайней мере в главных городах, имели тенденцию становиться узкими олигархиями богатых людей. Regidores обычно не получали жалованья; 9 тысяч мараведи в год, которые им платили в Мехико, были исключением. Однако они пользовались многими льготами. Например, высокопоставленные поселенцы, как отдельно взятые люди, нуждались в земле; как regidores они отвечали за распределение земли. Как владельцы животноводческих ферм они производили говядину, а некоторые – другие продукты питания, которыми кормились города; как regidores они устанавливали цены, по которым продавались эти продукты питания. Как землевладельцы и владельцы рудников они нуждались в рабочей силе; как regidores они оказывали прямое или косвенное влияние на выделение рабочих-туземцев по системе repartimiento. Как частным лицам им мог быть предъявлен иск от тех, с кем они поступили нечестно; но как regidores они выбирали из людей, подобных себе по типу и интересам, муниципальных судей, которые в первой инстанции заслушивали дела. Cabildos были главными органами охраны интересов и выразителями мнений класса конкистадоров.

Так как первые cabildos сами себе продляли сроки полномочий и часто были коррумпированными, мы все же не должны думать, что они были неизбежно некомпетентными или лишенными желания служить общественным интересам. Напротив, протоколы заседаний городских советов городов Мехико, Лима и многих второстепенных городов указывают на то, что regidores серьезно относились к своей работе. Cabildo города Мехико на протяжении всего XVI века собирался на заседания дважды в неделю, а иногда и чаще. Отсутствующие члены городского совета должны были просить разрешение на свое отсутствие заранее и излагать его причины. Заседания проходили организованно, обсуждения были серьезными, хотя зачастую многословными. Соблюдалась строгая дисциплина; члены городского совета выступали в порядке старшинства; оскорбления, брань были сравнительно редки – реже, чем на некоторых современных собраниях; хотя и случались ссоры по поводу старшинства, они были характерны для собраний старых конкистадоров, так что от членов городского совета требовалось оставлять свои мечи за дверями комнаты заседаний. Обсуждаемые вопросы были очень разнообразными. Старые завоеватели не гнушались обсуждать такие темы, как вывоз мусора и процедура запирания в загоне бродячих свиней, обнаруженных на улице. Общественные работы, водоснабжение, выделение участков под застройку и разбивку садов, организация труда индейцев, управление муниципальной собственностью, устав полиции – вот такими были обычные заботы regidores. В 1533 году, например, cabildo города Мехико всполошился из-за чрезмерной рубки лесов с целью получения строительной древесины, что уже вызвало эрозию почв и заиливание озера. В окрестностях города он выделил лесные заповедники и запретил рубку деревьев в пределах города. Чуть позже, в 1538 году совет ввел требование на получение лицензии на рубку леса в любом месте, подпадающем под его юрисдикцию. В добавление к этим административным обязанностям много времени тратилось на обсуждение подробностей публичных церемоний и украшений, процессий, боев быков и всего, что с этим было связано. Если такие вопросы кажутся незначительными, следует помнить, что это, в сущности, были единственными доступными развлечениями в городе, помимо азартных игр и кутежей – и на то и на другое смотрели неодобрительно, – в ограниченной и однообразной повседневной жизни. Помимо этих рутинных вопросов, cabildos очень обстоятельно обсуждали инструкции и круг обязанностей своих procuradores – доверенных лиц, которых они посылали либо в другие города для обсуждения границ и аналогичных вопросов, представляющих общий интерес, либо в Испанию, чтобы ходатайствовать о предоставлении муниципальных привилегий. Зачастую они обсуждали темы, связанные с расширением импорта. Письма и отчеты, отправленные cabildos королю, часто содержали непрошеные советы по вопросам, важным для всей империи.

При выполнении своих административных обязанностей большие cabildos нанимали муниципальных служащих. Главные должности в первое время делили regidores между собой. Один был alférez, или знаменосцем, и отвечал за официальные церемонии; другой был alguacil mayor, или главным констеблем; третий – fiel ejecutor, или инспектором мер и весов; а четвертый – obrero mayor, или уполномоченным по общественным работам. Эти видные горожане получали свое вознаграждение из денежных взносов или штрафов, взысканных с населения, которому они служили, или с правонарушителей, которых они преследовали в судебном порядке, но при выполнении реальной работы они полагались на штатных мелких чиновников. Главным штатным чиновников в каждом городе был escribano de cabildo, или писарь, – не член cabildo, а его служащий. Он вел записи и занимался корреспонденцией. В большом городе он был ответственным и высокооплачиваемым служащим. Инспектор и главный констебль, которые были regidores, обычно набирали себе своих собственных помощников и платили им жалованье из вознаграждений, полагающихся по должности. Obrero mayor, очевидно, нуждался в подготовленных сотрудниках, и его людям обычно платили из городской казны. С самых ранних времен в больших городах мы читаем о medidor, или смотрителе, и об alarife, или муниципальном архитекторе. У нас есть сравнительно полный список alarifes города Мехико в XVI веке. Одним из первых был Алонсо Гарсиа Браво – солдат армии Кортеса, но каменщик по профессии. Он почти наверняка отвечал за знаменитый traza – генеральный план, по которому закладывали любой испанский город. Другой выдающийся alarife носил подходящее имя Хуан де Энтрамбас Агуас; он спроектировал и отчасти осуществил постоянное водоснабжение испанского города посредством акведуков с горы Чапультепек. Он также спроектировал за счет города общественную гостиницу на дороге на полпути между Мехико и Веракрусом в тени вулкана Кофре-де-Пероте.

Доходы, из которых города оплачивали проводимые церемонии и общественные работы и платили жалованье своим служащим, поступали из различных источников. Ни один американский город не имел права на прямое налогообложение; муниципальных налогов не было. Некоторые города, включая Мехико, добились от короны права взимать таможенные пошлины с товаров, ввозимых в город. Но обычно эти меры вводились для особых целей и на ограниченный период времени. Большая часть доходов поступала от муниципальной собственности. Выделяя землю своим vecinos (жителям), город обычно сохранял участки общественной земли непосредственно за пределами стройки. Погонщики мулов, привозившие в город товары, и гуртовщики, пригонявшие скот на бойню, пасли своих животных на общественных землях и платили городу ренту. Portales, или крытые галереи с колоннами, которые обрамляли главные улицы в большинстве городов, считались общественной собственностью, и муниципалитет взимал плату с владельцев магазинов, которые устанавливали там свои прилавки. Наконец, некоторые города были корпоративными encomenderos. Город Мехико владел encomienda Истапалапа, который был источником и рабочей силы, и доходов в виде дани для города. Однако муниципальных доходов никогда не было достаточно для крупных общественных работ, и cabildos свободно пользовались своей властью и заставляли домовладельцев за свой собственный счет мостить, осушать и освещать улицы и подчиняться муниципальным планам и строительным стандартам. Если мы критикуем cabildos как группы алчных богатеев, то мы должны также помнить, что только такие группы высокопоставленных горожан могли обладать достаточной властью, чтобы настаивать на порядке и единообразии в частном строительстве, которым так восхищались современники.

Некоторые из первых описаний города Мехико были даны между 1550 и 1575 годами англичанами, главным образом моряками, захваченными на каперских судах. У них не было причин любить испанцев или восхищаться их достижениями, но все они выражали удивление размерами города, шириной и упорядоченностью его улиц, внушительными размерами центральной площади и прилегающих к ней зданий. И у них были причины для удивления. Население города в середине XVI века, состоявшее из испанцев и индейцев, не могло быть намного меньше ста тысяч человек, а возможно, было и значительно больше – гораздо больше, чем в Севилье или Толедо или любом испанском городе, известном конкистадорам. Более того, этот город коренным образом отличался по своей планировке от испанских городов, как с первого взгляда может понять любой, знакомый со старой частью Толедо или Севильи. Невозможно сказать точно, как возник знакомый план американских городов в виде сетки. Конечно, это довольно очевидное решение, которое могло прийти в голову планировщикам городов в различных уголках света независимо друг от друга. В некоторых регионах, особенно Мехико (Теночтитлан), улицы в определенной степени были продолжением насыпных дорог и церемониальных проспектов предшествующего индейского города, но это были редкие случаи. В южном вице-королевстве индейский Куско был слишком массивным, чтобы его можно было уничтожить, как был уничтожен индейский Мехико, и расположен слишком далеко, чтобы стать удобным административным центром для испанцев. Лима, у которой не было предка – туземного города, сначала была гораздо меньшим и более захудалым городом, чем Мехико; ее ранняя история напоминала скорее историю, например, Санто-Доминго. Но Лима, разбогатевшая благодаря Потоси, тоже вскоре обрела такую же монументальность, ту же правильность планировки, и точно так же в меньшем масштабе произошло и с большинством городов конкистадоров. Вероятно, источниками вдохновляющих идей, по крайней мере отчасти, стали неоклассические книги по планировке городов, которые тогда имели хождение по Европе. Безусловно, города Америки в своем физическом аспекте были гораздо ближе представлениям итальянского Ренессанса о том, какими должны быть города, чем реальным испанским городам того времени.

Испанские города в Америке были в большинстве своем неукрепленными. Только такие прибрежные города, как Картахена и Гавана, на которые могли напасть с моря, имели обширные, надлежащим образом оформленные укрепления. Большинство крупных городов находилось в глубине материка и было в безопасности от чужеземных захватчиков. Действительно, в некоторых столицах – Мехико, Лиме, Куско – первые конкистадоры часто строили себе укрепленные дома с толстыми стенами с бойницами и амбразурами. Они делали это главным образом в качестве меры предосторожности от бунтов туземного населения или вооруженных выступлений завистливых соседей и соперников. При подавлении восстаний индейцев они полагались не на оборонительные сооружения, а на наступательные действия мобильных, обычно конных, отрядов. К концу XVI века частные крепости исчезли, и их сменили изящные и более удобные жилища. Испанские города в Америке, в отличие от их городов в Европе, беспрепятственно разрастались, не сдерживаемые окружающими их массивными стенами. Они развивались как современные города, места заседаний правительств и промышленные центры, ничем не защищенные и открытые торговле и путешествиям. У них были надменное и могущественное олигархическое правительство, значительное богатство, в избытке индейская рабочая сила и смелые идеи относительно градостроительства. Конкистадоры и их преемники были благодаря преимущественному праву, а также в силу обстоятельств городскими жителями и градостроителями. Их encomiendas, поместья, ранчо и рудники, приносили им доходы и время от времени давали возможность отвлечься от городской жизни, но города, которые они строили, были отражением их энергии, силы и гордости.

Эта лихорадочная строительная активность, эта тяжелая общественная надстройка неизбежно повлекли за собой радикальные перемены в индейском обществе. В главных городах индейские правители, жрецы или вожди, фактически исчезли. Их либо убили, либо отправили в далекую ссылку; или же они пошли на уступки, приняли крещение, европейские обычаи и продолжали жить как землевладельцы, назначенные местные губернаторы, даже как encomenderos, подобно высокопоставленным испанцам. Многие простые индейцы тоже быстро поняли смысл денежной экономики, а также то, какие экономические и общественные привилегии они могли получить благодаря тесному общению с завоевателями. В этой связи решение Кортеса отстроить заново Теночтитлан-Мехико и сделать его своей столицей имело очень большое значение. Он был достаточно мудрым, чтобы оценить престиж этого места, его «славу и значение», как он выразился, несмотря на неблагоприятные экономические и стратегические условия, ограниченную площадь и насыпные дороги, которые было легко блокировать. Вместо того чтобы оставить город в руинах как памятник величия культуры ацтеков после повторного захвата Теночтитлана, испанцы, осуществляя строительство церквей и жилищ на месте его храмов, не только уничтожили внешний вид города, который тот имел до завоевания, но и укрепились в нем, насадив свои традиции и сделав его религиозным и политическим центром. Мехико рос как город смешения культур, в котором испанцы и индейцы жили бок о бок каждые в своих barrios (районы). За восстановление города была уплачена страшная дань в виде жизней индейцев, их труда, но благодаря ему также началось плодотворное перемешивание испанских и индейских обычаев, которое с той поры осталось характерным для Испанской Северной Америки. К своим собственным высокоразвитым умениям индейские ремесленники быстро добавили новые умения, которым они научились у испанцев. Они могли добиться приема – хотя не без оказываемого время от времени сопротивления – во многие испанские ремесленные гильдии, которые появились в больших городах ближе к концу XVI века. Без сотрудничества с ними обширная работа по строительству церквей и городов в Индиях была бы невозможна. В Перу такое смешение было менее свободным и менее плодотворным. Европейское население было сравнительно малочисленнее и жило более обособленно. Лима, как мы уже видели, изначально была чисто испанским поселением. Сопротивление индейцев европеизирующему влиянию хотя и было в основном пассивным, зато долголетним и стойким. Однако в Перу, как и в Новой Испании, испанские общины вскоре обрели индейское население, включая квалифицированных ремесленников, владельцев торговых лавок и торговцев вразнос, привлеченных как заработками, так и возможностью избежать бремени податей и трудовой повинности, которыми были обложены их деревни. В рудниках, помимо тысяч чернорабочих, набранных по принуждению, было много квалифицированных и высокооплачиваемых индейских специалистов по механизмам, которые выполняли сложные процессы извлечения серебра и – по рассказам многих современников – разбирались в них лучше, чем мастера-испанцы. Индейцы обычно управляли, а часто и имели в собственности караваны мулов, которые непрерывно тянулись из Лимы в Куско, из Арекипы в Потоси, из Веракруса в Мехико, Гвадалахару, рудники Халиско. Эти индейцы, владельцы и погонщики мулов, часто использовали рабов-негров, особенно по пути в Мехико. Arriero (погонщик вьючных животных) был известной в обществе фигурой, плутом и жестоким человеком, как в Новой, так и Старой Испании; он также был довольно крупным капиталистом. Многие погонщики мулов в Сакатекасе владели своими караванами по 15–20 животных – ценной собственностью в обширном первозданном крае, где транспорт был ключом к экономическому развитию и где необъезженный мул стоил в конце века 20 серебряных pesos (песо).

Это смешение культур неизбежно сопровождалось смешением рас. Многие конкистадоры брали себе индейских женщин и иногда во время завоевания были обязаны своей жизнью информации, полученной от своих верных любовниц. Некоторые испанские начальники официально женились на дочерях вождей, а некоторые сыновья-mestizo (метисы), родившиеся в таких брачных союзах, становились известными людьми. Историк Гарсиласо Инка де ла Вега был mestizo. Метисом был и плохо кончивший Мартин Кортес – сын Кортеса и Марины и единокровный брат второго маркиза. В годы, прошедшие сразу после завоевания, в Индиях было очень мало испанок, а социальные предрассудки не препятствовали смешанным бракам. Даже отпрыски случайных и временных союзов часто признавались и обеспечивались своими отцами-испанцами. По закону к mestizos относились как к испанцам, и они освобождались от податей и принудительных работ. Однако, за исключением законных сыновей известных отцов, среди испанцев они считались стоящими ниже на социальной лестнице. По мере того как увеличивалось количество испанских женщин, смешанная кровь все больше и больше начала ассоциироваться с незаконным рождением, и появилась целая иерархия прозвищ, главным образом унизительных, для обозначения различных степеней смешения рас. В частности, женщины mestizo занимали сомнительное общественное положение, и им редко удавалось выйти замуж за уважаемых испанцев. Население mestizo неуклонно росло, особенно в Новой Испании, главным образом благодаря бракам между такими же, как и они, метисами, которые образовали средний класс фермеров, торговцев и клерков; а многие из них – более бедные и безродные – пополнили толпы бродяг и иждивенцев, обживающих улицы Мехико.

Огромная масса оседлых индейцев оставалась в своих собственных городах и деревнях; они пахали свои собственные поля по старинке и платили подати своим новым хозяевам. Они приняли в обиход путем выборочного процесса окультуривания некоторые европейские товары и приспособления. В меньшей степени посредством encomienda и в большей степени благодаря деятельности монахов-миссионеров они обрели поверхностные знания о христианской религии и европейских обычаях. А также европейские болезни. Выпас домашнего скота почти полностью разрушил их аграрную экономику. Высокая потребность в рабочих руках, вызванная ростом добычи серебросодержащей руды и страстью испанцев к строительству, нарушила ритм деревенской жизни. Действие этих факторов в индейских общинах – сложная история и требует отдельной главы, но в общих чертах для огромной массы оседло живущих народов во многих, быть может, большинстве регионов Испанских Индий вторжение европейцев произвело экономическую и, прежде всего, демографическую катастрофу.

Остается рассмотреть последствия этих событий для Испании, которая уже была родиной обществ завоевателей. Ее север завоевал юг, и идея жить трудом и умениями завоеванного народа была уже не нова. Завоевание Индий представляло собой огромное расширение площадей, пригодных для заселения, капиталовложений и эксплуатации. Оно принесло Кастилии новые богатства, власть и уверенность в себе и подтвердило политическое и военное превосходство этого королевства над остальной Испанией. В самой Кастилии, как можно было ожидать, постоянное перемещение населения с севера на юг, происходившее со времени захвата Севильи святым Фердинандом III (Фернандо III) Кастильским, сильно ускорилось. Люди ехали в Севилью со всей Кастилии – на самом деле со всей Испании, – чтобы попытать счастья в Индиях; но многие иммигранты с севера не уезжали дальше Андалусии. Население самой Севильи в XVI веке увеличилось более чем вдвое. Приток людей сопровождался притоком инвестиционного капитала, большая часть которого в первой половине этого века шла из старых промышленных и торговых центров на севере. Старая Кастилия косвенно участвовала в развитии Индий; ее капиталисты вкладывали средства, заработанные на давней торговле шерстью с Фландрией, в трансатлантическую торговлю.

Торговля с Индиями сначала состояла главным образом, как мы уже видели, в экспорте вина, оливкового масла и муки, а также небольшого количества промышленных товаров и импорте драгоценных металлов, тропической продукции вроде сахара, кошенили и табака и шкур. Шкуры были сырьем для широкого круга кожевенных производств в Испании. На тропические товары был спрос по всей Европе; испанские торговые дома реэкспортировали сахар и – по мере роста спроса на него – табак в небольших количествах, но со значительной выгодой. Импорт драгоценных металлов, как хорошо известно, подталкивал общий рост цен, но в первой половине XVI века их приток был сравнительно мал и состоял в основном из золота. Влияние импорта золота на экономику, давно уже нуждавшуюся в звонкой монете, было весьма стимулирующим. И снова этот стимул сработал энергичнее и быстрее всего на юго-западе, не только потому, что требовалось время, чтобы наличные деньги вышли за пределы Севильи, но и потому, что продукция, которую самым настойчивым образом требовали колонисты, находилась на юге. Среди городов – промышленных центров этот стимул сильно ощущался в Толедо – источнике железных орудий труда и стального оружия, шерстяных тканей, фетровых шляп и черепицы. Еще больше он чувствовался в городах Андалусии, которые производили кожаные товары, керамическую посуду и ткани. Производители шерсти в Старой Кастилии и металлурги Кантабрии испытали незначительное влияние. Аналогично производство оливкового масла и вина – продукции Андалусии – тоже получило сильный стимул. Цены на эти два товара росли гораздо быстрее, чем цена на пшеницу, которую выращивали в Старой Кастилии так же, как и в Андалусии. В Старой Кастилии единственной группой населения, которая сильно обогатилась благодаря торговле с Индиями, были коммерсанты Бургоса и Медины-дель-Кампо. Большая часть денег, заработанная на торговле – не считая, разумеется, долю короны, – оставалась в Андалусии. Людьми, которые на ней разбогатели, были владельцы кораблей и торговцы из Севильи, занимавшиеся экспортом, а также крупные андалусийские землевладельцы.

Со второй половины XVI века модель торговли радикально изменилась. Спрос в Индиях переместился с андалусийского продовольствия на промышленные товары, которые испанская промышленность не могла поставлять в достаточном количестве. Обратные грузы из Индий включали все больше и больше слитков, особенно серебра – это был поток сокровищ, за которые Испания заплатила высокую цену. Цена империи для Испании в политическом, социальном и экономическом отношениях, как и демографическая катастрофа в Индиях, требует не одной главы; но если сделать грубое обобщение, то во второй половине века серебро из Индий сильно нарушило биметаллическое соотношение, заставило стимулирующую цену подняться до жестокой, разрушающей инфляции и поставило Испанию в очень невыгодное положение в международной торговле. В то же время оно поощряло корону вести чрезмерно амбициозную военную политику за границей и возбуждало зависть и страх других европейских королевств. Более того, обладание Индиями обеспечивало королевскую власть независимым и постоянно растущим доходом и побуждало Филиппа II и его преемников все больше игнорировать нежелательные советы кортесов[54], знати и общественное мнение в Кастилии вообще. Общественное мнение неохотно молча соглашалось с ростом абсолютизма, рожденного успешной имперской политикой; бюрократический абсолютизм распространялся, как инфекция, с Индий на Кастилию.

Никакой народ не может жить или воображать, что живет благодаря усилиям заморских подданных, и не переживать некоторый упадок нравственности в светской и общественной жизни. Не только королевская власть, но и широкие массы населения в Испании стали считать Индии источником «теплых» местечек и легкого богатства. Для мелкопоместного дворянства конкистадор стал волнующим, но аморальным образцом того, как оружие может освободить человека от необходимости трудиться. Всеми возможными способами общество завоевателей в Америке поощряло развитие общества паразитической зависимости в Испании.

Глава 6. Морская «дорога жизни»

В первой половине XVI века сложились две основные системы европейской океанической торговли: одна между Португалией и Индией, а именно между Лиссабоном и Гоа; другая между Испанией и Америкой, а именно между Севильей и различными портами Карибского моря и Мексиканского залива. Одна была государственной монополией, управляемой королевской властью; другая представляла собой систему частных предпринимателей, управляемую группой компаний и отдельными лицами. Обе системы подчинялись детальному правительственному регулированию. По описаниям современников и сохранившимся записям можно сравнить и масштаб, и методы их функционирования с некоторыми подробностями. Из двух систем торговли испанская была масштабнее как по объему, так и в стоимостном выражении. Трансатлантическая торговля между Испанией и Испанской Америкой в XVI веке использовала гораздо больший флот и перемещала гораздо больше товаров, чем торговля Португалии с Индией. Парадоксально: одна обслуживала потребности самое большее нескольких сотен тысяч испанских колонистов, метисов и испанизированных индейцев, тогда как другая связывала Западную Европу напрямую с огромным населением Востока. Но именно потому, что общество в Испанской Америке было колониальным, оно больше, чем высокоразвитые общества Востока, было экономическим дополнением Европы. Первые поселенцы зависели от поставок из Испании почти всех товаров, которые им требовались, помимо минимальных потребностей для выживания; им также был необходим постоянный приток людских ресурсов – подкреплений, чтобы иметь возможность исследовать и завоевывать огромные пространства Америки. Пока португальцы ходили в Индию с балластом, везя только пассажиров – будущих работников фабрик и служащих гарнизонов, испанские корабли плавали в Вест-Индию, везя, конечно, большое количество пассажиров, но еще и бочонки с вином, бочки с мукой, кувшины с оливковым маслом, инструменты, сельскохозяйственный инвентарь, семена и домашних животных. Даже балласт был ходким товаром, так как кораблям часто придавали устойчивость с помощью кирпичей и обтесанных камней, чтобы потом их выгрузить и использовать в строительстве. И сами корабли часто оставались в Индиях для местных перевозок. Чтобы оплачивать все это, колонисты создали и развили свою экономику, основанную на скотоводческих фермах, плантациях и рудниках, чтобы производить товары для продажи в Европу. Растущий объем трансатлантического грузооборота, по крайней мере до середины века, был мерилом и растущего испанского населения Индий, и продолжающейся зависимости Испании.

Благодаря дотошному ведению записей в Casa de la Contratación (Севильской торговой палате) объем грузоперевозок между Испанией и Индиями можно оценить с некоторой долей уверенности год за годом. Он сильно менялся в зависимости от превратностей завоевательного похода и колонизации, колебаний спроса, цен и фрахтовых ставок в Испании и Индиях, от наличия кораблей и грузов, войны и мира и размаха каперства и пиратства. Пики активности случались приблизительно с десятилетними интервалами с многочисленными колебаниями между ними; и каждый пик был выше, чем предыдущий, до середины века. В этом длинном периоде роста можно грубо выделить три этапа: островной, этап доставки грузов в Мексиканский залив и «перешеечный», или – лучше – перуанский, этап. Эти три этапа, естественно, частично совпадали. Островной этап – период неоспоримого лидерства Санто-Доминго, доходящего почти до монополии, продлился с момента открытия острова до начала 1520-х годов. В те годы были основаны и многие маленькие поселения на побережье Южной и Центральной Америки, но они были настолько отрезаны от регионов в глубине материка и друг от друга, настолько их существование зависело от морских коммуникаций с Испанией или Санто-Доминго, что их практически можно считать «островками». Грузооборот между Испанией и островами в этот период достиг пика в 1520 году, когда из Испании к островам был отправлен 71 корабль. В тот же год 37 кораблей вышли с островов в Испанию. Неравенство между количеством рейсов из Испании и в Испанию существенно ширилось. Кортес был занят завоеванием Мексики. К обычным причинам этого неравенства – потерям на море, нехватке обратных грузов (так как высоко ценимое золото было невелико по объему) и покупкам кораблей для местных перевозок – прибавились привлекательность материковых приключений и зарождающийся пассажиропоток с островов в Мексику мужчин, спешивших присоединиться к грабежам. Из 71 корабля, прибывшего к островам в 1520 году, лишь 32 возвратились в Испанию на следующий год.

В следующие несколько лет грузооборот между Испанией и островами резко упал. В некоторой степени это произошло из-за уменьшения привлекательности самих островов как рынка. Россыпное золото, на котором было основано их первое, легкое процветание, стало истощаться; его добыча достигла и прошла свой пик приблизительно в 1515 году. Более серьезной проблемой для будущего было то, что стал быстро сокращаться рынок рабочей силы туземцев, занятых в добыче золота. Колонисты теперь имели меньше возможностей платить за ввозимые продукты питания и вино, а их гавани мало что могли предложить, кроме шкур, в качестве обратного фрахта. В то же время – и это, вероятно, более важное соображение – обстоятельства в Европе сложились так, что плавания в Индии сократились. Война с Францией, которая разразилась в 1521 году, выпустила на просторы морей и океанов флотилии французских каперов против испанских кораблей, бороздивших Атлантику; и неурожай в 1522 году вызвал острую нехватку зерна, оставив лишь его малое количество на экспорт. Поэтому в 1521–1523 годах объем грузоперевозок из Испании упал до уровня 1513–1515 годов. Из сократившегося числа людей и кораблей, добиравшихся до островов, значительная часть продолжала уезжать на материк и не возвращалась в Испанию.

Восстановление грузоперевозок началось в 1524 году; к 1525 году их объем вернулся к уровню 1520 года, и его рост продолжился. И снова сыграли свою роль политические обстоятельства, так как, хотя война и продолжалась, она была в целом успешной. В 1525 году было выиграно решающее сражение при Павии[55]. Неожиданные и встревожившие испанцев вторжения французов и англичан в Карибский бассейн в 1527 году вызвали резкое сокращение плаваний в 1528 году, но этот перерыв в восходящем тренде был кратким и больше не повторялся в течение нескольких лет. Война на время прекратилась в 1529 году, а 1530 год был пиковым годом: 78 кораблей отправились в Индии и 33 прибыли из Индий в Испанию. На островах действительно эйфория, вызванная найденным золотом, прошла, но начал развиваться новый источник богатства – сахарное производство, а из Африки стали ввозить рабов – новые партии рабочих рук для выращивания сахарного тростника. Будучи и ценным, и объемным, сахар дал толчок к найму все большего количества кораблей для отправки в Испанию. Старая столица Санто-Доминго по-прежнему сохраняла свое первенство в торговле, но оно уже не было бесспорным. Новые колонии на материке развивали свою торговлю: Картахена, Номбре-де-Дьос, Кубагуа. Немецкие поселения в Венесуэле под управлением Вельзеров (представители аугсбургского и нюрнбергского рода патрициев и крупных купцов), которые в конечном счете оказались несостоятельными, но на тот момент были многообещающими, привлекали к себе внимание. И самое важное: завоеванная Новая Испания посредством своей гавани Веракрус – Сан-Хуан-де-Улуа требовала импорта. Некоторые корабли уже ходили из Севильи прямо в Веракрус и везли оливковое масло, вино, зерно и пассажиров. Большое количество людей делали в Санто-Доминго свою первую остановку, но плыли дальше в Веракрус – зачастую вместе с крупным рогатым скотом. Новая Испания могла предложить все еще мало обратных грузов, так как серебро и кошениль, как и золото, занимали мало места; так что большинство кораблей, разгрузившихся в Веракрусе, снова заходили в Санто-Доминго, чтобы забрать шкуры и сахар по дороге домой в Испанию. Эти более долгие и опасные плавания требовали больше запасов и кораблей бо́льших размеров. Указ от 1522 года запретил кораблям водоизмещением меньше 80 тонн совершать плавания в Индии. Этот указ был продиктован, вероятно, в основном соображениями обороны и появился в результате озабоченности в военное время маленькими размерами и слабой огневой мощью большинства кораблей, занятых в те времена в торговле. Сам по себе он, вероятно, возымел небольшое действие: маленькие корабли на самом деле никогда не исчезали с Carrera de Indias (курс на Индию); но указ был подкреплен экономическими соображениями, и начиная с 1522 года средний размер кораблей, пересекающих Атлантику, а также их число год от года начали медленно, но верно увеличиваться.

1530-е годы были временем быстрого роста численности и процветания европейского и европеизированного населения в Новой Испании. В эти годы мигранты прибывали из Севильи в Веракрус по тысяче – полторы тысячи человек в год. Крупный рогатый скот и овцы наводнили холмы центральной части Новой Испании. Добыча серебряной руды начала приносить свои первые богатые результаты. В это десятилетие соотношение между экспортом золота (продукцией островов) и экспортом серебра (продукцией) Новой Испании и трофеями из Перу, если измерять по весу, изменилось на свою полную противоположность. Между 1521 и 1530 годами оно составляло 97 % к 3 %, а между 1531 и 1540 годами – 12,5 % и 87,5 %. Доля островов в общей торговле с Индиями в 1530-х годах, если мерить перемещениями кораблей, упала приблизительно с трех четвертей до приблизительно одной трети, несмотря на то что корабли продолжали заходить на острова за объемными грузами на обратном пути в Испанию. В абсолютных величинах количество кораблей, совершавших рейсы на острова в 1540 году, было чуть больше половины того количества, которое было в 1530 году. В то же время общий объем торговли с Индиями увеличивался год от года. В 1540 году в Индии совершили плавание 79 кораблей, и 47 из них вернулись в Испанию. Их число не было намного больше, чем в 1530 году, но корабли стали больше, и общая грузоподъемность увеличилась более чем на 50 %. В 1544 году узаконенный минимальный размер торговых кораблей был поднят до водоизмещения 100 т. Указ, согласно которому было введено это правило, как и его предшественник в 1522 году, появился из-за военной опасности и необходимости самообороны. Небольшие суда – каравеллы, которые широко использовались в предыдущие десятилетия и для исследований, и для торговли, – теперь ограничивались почти только островной торговлей и перевозками продуктов питания с Канарских островов. В торговле Севильи с портами американского материка их место заняли naos (нао, четырех-мачтовые суда) – торговые суда с прямым парусным оснащением, более мощные и способные нести на себе грозное вооружение. Таким способом Новая Испания получила все, что потеряли острова, и даже больше.

В середине и конце 1530-х годов растущий спрос на грузоподъемность привел, очевидно, в первый раз к серьезной нехватке кораблей для торговли с Индиями. С 1534 по 1540 год грузовые тарифы в Севилье были очень высоки; корабли постоянно ходили опасно перегруженными, и многие обветшалые корабли были призваны на торговую службу. Существовали трудности – как выявили постоянные жалобы из Севильской торговой палаты – в том, чтобы найти моряков для комплектации команд и капитанов, чтобы вести суда. Необходимость экономить на обученных специалистах была важной дополнительной причиной для того, чтобы использовать корабли больших размеров. Одному кораблю водоизмещением 500 тонн требовалось меньше моряков, чем 5 кораблям водоизмещением по 100 тонн каждый, и только один штурман. Нехватка моряков сохранялась и, несмотря на появление кораблей больших размеров и организованных конвоев, становилась все острее. Она сопровождалась, как можно было ожидать, стабильным ростом потерь на море. Индии были кладбищем кораблей и по двум другим причинам: в частности, из-за высоких цен, которые платили разрушители кораблей за старые суда. На корабельную древесину всегда был спрос: дома и склады в прибрежных городах, таких как Номбре-де-Дьос, были построены в основном из нее. Еще более ценными была железная и медная гарнитура, особенно когда в тихоокеанских портах создавались верфи для постройки кораблей для исследований и прибрежной торговли с Перу. Когда в Индии прибывал старый и обветшавший корабль и разгружал свой экспортный груз, его владелец часто сталкивался с трудностями при получении обратного фрахта, и ему было выгоднее продать корабль на слом. Дисбаланс между количеством судов, отправляющихся из Испании и в Испанию, таким образом сохранялся, и в Севилье по-прежнему был большой спрос на корабли.

Тем не менее число судов торгового флота росло; самый поразительный прорыв века был впереди – в десятилетие с 1540 по 1550 год. За эти годы были открыты богатейшие месторождения серебра и в торговлю вступил новый континент. В Перу были совершены основные завоевания и до 1535 года получена богатейшая добыча; но гражданская война в сочетании с нехваткой торговых кораблей в бассейне Тихого океана отсрочила полноценное влияние этих драматических событий на трансатлантическую торговлю до 1540-х годов. Производили ли в то время в Перу больше серебра, чем в Новой Испании, сказать трудно, но из Перу его экспортировалось, безусловно, больше. Завоевание этой страны было более разрушительным, чем завоевание Новой Испании; ее экономика после завоевания была менее разнообразной, менее активной и менее продуктивной в целом. Она производила на самом деле мало товаров, которые представляли бы интерес для европейцев, за исключением серебра. Как следствие, она использовала меньше серебра для своих собственных внутренних целей, чем Новая Испания, больше отдавала его на экспорт в Испанию, и в пропорции к своему европейскому населению ввозила больше европейских товаров. В 1540-х годах количество торговых судов, отправлявшихся на перешеек с товарами для Перу и возвращавшихся в Испанию с перуанским серебром, уже значительно превышало объем перевозок в Веракрус. Распределение торговли между островами, Новой Испанией и перешейком в конце этого десятилетия, измеренной в зафиксированных объемах грузоперевозок, составляло приблизительно 29, 32 и 30 % соответственно; и, вероятно, многие корабли, которые согласно записям направлялись на острова или возвращались с островов, на самом деле просто заходили туда по пути на материк или с материка. Совокупный ежегодный объем грузоперевозок неуклонно рос с 1540 по 1550 год и прервался только резким временным спадом в 1544 году, который снова был вызван войной[56]. Восстановление после этого провального года было быстрым: 1545 и 1546 годы были хорошими; 1547, 1548, 1549 и 1550 годы подряд были рекордными. В 1550 году 133 корабля пересекли Атлантический океан в западном направлении и 82 – в восточном. Общий тоннаж в 1550 году более чем вдвое превышал цифру 1540 года.

Год 1550-й был главным поворотным моментом в развитии торговли с Индиями. В последующие четыре года объем грузоперевозок стал резко снижаться год за годом. Цифры 1554 года были самыми низкими за тридцать два года: только 23 корабля отправились на запад, из которых 20 вышли с Канарских островов и только три – из Гвадалквивира; а 36 кораблей отправились в восточном направлении. Ситуация в Европе складывалась таким образом, что вызвала упадок торговли в эти годы. Для императора и Испании это были годы жестокой и катастрофической войны, в которой французские каперы вели себя активнее и смелее, чем когда-либо. Во второй половине 1553 года и на протяжении 1554 года побережье Андалусии находилось в состоянии блокады. За эти два года из-за вражеских действий были потеряны 25 трансатлантических судов. Краткий мирный перерыв в 1556–1557 годах не сильно уменьшил деятельность каперов и пиратов, а сокращение показателя потерь начиная с 1555 года происходило главным образом благодаря решительным морским мерам, предпринятым Альваро де Баса-ном[57]. Помимо опасности пропасть в море, 1550-е годы были годами застоя в торговле в Испании; цены большинства товаров в серебряном выражении не только перестали временно расти, но и реально упали. Этот упадок закончился, как в конечном счете закончилась и война заключением Като-Камбрезийского мира в 1559 году. После этого можно было бы ожидать, что торговля с Индиями достигнет, а вскоре и перешагнет уровень 1550 года, но этого не произошло. Действительно, 1559 год стал началом долгого периода экспансии, который завершился созданием огромных флотилий в первом десятилетии XVII века, но экспансия была устойчивой и медленной. Рекорд 1550 года по числу кораблей не был побит до 1589 года. На протяжении 30 лет после 1559 года количество отплывающих в Индии судов оставалось приблизительно неизменным: 60–65 судов в среднем ежегодно отплывали на запад и гораздо меньше – на восток. Средний размер судов продолжал увеличиваться; корабли водоизмещением 100–600 тонн начали появляться в торговом флоте в значительных количествах в 1560-х годах. Однако это увеличение было продиктовано больше необходимостью иметь на борту тяжелое вооружение, нежели возросшим спросом на грузовое пространство, но даже их общий тоннаж достиг уровня 1550 года не раньше 1572 года. В то время как объем торговли увеличивался медленно и неуклонно с низкого уровня середины 1550-х годов, ее стоимостное выражение даже с учетом постоянного роста цен увеличивалось не по дням, а по часам. Ежегодно среднее стоимостное выражение испанских товаров, ввезенных в Индии в начале 1560-х годов, в пересчете на взимаемые пошлины, более чем в четыре раза превышало цифру в начале 1540-х годов или – с учетом роста цен, – приблизительно в 2–2,5 раза; и все же объем необходимых грузоперевозок был лишь приблизительно на 30 % больше. Объяснение кроется в изменении типа перевозимых товаров. В первой половине XVI века главным спросом в Индиях пользовались ввозимые из Европы продукты питания, но к середине века подросло уже поколение испанцев, родившихся в Новом Свете, которые либо уже привыкли к американской пище, так как у многих из них были индианки-матери или индианки-жены, либо если они хотели европейских продуктов, то могли купить их, выращенные в Индиях. Пшеницы постепенно становилось в изобилии; начали плодоносить виноградники, оливковые рощи и апельсиновые сады. Доставка объемных продуктов питания в Индии становилась все менее и менее выгодной. В годы войны, застоя и сокращения торговли в 1550-х годах их экспорт из Испании почти полностью прекратился. Лишь относительно дорогие промышленные товары стоило отправлять из Севильи и в сравнительно небольшом количестве; только жители Канарских островов на своих собственных небольших судах продолжали слать оливковое масло, вино и муку в гавани менее благодатных земель Карибского бассейна. Когда война закончилась и торговля из Севильи снова начала набирать обороты, восстановление экспортной торговли оливковым маслом и вином сопровождалось гораздо более быстрым ростом экспорта тканей, оружия и ножевых изделий, стекла, бумаги и тому подобных товаров, привычных для городской цивилизации. Книги тоже были важными предметами экспорта, так как, хотя в 1551 году в Мехико и Лиме и были основаны университеты, печатных станков в Индиях было мало. Небольшой печатный станок был установлен в Мехико в 1539 году; между этим годом и 1600-м здесь были напечатаны 174 вида печатной продукции, все небольшими тиражами. В Перу до 1584 года не существовало никакой прессы. Университеты, школы, проповедующие миссионеры и частные лица привозили большую часть своих книг из Испании.

Как можно ожидать, соответствующие изменения произошли и в обратной торговле. Испанское население в крупных материковых городах Индий получило больше возможностей платить за дорогой импорт. Открытие новых рудников в конце 1540-х годов, а еще больше распространение процесса patio (извлечение серебра из руды) в начале 1560-х годов дали толчок к быстрому расширению производства серебра. Прибыль в материковой торговле все больше и больше давало серебро, а кошениль, табак и индиго остались далеко позади. Стало появляться все более резкое разграничение между торговлей с островов Вест-Индии (небольшие корабли, плавающие в одиночку или маленькими группами и везущие кожи и сахар) и торговлей из Веракруса и Номбре-де-Дьос (большие, хорошо вооруженные корабли, плывущие караванами и везущие серебро и тропические редкости). Промышленные товары – в колонии, а серебро – на родину – такова к 1560 году была главная схема торговли на Carrera de Indias, которая оставалась таковой еще многие годы. В Индиях изменение характера торговли ознаменовало конец века завоеваний; в Испании оно привело к росту зависимости от американского серебра для финансирования как государственной, так и частной деятельности. В первой половине XVI века Индии были очень зависимы от Испании; во второй его половине Испания стала все больше и больше зависеть от Индий.

Расширяющаяся торговля с Индиями, все более разнообразная, все более ценная, осуществляемая на все более крупногабаритных кораблях, все еще была ограничена несколькими портами, каждый из которых имел свои неудобства и опасности. Во второй половине века именно порты в большей степени, чем корабли, были основными физическими факторами, ограничивающими расширение торговли. На европейском конце Carrera Севилья сохраняла юридически и реально монополию, от которой ускользнули лишь небольшие суда Канарских островов. Монополия возникла как результат практичного выбора, а не просто одного правительственного указа. По размеру и богатству, опыту ведения торговли, безопасности, быстрой связи с богатыми материковыми районами у Севильи не было реального конкурента в торговле с Индиями. Пока торговлей занимались небольшие корабли, экспортирующие сельскохозяйственные товары Андалусии, монополия Севильи не вызывала серьезных неудобств. Когда в 1529 году Карл V позволил нескольким другим испанским портам, включая Ла-Корунью, фрахтовать корабли в Индии, быть может, в качестве компенсации за потерю восточных направлений, вызванных Сарагосским договором того же года, не было сделано никаких серьезных попыток воспользоваться этой возможностью. За исключением редких визитов в Лиссабон с контрабандой под видом ремонта, плохой погоды или ошибки в навигации, капитаны торговых судов не пытались уклониться от выполнения правил, требовавших от них возвращаться из Индий прямо в реку Гвадалквивир. Севилья обслуживала все потребности торговли; механизмы обслуживания в доках, финансовая и коммерческая организация и государственный контроль – все это регулировалось там, и монополия обрела силу давно принятой традиции. В 1543 году после неоднократных ходатайств торговые дома Севильи, торговавшие с Индиями, были легально объединены в Consulado, или торговую гильдию, которая была официально облечена монопольным правом на торговлю. Consulado взяла на себя значительную часть гражданской юрисдикции над ее членами, которая раньше принадлежала Севильской торговой палате. Это была богатая и могущественная организация, способная защитить свои привилегии в суде и заплатить за них посредством ссуд, которые она давала нуждающемуся правительству. Когда характер торговли изменился, а Севилья стала экспортировать все больше и больше промышленных товаров, которые не были произведены в Андалусии или даже Испании, но которые попали в Севилью по морю, члены Consulado создали крупный посреднический и комиссионный бизнес, отправляя товары, предназначенные для Индий, от имени торговых домов по всей Европе. Таким образом, традиция и законная прибыль продолжали защищать монополию Севильи еще долго после того, как объем и стоимость торговли и размер занятых в торговле кораблей переросли возможности порта.

Севилья была портом для небольших кораблей. Ее верфи отличались тем, что на них строились многочисленные и очень разные маленькие суда, которые курсировали вверх и вниз по петляющей реке Гвадалквивир и осуществляли местную торговлю с близлежащим морским побережьем. Очень мало больших кораблей были спущены на воду в реку, и эти немногие были хуже построены. Невозможно было достать подходящую древесину соответствующих размеров; большие дубы были редкостью, местная сосна была слишком мягкой и непрочной. Но это не было непреодолимым препятствием; на протяжении второй половины XVI века огромное большинство кораблей, задействованных в торговле с Индиями, были построены на севере Испании, некоторые были привезены из-за границы, и очень немногие были построены в Андалусии. Но что более важно, средств для обслуживания и ремонта больших кораблей на реке было недостаточно. В середине XVI века постановка корабля в сухой док все еще была редкой и очень дорогостоящей процедурой. Конопатили и смолили швы и весь подводный ремонт обычно делали после того, как судно вставало на мелководье; но в большинстве мест, где река протекала через Севилью, течение было слишком сильным для того, чтобы ремонтные работы были проведены легко и безопасно. Единственным безопасным местом для кренгования был спокойный изгиб реки в Сан-Хуан-де-Аснальфараче в нескольких милях вниз по течению реки от Севильи; и в первой половине XVI века техническое обслуживание в основном проводили там. Позднее доки и стапели для ремонта судов были построены в Лос-Оркадес гораздо ниже по течению, ниже marismas (низменный берег), а еще позже – в Боррего, всего в нескольких милях выше Санлукара (Санлукар-де-Баррамеда). Швартовых сооружений тоже было недостаточно, и они располагались далеко друг от друга. Небольшое количество кораблей средних размеров могли пришвартоваться в самой Севилье, некоторое их количество – в Триане на противоположном берегу реки, хотя швартоваться в Триане было неудобно, потому что моста не было и товары приходилось перевозить на лихтерах. Большинство кораблей вставали на якорь на реке там, где находили место, и принимали на борт груз с лихтеров. Портом для товаров из Индий была не просто Севилья, а целый участок быстрой, извилистой и грязной реки от Севильи до Санлукара, битком набитый океанскими судами и спешащими маленькими суденышками.

Попасть в порт было трудно и опасно, и эти трудности и опасности росли в прямой пропорциональной зависимости с увеличением размеров кораблей. Чиновники Севильской торговой палаты и Consulado часто жаловались на то, что торговые корабли слишком велики, и пытались с помощью законов контролировать их размеры. Точно так же, как были установлены минимальные размеры, чтобы исключить слишком маленькие суда, которые не могли защитить себя в море, были введены и максимальные размеры, чтобы исключить слишком большие корабли, которые не могли безопасно проходить по реке. Максимальные размеры были узаконены не более эффективно, чем минимальные, так как экономия на расходах на фрахт судов больших размеров постоянно искушала торговцев и судовладельцев рискнуть. Корабли больше определенного водоизмещения, будучи полностью загруженными, не могли пройти песчаную отмель в Санлукаре без риска сесть на нее. Самые большие корабли входили или покидали реку легкогружеными, иногда даже без балласта, и загружались или разгружались, находясь у всех на пути, – чрезвычайно опасная процедура. Отплывающие из Севильи суда часто заходили в Кадис, чтобы закончить погрузку. Такая практика сильно не нравилась чиновникам Севильской торговой палаты из-за возможностей, которые она давала контрабандистам, а чиновникам Consulado – потому что таким образом поддерживались притязания Кадиса как возможного конкурента Севильи. Большая часть вина, потребленного в Америке, загружалась в Кадисе. В пределах реки груз должен был перевозиться на лихтерах между Севильей и точкой погрузки или разгрузки, что было дорого; и сами корабли рисковали сесть на мель и столкнуться. Большими кораблями, возвышавшимися высоко над водой, было трудно управлять под парусами, так что в стратегических точках на реке приходилось расставлять галеры, чтобы буксировать корабли по наиболее труднопроходимым изгибам реки – и это тоже было дорого. Галеоны – военные корабли сопровождения, которые перевозили королевское серебро, всегда были большими судами и обычно швартовались в низовьях реки, а серебро отправляли в Севилью на вооруженных вельботах, предоставленных Севильской торговой палатой.

Карта 5. Севилья и ее отдаленные порты в XVI веке

Поэтому корабли трансатлантического флота при разгрузке по прибытии или ремонте, оснащении, погрузке и подготовке к отплытию могли быть разбросаны по реке или находиться в отдаленных портах; некоторые могли стоять на якоре за много миль от Севильи. Естественно, связь всегда представляла собой проблему: транспортировка товаров между кораблями и складами в Севилье; перевозка чиновников Севильской торговой палаты, в обязанности которых входил осмотр корабля, команды, груза, бумаг и пассажиров, а также доставка самих пассажиров. Пассажирский бизнес был прибыльной отраслью торговли с Индиями, но перевозка пассажиров по реке была запрещена для морских кораблей; она была монополией, находившейся в других руках. Трансатлантические пассажиры садились на корабль и сходили с него в Санлукаре, и пассажирские перевозки на специальных судах существовали между Санлукаром и Севильей на протяжении почти всего XVI века. Комплексное функционирование всего устья реки в гавани зависело от работы сотен вспомогательных речных и прибрежных судов – барж, лихтеров, вельботов, почтовых лодок, лодок, доставляющих на суда провизию, пассажирских судов, – все они делали свой вклад в стоимость перевозки товаров через Атлантику.

Огромное количество – огромное по меркам XVI века – кораблей, людей и грузов, которое протискивалось через бутылочное горлышко Гвадалквивира, после многих недель плавания поступало в соответствующие бутылочные горлышки в Индиях, хотя там периоды заторов, вместо того чтобы быть более или менее постоянными, носили сезонный характер и были сравнительно короткими. Существовали десятки маленьких гаваней, рассеянных по побережью Карибского моря и на островах, но большинство из них обслуживали только ограниченные редконаселенные внутренние территории (с экономической, если не географической точки зрения они были островами), зависевшие от местных перевозок или от сообщения с Канарскими островами для удовлетворения своих потребностей, которые редко видели корабли из Испании. Для Carrera – главного маршрута перевозок в средние десятилетия XVI века были важны только три порта – Санто-Доминго для островов, Веракрус – Сан-Хуан-де-Улуа для Новой Испании и Номбре-де-Дьос на Панамском перешейке для Перу. На эти порты приходилось 90 % торговли. Санто-Доминго с материальной точки зрения был лучшим из всех трех, ближе к Испании в смысле расстояния, гораздо ближе в смысле времени, опасностей и стоимости. Но, как мы уже видели, значимость Санто-Доминго уменьшалась, тогда как торговля в двух других портах неуклонно расширялась. На побережье Мексиканского залива Новой Испании не хватало хороших гаваней, и оно было печально известно как опасное, открытое ураганам летом и шквалистым северным ветрам большую часть года. Веракрус, отстроенный на своем втором месте среди болот и дюн в устье реки Антигуа, имел одно преимущество: он находился там, где горы ближе всего подходили к морю, так что поездка с побережья, одолеваемого лихорадкой, в более здоровую и населенную местность на возвышенности была относительно короткой. Само по себе это было негостеприимное место – открытая дорога, река, закрытая опасной песчаной отмелью. Сюда заходили в основном маленькие корабли, занятые в каботажной торговле и использовавшие порты перешейка Теуантепек и полуострова Юкатан, а также островов. Капитаны более крупных трансатлантических кораблей предпочитали, если это было возможно, – ведь пространство было ограниченно, – бросать якорь или укрываться с подветренной стороны маленького островка Сан-Хуан-де-Улуа в 15 милях от побережья. Поэтому на протяжении большей части XVI века Веракрус был не одной гаванью, а двумя; он страдал, как и Севилья, от неудобства и расходов на постоянные пересадки/перевалки, для которых местных малых судов никогда не было достаточно. Лишь в 1600 году были выделены деньги и принято решение передвинуть город на новое место прямо напротив острова. Эти консерватизм и инерция тем более удивительны, что Веракрус никогда не был важным городом. Это был город хижин, в котором жили только таможенники и чиновники казначейства, местные торговцы и рабочие, в основном негры, которых нанимали для погрузки и разгрузки кораблей. Его каботажной торговли было недостаточно для найма значительного количества населения, и город оживлялся только тогда, когда ожидали флот из Испании. Когда этот флот, с несколькими тысячами моряков, приходил, его капитан фактически брал управление городом в свои руки. Представители торговцев-импортеров, охрана отправляемого серебра, погонщики мулов со своими шумными и вспыльчивыми артельщиками – все они приезжали из Мехико. Когда корабли отплывали, а караваны мулов отправлялись в свой длинный путь в столицу с грузом, Веракрус возвращался в свое малярийное оцепенение. Мехико, а не Веракрус был реальным местом назначения Carrera в Новой Испании. Там товары продавали, а серебро хранили до прибытия следующего флота. Из Мехико торговые ручейки тянулись в Халиско, к северным рудникам и на тихоокеанское побережье, а позднее в том же веке после завоевания Филиппин – через Акапулько и Тихий океан в Манилу.

Все гавани вице-королевства Перу находились на тихоокеанском побережье и были фактически недоступны для атлантических торговых кораблей. Проход через Магелланов пролив был слишком медленным и опасным для кораблей того времени, а Огненная Земля – по крайней мере, до кругосветного плавания Дрейка – считалась частью материка, ограничивающего Тихий океан на юге. Первооткрыватели Перу плавали вдоль побережья от Панамы, и торговля следовала тем же путем. Пунктом назначения Carrera в Карибском бассейне по направлению к Перу был Номбре-де-Дьос, расположенный в самом узком месте перешейка. Но точно так же, как Веракрус был лишь местом пересадки и перевалки грузов в Мехико, Номбре-де-Дьос точно так же обслуживал потребности Лимы до 1598 года, когда его заменил Портобело. Номбре-де-Дьос был городом лачуг, построенных на открытом пляже; в нем не было даже хорошо защищенного казначейства, так как главное хранилище серебра на перешейке находилось в Панаме. Подобно Веракрусу, он оживлялся только тогда, когда ожидалось прибытие флота и представители торговых домов Лимы приезжали из Панамы, чтобы купить европейские товары на перуанское серебро. Корабли вставали на якорь вдали от берега – дорога была менее опасная, чем к Веракрусу, так как находилась слишком далеко к югу для ураганов, – и разгружались в лихтеры или шлюпки. Товары на лихтерах доставлялись по реке Чагрес до ее верховьев, а оттуда – караванами мулов в Панаму; там их снова грузили на корабли на тихоокеанском побережье и после долгого и тяжелого плавания выгружали на сушу в Кальяо для Лимы. Товары для Куско нужно было на вьючных животных доставлять из Лимы через высокие горные перевалы; для Потоси их везли по морю до Арики и оттуда по суше через Арекипу. Из Европы был еще один путь – вверх по рекам Ла-Плата и Парана в центр Южной Америки, а затем караваном мулов через Тукуман в Потоси. Этот маршрут через «черный ход» включал меньше пересадок, а так как он был незаконным, то не нужно было платить пошлин. Им пользовались позднее в этом веке peruleiras – бразильские контрабандисты и работорговцы, которые ввозили товары из Европы и Африки на голландских или португальских кораблях; им также иногда пользовались испанцы. В XVII веке ему нехотя было даровано ограниченное официальное признание, и в 1623 году было построено здание таможни в Кордове, где должны были взимать 50 % транзитных пошлин. Однако этот путь никогда не стал главным каналом торговли, и тому были веские причины. Официальное ограничение было второстепенной причиной; более важной была бедность этой материковой местности вокруг деревушки, которая в 1583 году стала Буэнос-Айресом. Но самой главной причиной была разница в расстоянии для кораблей, отплывающих из Испании. В те времена небольших кораблей и долгих плаваний все расстояние имело гораздо большее значение, а транспортировка волоком и перевалка – гораздо меньшее, чем в наши дни, во всех перевозках, за исключением крупногабаритных. В средиземноморской торговле восточными товарами через Каир или Алеппо более чем сто лет существовал открытый морской путь в Индию. Аналогичным образом торговля через Панаму – промышленные товары туда, серебро оттуда – держалась, несмотря на конкуренцию со стороны peruleiros.

Каботажная торговля Испании в Тихом океане в середине XVI века уже включала значительное число кораблей, курсирующих не только между Панамой и портами Перу, но и между двумя вице-королевствами. Испанцы в Перу образовали небольшую общину с немалым количеством золотых монет, имевшихся в ее распоряжении, и огромной потребностью в потребительских товарах. Новая Испания была трудолюбивой и продуктивной и испытывала сравнительную нехватку наличных денег из-за эффективной работы сборщиков налогов на серебро и больших денежных переводов в Испанию, которые делали частные лица. С 1530-х годов стало выгодно ввозить товары испанского происхождения в Перу из Новой Испании, чтобы пополнить дорогостоящий тонкий ручеек товаров через перешеек. Вместе с этими перевалками товаров шли гораздо большие объемы мексиканской продукции: мулы, сахар, консервированные фрукты, товары по типу европейских, произведенные в Новой Испании испанскими или индейскими ремесленниками, а также ассортимент индейских изделий: полированные обсидиановые зеркала, лакированные тыквы, гобелены из перьев и тому подобное. Обратные грузы состояли почти полностью из серебра, за исключением периода в 1660-х и 1670-х годах, когда большие грузы ртути с рудников Уанкавелики отправлялись в Новую Испанию. Торговые корабли или, по крайней мере, их корпуса и рангоуты делали в Уатулько и других небольших портах на побережье Никарагуа – региона, который производил не только древесину, но и волокна pita и caguya, из которых можно было делать канаты. Паруса и такелаж для флотов и все необходимые железные и медные детали привозили из Веракруса. Во второй половине XVI века кораблестроение стало развиваться и в Гуаякиле. Некоторые построенные корабли были водоизмещением 200–250 тонн; дюжина из них или чуть больше могли уже через год совершать плавание из Новой Испании в Перу. И хотя они были сделаны в Центральной Америке, их собственники находились главным образом в Перу, откуда поступали деньги на их строительство. Из Кальяо они отправлялись в Панаму, когда ожидалось прибытие трансатлантической флотилии, в другое время – в тихоокеанские порты Новой Испании.

Однако самая большая прибыль каботажных перевозчиков была связана с транстихоокеанской торговлей. Экспедиция Мигеля Лопеса де Легаспи в 1564 году, которая привела к завоеванию Филиппин, была запланирована в то время, когда португальская торговля специями испытывала большие трудности и когда новый путь на Дальний Восток стал даже еще привлекательнее, чем обычно. Проект открытия торговли специями через Филиппины и Мексику оказался быстро забыт ввиду немедленной и ревностной реакции португальцев на Востоке. Но сам Легаспи предложил альтернативный вариант торговли – шелком, который можно было быстро купить с китайских джонок, которые часто заходили на острова. За последующие 30 лет зависть португальцев сменилась на готовность к морскому и торговому сотрудничеству. Испанское поселение в Маниле стало главным рынком для торговцев из португальского Макао на юге Китая, которые в нарушение запретов продавали кантонский шелк за американское серебро и вскоре контролировали большую часть этого бизнеса на Филиппинах. Когда в XVII веке португальцы утратили свой доступ в Японию, а голландцы закрыли для них Малаккский пролив, торговля с Манилой помогла спасти Макао от коммерческого угасания.

Торговля через Тихий океан установила прямую связь между обществом, в котором серебряные слитки пользовались высоким спросом, и обществом, в котором серебро имелось в изобилии и было дешево, поэтому испанцы имели возможность покупать шелк в Маниле по ценам, которые оправдывали ужасающе длинный и опасный путь между двумя очень жаркими и вредными для здоровья странами. Мексиканский пункт назначения товаров, Акапулько был самой лучшей гаванью на тихоокеанском побережье, но, как и Веракрус, и Портобело, наполнялся людьми только тогда, когда туда приходили галеоны. В оставшуюся часть года его население перемещалось в менее вредные для здоровья места, расположенные выше над уровнем моря. Из Акапулько в сторону Манилы 8 или 10 недель дул пассат. Как и в Атлантике, обратная дорога была опасной. Покинув Манилу, корабли проводили около двух месяцев в борьбе с океаном, пытаясь плыть на северо-восток в регионе, где обычно дуют легкие и разнообразные ветры, но часто случаются тайфуны. Это был регион, где происходило больше всего кораблекрушений. На 30–40° с. ш. – широтах, на которых расположена Япония, обычно можно было поймать западный ветер, который отнес бы корабли к побережью Калифорнии, а оттуда – на юго-восток, в Акапулько. Весь обратный путь занимал от 4 до 7 месяцев, а в более долгих плаваниях голод, жажда и цинга могли превратить корабль в плавучее кладбище. Корабли, которые использовались в торговле, строились в основном на Филиппинах из местного тикового дерева европейскими кораблестроителями с использованием труда восточных ремесленников и славились тем, что были самыми крепкими и долговечными кораблями в мире. Закон от 1593 года ограничивал их размеры водоизмещением 300 тонн, а их число – двумя кораблями, которые могли приплыть туда за один год; это была характерная для того времени попытка держать экспорт серебряных слитков в определенных границах. Это число редко превышалось, а как правило, не достигалось, но корабли часто имели водоизмещение гораздо больше, чем 300 тонн. Их размер регулировался требованиями торговли на момент постройки судна.

Самыми лучшими торговыми годами были последние десятилетия XVI века и первые десятилетия XVII века. В максимально благоприятный год – 1597-й – количество серебряных слитков, отправленных из Акапулько в Манилу, достигло огромной суммы – 12 миллионов песо; эта цифра превышала общую стоимость официальной трансатлантической торговли. Это было исключением; в последнее десятилетие XVI века ежегодный экспорт серебряных слитков обычно составлял от 3 до 5 миллионов песо, из которых, вероятно, две трети были отправлены из Перу. К этой торговле негативно относились в официальных кругах в Испании, потому что она отводила перуанское серебро в Новую Испанию, а оттуда – на жадный до звонкой монеты Восток, и потому что она наводняла Перу китайскими товарами и наносила ущерб рынку тканей из Испании. Однако не весь шелк, выгруженный в Акапулько, переправлялся в Перу; часть его оставалась в самой Новой Испании; да и спрос на шелк в Европе был такой устойчивый, а поставки из разных источников – такие недостаточные, что приблизительно до 1640 года имело смысл возить его значительные количества из Акапулько вьючными караванами через Мехико в Веракрус, откуда его отправляли в Испанию.

Питавшаяся из этих различных источников трансатлантическая торговля Испании росла и, по всей видимости, процветала. Однако она всегда была опасной. Многие корабли пропадали из-за ошибок в навигации и шли ко дну; многие – несмотря на постоянные улучшения благодаря накопленному опыту – садились на мель в открытых гаванях, которые использовались флотилиями. Старые затонувшие корабли представляли собой серьезную опасность в самой реке Гвадалквивир. Помимо кораблекрушений, суда с ценным грузом, шедшие по вполне определенным и предсказуемым маршрутам через Карибское море и Атлантический океан, постоянно подвергались опасности нападения со стороны вражеских кораблей или каперов в военное время и пиратов в любое время. Французские каперы активно действовали в районе Азорских островов и в Карибском море начиная с 1530-х годов. В 1556 году часть из них высадилась на Кубе и разграбила Гавану, и по крайней мере вплоть до заключения Като-Камбрезийского мирного договора 1559 года они представляли собой главную опасность для испанских кораблей. И на эту опасность очевидным и естественным ответом был вооруженный конвой.

Корабли, отправлявшиеся в Индии, с самого начала обычно плыли группой не только для взаимопомощи в бою или шторме, но и для объединения навигационных знаний. Опытных океанских штурманов было мало, и в работе даже самых лучших из них было очень много приблизительных оценок и предположений; поэтому штурманы флотилии кораблей часто консультировались друг с другом, и все чувствовали себя спокойнее. Если можно было обязать соблюдать минимальные размеры, нормы скорости и вооружения, тем лучше. Первые осторожные попытки ввести плавания с конвоями были предприняты в 1520-х годах. Регулярные конвои были организованы во время войны с Францией, которая снова началась в 1542 году (до 1544), и с 1543 года было запрещено отправляться в Индии в составе флотилии менее чем из 10 кораблей. В 1550-х годах – десятилетие ожесточенных и почти непрекращающихся сражений с французами (с 1551 по 1559) – по настоянию великого адмирала Альваро де Басана были приложены энергичные усилия к усовершенствованию галеона – специального боевого корабля, причем очертания его были с тяжелым бортовым вооружением водоизмещением зачастую 500 тонн и более изящнее, чем у торгового корабля. Эти грозные суда Басан применял для того, чтобы держать открытыми морские пути между Севильей, Канарскими и Азорскими островами; они могли при необходимости сопровождать в качестве охранения флотилии в Атлантическом океане. В 1560-х годах другим выдающимся адмиралом – Педро Менендесом де Авилесом, – не таким великим тактиком, как Басан, потому что он никогда не командовал флотом в крупном сражении, а морским стратегом, обладавшим большими талантом и дальновидностью, – для трансатлантических конвоев был разработан стандартный порядок. С 1564 года почти все корабли, отправлявшиеся в Индии в мирное или военное время, шли с вооруженным конвоем. Флотилия кораблей в Новую Испанию должна была выходить из Санлукара каждый год в мае, и обычно она попадала в воды Карибского моря через пролив Мона (восточнее острова Гаити). Оказавшись в Карибском море, корабли, направлявшиеся в Гондурас или на Большие Антильские острова, покидали флотилию; основная его часть проходила южнее Эспаньолы (Гаити) и Кубы через Юкатанский пролив и Мексиканский залив к Веракрусу. Флотилия, отправлявшаяся на перешеек, выходила из Санлукара в августе и шла чуть более южным курсом через Зондские острова. Некоторые корабли заходили в небольшие бухточки на материке, но основная их часть вставала на якорь в виду Номбре-де-Дьос, где разгружали товары для Перу и загружали серебро. Затем эти корабли уходили в защищенную гавань Картахены и брали на борт съестные припасы. Картахена была не торговой гаванью большого значения, а необходимой морской и военной базой, и во второй половине века она была хорошо укреплена. Оба флота обычно зимовали в Индиях. Флот с перешейка отправлялся в обратный путь в январе, держа курс на северо-запад – обычно это удобное направление с ветром по правому борту – до тех пор, пока не огибал мыс Сан-Антонио (западная оконечность острова Куба) и не заходил в другую укрытую гавань в Гаване. Тем временем мексиканский флот в феврале пускался в свой скучный трех– или четырехнедельный поход против пассата из Веракруса, чтобы успеть на встречу в Гаване в марте. Из-за преобладающего ветра Гавана охраняла единственный для отплывающих кораблей удобный выход из Мексиканского залива. Как и Картахена, этот город имел скорее военное, нежели торговое значение, и, как и Картахену, его пришлось в конце концов сильно укрепить. Скопление кораблей здесь напрямую способствовало торговому и политическому закату Санто-Доминго. Корабли ремонтировались и запасались продовольствием в Гаване и старались отплыть в Испанию в начале лета, чтобы выбраться из тропических вод до сезона ураганов. Они шли против ветра через Флоридский пролив – утомительный и опасный отрезок пути со встречным ветром и пиратами, притаившимися среди коралловых рифов Багамских островов, а затем придерживались северного направления до тех пор, пока не ловили западный ветер, чтобы пересечь Атлантический океан. Каждый караван судов сопровождали вооруженные галеоны – от 2 до 8 – в зависимости от международной обстановки и наличия кораблей; и эти военные корабли не только защищали торговые суда в караване, но и везли королевское серебро.

Главным недостатком такой системы была ее дороговизна. Неизбежные задержки караванов делали быстрый оборот и экономичное использование флотилий невозможными. Более того, стоимость сопровождения должна была быть покрыта большой дополнительной пошлиной – avería, – взимаемой с ввозимых товаров. Естественно, торговцы и капитаны кораблей вступали в сговор с продажными чиновниками, чтобы не платить этой пошлины. Осмотр товаров – помимо серебра – обычно был формальным, а оценка его стоимости – произвольной, так что расценки на законно задекларированные грузы были излишне высокими. Военные корабли везли незаконные грузы обычно для генерал-капитанов и их офицеров. Известный талантливый морской военачальник и строгий поборник дисциплины Менендес де Авилес сделал себе состояние на контрабанде. Сообщалось, что другой адмирал шел на флагманском корабле, который был так сильно нагружен, что его нижние амбразуры (порты) для пушек (естественно, закрытые) находились под водой. Коррумпированность морских офицеров и налоговых чиновников усилила то, что один современный французский писатель точно называет «психозом мошенника», и лишь увеличила расходы. Высокие транспортные издержки и пошлины, ограничительные правила, нехватка кораблей и портовых сооружений и хроническое мошенничество были заметными экономическими характеристиками Carrera de Indies. Тем не менее эта система служила своей цели. В общем, сила объединения и вес восторжествовали над маневренностью и скоростью. Доверие Филиппа II советам Менендеса было в целом оправданным. Довольно регулярные плавания продолжались на протяжении полутора веков. И хотя отставшие суда часто бывали захвачены, плавание в составе конвоя защищало от простых пиратов или отдельных каперов. Открытое нападение на караваны судов или главные гавани было слишком опасно для кого-либо, не имеющего мощного морского флота. Морская «дорога жизни» в Индии поддерживалась в рабочем состоянии, за исключением нескольких коротких интервалов, благодаря постоянному, отважному, хорошо организованному и чрезвычайно дорогостоящему проявлению силы.

Часть вторая. Ответственность Империи

Глава 7. Права и обязанности

Испанская корона в XVI веке правила своими обширными и разнообразными вице-королевствами посредством иерархии советов. Большинство этих органов состояло преимущественно из юристов – людей, изучавших в университете римское право. Юридические факультеты университетов были тренировочной площадкой королевских советников. Они обучали не только знанию закона, но и всепоглощающему интересу к юриспруденции – области, в которой Испания в XVI веке была впереди всей Европы. Испанские законоведы разрабатывали теории верховной власти, которые отличались как от узкого понимания монархической формы правления в Средние века, так и от необузданного абсолютизма, позднее описанного Гоббсом; теории конституционного государства, обладающего правом законотворчества и неограниченного в своей сфере деятельности, но ограниченного в осуществлении власти разработанными человеком законами и обычаями, равно как и естественным правом. Такие писатели, как Аспилькуэта и Коваррубиас, были, без сомнения, позади своего времени, описывая конституциональную монархию, которая на практике становилась все более и более абсолютной. Более наблюдательный Хуан де Мариана позднее отмечал и горько сожалел о том, что Cortés (кортесы) пришли в упадок; независимо от того, заметили ли они или нет признаки перемен, ужас перед абсолютизмом был характерен для них всех. На протяжении всего века книги, настойчиво требовавшие законных прав для свободных народов, а в крайних случаях – пропагандировавшие даже убийство тирана, продолжали свободное хождение; их читали не стыдясь, и они оказывали сильное влияние не только на мышление, но и на ведение дел.

В такой атмосфере открытие и завоевание нового мира, естественно, вызвали юридические проблемы. Юристы, богословы и высокопоставленные политики искали более четкое определение прав и правонарушений, целей и границ ответственности империи. Официально испанская корона основывала свое право править Индиями на том, что Испания была их первооткрывательницей и завоевательницей, что было подкреплено буллами 1493 года, в частности буллой Inter caetera («Между прочим»), которая отдавала Испании «острова и материки… на запад и на юг… со всеми правами, юрисдикцией и правом владения имуществом», за исключением лишь земель, которыми уже владели христианские владыки. Никакие земли, впоследствии колонизированные испанцами, не имели до них христианских правителей, но все были населены. Что касается их жителей – хотя некоторые из них были на первобытной стадии развития, – то все они жили, подчиняясь своего рода политической дисциплине и признанным вождям. Очевидно, эти правители имели какие-то права собственности на ту территорию, которой они правили, и на подчинение людей, которые ее населяли. Юристы короны доказывали, что титулы местными правителями были, вероятно, узурпированы; но их правление было тираническим и поэтому не имевшим оправдания; и что в любом случае папский дар имел преимущественную силу. Это был в высшей степени спорный аргумент. Догма о всемирном главенстве папы римского как в светских, так и духовных делах, обычно ассоциируемая с именем Генриха Сузского (Остийского), действительно была хорошо известна знатокам церковного права в XV – начале XVI века, но, безусловно, не была принята повсеместно.

Генрих Остийский в XIII веке доказывал, что язычники могут сохранять свои земли и имущество только по милости церкви. Если они отказывались признавать власть римского папы, то папа мог распорядиться применить необходимые меры для приведения их в повиновение и даже назначить над ними христиан-правителей. В соответствии с этим учением выдающемуся юристу Паласиосу Рубиосу из Совета Кастилии было поручено в 1510 году составить requerimiento (предписание), призывающее индейцев мирно подчиниться и принять христианскую веру. Этот длинный и сложный юридический документ следовало читать вслух индейцам во всех случаях перед военными операциями, проводимыми против них. Эту обязанность восприняли буквально, если не всегда серьезно. В 1542 году вице-король Мендоса приказал, чтобы requerimiento читали воинам-чичимекам, стоявшим лагерем в peňoles (скалистых горах) возле городов Миштон и Ночистлан. Чтение происходило на испанском языке; оно было доверено монаху, который, если верить летописцам Миштонской войны, был вынужден стоять в зоне недосягаемости для стрел и, очевидно, вне пределов слышимости; но считалось, что требования закона и справедливости были выполнены.

Для честных умов этой торжественной пантомимы было недостаточно. Многие юристы в Испании и других уголках отвергали Остийскую доктрину, потому что она была не только необоснованной с точки зрения богословия, но и нереалистичной. Когда Генрих Остийский писал ее в век средиземноморских крестовых походов, он имел в виду левантийских мусульман – воинственных врагов христианства, несмотря на массу возможностей изучить христианское вероучение. Вполне можно было выдвинуть аргумент, что их «неверность» была преднамеренной, злоумышленной и достойной наказания. Однако великие открытия ярче, чем любая теория, продемонстрировали ошибку считать «мир» и «христианство» более или менее граничащими понятиями. Было совершенно абсурдно призывать жителей Америки признавать власть понтифика, о котором они никогда не слышали. Моральные, интеллектуальные и правовые сомнения в справедливости завоевания Индий можно было утихомирить лишь доводами, независимыми от мирской верховной власти римского папы.

Что бы ни подразумевали буллы 1493 года, они были четкими указаниями королевской власти в Кастилии заняться обращением американских индейцев в христианство. Ни один католик – а обсуждение этих вопросов долгое время было ограничено католиками – не мог отрицать право папы римского давать такие указания или долг испанских монархов выполнять их. Однако в какой степени они были уполномочены использовать мирские средства для осуществления этих духовных целей? Можно ли долг обращения в христианство считать оправданием вооруженного завоевания, низложения местных правителей – если у индейцев действительно были законные правители – и утверждения власти испанцев над индейцами вообще? Это был главный вопрос. Если на него можно было ответить утвердительно, то тогда, в свою очередь, возникали второстепенные вопросы. Если индейцев нужно путем завоевания сделать подданными испанской короны, то какие юридические и политические права следовало им оставить? Нужно ли их обращать в христиан принудительно? Будут ли они подчиняться испанским судам и испанским законам, гражданским или церковным? Можно ли их передавать отдельным испанским феодалам, лишать земли, привлекать к принудительным работам, делать рабами?

Вопрос о законности испанского права владеть Индиями занимал лучшие умы в XVI веке. Самая знаменитая и во многих отношениях оригинальная дискуссия об этой проблеме содержалась в ряде лекций, которые прочитал в Саламанке в 1539 году известный законовед монах-доминиканец Франсиско де Витория. Витория не имел прямого отношения к Америке и никогда там не бывал; его интерес был академическим как часть более широкого интереса к правам и правонарушениям, совершенным в ходе войны и завоевания. Он был первым серьезным автором, который твердо и недвусмысленно отверг все притязания римского папы или императора на мирскую верховную власть над другими властителями, христианами или нехристианами. Он считал, что папа обладает «регулирующими» полномочиями, признанными среди христианских народов, на основании которых на одного властителя можно возложить задачу по поддержанию христианских миссий среди языческих народов. Эта регулирующая власть могла санкционировать определенные мирские действия, такие как предоставление вооруженных сил для защиты миссионеров, но не могла санкционировать войну или завоевание.

Война, как и все отношения между независимыми государствами, для Витории имела свои правила и законы. Он утверждал, что существует естественное право, которое связывает все народы, и эта связь хоть и не выражена ни в какой власти, осуществляемой земным владыкой, тем не менее содержит систему взаимных прав и обязанностей. Он понимал это международное право как закон, связывающий inter se (между собой) государства, которые все еще были в естественном состоянии в смысле своего суверенитета, и объединяющий их точно так же, как дополитическое естественное право объединяло отдельных людей, которые жили в природном состоянии. Этому недавно постигнутому им естественному праву Витория дал древнеримское название Jus gentium (право народов); но он изменил его определение по-своему оригинально. Jus gentium когда-то означало ту часть частного римского права, которая должна была быть общей для римлян и других народов. Но Витория рассматривал ее как отрасль общественного права, управляющую отношениями между двумя народами. Он совершенно четко утверждал, что американские индейцы в этом смысле были gentes (народами); они создали организованные определенным образом независимые государства; их властители правили по общепринятому праву собственности и были субъектами, как и европейские владыки, права народов. Просто причину для начала войны с ними, вероятно, можно найти не в каком-то папском указе, не в их идолопоклонничестве или предполагаемом варварстве или порочности, а, безусловно, если они отказывали другим народам в тех правах, которыми были наделены, согласно праву народов, все люди.

Главными правами, которыми обладали все народы, были права на мирную торговлю и взаимосвязи с любым другим народом, а также мирное проповедование Евангелия. Испанцы изначально разделяли с другими народами право на посещение Индий с такими целями. Однако папа римский в силу своей регулирующей власти вверил обязанность распространять христианство в Новом Свете одним испанцам – отчасти как нации, больше всего подходящей для выполнения этой задачи, а отчасти для того, чтобы избежать соперничества, так как у испанцев было дополнительное право – право первооткрывателей. Папский указ был обязательным для выполнения всеми христианскими владыками, но не индейцами. Однако индейцы, равно как и христиане, были связаны более широкими нормами права народов и были обязаны принимать испанцев мирно и слушать Евангелие. Со своей стороны испанцы должны были вести себя как христиане, предлагать индейцам мирно торговать, воздерживаться от поведения, провоцирующего сопротивление, и должным образом представлять Евангелие. Индейцы не могли навлечь на себя наказание завоеванием, просто отвергая Евангелие после его прослушивания; но отказ слушать его, принимать чужеземцев, ничем не вызванные нападения на торговцев или миссионеров – любое из этих правонарушений немедленно давало испанцам основания для войны и завоевания.

Право народов, по мысли Витории, не требовало всеобщего принятия, чтобы претендовать на юридическую силу во всем мире. Jus gentium изначально произошло из естественного права. Максимальным соответствием формулировке естественного права было «единодушие большей части всего мира, особенно в интересах общественного блага для всех». Предполагаемое большинство народов, представляемое христианской Европой, поэтому считалось стражем естественного права, обладающим вторичными правом и долгом (так как индейцы были членами «естественного общества и содружества») осуществлять благожелательную отеческую опеку над народами, живущими в невежестве или открытом неповиновении естественному праву. Типичными проступками против естественного права, совершенно отличными от проступков против права народов, были тирания, человеческие жертвоприношения и скотоложство; все это приписывалось индейцам испанскими колонистами и в высшей степени косвенно и авторитетно – Овьедо. Однако Витория снисходительно и скептически относился к таким сообщениям и не стал основывать право на завоевание лишь на одних нарушениях естественного права.

Возможность того, что большинство индейцев могут предпочесть жить под властью испанцев; долг защищать новообращенных христиан от опасностей гонений или рецидива обращения к язычеству; право помогать дружескому народу в справедливой войне с соседом (вроде вражды тласкаланцев с конфедерацией ацтеков, чем умело воспользовался Кортес) – все это было признано дополнительными второстепенными оправданиями вооруженной интервенции испанцев в Новый Свет.

Какими бы ни были оправдания, Витория явно предпочел бы, чтобы империя была основана на мирной торговле, а не образовалась в результате завоевания. Он считал торговлю по крайней мере такой же эффективной, как и завоевание, при распространении Слова Божьего, при удовлетворении законного желания индивида извлекать выгоду и увеличении королевских доходов. В поддержку этой своей веры он ссылался на успехи португальцев на Востоке – тему, в которой он не мог быть хорошо информирован. Однако он признавал, что как только испанцы обосновались в Индиях, они не могли просто уйти и оставить своих колонистов и новообращенных умирать. Он полагал, что правление Испании даже в чисто светском смысле могло принести пользу индейцам: «Эти люди не неразумны, а неразвиты; по-видимому, они не способны жить в цивилизованном государстве согласно требованиям гуманизма и закона… поэтому управление ими, как детьми, следует поручить людям разумным и опытным… Но это вмешательство должно быть им во благо и в их интересах, а не просто для выгоды испанцев, так как в противном случае испанцы будут подвергать свои собственные души опасности». И в конце: «Главное, что никаких препятствий не должно быть на пути Евангелия… Я лично ничуть не сомневаюсь в том, что испанцы были вынуждены применять силу и оружие, чтобы продолжать там свою работу; хотя я боюсь, что принятые меры были чрезмерными по сравнению с теми, которые допускает человеческий и божий закон».

Оправдание Виторией права собственности испанцев на Индии было лишено энтузиазма и неуверенным. Оно продемонстрировало прозорливость и либеральность мышления, поразительную в те времена, а также озабоченный поиск совести, разделяемый многими тонко чувствующими испанцами на протяжении всего существования империи. Это ставило в неудобное положение правительство, вызывало нарекания со стороны императора и недвусмысленные намеки доминиканцам не обсуждать такие вопросы публично. Тем не менее большой авторитет Витории как правоведа и его обоснованная гуманность не могли не повлиять на общественное мнение и даже в какой-то степени государственную политику. В еще более широкой области его попытка сформулировать правила управления поведением цивилизованных государств как по отношению друг к другу, так и по отношению к более слабым народам была долговременным и ценным дополнением к европейской политической теории. Он был главным основателем международного права как предмета исследования.

Большинство других исследователей Индий были менее академичны в своем подходе, менее заинтересованы в оправдании завоевания (оно было фактом, который надо было принять), более озабочены характером феодальной власти, которую кастильские правители на самом деле осуществляли. В средние десятилетия XVI века королевскую власть в Испании засыпали подробными отчетами о колониальной политике, а управление Индиями, а точнее – обращение с индейцами стало темой ожесточенной полемической войны. Пропагандисты – очень приблизительно – разделились на две группы: тех, которые хотели сохранить свободу индейцам и – косвенно – исключительное влияние монахов-миссионеров; и тех, которые хотели распространить свободу действий и квазифеодальную власть испанских поселенцев. В первой группе самым известным и влиятельным был другой представитель доминиканского ордена Бартоломе де Лас Касас (1474–1566).

Лас Касас провел большую часть своей долгой трудовой жизни в Индиях в качестве миссионера, епископа и писателя. Он отправился на Эспаньолу как поселенец в 1502 году, имел по repartimiento индейцев и участвовал в завоевании Кубы. На Кубе в 1514 году он пережил духовный подъем, который в конечном счете привел его в орден доминиканцев и сделал его самым влиятельным и громкоголосым агитатором-гуманистом. Его произведения и вся его жизнь были полны любви к индейцам, стремления к их духовному благополучию, решимости защищать их права, горячего возмущения обращением с ними испанцев. Его главные произведения Historia и Apologetica historia полны ценной информации, но из-за их многословия и отсутствия порядка в изложении их мало читали. Его многочисленные полемические произведения оскорбительны, односторонни и временами сумасбродны. Самое известное его произведение Brevísima relación de la destrucción de las Indias – это страшный перечень зверств. Оно широко издавалось в протестантских странах в более поздних годах этого века как антииспанская пропаганда: на латыни в Нидерландах и Германии с омерзительными гравюрами де Бри и на английском языке – в переводе оно вышло под кратким заголовком «Касас об ужасных массовых убийствах». Тем не менее в целом произведения Лас Касаса раскрывают его представления о человеке и форме правления, которые, несмотря на всю его горячность и многословие, ясны и последовательны.

Ключевым в идеях Лас Касаса было его настойчивое требование свободы. Основой цивилизованного существования человека он считал такую жизнь в политически организованных сообществах, когда при минимуме ограничений, необходимых для того, чтобы такая организация была возможна, люди в них полностью свободны. Разум, которым обладают все люди, естественным образом побуждал их жить друг с другом в мире, стремиться к добру и избегать зла. Свободное проявление разума он считал одним из естественных прав человека, которое не должно иметь ограничений. Это право принадлежит как неверным, так и христианам, и даже папа римский в своем стремлении расширять ряды верующих не может на законных основаниях его нарушать. Лас Касас решительнее, чем любой другой автор своего времени, настаивал на свободном и добровольном принятии веры; использовать любую форму принуждения в миссионерской работе достойно только Магомета. Он последовательно осуждал доктрину Генриха Остийского как еретическую и утверждал, что папа в обычных обстоятельствах не обладает никакой властью над неверными и не может наказывать их за грехи или свергать их властителей.

Подобно Витории, Лас Касас признавал за папой римским ограниченную и косвенную мирскую власть в вопросах, касающихся духовного благополучия христианского мира. Папа мог возложить на того или иного властителя задачу защищать христиан от неверных, которые открыто нападают на Веру, и вменить ему в обязанность нести Евангелие ничего не знающим о нем неверным. В этом ограниченном смысле Лас Касас считал власть испанцев в Индиях поручением римского папы, но эта власть, по его утверждению, была передана исключительно испанским монархам, а не испанцам вообще. Испанские завоеватели и поселенцы в Америке не имели ни власти, ни особых прав и были только представителями и подданными испанской короны, поэтому взгляды Лас Касаса на колониальное правление были основаны не на теории о высшей цивилизации, а на теории о королевской власти – более старой и в каком-то смысле более примитивной теории, чем та, которой придерживались современные ему авторы испанской юридической школы. Ведь в то время как эти авторы приписывали королевскую власть той или иной форме выбора мирян, Лас Касас придерживался средневековой идеи о божественном посвящении. Королевский сан был установлен Богом ради справедливости, и в своей сфере деятельности – при отправлении правосудия и защите прав – королю не было равных. Однако его сфера деятельности была ограниченна; Закон Божий, права подданных согласно их положению, законы и обычаи королевства – все это было выше власти короля. Он не мог создавать и даже определять такие права и законы: они существовали. Роль короля состояла в том, чтобы сохранять и приводить их в исполнение. Он должен был обеспечивать правосудие и сохранять мир, поддерживать и защищать церковь и способствовать распространению веры, отстаивать права своих подданных согласно обычаю, сохранять королевство и королевскую власть, которые не были его собственными, для своих преемников. И пока он добросовестно исполнял эти свои обязанности, законный король имел право на безоговорочное подчинение всех своих подданных. Если он серьезно пренебрегал ими или заходил слишком далеко, он становится тираном, и по закону ему можно было не подчиняться, его можно было низложить или даже убить.

Эти рассуждения, хотя они и были явно старомодны в Испании во времена Лас Касаса, были широко распространены, по крайней мере пока они относились к «собственным королевствам» испанской короны. Но можно ли было считать Индии – территории, которые вассалы короля завоевали благодаря своим собственным усилиям и за свой собственный счет, – «собственными королевствами»? Лас Касас утверждал, что они таковыми были. Индейцы, как и народ Испании, были собственными подданными короля и с момента их подчинения испанцам получали все гарантии свободы и правосудия, обеспечиваемые законами Кастилии. И король по отношению к ним в Индиях исполнял те же самые обязанности и уважал те же права, что и в Испании по отношению к испанцам. И наоборот, он имел право на их преданность. Лидеры завоевателей, свергая индейских правителей, раздаривая земли, распределяя индейцев по encomienda, узурпировали королевскую власть и нарушили права, которые король дал клятву защищать. Советники короля, подтвердившие эти действия, раздарили часть родового наследства, которое должно было быть неотчуждаемым и оставаться в целости и сохранности. Они продали королевских подданных.

Как подданные, индейцы имели обязанности, равно как и права. Лас Касас постоянно утверждал, что они – разумные люди, способные в силу своего разума понимать смысл своей вассальной зависимости, исполнять обязанности преданных подданных и принять веру. Он знал индейцев лучше большинства испанцев, и мало кто в Испании мог его опровергнуть. Он, конечно, не мог отрицать, что большинство индейцев – неграмотные язычники и нуждаются в опеке, но решительно отрицал, что encomenderos и испанские колонисты вообще годятся на роль опекунов. Он считал, что индейцы должны жить в своих собственных деревнях под ежедневным руководством своих вождей, находящихся под контролем чиновников, которые должны отправлять правосудие, обучать индейцев европейским обычаям и препятствовать проведению варварских обрядов. Церковь должна получить свободу действий в своей работе по мирному обращению населения в христианство и осуществлению духовного попечения. Европейцы как частные лица – если им вообще разрешить въезд в Индии – должны жить отдельно от индейцев своим трудом. Лас Касас не допускал для европейцев никаких привилегий и никаких особых вознаграждений, за исключением наград за духовные подвиги.

Доводы Лас Касаса были достаточно весомы, чтобы убедить корону дать разрешение на проведение административных экспериментов: попытку установления индейского самоуправления на Эспаньоле (Гаити) под контролем миссионеров, организацию поселения обеспечивающих самих себя испанских фермеров в Кумане́[58], которые должны были подтвердить его теории. Эти эксперименты, как можно было ожидать, закончились неудачей. Идеальная империя была далека от американской действительности. Интересы encomenderos, чиновников-собственников и городских советов были под надежной защитой. Однако от его пропаганды невозможно было просто отмахнуться как от вздора, написанного фанатиком. У него были влиятельные друзья. Его горячая настойчивость могла преодолеть и противодействие, и равнодушие. Некоторые его идеи были близки по духу Карлу V и его советникам-церковнослужителям и взывали к чувству гуманизма. Знаки одобрения в высших кругах власти Испании объясняют ту ненависть, с которой Лас Касаса преследовали испанцы в Новом Свете. Старые конкистадоры и колонисты считали его идеи вызовом не только их средствам к существованию, но и их респектабельности. Эти люди ни в коем случае не были обыкновенными головорезами и искателями приключений. Многие из них серьезно гордились своими достижениями и считали себя защитниками цивилизации и религии от жестокого и суеверного варварства. Эти идеи тоже имели своих защитников-теоретиков, среди которых самым выдающимся был Хуан Хинес де Сепульведа (1490–1573).

Сепульведа написал Democrates Alter в 1542 году. Тогда его репутация гуманиста, последователя Аристотеля и мастера латыни достигла своей наивысшей точки. Подобно многим ученым испанцам, он причислял Эразма к числу своих друзей. Как и в случае с Виторией, его интерес к Индиям был схоластическим, не подвергшимся влиянию личной заинтересованности. Он никогда не был в Америке. Подобно Витории, он основывал свои рассуждения по этой теме на своем личном представлении о естественном праве. Естественное право управляло поведением людей в отношениях друг с другом. У него было два аспекта: инстинктивный, который заставлял людей воспроизводить себе подобных и отвечать силой на силу, и разумный, который побуждал их уважать своих родителей, стремиться к добру и избегать зла, выполнять свои обещания и верить учению истинной религии. Второй аспект права был таким же естественным, что и первый, а в случае их конфликта становился более значимым, так как раз человек был разумным по своей природе, то никакие подсказки инстинкта, которые не подчинялись разуму, нельзя было считать действительно естественными. Естественное право в своем разумном аспекте было подробно изложено в Jus gentium – своде правил, по общему мнению, общих для всех организованных народов. В отличие от Витории Сепульведа считал, что Jus gentium регулирует отношения между отдельными людьми, он понятия не имел о международном праве. Разум побуждал людей формулировать общее мнение по всем вопросам, важным для всех, и давал им возможность вывести из естественного права – самого по себе разумного – подробные правила Jus gentium. Однако некоторые люди были более разумными, чем другие; и общее мнение, которое вывело и определило международное право, не было мнением всех людей и даже не их «большей части». Международное право можно было найти только среди gentes humanitiores, а не тех, которые находятся на периферии цивилизации. И даже среди цивилизованных народов долг провозглашать, что соответствует, а что не соответствует естественному праву, принадлежал самым мудрым и самым честным представителям высокоразвитых народов, поэтому Сепульведа был сторонником аристократии по рождению и управления менее развитых народов более высокоразвитыми, а в каждом народе менее родовитых слоев населения – более высокородными. Он даже отрицал, что народ можно считать имеющим законных правителей – говоря современным языком, имеющим государство, – если они им не правят согласно принципам Jus gentium. Хотя к этому он не замедлил прибавить, что в целях поддержания мира естественное право предписывает повиноваться даже плохим правителям и мятеж против властителя, имеющего законные права на власть согласно конкретным законам и обычаям его народа, не может иметь законного оправдания.

Принадлежность к аристократии по рождению подразумевала обычное порабощение, так как более совершенные члены общества должны править менее совершенными. Знакомый афоризм Аристотеля в интерпретации Сепульведы стал мандатом для цивилизованных народов подчинять силой оружия, если другие средства были невозможны, те народы, «которые требуют по своей собственной природе и в своих собственных интересах, чтобы их поместили под власть цивилизованных и добродетельных властителей и народов, дабы они могли почерпнуть из мощи, мудрости и закона своих завоевателей лучшую мораль, более достойные обычаи и более цивилизованный образ жизни». Сепульведа был слишком сдержанным полемистом, чтобы адресовать индейцам такой набор оскорблений, который использовал Овьедо, но он утверждал, что индейцы живут, нарушая естественное право, и указывал на их неспособность отразить вторжение испанцев как доказательство их более низкого развития и необходимости сильного и мудрого правления для их же блага. Из вышеизложенного он, возможно, сделал бы выводы о сугубо светском праве испанцев на правление индейцами в Новом Свете, но такого намерения у него не было. Распространение христианской веры ему казалось таким же священным долгом, как и всем его современникам, и, хотя его богословские аргументы были логически лишними в общем развитии его мысли, в них не было противоречий. Compelle eos intrare («заставь их войти») – вот его идея. Да, он считал насильственное крещение людей несправедливым и бесполезным, а само по себе язычество не давало основания для справедливой войны. Однако реального обращения в христианство больших групп язычников можно было достичь лишь после длительного общения с христианами. Индейцы же не принимали христианство сразу, просто поверив на слово чужестранцам, и не меняли свой образ жизни за несколько дней. Чтобы они могли научиться у миссионеров и подготовиться к вступлению в церковь, им следовало дать – с их согласия или без него – цивилизованную форму правления. Цивилизация и христианство шли рука об руку. Завоевание было религиозным долгом, актом благотворительности по отношению к невежественным и несчастным соседям.

Поэтому, в отличие от Витории, у Сепульведы не было щепетильных сомнений в отношении справедливости войны, которую его соотечественники начали против американских индейцев. Существовало четыре главных права, позволяющие одному народу начать справедливую войну: естественное право ответить силой на силу; возвращение себе владений, отнятых несправедливо; необходимость наказать преступников, не наказанных своими собственными правителями (так как все люди были соседями и несли взаимную ответственность друг за друга); долг подчинить себе варварские народы силой, если они отказываются подчиняться добровольно правлению более высокоразвитого народа. Это последнее право, в свою очередь, зависело от четырех причин: природного рабского характера варваров и вытекающей из этого потребности в цивилизованных хозяевах; их привычных преступлений против естественного права; положения подданных правителей-варваров, которые были жертвами угнетения, несправедливой войны, рабства и человеческих жертвоприношений; и обязанности создать условия для мирного проповедования Евангелия. Все христиане и цивилизованные народы пользовались этими правами и несли эти обязанности. Особые права и обязанности Испании в Новом Свете вытекали из трех причин: естественного превосходства испанцев над другими христианскими народами; права первооткрывателей оккупировать земли, у которых не было законного правителя; и указа папы римского как духовного поручения обратить язычников в христиан и временного дара юридически незанятых территорий.

Справедливая завоевательная война дала индейцам не только блага цивилизации и истинную религию, но и экономические преимущества. Испанцы завезли в Новый Свет вьючных животных, открыли рудники и научили индейцев прибыльным методам ведения сельского хозяйства. Конечно, в этом процессе они и сами извлекали для себя пользу, хотя Сепульведа очень резко высказался о завоевателях, которых вдохновляла auri inexplebili cupiditate (ненасытная жажда золота). Он неоднократно и недвусмысленно отрицал право завоевателей захватывать частную собственность тех, кого они завоевали. Еще одной проблемой был труд. В обмен на услуги, которые оказывали завоеватели, они, по его мнению, вполне естественно и справедливо использовали труд индейцев для выполнения работ, необходимых для цивилизованной жизни, осуществляя над ними «смешанную и умеренную отеческую власть».

Сила доводов Сепульведы была неоспорима. Их главным недостатком было то, что они имели тенденцию доказывать слишком многое. Его холодные и жесткие рассуждения вызвали немного ответных откликов (за исключением более восприимчивых колонистов, которые справедливо сочли его поборником их интересов; городской совет Мехико послал ему поздравительное и благодарственное письмо). Многие современники и историки считали его апологетом рабства. Его теория естественного рабства была отвратительна большинству испанских богословов и правоведов-теоретиков. Великий Суарес лаконично опроверг ее: «hactenus tamen, ut existimo, tam barbarae gentes inventae non sunt». Безусловно, Сепульведа писал, не зная условий жизни в Америке, и использовал теоретические аргументы в поддержку системы, которая приспособилась на практике к ужасным надругательствам. Он, безусловно, признавал справедливость обращения в рабов пленных, взятых при подавлении восстания или во время ведения ими несправедливой войны, – это было право завоевателя, признанное всеми в то время. Однако к этому признанию он добавил предостережение о том, что порабощение уже не является достойной уважения практикой среди христианских народов и что многие индейцы, вероятно, оказывали сопротивление, добросовестно думая, что у них самих есть обоснованная причина для войны. Завоевание этих людей было бы, несомненно, несправедливым. Сепульведа в своих более поздних трудах и частных письмах энергично протестовал против тех, кто обвинял его в жестокости в этом вопросе. Он утверждал, что предлагал не порабощать, а «поделить индейцев… между уважаемыми, справедливыми и рассудительными испанцами, особенно теми, которые способствовали приведению их под власть Испании, чтобы они могли обучить своих индейцев добродетельным и гуманным обычаям и христианской религии». Эти оправдательные отговорки не помогли смягчить тех, кто имел взгляды, отличные от взглядов Сепульведы, и горячо отвергал его главный аргумент. Распространение Democrates Alter в рукописи вызвало бурю протестов, особенно у доминиканцев. Лас Касас и Мельчор Кано (р. ок. 1509 – ум. 1560) написали резкие опровержения. В разрешении на публикацию книги было отказано, и обсуждение поднятых в ней проблем продолжалось до 1550 года, когда они подчинились приказу императора провести официальные дебаты в Вальядолиде, на которых Сепульведа и Лас Касас спорили, стоя лицом к лицу перед комиссией из выдающихся правоведов. Разбирательство было длительным и не привело ни к какому результату. Судьи так и не вынесли окончательное заключение; но Сепульведа косвенно проиграл спор, так как он так и не получил разрешения на публикацию своей книги Democrates Alter, которая была напечатана лишь через двести лет после смерти своего автора.

Сепульведа и Лас Касас представляли две различные, но дополняющие друг друга тенденции в теории империи своего времени. Оба они стремились изменить королевскую политику и ограничить осуществление королевской воли. Мышление обоих коренилось в Средних веках. Сепульведа хотел вклинить между короной и индейцами благосклонную к ним аристократию, которая могла непосредственно проявлять отеческую власть, которую корона не могла осуществлять на расстоянии; и аристократии полагалось право использовать труд индейцев в награду за свою службу. Феодальные последствия этого предложения сами по себе делали его неприемлемым для королевской власти, всегда с подозрением относившейся к притязаниям аристократов; но провозглашать индейцев рабами от природы означало не признавать гораздо более тщательно разработанные законы, королевские и папские, и отнять пятьдесят лет от королевских публичных заявлений. В отношении завоеванных индейцев Лас Касас хотел наложить на корону те же самые ограничения, которые, по его мнению, закон Божий и законы страны наложили на нее для правления в Испании, и, более того, запретить использование вооруженных сил против индейских народов в будущем. Но от правительства, которое действовало в Индиях как безответственная, хотя и добросовестная неограниченная монархия, едва ли можно было ожидать, что оно согласится с теорией, которая ограничивала его независимость и могла даже поставить под сомнение его право управлять. Утверждать вместе с Лас Касасом, что индейцев следует склонять на свою сторону путем убеждения, означало лишь забыть обо всех завоеваниях в будущем и признать несправедливость уже состоявшихся завоеваний. Весь подтекст любой теории был не по нутру любому уважающему себя правительству того времени.

Дебаты в Вальядолиде не были просто схоластическими упражнениями. Никто не знал, сколько мексиканцев или перуанцев еще ожидают своего открытия. А филиппинцы? А Эльдорадо? А «Семь городов Сиболы»? Карл V отнесся к этому вопросу серьезно и даже запретил дальнейшие завоевательные экспедиции до тех пор, пока вопрос о справедливой войне не будет решен. Он так и не был решен, но в третьей четверти XVI века интерес короны совпал, по крайней мере с некоторыми, идеями Лас Касаса. Империи нужен был период консолидации и мира, во время которого можно было эксплуатировать минеральные богатства Индий и улучшить управление ими. Чтобы сдерживать постоянные передвижения первых завоевателей и поселенцев, мешать им держать границы в постоянном напряжении и избежать повторения жестокостей вроде тех, которые имели место в ходе первых завоеваний и получили такую нежелательную огласку, было необходимо ограничить новые entradas (вторжения) и держать их под строгим контролем. С этой целью в 1573 году были опубликованы Ordenanzas sobre descubrimientos. Тогдашний председатель Совета по делам Индий Хуан де Овандо – необыкновенно компетентный и честный чиновник – был поклонником Лас Касаса (который умер в весьма преклонном возрасте в 1566 году). По распоряжению Овандо рукописи Лас Касаса были привезены из монастырского хранилища в Вальядолиде и использованы Советом по делам Индий при разработке нового свода законов. Ordenanzas не помешали полностью использованию силы против мятежников; также запрет в печати слова «завоевание» и замена его на слово «умиротворение» не обязательно обеспечивали применение мирных методов. Тем не менее новые правила подчеркивали – в выражениях, которые мог бы использовать сам Лас Касас, – предпочтение, которое отдавала королевская власть, убеждению и взаимному согласию при расширении границ власти испанцев и важность эффективного – потому что добровольного – обращения индейцев в христианство. Они устанавливали обязательные условия для выдачи разрешений на проведение новых экспедиций и строго запрещали несанкционированные entradas. По крайней мере, хотя бы так испанская корона отказалась от безжалостных методов, с помощью которых была приобретена большая часть ее владений в Индиях.

Оставался вопрос, касавшийся обращения с покоренными индейцами; гражданских прав тех, кто мирно жил под властью испанцев; духовного положения в обществе тех, кто принял христианство. Были и другие неразрешимые проблемы. Здесь были замешаны интересы власти. Законы об encomiendas могли провоцировать – и иногда провоцировали – опасные вспышки среди колонистов. Законы о принудительном труде затрагивали важный источник королевских доходов. В духовных делах многие честные священнослужители с трудом могли согласиться с утверждением Лас Касаса о том, что индейцы полностью способны понять принятую ими веру и имеют право на все ее таинства. И все же на сознание сменявших друг друга монархов и политику, поддерживаемую их советниками, не могли не повлиять веская аргументация, горячая пропаганда и резкое осуждение, которые раскололи богословов и правоведов в Испании и вызвали волнения по всем Индиям. Насколько эффективными были теоретики и пропагандисты в своем влиянии на государственную политику? До какой степени на деятельность и организацию церкви и государства в Индиях воздействовали рассуждения об ответственности по отношению к завоеванным народам?

Глава 8. Распространение веры

Первооткрывателями и завоевателями Америки были в основном религиозные люди, набожность которых принимала формы одновременно и общепринятые, и утилитарные. Из многих возможных форм религиозного рвения две особенно нравились им, а также правителям и инвесторам, которые их туда послали. Первой было простое желание, давно знакомое в Испании, обеспечить военными и политическими средствами безопасность и независимость своей собственной религиозной общины, а еще лучше – ее главенство над другими общинами, защищать верующих от вмешательств и нападений, убивать, унижать или подчинять себе неверующих. Второй формой было более глубокое желание обращать в христианскую веру – взывать к умам и сердцам отдельных неверующих путем проповедей, рассуждений или силой примера, любыми средствами убеждения, за исключением силы или угроз, и таким образом привести неверующих к вере. Эти две возможные линии поведения могли смешиваться или сочетаться; например, могло казаться благоразумным подчинить себе неверующих, чтобы обратить их в христиан. Однако, в общем, эти два способа выражения религиозного рвения в действии отчетливо присутствовали в умах людей. Первый, являясь выражением политико-милитаристских настроений, обеспечивал повод для широкомасштабных завоеваний и грабежей. Второй требовал больших усилий с небольшой вероятностью немедленного получения материального выигрыша. Если при обращении Америки в христианскую веру не меньшее, чем завоевание (скорее даже наоборот, большее значение), имел христианский долг, то на ком лежала ответственность за его выполнение? Только на преданном профессиональном духовенстве. Кто мог обеспечить организацию и руководство, необходимые для выполнения такой миссии, и взять на себя большие расходы, которых она неизбежно требовала? Безусловно, не конкистадоры. Действительно, некоторые наиболее думающие из них признавали и желательность, и осуществимость апостольской миссии по отношению к индейцам, а некоторые из наиболее набожных были щедрыми благотворителями церквей и монастырей. Но от временного правления военачальников и городских советов нельзя было ожидать, что они будут набирать, организовывать и обеспечивать большое количество обученных людей, необходимых для выполнения такой огромной задачи.

Главная ответственность за поддержание и организацию миссий к язычникам лежала на папской власти, но римские папы в те времена не имели достаточных ресурсов для выполнения этой задачи в Америке и достаточного количества обученных людей в своем распоряжении, чтобы взять на себя ее решение. Более того, им не хватало необходимых знаний. Даже для получения элементарной географической информации, необходимой для выбора места для церквей и определения границ епархий, они зависели от правительства Испании. В Америке, как и везде за пределами Центральной Италии, папы римские могли эффективно проводить в жизнь свою волю, только оказывая моральное давление на гражданских правителей. С самого начала они понимали, что апостольская миссия в Америке может быть организована только испанской короной.

Поручение заняться обращением в христианство аборигенов недавно открытых Индий было подробно изложено в булле Inter caetera («Между прочим») от 1493 года. Монархи должны были «послать… добродетельных и богобоязненных людей, имеющих подготовку, опыт и умение, с целью обучать местных жителей… и внушать им… христианскую веру и правильную мораль». В соответствии с нею Колумб взял с собой во второе плавание небольшую группу монахов, о которых мало что известно, кроме их имен. О брате Бернардо Буиле и его товарищах известно, что их выбрали монархи и что полученные ими указания – обучать местных жителей испанскому языку, проповедовать им и крестить их, хорошо обращаться с ними и так далее – исходили из королевской канцелярии. Корона оплатила поездку монахов в Индии и выплачивала им жалованье, пока они там находились. Именно в знак признания этой важной и растущей доли расходов против королевских доходов папа Александр VI в 1501 году издал последнюю из своих булл, имеющих отношение к Индиям, Eximiae devotionis, которая облекала испанских монархов властью получать десятину, взимаемую с их жителей. Овандо, назначенный в тот же год губернатором Эспаньолы от имени короны, получил распоряжение организовать сбор десятины. Последующие королевские письма к Овандо содержат подробные указания по руководству церковными делами – по выплате жалованья, разграничению приходов, даже по методам распространения христианства. Во всей этой переписке корона, вне всякого сомнения, полностью брала на себя контроль за развитием церкви в своих новых владениях.

Тем не менее конституционное положение было неясным. В одном недавно завоеванном государстве – эмирате Гранада – Фердинанд и Изабелла осуществляли контроль за церковными делами в гораздо большей степени, чем римский папа обычно был готов уступить, гораздо больший, чем они имели, например, в Арагоне или Кастилии. Однако они осуществляли его на основании особого законодательного акта – знаменитой буллы о Гранаде Orthodoxe fidei propagationem от 1486 года, которая давала им право представлять кандидатов на церковные должности во всех епископальных епархиях, монастырях и церквах в этом завоеванном государстве мавров. Для Индий такого законодательного акта не было. В основополагающей булле Inter caetera не было упоминаний о праве представления кандидатов на церковные должности, но в своих действиях в Индиях монархи, очевидно, брали на себя подразумеваемую в общих положениях этой буллы прерогативу, аналогичную той, которой они, бесспорно, обладали в Гранаде. Александр VI не чинил препятствий. На протяжении всего времени, в течение которого он занимал трон понтифика, он был чрезвычайно сговорчивым и откликался на просьбы и предложения испанцев, а в тот начальный период завоевания Индий их масштаб был очень незначительным. Однако завоевания в Индиях ширились, и преемник Александра VI Юлий II, чей характер Пастор[59] сравнил с характером Кортеса, оказался, несмотря на свое восхищение Изабеллой, менее уступчивым. В 1504 году испанские монархи впервые попросили, чтобы был принят папский закон о создании епископальных епархий в Новом Свете. В 1504 году Юлий ответил буллой Illius fulciti presidio, предусматривающей создание трех новых епископств, но в формулировке, которая полностью игнорировала притязания королей на право назначать на церковные должности.

Булла Illius fulciti presidio предала этот вопрос гласности и убедила монархов в необходимости дарования права назначения на должности в Индиях. Действие буллы было отсрочено из-за смерти Изабеллы вскоре после ее обнародования, сложных отношений Фердинанда с Филиппом Бургундским и кастильской знатью и его отъезда в Неаполь. Однако на протяжении этих непростых лет Фердинанд через своего посла в Риме продолжал оказывать дипломатическое давление на папу римского, которого к уступчивости подталкивала необходимость получить поддержку Фердинанда против французского короля Людовика XII. В 1508 году Фердинанд, который крепко держал в руках власть регента в Кастилии и контролировал все, что происходило в Индиях, получил все, к чему стремился. В том же году булла Universalis ecclesiae regimini передала навечно правителям Кастилии привилегию основывать и создавать все церкви и представлять кандидатов на духовные должности во всех епархиях и приходах на всех заморских территориях, которыми они владели на тот момент или могли обрести в будущем. Это знаменитое постановление было законным основанием королевского Patronato (попечительство) над Индиями. За этой буллой в 1510 и 1511 годах последовали буллы, регламентирующие нюансы, связанные с десятиной, взимать которую корона имела законное право, освобождающие производство драгоценных металлов от обязанности платить десятину, признающие Севилью центральной церковью Индий и заново проводящие границы первых епархий в соответствии с королевскими пожеланиями включить в них новые поселения в Пуэрто-Рико и на Кубе. Наконец, в 1512 году Фердинанд сделал королевский жест – подписал Бургосский конкордат, в котором огласил способ, с помощью которого он предлагал осуществлять свои новые широкие привилегии. В этом подробном и чрезвычайно важном договоре, почти каждый параграф которого приравнивается к какому-либо pragmatica (монарший указ) по тому или иному аспекту церковного управления, единственным самым важным пунктом было передаривание десятины. Обе стороны всегда понимали, что десятина, которую королевская власть имела право собирать, будет потрачена на содействие работе церкви. Договор конкретизировал это понимание. Корона уполномочила на неограниченный срок епископов в Индиях осуществлять сбор и распределение десятины со всей продукции, получаемой в Индиях, за исключением драгоценных металлов, которые десятиной не облагались. Распределение следовало осуществлять согласно обычаю, принятому в провинции Севилья: столько-то епископам, столько-то кафедральным соборам, столько-то нижестоящему духовенству и так далее; одна девятая оставлялась для короны. Этим далекоидущим законодательным актом король обеспечил церковь в Индиях постоянным доходом, поддержал сбор этого дохода весом своей королевской власти и гарантировал, что деньги будут потрачены людьми, которых он назначил, и согласно правилам, которые он одобрил.

Так по-дружески установленный Patronato (патронат) передал испанской короне огромную, уникальную власть. За исключением маленького завоеванного испанцами эмирата Гранада, ничего подобного в Европе не существовало, пока в XVIII веке испанские короли не закрепили за собой такую же власть в остальной Испании. Ни Фердинанд, ни Юлий II, конечно, не понимали до конца значения уступки, сделанной со стороны папской власти. В 1508 году «Индии» все еще означали, в сущности, остров Эспаньолу. Однако по мере продвижения открытий, завоевания и роста поселений этот термин с широким значением подчинил королевской воле все духовенство огромной империи. Король был лицом, назначавшим на должности; его административные представители, вице-короли и губернаторы тоже действовали как вице-руководители, проводя в жизнь его волю в церковных делах. Центральная администрация Patronato была вверена комитету – сначала Совету Кастилии, а после 1524 года Совету по делам Индий. В общей структуре Совета Patronato имел свою собственную канцелярию, состоящую из отделов, секретариат и архив, но монарх часто лично вмешивался в его дела, осуществляя власть квазипонтифика даже в вопросах религии и духовной юрисдикции. Проповедникам мог быть сделан выговор за «неумеренность в деятельности», епископам мог быть отдан приказ простить чиновников, которых они отлучили от Церкви. В плане привилегированных полномочий Patronato тяготел к тому, чтобы стать более широким и распространенным в применении и истолковании. При назначении епископов, например, роль короны была ограничена их представлением, так как ни один светский правитель не мог облекать духовной властью. Но на практике епископов выпроваживали в их епархии в Америке неподготовленными и нерукоположенными, где они немедленно приступали к работе, уверенные в том, что необходимые документы автоматически последуют из Рима должным порядком. Первый епископ Мехико святой Хуан де Сумаррага, вытащенный против его желания безо всякого предупреждения из малоизвестного монастыря по личному распоряжению Карла V после случайной встречи, провел четыре тяжелых года в качестве нерукоположенного назначенного епископа; его рукоположение сначала было отложено из-за разграбления Рима в 1527 году, а затем из-за случайной церковной ошибки. Все это время он считал себя обязанным принимать решительные и неотложные меры по защите местного населения, включая отлучение от Церкви Нуньо де Гусмана и других высокопоставленных представителей королевского audiencia (суд). Его действия явно не были освящены традициями, но их поддержала корона, и они возымели действие. Сумаррага был преданным священником, невосприимчивым к мнению людей и угрозам быть снятым с должности; но он был готов подчиниться распоряжению короля как приказу Бога. Позднее, когда он оказался вовлеченным в судебную тяжбу с Васко де Кирогой, епископом Мичоакана, по поводу границ епархий и других церковных дел, он не колеблясь адресовал свою апелляцию в Мадрид, а не Рим, считая Совет по делам Индий высшим церковным судом. Даже когда была желательна апелляция к Риму – что было очень редко, – Patronato делал это весьма затруднительным. Более того, корона контролировала все поездки в Индии и обратно. Ни один священнослужитель не мог поехать туда без разрешения Совета по делам Индий. Никакие прямые контакты не были возможны между Римом и духовенством в Америке. Никакие документы невозможно было распространять в Индиях без королевского одобрения. Pase regio – королевское разрешение на присутствие какого-либо церковнослужителя или распространение какого-либо церковного документа в Индиях – было односторонним и решительным расширением использования placet (санкция монарха на публикацию или исполнение какого-либо церковного указа, дозволение) и exequatur (разрешение на исполнение иностранного судебного решения) европейскими правителями – использования, которое было разрешено дипломатической традицией, но которое само по себе не было нигде признано папской уступкой. Pase regio никогда не было официально включено в Patronato, и папская власть никогда не принимала королевский довод, что оно подразумевается в нем. Тем не менее обнародование папских булл и бреве в Индиях часто откладывалось, а иногда и совсем прекращалось, если казалось, что их содержание может посягнуть на власть короны. Среди людей, преданных церкви и гордых своей правоверной набожностью, какими были испанцы, это были большие полномочия; неудивительно, что Patronato был среди самых ревностно охраняемых привилегий короны. Также неудивительно, что испанские короли при поддержке гражданских законоведов стали постепенно незаметно забывать, что оно появилось благодаря папскому дару и теоретически могло быть отменено, и считали его прерогативой, неотъемлемой от их монаршей власти. Его отдельные нарушения или критические выступления в его адрес жестко наказывались. Единственной серьезной попытке римского папы ограничить его действие (это был папа Пий V в 1568 году) было оказано сильное и успешное сопротивление.

Конфликт в 1568 году был исключением. В целом отношения между папской властью и испанской короной, касающиеся религиозных дел в Индиях, были гармоничными. Папы ценили отзывчивость испанских королей во всех вопросах, затрагивающих их власть в Индиях, и сознавали свое собственное бессилие действовать там. Они обычно молча признавали распространение Patronato за пределы и так уже широких условий изначального дара. Короли со своей стороны честно и решительно исполняли свои чрезвычайные полномочия для достижения общих целей, которые должна была одобрить папская власть. Patronato не было средством освящения и укрепления власти короны. Еще меньше патронат был оправданием незаконного присвоения пожертвований религиозных организаций. В начале завоевания Индий на самом деле не существовало таких организаций, которые стоило бы пограбить, и корона пошла на расходы, чтобы их основать. Патронат в те времена был тем, что он и подразумевал, – средством обеспечения эффективности и быстроты воцарения церкви в Индиях и обращения индейцев в христиан без проволочек и возможных раздельных обсуждений, которые стали бы следствием постоянных обращений в Рим. На протяжении XVI века монархи Испании без исключения были очень преданы целям, для осуществления которых был установлен патронат. Они использовали свою власть, чтобы отправлять с миссионерским заданием людей с выдающимися способностями, опытом и рвением, которые – с учетом малого своего количества и масштаба стоящих перед ними задач – добились необыкновенных успехов.

Церковь в Испании в конце XV – начале XVI века пережила подъем религиозных волнений, во многом схожих с движением, которое потрясло церковь в Северной Европе поколением позже. Эти волнения были наиболее выражены среди монахов нищенствующих орденов, особенно среди строго соблюдающих предписания религии францисканцев. На протяжении многих лет для них были характерны недовольство относительной легкостью монастырской жизни и решимость вернуться к строгому уставу ордена францисканцев с его отказом от собственности. К этой приверженности изначальному уставу группы строго соблюдавших все предписания монахов, возникшие в Испании во второй половине XV века, добавили практику аскетического духовного уединения с жесткой самодисциплиной и, прежде всего, сильным ощущением своей евангельской миссии. Последователи блаженного Иоанна из Пуэблы и его ученика Хуана де Гуадалупе предпочитали проповедовать свое простое и суровое христианство среди бедных и пренебрегаемых всеми людей, особенно горцев-крестьян из Западной Андалусии и Эстремадуры и нехристиан. После завоевания Гранады такие монахи стали считать своей миссией чрезвычайно трудную задачу обращения в христианство мусульманского населения.

Движение за реформу и культ аскетизма приняло административную форму и стало более эффективным благодаря руководству и поддержке кардинала Хименеса де Сиснероса. Сиснерос – духовник королевы Изабеллы, францисканец, возглавлявший орденскую провинцию Кастилию, архиепископ Толедский, примас Испании, дважды регент – всю свою общественную жизнь стремился очистить испанское духовенство, усиливая аскетизм и проповедническую миссию монахов нищенствующих орденов. Среди своих монахов-францисканцев он, естественно, благоволил к тем, кто строго соблюдал все каноны веры, в противовес монастырским монахам, так что в год его смерти в Испании не осталось ни одного монастыря. С его одобрения прошли соответствующие реформы среди доминиканцев и иеронимитов. При нем после реформы число нищенствующих монахов сильно выросло; эти монахи образовали обученное и дисциплинированное духовное народное ополчение, готовое служить в любой точке мира. Более того, к аскетизму и дисциплине Хименес – основатель университета Алкалы, инициатор появления Библии, в которой текст был изложен на разных языках в параллельных колонках, поборник Philosophia Christi (христианской философии) в дореформаторской Европе – добавил еще одну характерную черту – гуманитарное образование. Его влияние привело к появлению среди монахов духовной и интеллектуальной элиты евангелического толка, которая благожелательно относилась к Эразму Роттердамскому и даже позднее в этом веке навлекла на себя подозрения в лютеранстве. В основном из таких людей и брались лидеры духовного фронта для Индий.

Американские индейцы, которые встречались испанцам во времена Хименеса, были слабыми и примитивными, а на островах после прибытия на них европейцев их численность стала сокращаться с устрашающей скоростью. Это прискорбное сокращение не давало возможности исполнять миссию по обращению в христианство местного населения. Тем не менее даже в таких безнадежных обстоятельствах чувствовалась реформаторская традиция нищенствующих монашеских орденов. Самые энергичные, хотя и не самые первые миссионерские попытки на островах предприняли доминиканцы. Среди их самых известных фигур Доминго де Бетансос, позднее ставший известным миссионером в Новой Испании, имел репутацию строгого и аскетичного реформатора. Говорили, что он повлиял на Лас Касаса, чтобы тот принял доминиканское облачение, что имело важное значение. Другой доминиканец, Антонио де Монтесинос, произвел фурор своими проповедями против жестокого обращения с индейцами и своими усилиями побудить королевскую власть к действиям от их имени. Поездка Монтесиноса в Испанию привела к принятию закона, исполненного самых благих намерений, но не к решительным действиям. Вероятно, в тех обстоятельствах никакие действия в рамках полномочий короны не могли бы принести большой пользы, да и условия на перешейке при жестоком правлении Педро Ариаса Авилы не давали широких возможностей для миссионерской деятельности. Первый большой шанс для миссионерской деятельности и вызов рвению монахов появились с вторжением в Новую Испанию, Гватемалу и на Юкатан. При общении с многочисленными оседлыми народами этих регионов миссионерская политика стала вопросом чрезвычайной важности. Религии этих народов включали обряды ужасающей дикости, но по отдельности индейцы оказались податливыми и разумными, а их сельскохозяйственный коллективизм обеспечивал основу, на которой можно было построить христианские общины. Сам Кортес написал императору из Мехико, прося прислать францисканских миссионеров, и решение вверить новую сферу деятельности монахам нищенствующих орденов было немедленно принято. Для того чтобы корона могла поручить духовные труды членам ордена с разрешения папской власти и чтобы члены этого ордена могли взять на себя пастырские священные обязанности, которые обычно возлагаются на приходских священников, необходим был папский закон. Необходимые полномочия были с готовностью гарантированы в 1522 году в булле Exponi nobis fecisti папы Адриана VI по прозвищу Omnimoda (всеми средствами). В 1523 году глава ордена францисканцев Франсиско де Киньонес, сам будучи испанцем, глубоко интересовавшимся на протяжении всей своей карьеры проблемами Индий, приказал Мартину де Валенсия, возглавлявшему орденскую провинцию Сан-Габриэль, приступить вместе со своими приверженцами к миссии в Мексике. Провинция Сан-Габриэль была одним из главных центров, где царило строгое следование всем церковным канонам. В него входили 175 монахов, почти все из которых намеренно оставили более легкую жизнь в монастыре ради суровых условий реформы. Некоторые, включая самого Мартина де Валенсия, были учениками Хуана де Гуадалупе и служили в Гранаде. Брат Мартин выбрал 12 самых способных и рьяных – число конечно же было выбрано намеренно, – и в 1524 году они пересекли Атлантический океан. В Мехико их принял Кортес с впечатляющим публичным смирением, где они немедленно приступили к методически спланированной миссии, основывая свои монастыри в главных центрах скопления индейского населения в долинах Мехико и Пуэбла. Вскоре за ними последовали другие группы нищенствующих монахов. Первые доминиканцы прибыли в 1526 году тоже сначала в количестве 12 человек, включая Бетансоса и четырех человек с Эспаньолы, хотя их численность сократилась в дороге ввиду смерти нескольких членов группы. Сначала они обосновались в густонаселенной Алта-Миштека (Мистеко), где сохраняли фактическую монополию много лет. Августинцы появились в 1533 году. Об их миссии известно меньше, но они построили в Новой Испании несколько великолепных церквей – в том числе в Аколмане и Юририи, – и среди них были выдающиеся писатели и ученые, включая поэта и просветителя Луиса де Леона и богослова Алонсо де ла Веракруса, который учился у Витории в Саламанке. Брат Алонсо провел большую часть своей долгой и продуктивной карьеры проповедника и ученого в Новой Испании и был первым профессором-библиоведом в Университете Мехико, который был основан по императорскому указу в 1551 году. Смело и открыто перед всем университетом он поддержал Луиса де Леона, когда этот несчастный мистик за недооценку текста Вульгаты (латинский перевод Библии. – Пер.) и буквальный перевод Песни Песней Соломона из Ветхого Завета был арестован инквизицией.

Большинство первых епископов в Новой Испании были монахами нищенствующих орденов. Первым был доминиканец Хулиан Гарсес, епископ Тласкалы, верный сторонник Лас Касаса, основатель знаменитой больницы для путешественников в Пероте по пути из Веракруса. Францисканец Сума́ррага, которого Карл V представил в 1527 году для епархии Мехико, помимо личной святости, аскетизма и умения управлять, привез в Новую Испанию другую жизненно важную составную часть реформы нищенствующих монашеских орденов – гуманизм. Приблизительно в 1534 году он ввез в Индии первый печатный станок и позднее использовал его, чтобы напечатать учебники по вероучению – Doctrina breve для обучения священников в епархии и Doctrina christiana – простой катехизис на испанском языке и языке науатль для индейцев. Первый состоит главным образом из отрывков произведений Эразма Роттердамского. В обоих учебниках утверждается превосходство веры над трудом и пропагандируется безграничное распространение Библий. Сумаррага также читал труды Томаса Мора и восхищался ими – сохранился экземпляр с его комментариями, – и его восхищение разделял его друг и правовед-гуманист Васко де Кирога, епископ Мичоаканский, который попытался – и с немалым успехом – организовать находящиеся на самообеспечении индейские коммуны, основанные на плане из «Утопии», на берегах озера Пацкуаро.

Список имен и достижений впечатляет. Люди, которые возглавили духовное завоевание Индий, были не простыми монахами; это были отобранные люди, бесстрашные религиозные радикалы, представлявшие и аскетизм, и интеллектуальную закваску реформы церкви в Испании. Многие из них обладали подготовкой и опытом, соответствующими задаче, которая перед ними стояла. Более того, они были армией духовных бойцов, чьи командиры стояли близко к трону: королевская поддержка давала им в их чрезмерной скромности могучую власть. Их миссия планировалась с дисциплиной и вниманием к деталям как военная кампания. И как военная кампания она была, по крайней мере сначала, разрушительной. Несколько десятков решительных людей среди миллионов индейцев – монахи хотели начать свою работу с чистого листа. Они не надеялись воспользоваться какими-то элементами, которые религия местного населения могла иметь общими с христианством. Понятие ацтеков о жизни после смерти, их обряды, на первый взгляд напоминающие крещение и исповедь, казались им дьявольскими пародиями. Более изощренный интерес был у монаха-этнолога Саагуна, принадлежавшего ко второму поколению миссионеров. В первые годы все, что могло сохранить «идолопоклонство» индейцев, должно было быть уничтожено. Демонтировать главные храмы и изгнать жрецов – это была чистой воды предусмотрительность, так как все огромные облицованные камнем пирамиды были потенциальными крепостями. Но для монахов было важнее уничтожить святилища, алтари и скульптуры, которые в них хранились. Идолы, особенно маленькие резные божества деревенских культов, можно было спрятать, – и многие были спрятаны – но делались усилия, чтобы отыскать их, и главные фигуры либо систематически разбивались молотками, либо сбрасывались с фасадов пирамид. В письме от 1531 года Сумаррага утверждал, что в его епархии были разрушены 500 храмов и уничтожены 20 тысяч идолов. Сумарраге, как и другим епископам, также приписывают массовое уничтожение индейских рукописей. Факты, свидетельствующие об этом, менее ясны. Рукописи – многие из них были податными списками и представляли собой чисто мирской интерес – исчезали по многим причинам. Безусловно, сохранились очень немногие.

После уничтожения последовала замена. Монахи быстро разошлись по двое, по трое по огромным территориям, и, куда бы они ни приходили, они основывали церкви, и при каждой церкви был монастырь для проживания монахов, работающих в этом регионе. Районы, обслуживаемые этими монастырями, зачастую были очень большими, и монахи постоянно путешествовали. Одни только францисканцы основали в Новой Испании 9 церквей в первые пять лет своей миссии. К 1560 году у них их было больше 80 с общей численностью монахов около 380. В общей сложности в Новой Испании в XVI веке монахами были основаны около 270 церквей, в основном до 1576 года. Сначала церкви были скромными временными постройками, но, имея, очевидно, в своем распоряжении неограниченное количество рабочих рук, включая большие группы людей, привыкшие строить из камня, строительного раствора и саманных кирпичей, с 1540 года их основатели приступили к строительству постоянных церквей зачастую значительных размеров. Многие из этих церквей выросли на местах разрушенных индейских храмов. Очевидная причина этого крылась в символическом значении христианской церкви, увенчивающей древний языческий холм-храм. Но существовала и более утилитарная причина: большие храмы-холмы находились в основном в крупных населенных пунктах. Обучение и крещение многих сотен тысяч человек могло быть осуществлено небольшим числом монахов только в городских общинах, расположенных близко к центру, – церкви и монастырю, откуда миссионеры и выходили осуществлять свою деятельность. Естественно, монахи обосновывались в тех местах, где уже существовали городские общины. Однако во многих районах Новой Испании не было такой концентрации населения, и индейцы жили в далеко расположенных друг от друга деревнях среди своих полей. В этих регионах миссионеры тратили много энергии на то, чтобы убедить или заставить жителей деревни перебраться в новые городки, построенные вокруг церкви и монастыря и предназначенные для проживания индейцев, в которых существовала система совместной обработки земли под руководством монахов. Они утверждали, что благодаря этим мерам новообращенные христиане могли иметь не только моральные преимущества городской жизни и обучение у миссионеров, но и экономические и социальные преимущества – изоляция от мирян-испанцев. Политика расовой сегрегации была рекомендована не для удобства европейцев, а для того, чтобы защитить индейцев от эксплуатации и морального разложения, которые могли последовать за слишком тесными контактами с европейцами, и держать их под постоянным церковным надзором.

Миссионерские церкви были базами для выдающейся кампании по всеобщей христианизации. Мартин де Валенсия оценил число крещеных в Новой Испании одними только францисканцами цифрой свыше миллиона человек к 1531 году. Мотолиниа назвал цифру почти пять миллионов человек к 1536 году и утверждал, что были случаи, когда монахи крестили в день по полторы тысячи человек. Индейцы приходили креститься каждый день в любое время суток. Францисканцы более последовательно, чем доминиканцы и августинцы, взяли себе за правило никогда им не отказывать и с этой целью использовали сильно сокращенную и упрощенную церемонию. Члены других монашеских орденов даже обвиняли (хотя они и отвергали это) их в том, что они крестили окроплением. Большая часть неофитов была, разумеется, взрослыми людьми, и все монашеские ордена каждый по-своему изо всех сил старались справиться с серьезной задачей – наставлением перед крещением. Об оглашении в современном смысле этого слова не могло быть и речи. Основы веры преподавались всем вместе кандидатам перед крещением. Некоторые официальные выступления «двенадцати» по такому случаю были записаны Саагуном; они представляют собой шедевры простоты и краткости. Индивидуальное обучение посредством катехизиса и проповедей оставлялось на потом, и огромные мастерство и усилия тратились на то, чтобы сделать такое обучение эффективным. Все первые монахи пытались овладеть языками индейцев, обычно языком науатль, хотя некоторые научились говорить и на других языках. Первому спутнику Сумарраги, ученому Андресу де Олмосу, приписывали знание десяти индейских языков. Музыка, живопись, пантомимические пьесы на морально-нравственные темы – использовалось все. Монахи даже придумали специальную архитектурную форму для того, чтобы требовать внимания больших толп народа – atrio, – просторный, обнесенный стенами двор с открытыми приделами, выходящими вовнутрь через определенные интервалы вдоль стены. Необходимый объем обучения, прежде чем новообращенного индейца можно было принять в христианскую общину – если это вообще случалось, – вызывал очень много споров внутри монашеских орденов, и по этому вопросу августинцы с самого начала придерживались самых либеральных взглядов: индейца можно было принять в христианскую общину сразу после крещения, если его духовник был удовлетворен его благочестием и пониманием азов христианства. Эта точка зрения в конце концов и возобладала в булле Altitudo divini consilii, которая официально и решила этот вопрос. Все ордена с самого начала уделяли внимание образованию индейских детей. Во многих миссиях были школы, в которых не только давали религиозные наставления, но и обучали испанскому языку, а в некоторых классах – европейским ремеслам. Самым известным и вызвавшим дискуссии миссионерским образовательным учреждением был францисканский колледж в Сантьяго-Тлателолько, который открылся в 1536 году в присутствии вице-короля. В его учебный план входила латынь, и он был предназначен для подготовки священнослужителей из местного населения.

Успех монахов в установлении своего влияния на индейцев был необыкновенным. Сделав соответствующую скидку на их таланты и преданность делу ради авторитета, возникшего из их бескорыстной бедности, это влияние можно было объяснить только психологией индейцев. Индейцы привыкли жить в соответствии с замысловатым и нескончаемым ритуалом, который управлял всей их деятельностью в общине, включая крайне важные процессы сельского хозяйства. Церемонии и работа были переплетены и неразделимы. Испанское завоевание вместе с разрушением храмов, запрещением языческих танцев, насильственным обращением в христианство ослабляло и в некоторых местах уничтожало древнюю обрядовую организацию. Труд – будь то принудительный труд на encomendero, или труд за плату, или даже сельскохозяйственный труд для пропитания – перестал быть частью социорелигиозной церемониальной системы и стал просто необходимостью. В духовной и общественной жизни индейцев образовалась пустота, которую можно было заполнить, хотя бы частично и зачастую поверхностно, церковными обрядами и деятельностью – постройкой церквей. Монахи понимали эту необходимость, и по всей Новой Испании были построены многочисленные и иногда очень большие церкви. И хотя своей массивностью они были обязаны соображениям обороны, но своим великолепием – желанию возместить утраченное великолепие языческих храмов. Аналогичным образом великолепие церковных ритуалов, гораздо более замысловатых, чем обычно в Европе, было попыткой удовлетворить тоску индейцев по былой церемониальной жизни, которую они во многом утратили.

В Новой Испании, несмотря на сильное желание монашеской братии исключить языческие элементы, те индейцы, которые находились в постоянном контакте с миссионерами, – это было меньшинство, конечно, – обрели новую теократию – новых священников и гибридную религию. Культ Девы Марии был введен и смешан с культами матери-земли и богини кукурузы. Боги войны были забыты, потому что они оказались откровенно беспомощными против испанской стали. Языческие ритуалы для обеспечения плодородия были облечены в христианскую форму путем включения в них предварительной церковной службы и шествия через деревню с образами святых или местных богов, так как разницу индейцы часто понимали плохо. Тем не менее при всей неизбежной путанице и размывании произошло необычное завоевание, не менее удивительное, чем успех испанского оружия. Была создана новая действующая церковь. Ее внешние признаки и по сей день можно увидеть в церквях XVI века, украшенных индейскими ремесленниками, в которых из камня вырезаны ангелы в чепчиках из перьев, а Мадонна изображена смуглой и с прямыми черными волосами, как у индианки.

События в Перу пошли по другому пути. Перу была более далекой и менее доступной страной; на пути к ней лежали грозные природные препятствия; ее местное население оказывало более стойкое сопротивление. По географическим, политическим и стратегическим причинам испанские и перуанские общины оставались в значительной степени разделенными. Более того, предпринимательство в Перу началось позднее. В то время как Новая Испания была заселена за десятилетие, когда в Испании господствовали гуманисты, Перу была завоевана в десятилетие антигуманистической реакции. Корона во времена Кортеса была глубоко озабочена духовным благополучием новых подданных. Во времена Писарро ее это еще интересовало, но у нее было много и других забот, и, по крайней мере, некоторое время она имела меньше власти над испанскими поселениями. И вероятно, она не могла найти достаточно людей с необходимыми качествами, чтобы повторить этот успех – духовное завоевание Новой Испании. Ко времени завоевания Перу и радикализм Эразма Роттердамского, и апостольское рвение испанской церкви утратили во многом свою силу, и представители мексиканских миссий прочесывали монастыри нищенствующих монахов в Испании и других странах в поисках подходящих людей. Поэтому в Перу не дождались группы фанатиков, которую можно было бы сравнить с «двенадцатью». Народ кечуа не был фактически обращен в христианство до середины XVII века. Христианство – насколько оно вообще было принято – стало вторым и отдельным церемониалом, тогда как поклонение традиционным богам тоже продолжалось иногда тайно, а иногда открыто. За двести лет после завоевания церковные власти сочли необходимым периодически посылать visitadores de idolatría (инспекторы идолопоклонничества) в тщетной попытке уничтожить языческие ритуалы. Помимо этих периодических столкновений, индейцы – пока они платили свою дань и выполняли работы, которые с них спрашивали, – были предоставлены сами себе. Перу стала и до сих пор остается страной с испанским истово католическим правящим классом и индейским, в основном языческим, крестьянством.

В Новой Испании сам успех монашеских миссий принес свои проблемы. Их влияние на индейцев и власть, которую они получили благодаря королевской и папской поддержке, дали им на время фактически независимую власть и сделали их объектом зависти на местах. Неизбежно они оказались вовлечены в сложную борьбу за власть сначала с главами колониального сообщества encomenderos, а затем с епископами и немонашеским духовенством. Разногласия с encomenderos были очевидными: политика орденов неминуемо вмешивалась в управление трудом индейцев, от которого зависела экономическая деятельность в Испании. Они касались сохранения – даже расширения – индейского общинного сельского хозяйства для обеспечения миссионерских городов. Потребность миссий в труде индейцев и их успех в его получении для строительства церквей, монастырей и новых жилищ напрямую конкурировала с потребностями мирян-испанцев. Encomenderos жаловались на расточительность миссионерских строительных программ. Особые подозрения у них вызывали школы и предложение обучать местных священнослужителей. Херонимо Лопес – procurador (прокурор) Мехико – исключительный пример – считал, что «чертовски опасно» учить мексиканцев читать и писать, и высказался так же в письме королю. Что еще хуже, они подозревали, что за указаниями, данными Audiencia в 1530 году, скрывается влияние нищенствующих монахов с целью сократить количество выделяемых encomienda. Некоторые монахи, безусловно, принципиально возражали против encomienda с ее возможностями местной тирании и жестокого обращения с индейцами, с подразумеваемой квазифеодальной светской властью над их деревнями. Отношение Лас Касаса, сформировавшееся благодаря его опыту, приобретенному на островах в молодости, и мало изменившееся с тех пор, было исключительным примером этой точки зрения. И хотя в Испании Лас Касас имел влияние, он не был типичным церковнослужителем. Многие монахи, включая его старого наставника – достойного, но придирчивого Бетансоса, с ним были категорически не согласны. Они признавали в encomienda уникальный эффективный аппарат испанского расселения, понимая, что без него не будет поселений. Они надеялись, что большие феодальные владения, пока они получают свою дань, не станут чрезмерно вмешиваться во внутреннюю жизнь индейских деревень. В начале 1540-х годов после более чем десятилетия взаимной враждебности между этими двумя группами выявилась необходимость во взаимопомощи, и они начали сближаться. Церкви нищенствующих монахов начали получать финансовую помощь от encomenderos; некоторые из них выступили с инициативой и попросили создать у себя миссию. Более благочестивые encomenderos, как Кортес, восхищались миссионерами. Более умные ценили стабилизирующий эффект миссий, особенно на разработках месторождений, и понимали, что процветающие индейские общины производят больше дани. Более того, они брали на себя обязательства строить церкви и обеспечивать приходское духовенство на территории в пределах своих владений. Если монахи будут делать это для них, то они будут освобождены от ответственности и проблем. И что самое серьезное, их положение и привилегии находились под все возрастающим давлением со стороны короны и ее чиновников в audiencias; им была нужна влиятельная и явно незаинтересованная поддержка, которую могли оказать им монашеские ордена. Нищенствующие монахи со своей стороны, желая ослабить противодействие гражданских лиц своей работе, увидели выгоды в союзе с главами поселений. Во время кризиса, который начался после публикации в 1543 году Новых законов, они встали на сторону encomenderos; в 1544 году все три ордена в Новой Испании послали делегацию к королевскому двору с протестом против Новых законов, которая настаивала на сохранении системы encomienda.

Ненадежный союз с главными encomenderos мало помог монахам в их попытке помериться силами с епископством и немонашеским духовенством. До середины века немонашеское духовенство играло второстепенную роль в росте церкви в Новой Испании. Сообщения о невежестве, глупости и общей безнравственности его представителей писали главным образом монахи, и к ним следует относиться с осторожностью, но, безусловно, таких было немного. После 1555 года их число увеличилось; им стало доступно больше приходов; стало приезжать больше испанцев, и на посвящение в духовный сан стали предлагать к рассмотрению кандидатуры молодых креолов. Они имели преимущества – недавно основанные университеты как центры обучения в Индиях и церковные советы в Мексике как местные законодательные органы. Создание и управление системой приходов были обязанностями епископов, и, по мере того как епархии заселялись и становились все более организованными, епископы начали создавать новые приходы в христианских районах и ставить во главе них священников не из монашеских орденов. Однако монахи в добавление к своей деятельности по христианизации местного населения также выполняли обязанности приходских священников среди индейцев. По мере развития колоний и увеличения числа христиан изначальные первопроходческие миссии превратились в doctrinas – приходы во всех отношениях, кроме названия, хотя многие из них охватывали территории гораздо большие, чем было необходимо для отправления функций приходского священника. Опираясь на папскую привилегию и королевскую благосклонность, монахи могли, если хотели, не обращать внимания или игнорировать полномочия епископов. Они использовали свое привилегированное положение, чтобы всеми возможными средствами противостоять созданию новых приходов и введению в должности немонашеского духовенства, представителей которого они считали неподходящими как по характеру, так и по подготовке для принятия на себя духовного руководства новообращенными индейцами.

Первые разногласия возникли по поводу выплаты десятины. С момента своего появления в Индиях монахи настаивали на том, чтобы индейцев не облагали десятиной, чтобы вера казалась им привилегией, а не бременем. Епископы подчеркивали, что система епархий и приходов не может существовать без уплаты десятины. Это был вопрос для Patronato, и указы 1533, 1534 и 1544 годов поддержали религию: индейцам было приказано платить. Монахи воспротивились и побуждали индейцев в своих приходах оказывать сопротивление, так что на протяжении нескольких лет во многих районах десятину нельзя было собрать. Подозревали, что это сопротивление в меньшей степени возникло как возражение против самой десятины, а в большей – из желания не допустить в эту сферу немонашеское духовенство.

Три фактора в этой ситуации долгое время удерживали епископов от согласованных действий с целью взять миссии под свой действенный контроль: явная поддержка орденов первыми двумя вице-королями Новой Испании; тот факт, что многие епископы сами были членами нищенствующих орденов; и нехватка немонашеского духовенства. Тем не менее корона, как покровительница, не могла бесконечно терпеть непримиримый раскол между двумя ветвями духовенства, особенно ввиду принятого Тридентским собором[60] решения о том, что ни один церковнослужитель не может иметь власть над мирянами в плане врачевания душ, если он не подчиняется власти епископа. В Перу это решение было приведено в исполнение без особых трудностей. В Новой Испании оно встретило сопротивление. Филипп II был вынужден указать на невозможность укомплектовать большую часть существующих там приходов священниками не-монашеского толка и обратился к папе римскому Пию V издать новую буллу Exponi nubis fecisti, которая в 1567 году подтвердила привилегии, дарованные Адрианом VI. Однако эти привилегии могли быть аннулированы правом на представление кандидатов на церковные должности согласно Patronato. В 1574 году корона наконец встала на сторону епископов. Cédula (свидетельство, документ) того года дала каждому епископу, одобренному вице-королем как вице-покровителем, всю власть над монахами в своей епархии, их передвижениями и представлением в приходах. Еще тремя годами раньше административная и функциональная структура святой инквизиции была распространена на Индии. Эта грозная сила была озабочена главным образом искоренением ереси и надзором за значительными массами евреев и conversos (новобращенные), которые приехали в Индии. Она также была мощным дисциплинарным инструментом среди духовенства; в частности, она очень помогала епископам, ужесточая дисциплину и поддерживая стандарты поведения среди немонашеского духовенства. Утверждение монахов, что только они могут помогать индейцам, становилось все труднее подкреплять. В конечном счете указ 1583 года постановил, что всюду, где возможно, в приходах должны быть представлены предпочтительнее священнослужители немонашеского толка, а не монахи. В то время в Новой Испании работали около 500 священников-немонахов.

В 1570 году закончился великий век миссионерской деятельности в Новой Испании. Когда их особые привилегии были ограничены, а сфера деятельности все более сужалась, монахи встали перед выбором: удалиться в свои монастыри и заниматься рутинными приходскими обязанностями под дисциплинирующей властью епископа до тех пор, пока им на замену не найдутся священники немонашеского толка, или уезжать на периферию колониального мира и основывать там новые миссии. Их тяжелое положение нельзя было целиком отнести на счет ссор с епископами и королевских законов – это были сопутствующие симптомы, а не основополагающие причины упадка деятельности орденов нищенствующих монахов. К 1570 году их первые фанатики уже умерли, а воодушевление и пыл первых дней во многом поугасли. Письма Мендиеты – автора Historia eclesiástica Indiana и других выдающихся францисканцев полны жалоб не только на преследования со стороны епископов, но и на равнодушие и хаос в провинциях. Попечители слагали с себя полномочия и просили о возвращении в Испанию; число приезжавших в Индии новобранцев было небольшим, и они все были плохо подготовленными и невежественными; из оставшихся монахов немногие были готовы путешествовать, и никто не хотел брать на себя труд изучать местные языки. Умные францисканцы даже ставили под сомнение ценность уже проведенной работы: произведения Саагуна полны пессимизма в отношении эффективности уже осуществленных обращений индейцев в христианство. Только в надежде повысить эффективность распространения христианства он занялся изучением культуры ацтеков, что навлекло на него неудовольствие его более ортодоксального начальства. Явное ослабление строительной деятельности монахов нищенствующих орденов тоже могло быть свидетельством упадка, хотя на нее в гораздо большей степени оказала влияние катастрофическая эпидемия 1576 года и тот факт, что строительство монастырей достигло точки насыщения во многих частях Новой Испании. Правда состояла в том, что миссии нищенствующих монахов в населенных регионах исчерпали свою примитивную функцию. Подобно тому как покрытые боевыми шрамами конкистадоры сменились чиновниками и юристами в администрации Индий, так и босоногим монахам пришлось уступить место приходским священникам, как только духовное завоевание показалось прочным.

Во многих отношениях эта потеря для Новой Испании была тяжелой. Замечательные планы францисканцев вырастить священнослужителей из местного населения были забыты. Колледж в Сантьяго-Тлателолько пришел в упадок ввиду недостаточной поддержки, и в начале XVII века его здания превратились в развалины. Идея об изолированных сельскохозяйственных общинах индейцев под руководством церкви уже утратила покровителей, а вместе с нею утратилась еще одна гарантия неотчуждения индейских земель и нераспространения латифундий, находящихся в собственности испанцев. Так или иначе картина тысячелетнего христианского царства поблекла среди суровой реальности колониальной жизни.

Упадок деятельности монахов нищенствующих орденов в колонизованной Новой Испании не был, разумеется, концом миссионерства в Индиях. Ordenanzas sobre descubrimientos (законы об открытиях) в 1573 году, которые запретили вооруженные entradas, возложили ответственность за умиротворение приграничных районов, главным образом на миссионеров, а миссии монашествующего духовенства были самыми характерными для приграничных районов Индий институтами до сравнительно современной эпохи. В горнодобывающих районах Халиско развитие францисканских миссий и монастырей – в сравнительно скромных масштабах – продолжалось до конца XVII века и далее. В этом огромном горном регионе учреждение немонашеских приходов было предпринято полувеком позднее, чем в центральной части Новой Испании. В конце XVII века миссии францисканцев проникли еще дальше, растянувшись тонкой длинной цепочкой от Мехико до Калифорнии. Местность была необжитая, а многие ее обитатели – примитивные и враждебные, так что сами монахи и несколько сотен обращенных индейцев, живших при каждой миссии, должны были жить под защитой срубов и окружающих их массивных стен. В XVIII веке большинство пограничных блокгаузов были укомплектованы небольшими военными гарнизонами, или presidios.

Изначально только трем монашеским орденам было разрешено короной работать в Индиях, но в конце XVI века с одобрения Филиппа II в миссионерское поле вошли другие религиозные ордена. Из них самыми активными и успешными были иезуиты – орден с сильными связями в Испании, дисциплиной, организацией и системой подготовки, более всеобъемлющими, чем у любых их предшественников. Из всех орденов иезуиты были, вероятно, самыми учеными и интеллектуально самыми активными, и им мы обязаны почти всеми самыми лучшими отчетами о гражданской и естественной истории Индий в XVII и XVIII веках. Они были вооружены папскими привилегиями, аналогичными тем, которыми были наделены францисканцы со стороны Omnimoda; но когда они прибыли в Перу в 1569 году и получили указания от вице-короля Толедо осуществлять контроль за doctrinas там, где не было других священников, они были против на том основании, что их призвание состояло в том, чтобы работать среди язычников. Филипп II приказал им уступить, издав указ, демонстрирующий исключительно широкие привилегии лица, назначающего на должности. В конечном счете они полем своей деятельности избрали малоизвестный лесной регион в долинах верхнего течения рек Парана и Уругвай и в регионе Гуайра к востоку от Параны. Иезуитская провинция Парагвай была основана в 1607 году, а первая миссия среди индейцев-гуарани – в 1610 году. В первые сорок лет начали свою работу 48 миссий. И индейцы-гуарани, и обитатели Гуайры доброжелательно относились к жизни миссии, и главная опасность для миссий исходила не от враждебности индейцев, а от вооруженных отрядов налетчиков из Сан-Паулу, ищущих рабов для бразильских плантаций. Из первых 48 миссий жители Сан-Паулу уничтожили 26, и иезуитам пришлось обращаться за помощью к правительству Перу, чтобы вооружить своих индейцев для обороны. Миссии демонстрировали большое мужество и стойкость. В середине XVI века незадолго до изгнания иезуитов их было 30 с общей численностью индейского населения около ста тысяч человек. Их организация напоминала организацию поселений, основанных раньше Васко де Кирогой в Мичоакане. Это были пастушеские и земледельческие коммуны, в которых главное имущество, скот и плантации, находились в собственности миссии, и лишь дома и огороды – в частной собственности. Они были тщательно изолированы от внешнего мира, и индейцы, которыми управляли священники вплоть до мелочей, были знакомы лишь с теми элементами европейской культуры, которые, по мнению священников, были совместимы с их примитивным разумом. Язык гуарани был языком и богослужений, и повседневной жизни. Подобно францисканцам, которые своими проповедями помогали распространять язык науатль как язык межнационального общения в Новой Испании, иезуиты помогали распространять язык гуарани. С экономической точки зрения миссии процветали. Излишки хлопка, табака, кож и yerba mate (трава мате), пригодные для экспорта, отправлялись вниз по течению реки в Корриентес или Буэнос-Айрес с целью продажи для ордена. С общественной точки зрения они тоже, по-видимому, были достаточно удовлетворены в узких рамках дисциплины, насаждаемой священниками. Однако у них были маленькие возможности внутреннего роста; с индейцами в общинах обращались доброжелательно, но твердо, как с пожизненно второстепенными членами; они были абсолютно зависимы от руководства и инициативы священников. Когда иезуитов изгнали из владений испанской короны, изолированная утопия в джунглях рухнула.

Пограничные миссии от Техаса до Калифорнии и от Венесуэлы до Чили, несмотря на свои достижения, были периферийным явлением. Люди, охваченные их деятельностью, были относительно примитивными, а их количество – относительно небольшим. В Индиях не было никаких других возможностей, сравнимых с теми, которые предлагали странствующие монахи в Новой Испании и Перу, возможностей обращать в христианство население, достигнувшее высокого уровня культурного развития, насчитывавшее много миллионов, возможностей, за которые с готовностью ухватились в Новой Испании, запоздало и без энтузиазма – в Перу. Характер христианского общества в этих двух центральных регионах был определен главным образом благодаря деятельности обычных орденов в конце XVI века. При обращении индейцев в христиан монахи подчинялись своей собственной совести и следовали призванию, которому были посвящены их жизни; но они действовали и как посланцы короны, вооруженные привилегиями Patronato. Церковь и государство в Индиях росли в тесной и постоянной взаимосвязи, в которой каждый из них черпал силу у другого. Благодаря своей роли, которую монахи сыграли в формировании этой сложной системы, они многократно увеличили власть короны и укрепили ее как духовно, так и административно в ее отношениях с беспокойными феодальными вассалами, которые были ее самыми проблемными подданными. Они сделали даже больше: постоянно напоминали правителям Испании об их моральной ответственности – прилагать усилия к установлению порядка в обществе в Индиях, который должен был быть справедливым и терпимым к завоевателям и завоеванным в равной степени.

Глава 9. Управление обществом

Испанское общество в Новом Свете не включало крестьян и фактически людей ручного труда. Во всех доиндустриальных обществах община, управляемая военной кастой, склонна не принимать в расчет общественную и этическую ценность ручного труда, и испанцы в Новом Свете демонстрировали это предубеждение в крайней форме. В их число входили поселенцы – encomenderos и их последователи, владельцы скотоводческих ферм и рудников – класс вооруженных подданных, обладавших огромными привилегиями и в некоторых случаях – в рамках одного поколения колонистов – значительным богатством; духовенство, многочисленное по отношению к общему числу испанцев, но являвшееся лишь каплей в океане индейского населения; значительный и быстро растущий чиновничий аппарат вместе с юристами, нотариусами и разнообразными клерками; небольшое число торговцев, владельцев магазинов и ремесленников в основном в немногих крупных городах. Новая испанская экономика в Индиях зависела от старой индейской экономики в отношении большей части продовольствия, особенно зерна, овощей и птицы – продукции, производимой главным образом индейцами, и рабочих рук, так как, за исключением островов и нескольких регионов на карибском побережье, ввоз африканских рабов был слишком мал, чтобы иметь значение. Без труда индейцев испанская община не могла существовать. Однако большинство индейцев, знакомых с жизнью в коммуне и совместным ведением сельского хозяйства, с неохотой трудились на посторонних работодателей. И по причине своего положения новообращенных христиан, своего относительно беззащитного состояния и в силу неоднократных заявлений королевской власти они имели особые претензии к короне на защиту. Проводники королевского патернализма должны были, как ожидалось от них, защищать личную свободу индейцев, не отвергая справедливые претензии достойных завоевателей и колонистов; обеспечивать приток достаточного количества рабочих рук для испанских поселений, при этом защищая индейцев и их земельные владения, что освобождало их от необходимости работать за жалованье; и больше всего охранять и увеличивать доходы, которые извлекала корона из Индий и от которых на протяжении XVI века она становилась все более и более зависима. Естественно, эти объекты королевской политики конфликтовали. Ежегодно корона получала от отдельных людей или групп людей сотни прошений о милостях, которые во многих случаях могли быть оказаны только за счет чьих-то интересов. Ответами на них могли быть только ДА или НЕТ, но, давая любой ответ, корона – источник справедливости – подразумевала общие руководящие принципы общественной организации. Десятки сообщений, жалоб и рекомендаций от духовенства, чиновничества и муниципальных властей поступали с прибытием каждой флотилии, подсказывая со всех мыслимых точек зрения, каковы должны быть эти принципы. Корона старалась выбрать и решить и сделать свои решения понятными в нескончаемом потоке законов. Ничто в истории Индий не производит большего впечатления, чем этот огромный массив «писаных законов», которые в 1680 году были собраны, расставлены приблизительно в порядке появления и опубликованы как Recopilación de los leyes de las Indias (Свод законов Индий). Многие указы касались конкретных дел, и системность в них найти трудно. Однако время от времени корона издавала общие законодательные акты для Индий в целом. Эти общие декреты или кодексы были серьезными и сознательными попытками примирить конфликтующие интересы. В них можно проследить – со многими колебаниями и противоречиями – развитие сознательной официальной политики в управлении колониальным обществом.

Почти в каждом испанском законодательном акте, касающемся обращения с индейцами, утверждалось, что индейцы – свободные люди. В Индиях были рабы, разумеется, и не только африканцы, привезенные в качестве рабов, но и индейцы, захваченные в плен во время бунта и обращенные в рабство в качестве наказания; но последние были исключениями. Обычно считалось, что статус индейца под властью Испании – «юридически свободный», и это важно для понимания того, что в испанском законодательстве означало слово «свободный» в этом контексте. Оно означало свободу передвижения, смены места жительства по его желанию, свободу владеть собственностью (за исключением такого имущества, как лошади и огнестрельное оружие, по причине и безопасности, и социального «уровня»); свободу возбуждать иск и быть ответчиком в суде (подчиненную правилам, определяющим различную ценность свидетельских показаний людей, принадлежащих к разным классам) и неограниченный доступ к соответствующим судам; свободу выбирать себе занятие в жизни, менять его и своего работодателя. Безусловно, это слово не означало свободу исповедовать ошибочную религию, как только им была открыта истинная религия (хотя епископы обращались с индейцами гораздо снисходительнее в этом отношении, чем с испанцами, и у святой инквизиции в XVI веке не было над ними власти). А также – и это был самый важный момент – свобода не означала свободу не работать, быть предоставленным самому себе, не делать никакого вклада в благосостояние общества и доходы короны. Король защищал своих подданных, отправлял среди них правосудие, защищал их права согласно их общественному положению. В обмен на это его феодальный вассал – encomendero должен был служить в армии, церковнослужитель – проповедовать и молиться; крестьянин-индеец – работать и обеспечивать других плодами своего труда. Короче, свобода индейца в том смысле, в котором испанские законодатели использовали это слово, означала mutatis mutandis (с соответствующими изменениями) ту свободу, которую имел юридически свободный крестьянин в Испании, свободу в контексте общества в целом, к которому он принадлежал и по отношению к которому должен был выполнять соответствующие обязательства, как устанавливала традиция.

Всего через несколько лет после возникновения первого поселения на Эспаньоле путем жалоб и прошений колонистов корона была поставлена в известность о трудности применять испанские понятия общественного порядка к людям, которые обычно жили в «праздности», если можно так выразиться, вели примитивное, скудное существование, обеспечивая себя сельскохозяйственным трудом, охотой и рыболовством. В этих обстоятельствах принуждение с целью заставить аборигенов выполнять разумный объем работы в интересах общества не считалось несовместимым с их статусом свободных людей. Обязательный труд того или иного рода был широко распространен в Европе, и тех, от кого требовался этот труд, не путали с рабами. Указания, данные Овандо как губернатору, иллюстрируют этот вопрос. Получив назначение, он должен был провозгласить индейцам, что они свободные люди и могут перемещаться по острову по своему желанию. Они должны были платить дань, как это делают все подданные короля. Их нельзя было заставлять работать только на короля ни на мытье золота, ни на общественных работах; ни один испанец не мог ограбить или причинить им вред. Через несколько месяцев после своего приезда Овандо сообщил, что, когда индейцам сказали, что они свободные люди, они убежали в заросли и оставили поселения без пищи и рабочих рук. Его полномочия к принуждению соответственно были укреплены в новой серии указаний, посланных ему в 1503 году: индейцев следовало заставить селиться организованно в деревнях; каждая деревня должна была находиться под защитой покровителя-испанца, который обязан был обеспечить деревне школу и священника; для удобства работы по найму деревни следовало располагать вблизи «рудников», то есть рядом с золотоносными реками; индейцам можно было приказать работать в случае необходимости не только на «рудниках», но и на строительстве, и в поле, и не только на корону, но и на частных работодателей. Периоды работы по найму должны были быть умеренными, а заработки – справедливыми; в добавление к своей занятости каждый индеец должен был иметь дом и надел земли, который он не мог отчуждать; смешанные браки между испанцами и индианками следовало поощрять; и во всех случаях с индейцами следовало обращаться «как со свободными людьми, ибо таковы они и есть».

Нечего и говорить, что эти инструкции полностью противоречили обычаю индейцев-таино, и неразвитое колониальное правительство не обладало властью претворить их в действие. Овандо истолковал их как разрешение расширить временно repartimiento времен Колумба: поделить все мужское население Эспаньолы на группы приблизительно по 100 человек или численностью кратной ста, дав этому название и юридическую форму (с которой как comendador Алька́нтары он, вероятно, был знаком в Испании) encomienda. Каждая группа индейцев была приписана к испанцу, который, – руководствуясь обязанностями и ограничениями, изложенными в инструкции, – мог использовать их труд по своему выбору. Институту encomienda в этой первой незрелой форме Фердинанд как регент Кастилии дал свое юридическое одобрение в указе от 1509 года, который предусматривал, что по завершении любого нового завоевания adelantado, или губернатор, может поделить аборигенов завоеванной территории среди завоевателей.

Encomienda времен Овандо нарушала юридическую свободу индейцев в том, что вместо того, чтобы возложить на них общую обязанность работать (что считалось совместимым со свободой), она ставила их в постоянную личную зависимость от отдельных испанцев. Поэтому она вызывала серьезные принципиальные возражения. Однако более очевидными и непосредственными последствиями были человеческие страдания, которые могли быть вызваны такой безграничной – так как неконтролируемой – зависимостью. Испанские поселенцы сами переживали большие трудности. Многие из них умерли вскоре после прибытия на Эспаньолу. Энергия оставшихся в живых была сконцентрирована главным образом на жадных поисках золота, но им тоже надо было поддерживать свою жизнь: находить пропитание, строить себе пригодные жилища. Между их возбуждением от золотой лихорадки и отчаянной борьбой за выживание в их разуме не было места для сопереживания или чувства ответственности. Они испытывали только яростное раздражение по отношению к непрактичным, ненадежным дикарям, которые не имели понятия о постоянной работе, вечно убегали в леса или непредсказуемо умирали. Индейцы действительно умирали в огромных количествах, так что их хозяева, чтобы продолжать производство золота, преследовали и пороли оставшихся в живых индейцев, чтобы получить от них последнюю унцию их труда, прежде чем они умрут. Это были преступления, которые ужасали миссионеров-доминиканцев, прибывших из Испании на Эспаньолу в 1510 году. Из многих причин сокращения численности индейского населения некоторые – разрушение их общества, убийства детей, отчаяние – были непонятны для европейцев; другие – голод и чума – были божественными актами, знакомым и неизбежным жребием многих людей в Испании и других местах. Миссионерам нечего было сказать по этому поводу. Их негодование было обращено на ужасы, которые они считали предотвратимыми, – порка кнутом, порабощение и институт encomienda, который делал их возможными.

Первое открытое нападение на эту систему было осуществлено в 1511 году в ряде негодующих проповедей, прочитанных в Санто-Доминго испанцем-доминиканцем Антонио де Монтесиносом, за которыми последовал отказ в причастии некоторым encomenderos. Эти проповеди возбудили сильное волнение на Эспаньоле, а когда о них стало известно в Испании, вызвали серьезное недовольство в ее официальных кругах. Вице-король Диего Колумб получил приказ положить конец дальнейшим публичным обсуждениям этой темы миссионерами. Монтесинос поспешно отправился в Испанию в надежде убедить советников короля в серьезности ситуации. В этом он, очевидно, преуспел; как было принято при публичном обсуждении вопросов такого рода, корона назначила комиссию, члены которой были и церковнослужителями, и чиновниками, с целью изучить сделанные голословные утверждения и предложить план реформы. Результатом их обсуждений была публикация в конце 1512 года Бургосских законов – первого свода законов, определяющего статус аборигенов и обращение с ними в Испанских Индиях. Encomienda и система принудительного труда были сохранены, за исключением того, что право поручать индейцев покровительству феодала (в котором было отказано вице-королю в 1511 году) теперь принадлежало исключительно короне. Каждый мужчина-индеец должен был проводить девять месяцев в году на службе у испанцев, и одна треть всей рабочей силы должна была использоваться в добыче золота. С другой стороны, легализуя принудительный труд, законодатели попытались ограничить связанные с ним злоупотребления. В кодексе содержался категоричный и подробный регламент, определяющий часы работы, жилищные условия, одежду, питание и обучение рабочих-индейцев. За исключением подробностей, эти два раздела кодекса содержали мало новшеств. Первым новшеством была уступка колониальной экономической необходимости и потребности в доходах, вторым – уступка совести и человеческому давлению. Главное новшество в кодексе касалось понимания свободы индейцев. Законодатели приняли свободу индейцев как принцип, но решили, что большинство индейцев на практике не способны воспользоваться своей свободой. Было сделано различие между теми, кто мог это сделать, и теми – большинством, – которые не могли; способные воспользоваться своей свободой индейцы были готовы стать христианами и перенять европейский образ жизни, им в определенных границах можно было доверить управлять самими собой. Эти Indios capaces должны были быть «освобождены» и стать свободными, очевидно от системы encomienda, так как, будучи цивилизованными, они должны были добровольно принять необходимость иметь постоянную занятость, приносящую заработок. Таких индейцев следовало собирать в деревнях, чтобы ими руководили их собственные вожди, находившиеся под надзором испанских священников и чиновников. Encomenderos, утратившие их труд, должны были получать компенсацию из доходов с уплаченных ими податей. Чтобы увеличить число Indios capaces, следовало отбирать умных индейцев для обучения профессии учителя, а сыновей вождей должны были учить, помимо других вещей, латыни.

Бургосские законы с их любопытной смесью наивности и цинизма, естественно, оказались горьким разочарованием для инициативной группы доминиканцев, а попытки претворить их в жизнь – насколько какие-то попытки предпринимались – приносили еще большее разочарование. В 1514 году были присланы уполномоченные, чтобы проверить, как распределяются индейцы от имени короны, но единственным результатом их деятельности было запрещение нескольких случаев передачи большого числа индейцев отсутствующим encomenderos – королевскому секретарю Кончильосу и его арагонским друзьям при дворе, которые нанимали колониальных посредников с целью присматривать за тем, чтобы их индейцы продолжали работать на мытье золота. Однако смерть Фердинанда, регентство Хименеса и уход в тень Фонсеки и Кончильоса привели к изменению отношения при дворе. Власть Монтесиноса перешла к грозному Лас Касасу, которому в 1516 году удалось заручиться сочувствием регента. Диего Колумб отсутствовал и был занят тяжбой в Испании по поводу своих наследных прав. Хименес воспользовался этим, чтобы послать на Эспаньолу комиссию из трех монахов-иеронимитов с целью принятия в свои руки управления островом, проведения в жизнь Бургосских законов, в особенности положений о защите индейцев, и составления отчета о политике в отношении местного населения в целом. Прибытие этого триумвирата в конце 1516 года вызвало всеобщую тревогу среди колонистов, но от их миссии был небольшой прок. Они отменили encomiendas, которые были подарены отсутствующим испанцам, но их старательные усилия собрать «способных» индейцев в свободных деревнях потерпели неудачу; индейцы убегали, как и раньше. В своих отчетах иеронимиты подтвердили, что колония не могла выжить без принудительного труда. Их главные позитивные рекомендации касались эмиграции испанских фермеров, которую следовало поощрять, обеспечивая их семенами и орудиями труда; и – со многими опасениями – ввоза в Индии рабов-негров, чтобы снять часть трудового бремени с индейцев. Испанские плантаторы – многие из них с Канарских островов – и рабы-негры действительно вскоре стали основной частью населения Антильских островов по мере вымирания индейцев. В 1520 году Диего Колумб добился удовлетворения части – но не всех – своих притязаний и возвратился к своим обязанностям по управлению островом. Лас Касас, горько разочаровавшись в Эспаньоле, уехал в Испанию и в 1521 году начал свой собственный общественный эксперимент по основанию поселения на побережье Венесуэлы – общины испанских фермеров и ремесленников, живших простой христианской жизнью под руководством священников и обеспечивавших себя своим собственным трудом, не прибегая к принудительному труду. Целью этого предприятия было обращение в христианство силой примера. Оно провалилось точно так же, как и план создания свободных деревень на Эспаньоле; поселенцы были вырезаны местными индейцами. Дух даже Лас Касаса был сломлен какое-то время этим несчастьем. Он надел рясу доминиканца и удалился в монастырь в Санто-Доминго, где и жил в уединении последующие восемь лет.

Однако между крушением иллюзий на Эспаньоле и резней в Кумане Лас Касас и другие доминиканцы при дворе добились одного важного успеха. Они склонили на свою сторону молодого короля Карла[61] и надолго внушили ему неодобрительное отношение к системе encomienda с ее феодальным подтекстом и возможностями злоупотреблений. Эти сильные подозрение и неприязнь, разделяемые многими советниками Карла, влияли на официальную политику в отношении местного населения Индий на протяжении всего его царствования. Среди многих причин страданий индейцев encomienda была выделена – ошибочно – как главная и самая серьезная. Совет по делам Индий вскоре был поставлен в известность об уникальной эффективности ecomienda как средстве колонизации, но его члены считали ее – в лучшем случае – временной мерой, которая будет заменена на абсолютно официальную администрацию, когда испанские поселения будут в безопасности. Снова и снова они устраивали законодательные и административные атаки на этот институт, которые чиновники встречали вялым неисполнением, а encomenderos – резкими протестами, мрачными предсказаниями о запустении поселений, потере доходов, всеобщем хаосе и несчастьях, а иногда – вооруженным восстанием. Встревоженный такими демонстрациями недовольства, Совет по делам Индий шел на попятную, возвращал encomenderos некоторые их привилегии, уклончиво реагировал на другие привилегии, иногда даже шел на дальнейшие уступки. В то же время королевскую совесть успокаивали все более строгими правилами, направленными против злоупотреблений. Эти повторяющиеся кратковременные колебания королевской политики сбивают историка с толку и были чрезвычайно тревожными для колонистов, но общая тенденция на протяжении всего правления короля была последовательная – определить права encomenderos над их индейцами во все более строгой формулировке. В ходе этого процесса институт encomienda хотя и не был официально упразднен – правительство никогда не было достаточно решительным для этого, – но сильно изменился и утратил во многом свое первоначальное значение. Однако он был пополнен и в конечном счете заменен другими системами эксплуатации, экономически более эффективными, но с точки зрения общества не менее деспотическими.

Encomiendas в Новой Испании, созданные среди многочисленных, сильных и оседлых народов, были гораздо более прибыльными и менее тираническими, чем на островах, но они были не менее отвратительными для Карла V и его советников. Подозрительность, с которой относились к Кортесу при дворе на протяжении всей его активной деятельности, возникла во многом из-за того, что он выделял encomiendas в Новой Испании, не обладая на то соответствующей властью. В 1523 году ему было приказано отменить эти свои дары и больше этого не делать. Он обжаловал этот приказ и отложил его выполнение, объяснив – правдиво, – что без encomiendas завоевание проводить невозможно. Его объяснение подтвердил ряд негодующих петиций от его сторонников. В нескольких указах общего характера, вышедших в Гранаде в 1526 году и уточненных в 1528 и 1529 годах, правительство неохотно уступило: если это необходимо для обращения индейцев в христианскую веру, их можно распределять по encomiendas «как свободных людей». Их нельзя было ограбить, с ними нельзя было дурно обращаться и отдавать внаем третьей стороне. Дань, взимаемая с них, должна была быть разумной, а их труд – оплаченным. Вверенных покровительству феодала индейцев нельзя было использовать на рудниках или заставлять переносить грузы. До завоевания почти все наземные перевозки осуществлялись на человеческих спинах, но испанские чиновники и служители церкви, незнакомые с такой практикой, были потрясены зрелищем идущих мелкими шажками tamemes, удерживающих свои огромные грузы на плечах. Точно так же бывают шокированы европейцы, когда видят, как кули тянут повозки-рикши. Им не нравилось унижение человеческого достоинства, и решение им было известно. Подобно тому как в наши дни рикши могут быть на буксире у велосипедов, так и индейцы-носильщики со временем были заменены на мулов. Что же касается горных работ, то их могли выполнять рабы, либо захваченные при подавлении бунта, либо купленные у индейских вождей или привезенные издалека. Такой тяжкий труд был не для «свободных людей».

Перепалки 1523–1529 годов хорошо иллюстрируют неопределенное положение колонии, которая не могла быть из года в год уверена в своих трудовых ресурсах. Работа с целью получения жалованья для индейцев была новым занятием, изначально непривлекательным. Encomienda была единственным законным средством, с помощью которого отдельные поселенцы могли оказывать давление, чтобы обеспечить себе рабочую силу, необходимую им для построения общества европейского типа. Корона могла – по крайней мере, в теории – упразднить всю систему в любое время одним росчерком пера. Даже тогда, когда encomienda пользовалась поддержкой закона, контроль за трудовым процессом, который он давал, был слишком кратким и непостоянным, чтобы удовлетворять колонистов. Продолжительность существования грантов encomienda никогда не была четко определена. Некоторые острова выделялись в пользование на короткие периоды, три года, и решимость колонистов извлечь из них максимальную пользу за это время была причиной многих случаев безжалостных зверств. Никаких временных рамок при выделении земель Кортесом установлено не было; обычно считалось, что они выделяются пожизненно, и было бы чрезвычайно трудно на практике лишить людей, их получивших, права на владение ими, пока они были живы. Encomenderos неоднократно настоятельно требовали принятия закона, делающего их владения наследуемыми и бессрочными, как mayorazgos – майораты, которые были легализованы в Испании законами Торо и которые быстро завоевали популярность среди тамошних владельцев собственности. Кортес в своих депешах просил о введении бессрочных encomiendas, и, что любопытно, то же самое делали и Сумаррага, который был официальным защитником индейцев в Новой Испании, и епископ Мехико. Оба они правдоподобно доказывали, что бессрочность будет гарантией общественной стабильности и экономического развития и будет стимулировать среди encomenderos чувство отеческой ответственности за своих индейцев. Естественно, этим доводам противились испанские поселенцы, у которых не было encomiendas и которые надеялись, что наступит их очередь их получать, и корона, которая хотела сохранить свой контроль над процессом раздачи encomiendas, даже если она не могла на деле упразднить их.

Когда в 1528 году была создана аудиенция Новой Испании, среди инструкций, полученных ее членами, было проведение переписи индейского населения, которая должна была служить основой для перераспределения encomiendas, чтобы они могли стать передаваемыми по наследству. Эта задача выходила за рамки возможностей колониальной администрации; Нуньо де Гусман и его коллеги были слишком заняты тем, что вили свои собственные гнезда, создавая encomiendas для себя и продолжая травлю Кортеса, чтобы даже пытаться провести эту перепись. К моменту их увольнения и замены новыми судьями в 1530 году политика снова изменилась, в основном в результате сообщений Сумарраги о жестокостях, которым попустительствовал Нуньо. Другая королевская комиссия, заседавшая в Барселоне, заново рассмотрела вопрос об encomiendas и высказалась против них. Вторая аудиенция в 1530 году была проинструктирована соответственно – хотя эти указания не были сделаны достоянием гласности – заняться отзывом encomiendas короной, начиная с новых грантов, недавно выделенных Нуньо де Гусманом, с расчетом постепенно уничтожить этот институт. Индейцы, принадлежавшие короне, и в конечном счете все индейцы должны были быть вверены административной заботе региональных чиновников corregidores – это было первое упоминание таких важных чиновников в законе о местных жителях. Налеты с целью захвата рабов в приграничных районах и намеренные провокации восстаний с целью оправдать порабощение людей должны были быть прекращены.

Новые oidores делали осторожные шаги для выполнения полученных ими инструкций, которые, естественно, провоцировали противодействие и протесты. Так что, как и большинство колониальных чиновников, они в конечном счете пришли к заключению, что их задание безнадежно, и этот проект был снова заброшен. Указания, данные Антонио де Мендосе, который приехал в Новую Испанию в 1535 году в качестве первого вице-короля, ознаменовали возвращение encomienda под покровительство королевской власти, а общая законодательная система в тот год сделала еще одну важную уступку: encomienda могла после смерти ее обладателя быть унаследована второй раз пожизненно при условии, что наследник выполнял или платил кому-нибудь за исполнение воинской обязанности. Сам Мендоса был недвусмысленно уполномочен вверить индейцев покровительству феодалов. Это изменение политики важным образом совпало с основанием Лимы и открытием еще одного богатого и населенного континентального региона для эксплуатации Испанией. Эти уступки были сделаны, очевидно, с целью привлечь больше поселенцев в Индии. Encomiendas распространились на многонаселенных территориях Перу так же быстро, как и в Новой Испании, и этот институт, как казалось его бенефициарам, был наконец принят в их обществе на постоянной основе.

Чтобы император видел ситуацию в таком свете, было в высшей степени маловероятно. Габсбургские настойчивость, упорное цепляние за привилегии и принципы, несомненно, должны были вернуть все к стандартной традиционной политике. События начала 1540-х годов показали, насколько сильно креольское общество уже отличалось от общества метрополии – Испании. Лидеры колонистов не знали движущих сил политики Испании, равно как и испанские государственные деятели не знали реалий жизни в колониях. Колониальный кодекс 1542 года, известный как Новые законы Индий, с его радикальным ограничением привилегий поселенцев, и ужасал, и удивлял тех, против которых он был направлен, так как в Индиях никто никого не предупредил о смене политики. Однако в Испании признаки, указывающие на перемены, накапливались по крайней мере пять лет. Витория, читавший лекции в университете в Саламанке, подвергал волну испанских переселенцев в Индиях уничтожающему анализу. Папа Павел III в 1537 году поддался на уговоры миссионеров-доминиканцев издать несколько булл об Индиях. Из них булла Veritas ipsa представляла собой суровое осуждение рабства в Индиях, Sublimis Deus осуждала как ересь ту точку зрения, что индейцы не наделены разумом и не способны принять христианскую веру. Император действительно возражал на основании Patronato против распространения этих булл в Индиях, но не отрекся от принципов, которые они провозглашали, и Лас Касас и его друзья успели распространить сотни их экземпляров, прежде чем королевский запрет мог возыметь свое действие. Лас Касас сам, всегда будучи в центре полемики и обладая репутацией, которая чрезвычайно укрепилась благодаря успешному выполнению миссии в высокогорной Гватемале, возвратился в Испанию в 1539 году и был одним из специалистов, к которому регулярно обращались за консультациями на протяжении последующих трех лет из Совета по делам Индий, который заседал в Вальядолиде и составлял новый свод законов. Наконец, – и это, наверное, самое важное – сообщения о насилии и анархии, которые последовали за завоеванием Перу, были восприняты императором с сильным беспокойством и убедили его в необходимости разработки всеобъемлющего закона и принятия решительных мер с целью упрочения королевской власти.

Новые законы образовали всесторонний свод законов – первый полный и адекватный кодекс – для управления всеми провинциями Индий. В целом они не были революционными и представляли традиционную политику короны. Большинство их положений должным образом вступило в силу и в конечном счете было включено в Recopilación de Leyes (свод законов). Из 54 статей кодекса 23 касались политики по отношению к местному населению, и из них лишь четыре были по-настоящему спорными – четыре закона, в которых говорилось об encomiendas и рабстве. После многих лет увиливаний и уклонений от прямого ответа сражение между короной и поселенцами по этим важнейшим вопросам теперь должно было вестись серьезно. Статьи 31 и 35 на самом деле отменяли encomienda. Некоторые владения должны были быть аннулированы немедленно, в частности те, которые находились во владении чиновников и юридических лиц, таких как городские советы или монастыри, а также отдельных людей, которые принимали участие в недавних беспорядках в Перу. Эта последняя статья – если ее строго истолковывать – лишила бы собственности почти каждого encomendero в Перу. Все другие encomiendas должны были существовать до смерти их обладателей, а затем перейти к короне. Аналогично на протяжении одного поколения должно было исчезнуть рабство индейцев. Индейские женщины и дети, удерживавшиеся в рабстве, должны были быть освобождены немедленно. Рабы-мужчины, которые стали ими по законной причине, такой как захват в плен во время восстания, должны были оставаться ими, но все остальные должны были быть освобождены, и бремя предоставления доказательств было возложено на рабовладельцев. Ни один индеец ни по какой причине не должен был становиться рабом в будущем.

Время для распространения такого свода законов было особенно неудачным. В Новой Испании система encomienda недавно прошла суровую проверку на организацию обороны. Миштонское восстание 1540–1541 годов, начавшееся среди полупокоренных племен в Халиско, распространилось на всю Новую Испанию и серьезно угрожало правлению там испанцев. Encomenderos обоих королевств были призваны на помощь вместе со своими людьми под личное командование вице-короля. Восстание было подавлено путем ведения тяжелых военных действий в горах, в которых погибло некоторое количество испанцев, включая знаменитого Альварадо[62]. Encomenderos Новой Испании не хотели лишаться наград за храбрость и верность. В Перу распределение encomiendas среди завоевателей едва закончилось. Еще не так давно encomenderos были больше озабочены тем, чтобы перерезать друг другу глотки, нежели войной с индейцами. Но Инка Манко Капак-второй был все еще в бегах. Новая война либо между испанцами, либо против индейских повстанцев могла разразиться в любое время. Мужчины спали, держа под рукой оружие, и могли использовать его против правительства, которое хотело отнять у них их средства к существованию.

Совет по делам Индий по опыту знал, что когда колониальные чиновники получают распоряжение проводить в жизнь непопулярные законодательные акты, они склонны выжидать и находить отговорки для уклонения от исполнения. Чтобы обеспечить проведение в жизнь законов в такой критической ситуации, в 1544 году они отправили специальных эмиссаров в каждый из главных центров, где находились правительства колоний, с полномочиями сместить с занимаемых должностей неподчиняющихся или коррумпированных чиновников. В Новой Испании visitador (инспектор) Тельо де Сандовал имел здравый смысл и проконсультировался с Мендосой, который быстро убедил его в опасности ситуации. Он согласился отложить проведение расследования, и ответы на его вопросы представителей всех классов испанцев, включая миссионерское духовенство, продемонстрировали поразительное единогласие. Повиновение особенно доминиканцев дает яркое впечатление о страхах испанской общины, насчитывавшей всего несколько тысяч человек, окруженной индейцами, которые почти совершенно потеряли страх перед оружием европейцев, набивались до отказа в испанские поселения и реально контролировали большую часть поставок продовольствия колонии. Все истцы сходились на том, что без encomiendas поселенцы разбегутся или умрут с голода. В Перу события развивались по совершенно другому пути. Там не существовало никакой постоянной королевской администрации. Был назначен первый вице-король и создана audiencia Лимы на этот раз с четким приказом претворять в жизнь Новые законы. Слепая приверженность Бласко Нуньеса полученным указаниям, как мы уже видели, спровоцировала вооруженное восстание Гонсало Писарро, в котором был убит сам вице-король. Это было первое крупное открытое восстание испанцев в Новом Свете. Ответ на него мог быть только один: безжалостное подавление и казнь его руководителей. Военное искусство Педро де ла Гаска, а также страхи и раздоры среди восставших сделали это возможным в 1548 году. Тем временем сам факт восстания укрепил решимость короны осуществить свою волю. Вместо того чтобы отозвать свои непопулярные указы ввиду оказанного сопротивления, как это было в предыдущих случаях, Совет по делам Индий стал искать тот минимум уступок, чтобы Новые законы можно было претворить в жизнь, не принося в жертву никакие основные принципы. Результаты были воплощены в ряде указов 1545–1549 годов. Законы о рабстве индейцев должны были остаться и были приведены в исполнение в течение последующих нескольких лет, по крайней мере в Новой Испании и Гватемале. Encomiendas, с другой стороны, снова были разрешены, но с существенной разницей: encomenderos должны были получить право только на подати своих индейцев, которые в то время обычно принимали форму традиционно установленного количества кукурузы, домашней птицы, хлопковых тканей или какао. Им было запрещено требовать от индейцев любой труд или заявлять свои права на какую-либо власть. Таким образом сохранялись главные принципы личной свободы индейцев и непосредственной власти короны над ними, в то время как «старым завоевателям» и их потомкам был обеспечен доход с учетом их прошлых заслуг и нынешней воинской обязанности. Такое положение дел с незначительными изменениями существовало много лет. В пожизненном наследовании encomienda – хотя о нем часто просили – постоянно отказывали. Только в редких и особых случаях делались исключения. Две дочери Монтесумы получили индейские города в бессрочное пользование в качестве encomienda, но титул маркиза у Кортеса был единственной бессрочной наследуемой encomienda, которую когда-либо даровали испанцу в Индиях.

Уступки были сделаны: в Новой Испании третье пожизненное владение encomienda было разрешено в 1555 году, а четвертое – в 1607 году. В Перу правилом было два пожизненных владения encomienda вплоть до 1629 года, когда третье было разрешено в обмен на денежные выплаты. Encomiendas иногда перераспределялись, особенно в Перу, но чаще всего их конфисковывали, и тогда ими управляли corregidores (начальники округов) от имени короны. В 1550-х и 1560-х годах правительства вице-королей прилагали существенные усилия посредством подробных visitas (поездки, инспекции) судей audiencia определить сумму податей, которые должны были платить все индейские города, принадлежавшие хоть короне, хоть отдельным encomenderos. Разнообразные и меняющиеся взносы натурой были заменены на фиксированные ежегодные количества кукурузы или денег, известные индейцам. Таким образом encomenderos стали классом пенсионеров, получающих – теоретически – установленный доход. На деле в результате инфляции и сокращения индейского населения их доходы неуклонно сокращались. К тому же со времен Филиппа IV (р. 1605, правил 1621–1665) они должны были платить большой, хотя и периодический налог media anata. К концу XVI века encomienda перестала быть главным фактором в экономике Индий, а к концу XVII – почти исчезла.

Настаивая на личной свободе индейцев, корона одержала значительную победу. Но, как мы уже видели, эта свобода не означала свободу не работать. Колонии не могли существовать без рабочих рук, и оставалась проблема: как заставить индейцев работать за плату. Во время обсуждения Новых законов произошли два события, которые еще больше, чем когда-либо, обострили эту проблему: обнаружение серебряных жил в Потоси и Сакатекасе, которое сильно повысило спрос на трудовые ресурсы, и катастрофическая эпидемия 1545 года (особенно в Новой Испании), которая сильно сократила эти ресурсы. Один за другим корона запретила привычные методы персонального принуждения к труду; теперь она не могла избежать применения общественного принуждения. Указ от 1549 года требовал, чтобы все неработающие индейцы, будь они данниками короны или encomenderos, предлагали себя для найма на выполнение общественных работ в своих регионах, который должен был происходить «без надоедания или нажима, за исключением самого необходимого, чтобы заставить их работать». Они должны были трудиться на работодателей по своему выбору на протяжении промежутка времени, определенного свободным контрактом, и получать заработную плату согласно шкале, установленной вице-королем или местным губернатором. Как и можно было ожидать, этот наивный указ не возымел большого непосредственного действия и, безусловно, не привлек рабочие руки на рудники. Нужна была более специфическая форма принудительного набора рабочей силы, и такая форма была найдена в системе, известной в Перу (где она была унаследована от инков) как mita, а в Новой Испании – repartimiento. По сути это была барщина. Это не было чем-то новым; ее давно использовали неофициально в каких-либо случаях, чтобы набрать работников из королевских селений на общественные работы, но в конце XVI века ее сделали постоянной, регулярной и всеобщей. Каждый индейский город или деревня через своих вождей должен был посылать определенную часть своего мужского населения на работы на определенное число недель попеременно в течение года. Набранные таким образом работники выделялись местным должностным лицом, известным как juez repartidor, на работы, для которых был разрешен труд по системе repartimiento. Общественные работы на дорогах, мостах, в общественных зданиях, а также в церквах, монастырях и больницах обычно выполнялись в первую очередь. Но добыча серебра считалась трудом на благо общества в рамках repartimiento на усмотрение колониальных властей; repartimientos могли быть разрешены на крупных производствах, таких как производство тканей и сахара, а также в поместьях и для переноски грузов. Жалованье работникам выплачивалось по расценкам, установленным колониальными властями; и, как можно было ожидать, расценки были низкими. Работодатели в привилегированных отраслях, таким образом, получали дешевую и регулярно поставляемую, но постоянно сменяющуюся рабочую силу. Индейцы были вынуждены часть года выполнять чуждую им работу в незнакомой обстановке зачастую далеко от дома; а деревенские жители теряли часть мужчин, которые могли бы трудиться на общинных полях, а тем, которые оставались дома, приходилось работать больше, чтобы прожить и удовлетворить постоянные неумолимые требования податей.

Использование рабочих рук в рамках repartimiento было привилегией, для получения которой в каждом конкретном случае требовалось специальное распоряжение властей. Такие распоряжения могли отдавать вице-короли, главные audiencias или – в Новой Испании Juzgado general de Indios – особый суд упрощенного судопроизводства, созданный после второй крупной эпидемии в 1576 году для того, чтобы заниматься делами индейцев. Обязанность сельских жителей предоставлять рабочие руки определялась теми же властями. Эти нормативы, нечасто пересматриваемые, имели тенденцию превращаться в местные традиции, такие же сложные, как и те, которые в былые времена управляли трудовой повинностью в европейских деревнях. Однако в 1609 году Совет по делам Индий сделал решительную попытку узаконить эти правила, и в том же году законодательство с небольшими изменениями осталось в силе еще приблизительно на двести лет. Количество людей, которое требовалось от каждой деревни в каждом конкретном случае, было ограничено одной седьмой частью мужского населения, а для работы на рудниках – 4 %. Повседневный труд в бригадах не годился для квалифицированного или полуквалифицированного труда на рудниках, и их владельцы были готовы платить сравнительно высокую заработную плату квалифицированным работникам-индейцам. Для тяжелой работы они предпочитали брать рабов-негров, когда им удавалось их достать. Корона поощряла это отчасти для того, чтобы облегчить бремя принудительного труда для индейцев, а отчасти для того, чтобы повысить доходы от ввозной пошлины на рабов. Бригады работников по системе repartimiento, безусловно, использовались на рудниках – рудники Потоси имели особенно зловещую репутацию «пожирателей» mitayos (работники по системе mita), – но только из-за нехватки рабов или свободных работников, получавших заработную плату. Труд по системе repartimiento был запрещен кодексом 1609 года на определенных тяжелых или вредных для здоровья работах: на сахарных заводах, в текстильных мастерских, на добыче жемчуга и работах на ручных насосах для откачивания воды из горных шахт. Эти работы предназначались, очевидно, для рабов или осужденных; хотя в XVII веке ручной насос для откачивания воды из горных шахт часто заменял ворот, приводимый в движение животными или malacate. Наём индейцев в качестве носильщиков, за исключением определенных особых обстоятельств, также был запрещен. К этому времени мулов было достаточно много, чтобы такие правила были разумными, хотя и не обязательно осуществимыми. На практике носильщики продолжали переносить грузы; в некоторых местах они это делают до сих пор. Испанские торговцы часто жаловались, что их индейские конкуренты, не стесненные сентиментальными предрассудками, продолжали нанимать носильщиков и получали благодаря этому несправедливое преимущество, но официальная точка зрения оставалась непоколебимой – против использования свободных людей в качестве вьючных животных. Сельское хозяйство и скотоводство, с другой стороны, считались очень подходящими занятиями для индейцев. Поместья, находившиеся в собственности испанцев в конце XVI века, сильно зависели от рабочих рук repartimiento. Вице-королям была дана полная свобода действий изменять легальные квоты, и, естественно, самый большой спрос на рабочие руки был в периоды проведения сельскохозяйственных работ, когда индейцы должны были работать на своих собственных землях.

Обязанность предоставлять работников была возложена не на отдельных индейцев, а на pueblo (поселок), город или деревню, где они жили. Следует помнить, что принудительный труд был не только экономически удобен для испанских поселенцев; он также считался частью цивилизующего, испанизирующего процесса. Для испанцев цивилизованная жизнь означала жизнь в городах, и насаждение систематической привычки к труду было связано в официальном понимании с созданием должным образом организованного государственного устройства для индейцев. Конечно, многие индейцы до завоевания уже жили в организованных поселениях. В этих поселениях цель колониальной политики состояла в том, чтобы привести городское управление как можно в более близкое соответствие знакомому образцу в испанских городах, заменить традиционную власть вождей, или касиков, которые зачастую были скорее блюстителями священных обрядов, чем политическими лидерами, – городскими советами испанского образца, побуждать эти советы выбирать мировых судей и констеблей, которые должны были отвечать перед местными испанскими губернаторами за сбор податей, организацию работ и поддержание мира. Для тех индейцев – в некоторых регионах их было огромное большинство, – которые жили разрозненно среди своих полей, была разработана более радикальная политика их объединения в городах или деревнях, распланированных с самого начала наподобие испанских. Нищенствующие монахи, как мы уже видели, давно уже придерживались такой политики для облегчения своей миссионерской работы. Во второй половине XVI века, когда их влияние в заселенных регионах ослабло, задачу собрать индейцев в города или деревни подхватили гражданские власти, хотя, конечно, строительство церкви и наличие священника были неотъемлемыми чертами любого нового поселения. В Перу повсеместное переселение разрозненных индейцев осуществлял вице-король Франсиско де Толедо в 1570-х годах. Самая амбициозная «конгрегация» была предпринята в Новой Испании после неоднократных тычков из Мадрида Луисом де Веласко-младшим и графом де Монтеррей в конце XVI – начале XVII века. Этот процесс охватил всю территорию колонизированной Новой Испании, в том числе Халиско. Помимо общеполитических соображений, сокращение численности населения во владениях вице-короля в результате череды эпидемий сделали концентрацию оставшегося в живых населения насущной необходимостью. Существовавшие небольшие города образовывали ядра этих «конгрегаций», в которые вливались люди, перемещенные из близлежащих деревень. Но возникали и совершенно новые деревни, которые в настоящее время являются процветающими общинами – свидетельство тщательности, с которой выбирались места их основания. Некоторые поселения были намеренно организованы – по вполне понятным причинам – вблизи поселков горняков. Переселение, безусловно, привело к огромному подъему в жизни индейцев, которых оно коснулось. Инструкции, данные уполномоченным инспекторам, запрещали им использовать силу при перемещении людей в новые населенные пункты, но большинство индейцев, придерживавшихся консервативных традиций и любивших свою землю, не хотели переезжать добровольно. Единственный рассказ об этом процессе содержится в Monarquía Indiana Торквемады. Торквемада был монахом нищенствующего ордена и недружелюбным свидетелем происходивших процессов. К его свидетельским показаниям, как и рассказу Лас Касаса поколением раньше, следует относиться с осторожностью. Но он, вероятно, был недалек от истины, когда утверждал, что индейцев вынуждали переселяться в новые дома, намеренно разрушая старые.

Надзор за индейскими общинами, старыми и новыми, и задача побуждать их членов перенимать испанские привычки, методы и формы управления были вверены региональным чиновникам, известным как corregidores. Во второй половине XVI века эти чиновники взяли на себя общественные обязанности – не военные, конечно, – которые в первые годы после завоевания были предоставлены encomenderos. Испанские законодатели были склонны предполагать – отчасти некритически, – что чиновники, получающие жалованье, будут всегда более добросовестными и эффективными проводниками королевской воли, чем просто вассалы. В условиях местного управления в Индиях это допущение не всегда соответствовало действительности. Существовали два отдельных типа corregidores. Corregidor испанского города – будь то в Испании или Индиях – был представителем королевской власти, мировым судьей и профессиональным управленцем, обладавшим значительными положением и властью. Обычно это был квалифицированный юрист. Corregidores de Indios, с другой стороны, были непрофессионалами, обычно избираемыми из числа колонистов, которые не имели encomienda или земельных владений и, следовательно, доступного источника доходов. У них не было никакой специальной подготовки для выполнения своих обязанностей. Их назначали на короткий период времени – обычно два или три года и выплачивали им небольшое жалованье, выделяемое из местных податей. Эти люди неизбежно были склонны рассматривать свою должность как личную привилегию и пользовались ею по максимуму, пока длился срок их полномочий. Corregimiento был одним из наименее эффективных и надежных институтов колониального правления. Без должного надзора он мог стать оправданием мелкой местной тирании, более тягостной, чем когда-либо была encomienda. Как мрачно объяснял Торквемада, corregidor грабил, чтобы вернуться в Испанию богачом, а касик грабил, чтобы corregidor помалкивал.

Вся система управления местным населением способствовала злоупотреблениям. Знания о том, как она действовала в Новой Испании, мы получаем главным образом из записей Juzgado general de Indios – суда суммарного производства, в котором заслушивались большинство возникавших споров. Самыми распространенными жалобами были жалобы на требования рабочих рук, выходящие за рамки закона, на corregidores, которые вымогали работников и подати для себя лично, на вождей, которые использовали свою власть, чтобы вымогать взятки или отомстить за обиду, на работодателей, которые удерживали жалованье, отнимали у индейцев их пожитки, чтобы помешать им убежать, или задерживали их на работе сверх разрешенного времени, на вторжение стад домашнего скота и птицы, принадлежавших испанцам, на поля индейцев, на периодические физические наказания. По меркам XVII века Juzgado был замечательным из-за своей доступности для индейцев-просителей и быстроты, с которой он разбирал их жалобы. Но тысячи жалоб так никогда и не дошли до него. В Перу не было Juzgado, и петиции проходили сложную и медленную процедуру audiencias. На всей территории Индий законы, предназначенные для того, чтобы смягчить влияние принудительного труда и защитить признанные интересы индейцев, утратили свою эффективность и силу ввиду недостаточного местного контроля.

Общественные злоупотребления и экономическая расточительность системы принудительного труда были прекрасно известны ответственным чиновникам и Совету Индий. Их терпели отчасти потому, что не было очевидной альтернативы, а отчасти потому, что repartimiento, как и encomienda раньше, считались временным решением проблемы, пока индейское общество не изменится на европейский лад. Для отдельного индейца единственным способом избежать чередующихся принудительных работ по repartimiento и в деревенской общине было принять денежную экономику, переехать в испанскую колонию, надеть европейское платье и стать работником, получающим заработную плату, или, если ему позволяли его ресурсы и квалификация, ремесленником или мелким капиталистом. Это, конечно, было тем, что испанские законодатели считали самым отдаленным и целесообразным исходом.

Глава 10. Обеспечение правопорядка

В XVI–XVII веках испанская корона ввела большой массив законодательных актов, управляющих отношениями между завоевателями и завоеванными в Индиях и утверждающих королевскую власть над теми и другими. Большинство этих законов были тщательно продуманы и носили благожелательный характер. Некоторые указы были образцами просвещения для своего времени. То, что они не полностью претворялись в жизнь, соответствует действительности и было неудивительно. Большинство законов XVI–XVII веков исполнялись не полностью. Однако было бы ошибкой относиться к законам Индий как к простым наставлениям. Они принимались для того, чтобы им подчинялись. Замысловатая и очень дорогостоящая управленческая машина была создана для того, чтобы обеспечить реальное подчинение им. Теперь нужно рассмотреть эффективность этой организации.

Одной из самых поразительных характерных черт испанского колониального правления в этот период была его сильная зависимость от судебных механизмов, процедур и чиновников, имевших юридическое образование. Сама Испания подавала пример в этом отношении. Постепенное развитие централизованной правовой системы было одним из самых важных факторов в объединении Испании. Законы средневековой Испании были взяты отчасти из древних законов готов – Fuero Juzgo, отчасти сформировались благодаря расширению обычного права, а отчасти были взяты из ревностно охраняемых fueros, варьирующих от образцового Fuero Real Альфонсо Мудрого[63] до различных местных fueros, дарующих особые привилегии конкретным местностям и классам людей. Начиная с XIII века гражданское право с его жестокой практикой и авторитарными принципами и церковное право – его церковный аналог – стали все больше и больше накладываться на многочисленные местные законы. Знаменитый свод законов, известный как Siete Partidas (1256–1265), нес на себе заметную печать гражданского права, хотя опирался в основном на местные fueros. Своды законов последующих веков продемонстрировали, что гражданское право постепенно получает распространение, хотя и не без противодействия. Считается, что законы Торо 1505 года знаменуют победу гражданского права в Испании. Постоянство этой победы, особенно в процедурном вопросе и правовой теории, было обеспечено огромным растущим влиянием юридических школ в испанских университетах, которые год за годом выпускали профессиональных юристов, хорошо обученных основам римского права. Однако для развития испанской юриспруденции было характерно то, что более ранние своды законов, особенно Siete Partidas, оставались в силе; в них вносили изменения, но их не заменяли более поздними компиляциями. Более того, привилегированные классы и муниципалитеты упорно цеплялись за свои древние fueros наперекор растущему единовластию в XVI веке. Аналогично и в Индиях: не только особые привилегии были предоставлены отдельным группам людей – семьям Колумба и Кортеса, муниципалитетам, купеческим гильдиям, местным жителям Тласкалы и т. д.; обычаи индейцев в целом, если они не были явно несовместимы с христианством или испанским законодательством, были уважаемы в испанских судах.

XVI век добавил к существующей путанице в законах Испании длинную череду королевских указов (сėdulas), которые были собраны и опубликованы в 1567 году как Nueva Recopilación de Leyes de Espaňa. Этот сборник выдержал девять изданий вплоть до 1774 года. Аналогичный, но независимый процесс затронул и Индии, хотя соответствующий сборник указов, относящихся к Индиям, был опубликован лишь в 1681 году. Recopilaciones составлялись как систематизированные конспекты законов, сформулированных в законодательных актах, но их содержание было очень разнородным, и процесс компиляции не всегда снимал противоречия. В этих сборниках содержались не только указы общего назначения, но и много постановлений ad hoc («к этому», то есть для данного случая), применяемых к конкретным местам и обстоятельствам, а в некоторых случаях рассматривающих совсем тривиальные вопросы. Они дополняли, но не заменяли смесь fueros, норм гражданского права и местных обычаев, которые приводили в исполнение суды. Поэтому на протяжении XVI–XVII веков империей управляли не один, а несколько сводов законов; все они в какой-то степени имели силу и зачастую конфликтовали один с другим.

Толкование этих различных кодексов в Испании находилось в руках многочисленной и могущественной судебной власти, во главе которой стоял король. Из феодальных времен Испания перенесла в век монархической власти понятие отправления правосудия как неотъемлемой функции власти. И хотя король постоянно издавал законы, он в XVI веке все еще считался главным образом судьей, возглавлявшим судей. Даже в Новом Свете, где все было новым и неизведанным, это традиционное отношение сохранилось. Главной задачей власти считалась задача выносить решение в ситуации конфликта интересов, а не обдуманно планировать и строить новое общество. «Самая главная обязанность, которую должен выполнять его величество при управлении новыми землями в Индиях, – так гласит фраза, часто повторяемая в consultas Совета Индий, – полностью обеспечивать правосудие». Администрирование в смысле формирования политики было второстепенным после отправления правосудия. Власть короля была самым непосредственным и характерным образом представлена высшими судами первой инстанции, и при управлении его владениями образованный юрист был его самым доверенным слугой.

Образованный юрист был подходящим и старательным проводником централизованного авторитарного правления. И хотя он не всегда был лишен авантюризма, у него не было чрезмерной фамильной гордости и, как правило, большого стремления к военной славе. Его образование дало ему глубокое уважение к власти и закону и привычку быть очень внимательным к деталям, при этом оно не давало ему быть безрассудным и удерживало от несанкционированных действий. Судья, воплощающий в себе власть монарха, мог завоевать уважение людей, владеющих шпагой, которых возмутила бы такая власть в руках одного из них. «Суды справедливости» Вальядолида, Сьюдад-Реала (позднее Гранады) и Галисии, апелляционные суды, представляющие королевскую власть в своих соответствующих регионах, оказали важную услугу при объединении Испании под рукой католических монархов. Завоевание Индий для юриста представляло собой огромное расширение территории, требующей объединения, и, кроме того, свои специфические проблемы. Необходимо было связующее звено между отеческой королевской властью и завоеванными народами чужеродной культуры, которые считались прямыми подданными короны и были не защищены капитуляциями вроде тех, которые были сделаны в 1492 году в отношении мавров в Гранаде. Эта связь должна быть достаточно крепкой, чтобы выдержать центробежные тенденции алчного и неорганизованного колониального общества. Задача создать такую связь, естественно, была доверена профессиональным судьям.

Совет по делам Индий, который появился между 1511 и 1519 годами как постоянный комитет Совета Кастилии и стал отдельным органом управления в 1524 году, был преимущественно правоохранительным органом. В первое время своего существования состав Совета был непостоянным, как и место, где он заседал: он следовал за перемещениями королевского двора. Но документы первых десяти лет показывают выплату жалованья его председателю, четырем или пяти советникам, секретарю, fiscal (прокурор), relator (докладчик) и привратнику. В первый год, для которого сохранился полный список, председателем Совета был прелат, а 4 из 5 советников были профессиональными юристами. Число советников увеличилось до 9 при Филиппе II (р. 1527, правил 1556–1598), до 12 при его преемнике Филиппе (р. 1578, правил 1598–1621), а в XVII веке часто включало представителей знати и королевских фаворитов без юридического образования; но юристы всегда преобладали. Многие из них были взяты в Совет из «судов справедливости» Вальядолида и Гранады, из alcaldes de corte или из audiencias Индий. Хуан де Соло́рсано – самый выдающийся из испанских колониальных юристов, автор Politica Indiana, был oidor в Лиме, прежде чем вошел в Совет по делам Индий. Совет характерным образом для испанских институтов объединял функции верховного апелляционного суда в важных случаях и функции консультативного совета и руководящего органа для надзора за делами колоний. Подобно тому как в законодательстве отдельные регионы Индий образовали самостоятельные королевства, связанные с Испанией только посредством монарха Кастилии, так и Совет по делам Индий был во многих отношениях отдельным органом управления. У этого общего правила были только два важных исключения: деятельностью инквизиции в Индиях после ее начала в 1570 году руководил Suprema – Верховный совет инквизиции, а Совет по делам Индий не имел над ним власти; и после вступления на престол Филиппа II (1556–1598) управление всеми королевскими доходами и расходами, включая доходы из Индий, было сосредоточено в Совете по финансам. Так что прежде, чем тратить деньги в Индиях, Совет должен был заручиться согласием Совета по финансам, что было причиной споров и проволочек, но, очевидно, полезным этапом для властного и нуждавшегося в деньгах короля. Во всех других отношениях Совет по делам Индий был полностью независим от Совета Кастилии и других королевских советов и был подотчетен только королю.

Организация и порядок работы Совета по делам Индий в первые годы его существования были неформальными и гибкими. Первые официальные руководящие постановления вышли в 1542 году в первых девяти главах Новых законов. В годы правления Филиппа II растущее значение Индий как источника доходов вызвало к деятельности Совета более пристальное внимание монарха. В 1571 году был обнародован более полный и подробный свод законов в результате исследования, проведенного Хуаном де Овандо, входившим в Верховный совет инквизиции. Овандо впоследствии стал его председателем и в течение всего срока своего пребывания на этой должности ввел заметные улучшения в организацию и добился повышения эффективности ее работы, особенно в административной части, отдельной от юридической стороны работы Совета; ведь в то время как Совет в целом заседал, чтобы выслушивать апелляции, административные проблемы, касавшиеся финансов, политики в отношении местного населения, морской обороны и так далее, все больше и больше отдавались на рассмотрение менее крупным и более специализированным комиссиям. Большая ответственность при консультировании короля по вопросам распределения бенефиций и продвижения по службе в Индиях лежала с 1572 года до самой смерти Филиппа II в 1598 году на одном председателе Совета; Овандо и его ближайшие преемники несли ее с большой добросовестностью.

Совет по делам Индий во времена Овандо был по меркам XVI века хорошо информированным органом. Вероятно, сам Овандо во многом нес за это ответственность. Во время своего приезда в 1569–1570 годах он резко критиковал Совет за незнание условий жизни в Америках, и именно после его назначения председателем Совета начали выходить приказы в audiencias и чиновникам за подписью короля с требованием подробной информации об истории, географии, флоре, фауне и населении всех колоний в Индиях. В 1571 году постоянный штат Совета был увеличен за счет назначения cronista mayor (главный летописец), обязанность которого состояла в том, чтобы из ответов на вопросы короля компилировать общее описание Индий. Эта огромная работа так и не была закончена, но многие relaciones (отчеты), которые поступали в Совет Индий в 1570-х и 1580-х годах, сопровождались картами и рисунками и представляли, а для историков до сих пор представляют богатый и всеохватный источник информации. Они были использованы не только Советом, но и в специальных трудах, таких как Historia General («Общая история») Антонио де Эрреры, который был назначен летописцем в 1596 году.

Реформы Овандо вместе с постепенным становлением Мадрида как постоянной административной столицы страны дали Совету по делам Индий возможность, подобно другим королевским советам, создать адекватную организацию секретарей и всеохватывающую систему архивирования. Его архивы сохранились до наших дней как впечатляющие свидетельства постепенного развития своей скрупулезной бюрократической деловитости. Совет собирал информацию жадно, относился с праведным терпением ко всем изображениям, прилагавшимся к ней, бесконечно рассматривал ее на совместных заседаниях и давал королю советы с осторожностью и добросовестностью. Его consultas были по большей части документами, которые могла составить группа опытных профессиональных судей: понятными, взвешенными, тщательно аргументированными суждениями. Они основывались на фактах и прецедентах и обязательно носили консервативный характер. Они редко инициировали действия или даже предлагали позитивную и последовательную политику. Идеи, связанные с конструктивной политикой, обычно возникали в Индиях. Вице-короли и audiencias выступали с предложениями тех или иных действий и добивались через Совет королевской санкции для своих предложений. Совет не был министерством; он был совещательным, а не решающим или управляющим органом. Его члены несли коллективную ответственность за советы, данные королю. Обычно они давали, по их оценке, благоразумные советы. Король принимал решение, а Совет сообщал о его решении властям в Индиях в форме cédulas (постановлений) или других официальных распоряжений. Так, по крайней мере, было в теории. При таком короле, как Филипп II, который давал себе труд прочитать все документы, был достаточно умен, чтобы уловить суть вопроса, и обладал силой воли для принятия решений, эта система работала хорошо. Действительно, она использовала сдерживающую дисциплину, а не вдохновляющее руководство; она скорее не давала хода безрассудному насилию, чем стимулировала творческую инициативу. В империи, полной ожесточенных конфликтующих интересов, сдерживание было разумной политикой. Испанцам в XVI веке было не нужно, чтобы их подгоняли. Но после смерти Филиппа II ограничения стали разочаровывать. Два его преемника (Филипп III, р. 1578, правил 1598–1621; и Филипп IV, р. 1605, правил 1621–1665) были менее умны и обладали меньшим трудолюбием, чем он. В годы их правления система обращения за советом означала бесконечные споры, отсрочки, приостановленные решения. При слабоумном Карле II (р. 1661, правил 1665–1700) принять решение по любому серьезному вопросу стало почти невозможно. Хорошо организованная бюрократическая машина крутилась годами даже при слабом и колеблющемся руководителе; но со временем недостаток решимости в политике начинает проявляться в отсутствии эффективности заведенного порядка. Объем документов, проходивший через Совет по делам Индий, увеличивался год от года, рос и штат чиновников, которые ими занимались. При Филиппе II обстоятельный и усердный контроль со стороны короля поставил разумные границы для этого роста, но при вялом правлении его преемников штат служащих стал разрастаться быстрее, чем развивался бизнес. В 1604 году должность секретаря была разделена надвое: по одному секретарю для каждого вице-королевства. Появились декоративные должности, такие как должность великого канцлера, которая была возрождена в 1624 году как передаваемая по наследству почесть Оливареса. И собственно секретариат, и contaduría (бухгалтерия) раздулись из-за добавления сверхштатных сотрудников. Между смертью Филиппа II и смертью Филиппа IV штаты Совета по делам Индий увеличились втрое. В тот же период промежуток времени, отведенный для ответа на запрос губернатора колонии о получении указаний или распоряжений, приблизительно удвоился.

«Ввиду того, что королевства Кастилии и Индий находятся под одной королевской властью, законы и методы правления одного должны быть приведены в как можно более близкое соответствие с законами и институтами правления в Индиях, должны обеспечивать управление этими королевствами по одному установленному порядку, как Кастилия и Леон, насколько позволяют различия земель и народов». Эта декларация, опубликованная в Recopilación de Leyes, представляла собой, по крайней мере с восшествия на престол Филиппа II, последовательную политику Габсбургской монархии в Новом Свете. Поэтому неудивительно, что многие особенности Совета по делам Индий были воспроизведены в самых характерных колониальных институтах – audiencias. В XVI веке были созданы десять audiencias, которые воплощали королевское правосудие в наиболее важных и населенных провинциях. Они напоминали Совет и отличались от «суда справедливости» в Вальядолиде и Гранаде тем, что они были одновременно и апелляционными судами, и кабинетами министров, обладающими многими политическими и административными полномочиями. Каждый из них был высшим апелляционным судом, подчинявшимся Совету, на своей территории; но на практике степень независимости, которой пользовались audiencias, и сочетание судебной, административной, военной и финансовой власти сильно различались. Две вице-королевские audiencias Мехико и Лимы (после 1535 и 1543 годов соответственно) теоретически осуществляли только судебную власть, а административная и военная власть находилась в каждом королевстве в руках вице-короля, который был губернатором и генерал-капитаном. В спорных случаях вице-король решал, является ли тот или иной конкретный вопрос судебным или административным. Однако, принимая важные политические или административные решения, вице-король должен был советоваться с audiencia; а в период междувластия или продолжительного отсутствия вице-короля audiencia временно осуществляла все его полномочия. Во все времена audiencia могла заслушивать апелляции на действия вице-короля и составлять коллективные жалобы против его администрирования. С другой стороны, вице-король мог пожаловаться короне на поведение любого судьи audiencia, что стимулировало взаимные наговоры, характерные для официальной переписки в Индиях.

В Новой Испании и Перу область апелляционной юрисдикции audiencia совпадала с территорией, непосредственно управляемой вице-королем. Этот порядок иногда воспроизводился в более мелком масштабе в других местах. Например, в Гватемале апелляционная юрисдикция audiencia совпадала с административной властью генерал-капитана. В других районах разделение обязанностей было более сложным. Юрисдикция audiencia могла охватывать несколько административных провинций. В центральной провинции юрист – председатель audiencia также был губернатором, возможно, и генерал-капитаном, тогда как в каждой из удаленных провинций был свой губернатор. Многие годы таков был порядок в audiencias Санто-Доминго и Новой Гранаде (Колумбия). В Чаркасе (Боливия) председатель был губернатором, но должность генерал-капитана находилась в руках вице-короля Перу. В Халиско начиная с 1574 года все было еще более запутано. Председатель был губернатором, но не генерал-капитаном самой Халиско; юрисдикция audiencia охватывала также Новый Бискай, Новый Леон и (позднее) Мехико, но каждая из этих провинций имела своего губернатора, подотчетного – весьма неопределенно – вице-королю, который был генерал-капитаном всей территории. Границы судебной, административной и военной власти были темами постоянных споров и петиций и часто изменялись королевскими указами.

Отправление правосудия, даже если оно не было напрямую связано с административной властью, охватывало очень широкий спектр деятельности. Все колониальные audiencias осуществляли общий надзор за поведением нижестоящих мировых судей в рамках их юрисдикции. Они были уполномочены просматривать материалы обычных расследований пребывания в должности (residencias) уходящих в отставку corregidores и других судей, как требовал закон. Они могли послать специальных уполномоченных (jueces pesquisidores) для проведения таких дополнительных расследований, которые они считали необходимыми. В добавление к своим апелляционным полномочиям они обладали юрисдикцией первой инстанции в случаях, касающихся королевских привилегий, права распределять бенефиции и доходы, и могли инициировать расследование любого случая узурпации королевской власти. Они несли ответственность за укрепление законных границ других юрисдикций, особенно за издание предписаний о recurso de fuerza (ходатайство в суд об истребовании дела из производства церковного суда), чтобы ограничить незаконное расширение церковной юрисдикции. Все законные сборы, взносы, взимаемые церковнослужителями за осуществление различных таинств, подати, уплаченные индейцами, – сумму всего этого должны были определять в audiencias; сумма обложения публиковалась и приводилась в исполнение. Каждая audiencia должна была регулярно собираться на заседания, обсуждать вопросы управления своей территорией и давать рекомендации и в acuerdo de hacienda – совместно с местными чиновниками казначейства обсуждать финансовые вопросы. Наконец, контроль за делами индейцев – там, где он не был передан в руки специальных судов, вроде Juzgado general de Indios, – был вверен особой заботе audiencias.

Карта 6. Испанская империя в Америке в конце XVI века

Как можно было ожидать, организация и руководство судами первой инстанции в колониях были темой постоянного законотворчества. В XVI веке были сделаны несколько попыток свести воедино длинную череду постановлений, самыми важными из которых были законы об Audiencias, изданные в Монсоне в 1563 году. Этот всесторонний свод законов сначала был составлен для руководства audiencia в Кито, основанной в том же году, но постепенно он был распространен на все audiencias, за исключением Мексики и Перу, что было решительной попыткой сохранить единообразие и ограничить рост провинциальных особенностей. Его положения оставались в силе на протяжении многих лет, часто повторялись и в конечном счете были включены в Recopilación de Leyes. Из 311 статей этого кодекса огромное большинство определяет процедурные детали, но некоторые устанавливают правила повседневной жизни для oidores – судей audiencia и показывают этих вельмож как высокообразованных и весьма уважаемых профессионалов, на которых королевская власть возложила особенно большие надежды. Солорсано, вероятно, выразил и официальную точку зрения, и общее мнение, когда заявил, призывая к себе на помощь святого Иеронима, что вице-король, который плохо обращается с судьей, совершает самый тяжкий грех: «Почему я должен относиться к вам с уважением, полагающимся государю, если вы не обращаетесь со мной с уважением, полагающимся сенатору?» Закон предписывал oidores каждой audiencia вести полумонашескую жизнь для проявления беспристрастности. С fiscal, общественным обвинителем, они жили вместе обычно в доме, примыкающем к зданию суда. Им было запрещено не только принимать подарки и денежные вознаграждения, но и владеть землей или индейцами, заниматься торговлей или принимать участие в первопроходческих или колонизационных экспедициях – положение, воскрешающее в памяти первые годы завоевания, когда такие негодяи, как Нуньо де Гусман или Педро Моронес время от времени позорили всю коллегию судей. Присутствие oidores на боях быков и тому подобных публичных развлечениях или даже обмен визитами с соседями могли привести к завязыванию дружеских отношений и извращению правосудия. Им даже было предписано носить определенную одежду. В строгом законе единственным дозволенным им послаблением было посещение религиозных праздников. Те судьи, которые не были заняты на visitas или не были связаны с другими особыми поручениями, должны были заседать по три часа каждое утро и по два часа днем по понедельникам, средам и пятницам; каждую субботу они должны были инспектировать тюрьмы – тюрьмы audiencia и местного муниципалитета. Дневные часы в другие дни были предназначены для заседаний по принятию решений. Каждую неделю один из oidores по очереди должен был быть свободен для выпуска постановлений суда. За такую безотрадную работу oidores ежегодно получали жалованье, которое было гораздо выше, чем жалованье других колониальных чиновников, за исключением вице-королей, значительно выше, чем жалованье, которое получали судьи в Испании, но все же не слишком щедрое по отношению к уровню цен, существовавшему в Индиях.

Поэтому oidores обычно не были богатыми людьми. Они обязательно были – при отсутствии в колониях юридических школ – испанцами с Пиренейского полуострова и по образованию, темпераменту и интересам сильно отличались от обычных поселенцев. Некоторые из них, как можно было ожидать, начали принимать интересы и образ жизни европейцев-колонистов. Большинство чиновников окунулись в каждодневные контакты с людьми, которые путем эксплуатации encomiendas, ранчо и рудников становились богатыми; они неизбежно обретали точки зрения, присущие местным жителям, посвящались в местные дела. Чрезмерно рьяному чиновнику в маленькой общине могли сделать жизнь невыносимой и подвергнуть общественному остракизму; и, наоборот, более гибкий чиновник мог сделать себе состояние. Однако всегда находились oidores, которые сохраняли дух своего образования и придерживались буквы полученных инструкций перед лицом самой жесткой местной оппозиции и непопулярности. В конечном итоге они сформировали самую верную и эффективную ветвь колониальной бюрократической машины.

Администрация и отправление правосудия были тесно переплетены. Нельзя сказать, что испанская колониальная система управления не делала между ними различия; Recopilación de Leyes делает весьма замысловатое различие между cosas de gobierno (вопросы управления) и cosas de justicia (вопросы юстиции). Правда состоит в том, что сверху донизу в колониальной службе одни и те же люди участвовали и в том и в другом. Все судьи несли долю политической ответственности; самые высокопоставленные чиновники-управленцы обладали некоторой судебной властью. Если спускаться по этой шкале ниже, то во многих городских советах старший муниципальный судья в добавление к своей судебной работе председательствовал на рассмотрении вопросов cabildo, а все местные corregidores и alcaldes mayores были одновременно и мировыми судьями, и управленцами, как заведено в наши дни во многих колониальных странах. Единственными важными исключениями в этом общем правиле были финансовые инспекторы. Организация королевской Hacienda (имение, имущество) при Габсбургах была тщательно отделена от общей административной и судебной систем в Индиях.

В XVI веке организация казначейства в Индиях была относительно простой. В каждой столице вице-королевства или провинции имелись свое казначейство и caja real (королевская казна). Казначейство было укомплектовано фининспекторами, у которых хранились несколько ключей от сейфов; обычно их называли просто королевскими служащими – oficiales reales. Старший служащий всегда был казначеем. Ему обычно помогали ревизор и доверенное лицо. Иногда был и четвертый служащий с неопределенным кругом обязанностей, известный как смотритель (veedor), но эта должность исчезла во многих провинциях в конце XVI века. У казначея и ревизора обычно были заместители, которые находились в главных морских портах и горнодобывающих поселениях; в некоторых важных гаванях, таких как Веракрус, в конечном счете тоже появились отделения казначейства и свои собственные cajas.

Руководство налоговой службы было многочисленным и очень различным. Некоторые налоги собирались напрямую чиновниками, в частности они должны были взвешивать и ставить клеймо на все серебряные слитки на рудниках и отбирать королевскую «пятую часть». Другие налоги, такие как alcabala, или налог на продажу, almojarifazgo, взимаемый с импорта, и церковный налог, известный как cruzada, взимались отдельно. Суммы, выплачиваемые крестьянами, – обычно это была фиксированная рента, – выручка от прямых сборов и продажи должностей, деньги от продажи королевскими посредниками податей индейцев в натуральном выражении – вносились в cajas. Служащие казначейства за все отвечали перед бухгалтерией – Contaduría – Совета по делам Индий. Они делали выплаты, которые санкционировала королевская власть, в частности выплаты регулярного денежного содержания служащим, получавшим жалованье, в своих провинциях и организовывали отправку излишков на регулярно курсирующих кораблях в Торговую палату в Севилью.

Организация казначейств в провинциях не отвечала должным требованиям, а число королевских чиновников было слишком мало для того, чтобы выполнять такой огромный объем работы, даже если они всегда были компетентны и честны. Ввиду недостаточного контроля они часто не обладали ни компетентностью, ни честностью. Проведение проверки их счетов и обнаружение их ошибок и растрат было серьезной задачей. В Индиях в XVI веке это было возложено на audiencias. До 1605 года Совет по делам Индий сам был судом последней инстанции по аудиту. Как можно было ожидать, работа по проведению аудита всегда просрочивалась. В случаях, когда в результате сильного давления со стороны короны или ее представителей проводился тщательный аудит, часто обнаруживалась недостача огромных сумм, а многие кражи и жульничества, вероятно, остались незамеченными. В 1605 году корона попыталась усовершенствовать систему бухгалтерского учета, введя в Индиях Tribunales de Cuentas (аудиторские суды) – один в Лиме, один в Мехико и один в Санта-Фе-де-Богота. Каждый такой суд состоял из трех contadores (бухгалтеров). Главная их обязанность состояла в том, чтобы проводить проверки расчетов всех служащих казначейства в их регионах и ежегодно отчитываться перед Советом по делам Индий о состоянии дел в казначействах провинций и мерах, принятых к тому, чтобы исправить ошибки или наказать мошенников. Совместно с audiencias они обладали широкими полномочиями при решении споров по вопросам налогообложения и общественных финансов. Их решения нельзя было подвергнуть пересмотру.

Главными должностными лицами империи в Америке – Новой Испании и Перу соответственно – были два вице-короля. Перу, будучи богаче, по крайней мере ценными металлами, считалась главной, и вице-королей Новой Испании часто переводили с повышением в Перу, куда они брали с собой толпы подчиненных и иждивенцев; но каждый из них был подотчетен непосредственно королю. Вице-короли могли быть юристами, церковнослужителями или – что чаще случалось – представителями военной знати. Полномочия вице-короля были огромны и отражались на его положении. Он был председателем вице-королевской audiencia, хотя и не обладал правом голоса в судебных вопросах, если только он не был юристом по образованию. Он также председательствовал – обычно в лице своего заместителя – в столичном cabildo. Он находился в центре всего, и его жалованье было достаточно щедрым, чтобы он был выше мелкой коррупции. Однако он не имел возможности стать опасно независимым. Короли Испании были полны решимости не допустить повторения финансовых домогательств Колумба или неподчинения законной власти, как было со стороны Гонсало Писарро. Так как никакие выплаты на законном основании не могли быть сделаны из казначейства колонии без предварительной санкции короля, вице-король не мог тратить общественные деньги по своей воле. Не считая незначительных должностей при своем дворе, практически не было должностей, которые он мог распределять; гражданские должности заполнялись в соответствии с установленным порядком, который – по закону – он контролировать не мог. Он был представителем короля в церковных вопросах, но все назначения в епархии и основные церковные приходы осуществлялись в Испании. Он был генерал-капитаном, но за исключением небольшой личной охраны он не имел в своем распоряжении никаких постоянных войск. Он мог собрать армию, чтобы отразить вторжение или подавить восстание, призвав на службу encomenderos и их людей; но чтобы собрать наемные войска, он должен был, по крайней мере в теории, написать в Испанию для предварительного получения санкции. Более того, за ним наблюдали и в какой-то степени его ограничивали судьи audiencia; и подобно всем другим должностным лицам он должен был подчиняться residencia – судебному расследованию своего пребывания в должности в конце срока. На практике власть вице-короля во многом зависела от силы его характера и административного таланта. Мендоса, Веласко, Толедо, Энрикес на протяжении своего пребывания в должности вице-короля пользовались неоспоримой властью и сохраняли доверие короля, Фальсес и Вильяманрике – это только два примера – оказались вовлечены в конфликты по вопросам юрисдикции с audiencias и потерпели унизительное поражение. Если вице-король открыто ссорился с audiencia, он не мог быть уверенным в том, что король поддержит его. Благодаря такой неопределенности и слежке всех за всеми корона поддерживала свою собственную власть.

Король не только назначал должностных лиц высшего ранга в судах и бухгалтериях; надзор короны все больше и больше распространялся на нюансы местного управления. В районах, заселенных индейцами, постепенное возвращение короне encomiendas, как мы уже видели, открыло путь к назначению штатных corregidores, которые должны были контролировать деревенских старост. В испанских общинах корона тоже неуклонно ломала власть «старых конкистадоров» в их собственных опорных пунктах – городах с правами юридического лица. У Габсбургов была хорошая память. Восстание comuneros (городских коммун) внушило Карлу V и его преемникам большое недоверие к привилегиям и притязаниям муниципальных корпораций и местных магнатов, которые зачастую ими управляли. Города в Индиях получали титулы и гербы, дарованные короной, но мало что сверх того. Их полномочия по сбору местных налогов были строго ограничены, их procuradores (адвокатам) было запрещено собираться вместе без королевского разрешения, и любое стремление к согласованным действиям подвергалось резкому неодобрению. Ничему в характере колониальных собраний, или cortes, не было позволено развиваться. В самом начале корона также обеспечила себе контроль за составом городских советов главных городов. Везде, где сначала ежегодно назначаемые regidores год за годом выбирали своих преемников, которых должен был одобрить губернатор, корона стала назначать regidores пожизненно. Многие из тех, кто получил эти местные должности от короны, действительно были «старыми завоевателями» или колонистами, но другие приезжали прямо из Испании с письмами о своем назначении в багаже. Сознавая, какая милость им оказана, и надеясь на дальнейшие милости, они с меньшей долей вероятности становились поборниками независимости местных жителей.

Бюрократическая централизация в обширной и разбросанной по континентам империи с медленными и опасными путями сообщения, естественно, создавала свои собственные проблемы. В Испанских Индиях она была достигнута за счет местной инициативы и скорости действий. Испанские монархи – и на это были некоторые основания – никогда полностью не доверяли своим колониальным чиновникам. Все важные, а также многие не такие важные решения принимались в Испании. На просьбу к Испании прислать указания ответ не мог прийти раньше, чем через год, в самом лучшем случае. Обычно это было два года; и ответ, когда он приходил, мог быть просто требованием большей информации. Система ограничений и противовесов, отчетов, встречных отчетов и комментариев, безусловно, гарантировала, что все стороны будут услышаны, а правительство будет проинформировано; но в равной степени она ухудшала административную эффективность, способствовала бесконечным спорам и приводила к нерешительности и задержкам. В Индиях не существовало юрисдикции, которую нельзя было ограничить, и не было решения, которое нельзя было изменить на прямо противоположное. Апелляции и встречные апелляции могли годами задерживать осуществление необходимых действий до тех пор, пока не забывалась их причина. Даже когда правительство принимало решение и давало твердые указания, привычная формула «подчиняйся, но не приводи в исполнение» могла по-прежнему оправдать промедление, если решение было непопулярным.

Трудности в испанской системе колониального управления возникали не только из-за нерешительности, но и из-за ее размеров и сложности. Высокопоставленные штатные служащие – вице-короли, губернаторы, чиновники казначейства – представляли собой лишь небольшую часть всего корпуса колониальных чиновников. Империя скреплялась цепями документооборота, которые восполняли числом то, чего им не хватало в плане индивидуальной прочности. Централизованной бюрократической системе требовался огромный контингент нотариусов и писцов – escribanos, чтобы заниматься бумажной работой. Каждый суд брал в свой штат одного или более escribanos de cámara – судебных клерков. В управленческий аппарат вице-короля и провинций нанимали escribanos de gobernación – секретарей колоний. В каждом городском совете был свой escribano de cabildo – клерк городского совета, который вел протоколы заседаний, составлял письма и акты, заверял подписи regidores и зачастую бесцеремонно руководил обсуждениями дел. Провинциальные казначейства, монетные дворы, гильдии и торговые палаты – каждое учреждение, которое вело сколько-нибудь существенный объем официального или легального бизнеса, держали на службе escribanos, которые зачастую имели в подчинении немалый штат сотрудников. В неспокойном обществе, в котором губернаторы приходили и уходили, escribanos были воплощением постоянства и заведенного порядка. Их подписи на документах гарантировали короне, что предписанная процедура, административная и юридическая, выполняется. Находясь между своим начальством и обществом, эти клерки часто обладали огромной, хотя и малозаметной властью. Они не получали жалованья. Действительно, король мог взимать в Америке такие налоги, какие ему хотелось, и тратить эти деньги по своему усмотрению, но всего серебра Индий было бы недостаточно, чтобы выплатить жалованье всем этим чиновникам из королевских доходов. Как и в Европе, они получали вознаграждения по официальному тарифу. В крупных поселениях эти вознаграждения вместе с несущественными побочными доходами обеспечивали комфортную жизнь. Более высокие нотариальные должности в Индиях ценились и были желанными назначениями. И наоборот, всегда было чрезвычайно трудно заполнить вакансии нотариальных клерков в маленьких и отсталых поселениях. Поэтому система вознаграждений была дополнительным фактором, способствующим концентрации европейского населения и его активности в крупных городах.

Испанская корона в Индиях обладала огромным спектром прав распределять бенефиции. При таком распределении нужно было соразмерять королевские щедрость и благодарность с целями эффективного управления и максимальным доходом. Среди конкистадоров и их потомков в Индиях не менее, чем в самой Испании, корона сталкивалась с огромным числом нетерпеливых претендентов на должности, большинство из которых основывали свои претензии на своей военной или иной службе, которую исполняли они или их отцы. Конкистадоры и их сыновья, однако, редко имели юридическую или нотариальную подготовку; из них получались посредственные писаки. Поначалу escribanos приходилось набирать в Испании. В годы правления Карла V (р. 1500, правил в 1516–1556 гг. как король Испании Карл I и в 1519–1556 гг. как император Священной Римской империи Карл V, умер в 1558 г.) назначение чиновников, получающих вознаграждения, было во многом передано в Испании в частные руки. Колониальные должности раздавались претендентам при дворе в качестве наград за долгую службу, политически правильное поведение или просто за упорную настойчивость. Особенно члены Совета по делам Индий и королевские секретари часто получали гранты в виде целого ряда должностей. Получатели таких грантов также имели право назначать своих заместителей. На практике это означало, что они продавали лицензии на подаренные им должности пожизненно или на несколько лет людям, которые обещали, что поедут в Индии, будут выполнять необходимую работу и получать мзду. Таким косвенным и случайным образом и набирался штат секретарей колониальных правительств, провинциальных казначейств и апелляционных судов. До Филиппа II не было попыток ввести единообразную систему назначений на должности. Филипп II, менее склонный следовать традициям королевской щедрости, более интересовавшийся установленным порядком управления и лучше понимавший возможности получения доходов с Америк, прочно держал в своих руках назначение на колониальные должности. С некоторым успехом он пытался положить конец практике, когда вместо номинальных чиновников служили их заместители. Там, где его отец отдавал доходные должности в аренду или в частную продажу, Филипп II обычно продавал их непосредственно тем людям, которые должны были исполнять те или иные обязанности.

Иногда говорят, что Филипп II ввел продажу должностей в Индиях. Точнее будет говорить, что он сделал продажу некоторых колониальных должностей монополией короны. В этом смысле его новшества вполне можно назвать не злоупотреблением, а реформой. В годы своего правления самые важные доходные должности в колониях – escribanías, полицейские должности, должности в колониальных монетных дворах и широкий круг муниципальных должностей были выведены из частного или местного ведения и стали предметом продажи от имени короны. Эти должности должны были публично предлагаться на продажу в провинциях, где имелись вакансии. Временные права обычно получал тот, кто предложил за доходную должность самую большую сумму, за исключением тех случаев, когда вице-король в особых случаях мог рекомендовать весьма подходящего претендента, хотя тот и не предложил самую большую сумму. Все титулы должны были быть утверждены короной; от соискателей требовалось отправить в Испанию не только квитанции на покупку, но и свидетельские показания под присягой о своей честности, компетентности и чистоте происхождения, а в случае escribanos – о знании сложностей нотариальных процедур. С точки зрения короля, эта система имела важные преимущества. Она мешала провинциальным губернаторам и вице-королям использовать общественные должности в качестве наград и пенсий своим собственным сподвижникам; и она приносила доход. При условии, что судебные должности были исключены из этой практики (по закону так было всегда), идея продажи не оскорбляла общество, привыкшее считать доходную должность формой собственности.

Административная система, созданная Филиппом II, просуществовала в своей основе полтора века после его смерти в 1598 году. Однако его преемники в XVII веке путем изменений законов и благодаря небрежности их исполнения сильно ослабили королевский контроль за всей этой системой в целом. В 1606 году, предприняв попытку сделать колониальные должности более привлекательными, Филипп III постановил, что от всех подлежащих продаже колониальных должностей можно автоматически отказаться. Это означало, что держатель должности мог уйти с нее в пользу преемника по своему выбору. При каждом таком отказе королевская власть взимала вознаграждение – обычно одну треть от оценочной стоимости должности – и всегда оставляла за собой право утвердить или не утвердить такой переход должности от одного человека к другому. Этот очень важный законодательный акт оказал незамедлительное и сильное действие на административную службу. Естественно, он сделал должности более ценными и более дорогими; с другой стороны, стало легче занять денег, чтобы купить должности. Желающий сделать карьеру чиновника мог занять сумму на покупку должности, предлагая в залог саму должность и связывая себя обязательством отказаться от должности в пользу своего кредитора, если он не выполнит своих обязательств по выплате процентов. Такая договоренность была абсолютно законна. Она привела к возникновению класса спекулянтов, которых можно назвать брокерами должностей; это были люди, которые выступали посредниками в совершении сделок с публичными должностями и выдавали займы желающим покупателям. Некоторые должности передавались от отца к сыну и становились наследными. Это было особенно характерно для муниципальных высокопоставленных лиц и других почетных постов, а в административном секретариате колоний такое наследство было редкостью. В общем, такой отказ был иносказательным обозначением частной продажи. Кандидат на административную карьеру в Индиях обычно покупал младшую должность на взятые взаймы деньги. Если он преуспевал на ниве получения вознаграждений, то через несколько лет он обычно продавал свою должность или сдавал ее как частичную оплату другой должности, более высокой и прибыльной, и так далее, пока он не становился богатым настолько, что мог вложить деньги в земли, или удачливым настолько, чтобы обеспечить себе encomienda или жениться на богатой наследнице.

Во второй половине XVII века система продажи и отказа от должностей распространилась с доходных должностей на более высокие посты, предусматривающие получение жалованья. На это не было законодательной санкции; по меркам XVII века это было злоупотребление и признавалось таковым. И это никогда не получило распространения. Существуют документы о продаже 17 постов губернаторов провинций и 35 возвратах. Места в Совете по делам Индий продавались в двух случаях, и один раз судье audiencia было позволено купить свое назначение. Эти трансакции были не только плохим администрированием; они были плохи с финансовой точки зрения, так как позволяли чиновникам покупать по очень низкой цене наличными фиксированные ежегодные выплаты, взимаемые в счет королевского дохода. Почти все эти случаи имели место в годы правления Карла II (1665–1700) и являются доказательством финансовой безысходности того времени, которую не могли ослабить доходы, поступавшие из Индий.

Система назначений на должности путем их публичных продаж и их оплаты в виде побочных доходов пережила XVII век. Она была изменена, урезана и реформирована в XVIII веке, но просуществовала по крайней мере отчасти до 1812 года. Она была широко принята и почти не подвергалась критике. Великий правовед Соло́рсано сравнил ее с понижением качества чеканки монет, что было позволительно по закону, печально с политической точки зрения, но неизбежно. Это была неотъемлемая черта старой колониальной системы, и исследователя этой системы она наводит на определенные общие размышления.

Корона, захватив контроль за назначениями на должности в колониях в XVI веке, во многом утратила этот контроль в XVII веке. Большинство должностей переходили из рук в руки – от головы к голове, выражаясь по-испански – и должны были быть утверждены королем, что становилось все более и более формальным.

Огромное большинство колониальных чиновников начинали свою карьеру с тяжелого долгового бремени. Они не просто подвергались искушениям, они были почти вынуждены вымогать незаконные вознаграждения, брать взятки или растрачивать деньги из королевской казны, чтобы не только прожить, но и иметь возможность выплачивать ссудные проценты. Было трудно точно провести разграничительную черту между дополнительными доходами и взятками, но взяточничество в XVII веке в той или иной форме было почти повсеместным. Бесстыдная открытость продажи должностей, публично принятая шкала ставок соответствовали открытости коррупции и цинично признаваемой шкале взяток; эти два явления, вероятно, были связаны между собой.

Коррупция существовала бы независимо от того, продавались должности или нет. Более прямым следствием системы их продажи было умножение должностей. Начиная с правления Филиппа II (1556–1598) корона постоянно создавала должности не с какой иной целью, кроме как для их продажи. Это не имело большого значения, когда должности были просто почетными постами. Это стало невыносимым положением вещей, когда корона создала новые доходные должности, а затем путем принятия законов и усложнения процедуры вынудила общество брать на работу чиновников, назначенных таким образом. Такая система была обречена на провал с финансовой точки зрения, когда корона, чтобы достать наличные деньги, предложила на продажу дополнительные должности с окладами. Растущее бремя бюрократии можно было отчасти приписать растущей практике продажи должностей, и реальный доход короны в виде наличных денег из этого источника в конечном счете едва ли стоил затраченных усилий. Он не мог сравниться по значимости с главными налогами – налогом на серебро, налогом с продаж, податями местного населения, таможенными пошлинами.

С другой стороны, эта система имела свои преимущества. Она препятствовала семейственности среди высокопоставленных чиновников; и это было одной из причин, по которой Филипп II ее поощрял. Она давала возможность сделать служебную карьеру людям, проживавшим в Индиях. Ограничение этой системы в XVIII веке закрыло этот путь многим креолам, и, как часто случалось в колониях, эта реформа была менее популярной, чем злоупотребления. Она стимулировала иммигрантов селиться в Индиях и была важным источником капитала для экономического развития колоний. Многие процветающие поместья, особенно в Мексике, появились на доходы от государственных должностей.

Несмотря на все злоупотребления, работа административного секретариата в колониях на протяжении XVII века демонстрировала поразительное единообразие. Колеса машины продолжали вертеться почти по инерции. Эти бюрократы, передававшие свои должности один другому путем продажи по частному соглашению, были – многие из них – выпускниками университетов и юридических факультетов Испании или Испанской Америки. Возможно, они были алчными и – в признанных пределах – коррумпированными, но у них были esprit de corps (кастовый дух), воспитание, уважение к прецеденту, гордость за свою профессию, которые помогли им преодолеть дрянную нищенскую систему, которая назначила их на должности. Испанская империя в XVII веке страдала от нехватки ресурсов и нетвердого руководства из центра. Ее административное производство было сутяжническим, сложным и медленным; но при таких ее недостатках по меркам того времени чиновники хорошо служили своему правительству, которое имело регулярно поставляемую подробную и точную информацию. В немногих случаях, когда ему удавалось принять решение и отдать определенный приказ, этот приказ обычно исполнялся вовремя пусть даже за счет огромной настойчивости и усилий. Такая степень централизованного контроля покупалась дорогой ценой. Административные издержки поглощали все большую часть доходов из Индий. Для отдельного гражданина временные и денежные затраты даже на самый простой официальный бизнес были таковы, что делали его почти недоступным. В конце этого века вся жизнь империи оказалась в опасности удушения не только из-за внешних врагов, терзающих ее торговлю и наносящих удары по ее коммуникациям, но и из-за множества внутренних паразитов, покушающихся на средства к существованию ее населения.

Часть третья. Цена Империи

Глава 11. Демографическая катастрофа

В каждой провинции Индий за вторжением европейцев последовало резкое сокращение численности местного населения. На Больших Антильских островах это сокращение началось вскоре после вторжения и было отчетливо заметно испанским наблюдателям приблизительно через десять лет после появления первых поселений. Летописцы-миссионеры приписывали высокую смертность индейцев жестокому обращению с ними и чрезмерному труду. Они надеялись, что законы и более строгий королевский контроль остановят этот спад. И миссионеры, и чиновники были потрясены тем, что они называли физической слабостью народа таино. Они полагали, что более крепкая раса будет лучше переносить труд на полях и мытье золота, и по этой причине поддерживали ввоз сюда африканских рабов, чтобы ослабить бремя местного населения. Их надежды постигло разочарование. Через век индейское население крупных островов вымерло.

На материке конкистадоры нашли, по всей вероятности, более крепкие народы. Кортес и его сподвижники были сильно впечатлены воинской доблестью ацтеков и их данников и удивительной выносливостью индейских гонцов, доставляющих сообщения между побережьем и столицей. В регионе, который стал Новой Испанией, – приблизительно это территория между перешейком Теуантепек и границей с чичимеками, проходившей по провисшей кривой от устья реки Пануко (на побережье Мексиканского залива) до Кульякана (близ побережья Тихого океана), – его обитатели во время завоевания образовали сложные оседлые строго регламентированные общества, сильно отличавшиеся от маленьких первобытных групп индейцев, населявших острова. Для захватчиков население казалось не только крепким физически и хорошо организованным, но и очень многочисленным. Во всех первых отчетах испанцев подчеркиваются размеры городов и их близость друг к другу, особенно на берегах озера Тескоко, толпы народа на рынках, потоки прохожих на тротуарах, огромные флотилии каноэ на озере. Приозерные города со своими плодородными chinampas и доходами от обильных податей действительно были исключением; но и сельская местность тоже была хорошо заселена. Индейские крестьяне питались просто и однообразно; их пищей была главным образом кукуруза; у них не было крупных домашних животных, и они ели очень мало мяса. Кукуруза – высокоурожайная культура, и при таком питании два или три акра[64] хорошей земли могли прокормить среднюю семью. Более того, методы интенсивного мотыжного земледелия давали возможность возделывать окраинные земли, которые при более развитых орудиях труда были бы непригодными для использования. Большая часть пригодной для возделывания земли была реально распахана. Практически на всей территории региона, за исключением районов, расположенных слишком высоко в горах, с каменистой почвой и слишком крутыми склонами даже для мотыжного земледелия, все факты указывают на чрезвычайно высокую плотность сельского населения, более высокую на самом деле, чем во многих местах в наши дни. У крестьян был низкий уровень жизни не только из-за большой востребованности земель у населения, но и из-за выплаты податей своей местной знати и тройственному союзу ацтеков, которые отнимали у них большую часть их излишков продуктов питания и почти все произведенные ими ценные товары, такие как хлопковые ткани и какао. В последние несколько десятилетий перед завоеванием население, вероятно, имело тенденцию к росту, несмотря на низкий уровень жизни и убыль людей ввиду войн и человеческих жертвоприношений. Эти сдерживающие факторы были очень существенными. Войны велись регулярно не только для обретения земель, рабов и дани, но и захвата пленных для жертвоприношений. Крупные праздники часто требовали тысяч жертв. В то время людей было много, и человеческая жизнь ценилась невысоко, как и человеческий труд. Посредством скрупулезно организованного общинного и барщинного труда без помощи тягловых животных или механических приспособлений индейские общества выполняли поразительный объем фундаментального строительства, включая ирригационные системы, постройки для контроля паводков, акведуки и дамбы, а также сложные и грандиозные общественные здания.

Здесь было то, что искали конкистадоры: не только земля, пища и золото, но и явно неистощимый запас покладистых работников. В первые годы поселения испанцы, захватив главные центры управления, завладели и всей местной системой податей и общественных работ. Почти сразу же они начали изменять эту систему отчасти потому, что их розданные encomiendas не всегда совпадали с политическими или податными группировками, существовавшими до завоевания, а отчасти потому, что некоторые формы податей, существовавшие до завоевания, – накидки из перьев, например, – их не интересовали. Однако в целом благодаря политике и в силу обстоятельств они требовали приблизительно те же подати и услуги, которыми раньше пользовались тройственный союз ацтеков и индейская знать, а многие из ее представителей на самом деле по-прежнему ими пользовались. Испанцы провозгласили политику требовать немного меньше, чем позволял прецедент, чтобы примирить индейцев со своей властью, и ввели в практику заключать как можно более выгодные сделки с индейскими вождями. Подобно своим предшественникам, они были великими строителями и, подобно им же, привыкли к чрезвычайно расточительному использованию рабочей силы; однако резервы населения, из которых черпались рабочие руки, казались безграничными. Освобожденное от утечки человеческих жизней на жертвоприношения, да и от постоянных войн, когда факт завоевания был принят, индейское население, и так уже огромное, могло бы и увеличиться. Вместо этого, как это случилось на островах, оно начало быстро сокращаться.

Факт того, что стало труднее достать работников, а оброчное население в некоторых регионах стало сокращаться, начал мелькать в официальных отчетах и записях миссионеров, таких как Мотолиниа, в 1530-х годах. Позже жалобы на это стали все более частыми и серьезными на протяжении всего XVI века. Большинство современных историков от Робертсона и Рейнала и почти до настоящего времени преуменьшали эти жалобы. Для историков XVIII и XIX веков оценки численности населения в первых испанских отчетах были просто невероятными. Считалось, что конкистадоры и первые миссионеры преувеличивали численность населения до завоевания либо по простодушию, либо по небрежности, либо специально с целью преувеличить свои собственные достижения при завоевании и обращении индейцев в христиан. Позднее миссионеры преувеличивали сокращение населения, чтобы добиться принятия закона о защите своих подопечных индейцев. Encomenderos и работодатели преувеличивали свои трудности при привлечении рабочих рук, чтобы добиться больших уступок. Однако за последние пятнадцать лет тщательный анализ объема податей и числа прихожан по приходам, вне всяких сомнений, показал, что отчеты XVI века в общих чертах соответствовали действительности. Поразительно большое население во время завоевания понесло катастрофический урон в течение века. В начале XVII века индейское население составляло, вероятно, менее одной десятой от той его численности, которая была сто лет до этого.

Население Новой Испании до завоевания насчитывало, по приблизительным, но достоверным оценкам, 25 миллионов человек. В 1532 году, когда вторая audiencia пыталась систематизировать оценки податей и ограничить encomiendas, оно, вероятно, сократилось приблизительно до 17 миллионов человек. Такое большое сокращение не могло быть вызвано просто дурным обращением и чрезмерными трудовыми нагрузками, хотя эти причины были достаточно широко распространены, особенно при лихорадочном восстановлении города Мехико. Количество испанцев тогда было невелико, а их расселение по стране – неравномерным. Большинство из них поселились в высокогорных районах, особенно в центральной долине, Мехико или его окрестностях. В прибрежных низменностях испанских поселенцев было гораздо меньше. Многие регионы, даже плодородные с большим индейским населением, были едва затронуты испанской колонизацией. Степень сокращения численности индейского населения, как и можно было ожидать, сильно варьировала в различных регионах. Сокращение было гораздо более существенным в прибрежных низменностях, чем на высокогорных плато. На побережье и Мексиканского залива, и Тихого океана, по имеющимся данным, оно сократилось приблизительно наполовину между 1519 и 1532 годами. Даже в тех регионах, где еще не было постоянных испанских поселений и люди не вывозились на принудительные работы, население уменьшалось. Так что сокращение не имело явного и непосредственного отношения к масштабам деятельности испанцев. Оно было вызвано главным образом эпидемией заразных заболеваний, привезенных на материк завоевателями, к которым у местных жителей не было иммунитета. Оспа пришла в Мехико вместе с армией Кортеса и стала причиной многих смертей в городе в начале 1520-х годов. Исключительно высокая смертность на побережье могла быть вызвана малярией или желтой лихорадкой, привезенной из Европы и распространенной местными насекомыми. О точном характере смертоносных факторов можно только догадываться. Наверняка известно одно: они действовали с нарастающей интенсивностью на протяжении всего века.

Прогрессирующее сокращение численности индейского населения привело к тому, что пограничные по плодородию земли были покинуты, а большая часть даже сравнительно плодородных земель оставалась невозделанной. Возникшая пустота была заполнена животными на выпасе, главным образом крупным рогатым скотом в низменностях и долинах, овцами в высокогорье, лошадьми, мулами и козами почти повсеместно. Эти домашние животные были завезены сюда испанцами и были чужеродными в Америках. Ввоз домашнего скота был особенно массовым в 1530-х годах. Будучи завезенными, домашние животные необыкновенно размножились на земле, на которой никогда никто не пасся. Они внесли разнообразие в экономику Новой Испании и вызвали революцию в использовании земли. В некоторой степени индейцы участвовали в этой революции. Помимо тех из них, которые работали пастухами у испанских хозяев, некоторые богатые индейцы и общины, особенно среди привилегированных предпринимателей Тласкалы, имели свои собственные стада овец. Здесь уже упоминались индейцы – погонщики мулов; и, вероятно, хотя о них и не было ничего написано, козы, пасущиеся на заднем дворе, не были чем-то необычным даже в 1530-х годах. С другой стороны, очень немногие индейцы занимались разведением скота на ранчо. Возможно, их останавливали неприязнь и даже страх перед крупными незнакомыми животными. Однако более вероятно, что они не занимались скотоводством из-за трудностей при получении права собственности на достаточно большие пастбища, чтобы это занятие было выгодным.

Пастбищное скотоводство дало новые товары и услуги, которые стали в ограниченной степени доступны индейцам. Использование вьючных животных все больше и больше вытесняло нерациональный спрос на людей-носильщиков по мере того, как депопуляция сокращала резервы носильщиков. Для тех, кто завел овец и коз, баранина и козлятина стала новым источником белка в режиме питания, до той поры почти постном. (В этой связи любопытно то, что, хотя индейцы до завоевания полагались главным образом на рыбу при получении животных белков, их ассортимент приспособлений для рыбной ловли – сети, ловушки, запруды, крючки, копья и так далее – был очень ограничен, и им не хватало изобретательности. Иберийские народы на протяжении многих веков владели замечательным набором таких приспособлений. Ловкость индейцев при рыбной ловле и ловле в силки chichicuilotes – птиц, живущих по берегам озера, сильно возросла в результате контактов с европейцами.) Говядина – главный продукт в испанском сообществе – была продуктом, который индейцы потребляли мало, за исключением тех мест, где они могли позволить себе купить ее или – что бывало чаще – ухитриться украсть. Испанские скотоводы на северной границе иногда жаловались на нелегальный забой скота «дикими» индейцами. Молоко не было важным продуктом. Индейцы либо не любили его, либо не могли его достать[65]. Тощие козы, пасущиеся на заднем дворе, и полудикий, пасущийся в кустарнике крупный рогатый скот не могли дать многого. Более важным, чем смена режима питания, было изменение одежды. Начиная с 1530-х годов было построено много шерстяных фабрик; владельцами некоторых из них были индейцы, но большинства – испанцы. В высокогорье шерстяные плащи или одеяла – предшественники современного scrape – вскоре начали заменять традиционные manta (плащ), которые ткали из хлопка или другого растительного волокна. Хлопчатобумажная ткань была главным пунктом во многих оброчных списках во времена завоевания. Во второй половине века, когда оброк был заменен на денежные выплаты, эта форма налогообложения стала исчезать. Земельные площади, засаженные хлопком, в более теплых регионах страны увеличивались постепенно.

В колонизированной Новой Испании за сто лет между 1520 и 1620 годами правительство вице-королей официально выделило в общей сложности более 17 тысяч квадратных миль (44 тыс. кв. км) земель на estancias (фермы) для скота – почти все испанцам – и более 12 тысяч квадратных миль (31 тыс. кв. км) на овечьи фермы – часть индейцам, но большую часть испанцам. Вдобавок по крайней мере 2 тысячи квадратных миль (около 5180 кв. км) земель были выделены испанцам под пашню для производства либо таких зерновых, как пшеница, для потребления испанцами, либо фуража для домашнего скота. Так что гораздо больше 30 тысяч квадратных миль (около 78 тыс. кв. км) земли были официально предназначены для нового использования. Большую часть этой огромной площади во время завоевания обрабатывали индейцы; впоследствии она у них была либо отнята, либо – что скорее всего – освобождена ввиду уменьшения их численности. В течение XVI века произошла большая аграрная революция – массовая замена человеческого населения животными. Разрушительное воздействие этой революции на традиционное сельское хозяйство индейцев было на самом деле гораздо больше, чем дают понять цифры, так как стада паслись на гораздо больших по площади пастбищах, чем официально выделенные земли. Скотоводческая estancia представляла собой в теории квадратный участок земли, каждая сторона которого была длиной в одну кастильскую лигу – около 2,6 мили (4,2 км), значит, его площадь составляла 6,76 квадратной мили (17,5 кв. км). На этом участке человек, его получивший, имел право – то есть должен был – пасти 509 голов скота, то есть 74 головы скота на одну квадратную милю (около 2,6 кв. км). Соответствующая цифра для овец составляла 666 голов на квадратную милю, что даже для животных, пасущихся в кустах, означало сильное переедание. Каждая estancia должна была находиться на расстоянии одной лиги от своих ближайших соседей и от любой индейской деревни. Таким образом, она должна была быть окружена полосой пустой земли. Большое количество ввезенных животных и их быстрое естественное размножение делали эти территориальные «подушки» недостаточными. Площадь реальных пастбищ скота испанцев была, вероятно, в два или три раза больше, чем та, которая была включена в официальные гранты. Животные свободно бродили по этим полосам и забредали на засеянные поля индейцев, находящиеся за их пределами. В испанской практике такой ничем не ограниченный выпас животных в определенное время года был привычным и необходимым. В Испании по закону большая часть пахотных земель была открыта для выпаса скота после сбора урожая. В Новой Испании было введено это же правило. Но на практике обширные, полудикие, беспризорные стада на неогороженном пространстве могли вторгаться на обработанные земли в любое время года. Индейцы постоянно жаловались в суды на причиненный ущерб их посадкам. И Juzgado general, и audiencias издали много постановлений, запрещающих такие вторжения и обеспечивающих возмещение ущерба, но зачастую не было возможности их выполнять. Изгороди из кактусов, в настоящее время характерные для мексиканского сельского пейзажа, были запоздалой и недостаточной защитой от опустошительного вторжения. Многие индейские общины, видя, что их урожай раз за разом вытаптывается огромными стадами пасущихся животных, в отчаянии переставали возделывать эту землю.

На фоне этого уничтожения легче понять причины сокращения численности населения Новой Испании. К неуклонному истощению, вызванному подтачивающими здоровье болезнями и недоеданием, прибавились тяжелые и безвозвратные потери, вызванные крупными эпидемиями. Одна такая эпидемия опустошила всю Новую Испанию в 1545–1546 годах, в то время как колония по-прежнему была в состоянии неопределенности в отношении будущего системы encomienda. Невозможно с уверенностью сказать, какая именно это была болезнь, равно как и точно оценить процент смертности, но сообщения, достигшие Испании, настолько встревожили правительство, что принц Филипп (будущий Филипп II) в отсутствие императора Карла V приказал провести тщательную инспекцию всей колонии и отчетов об оброчном населении и ресурсов каждой индейской общины с ясным намерением заново провести оценку податей и услуг. Большое число visitas пришлось на 1548 год или приблизительно это время. Сохранившийся краткий обзор отчетов – Suma de Visitas охватывает около половины территории Новой Испании. Из содержащейся в нем информации и других источников недавно была проведена тщательная калькуляция всего населения индейцев Новой Испании в 1548 году. Эта цифра составила 6 миллионов 300 тысяч человек.

Убывающее индейское население должно было содержать своими податями и трудом и свою собственную знать, и растущее испанское население. К середине века убыль населения достигла точки, когда взыскание податей и принудительных работ стало вызывать серьезные трудности для оставшихся индейцев. Испанцы же начали ощущать на самом деле не трудности, а некоторое неудобство из-за нехватки рабочих рук. К тому же им были нужны дополнительные работники для развития недавно открытых серебряных месторождений. Широкие реформы системы податей, проведенные в 1550-х годах, должны были главным образом снять трудности, но также и увеличить доходы или по крайней мере помешать их сокращению благодаря более рациональному и систематическому налогообложению. Вместо того чтобы взимать подати с каждой общины как некую общую сумму, выплачиваемую по традиции или на основе сделки с encomendero, теперь подати стали рассчитывать на основе реального числа глав домохозяйств, и теперь они выражались в количестве кукурузы, или денег, или и того и другого: столько-то серебряных реалов, столько-то кукурузы от каждого индейца, выплачивающего подати и живущего в городе. В результате объем податей должен был автоматически сократиться там, где убыль населения могла быть доказана, к удовлетворению официального инспектора. С другой стороны, большие классы людей, которые раньше были освобождены от уплаты податей, теперь были включены в ряды тех, кто подлежал налогообложению, и такие привилегированные группы, как тлашкаланцы, утратили свои привилегии. Что касается труда, то encomenderos было запрещено требовать работников вместо податей; индейцев побуждали заниматься трудом за жалованье; и, как мы уже видели, начало было положено путем систематической организации общественных работ по repartimiento. Поощрялся ввоз рабов-негров, и они в немалом количестве действительно работали в испанских хозяйствах, на рудниках и в порту Веракруса. Эти меры, возможно, несколько облегчили или, по крайней мере, распределили бремя на всех индейцев, но они не остановили сокращение численности их населения. Потребность в получении подробной информации о населении и ресурсах Индий была характерна для правления Филиппа II. Сохранившиеся до наших дней оценки, отчеты – relaciones 1560-х и 1570-х годов гораздо полнее и точнее, чем любые документы более ранних лет, и по ним с определенной степенью точности можно проследить динамику численности населения. К 1568 году индейское население в Новой Испании составляло, вероятно, менее трех миллионов человек. В 1576–1579 годах другая крупная эпидемия, возможно оспы, пронеслась по всей колонии. Все современные отчеты сходятся на том, что смертность от этой «кары Божьей» была выше, чем в 1545–1546 годах. Индейское население в 1580 году по оценкам составляло около 1 миллиона 900 тысяч человек. Более того, эпидемия 1576–1579 годов развеяла одну оптимистическую иллюзию в отношении труда в тропиках: смертность среди негров была по крайней мере так же высока, как и среди индейцев.

В последние десятилетия XVI века испанское население Новой Испании начало впервые испытывать серьезные трудности, по крайней мере по контрасту с легко получаемым изобилием предыдущих лет. Строительство церквей и других общественных зданий замедлилось, а в некоторых районах прекратилось. Становилось все труднее набирать рабочих на рудники и в поместья, а заработки свободных работников резко взлетели. Снабжение продовольствием городов все больше стало зависеть от непредвиденных обстоятельств, а цены на продукты питания тоже достигли неслыханных высот. Правда, все пахотные земли к этому времени уже были под контролем испанцев, а продуктивность индейских хозяйств, вероятно, возросла, так как крестьяне по мере сокращения их численности уходили с менее плодородных земель и возделывали только самые лучшие. Они также переняли у европейцев некоторые технические приспособления для экономии труда и повышения его производительности. Например, широкое применение нашел arado – простой бесколесный андалусийский плуг. Эти улучшения, однако, были лишь некоторой компенсацией постоянно уменьшающегося трудоспособного населения.

Напрямую пострадало снабжение кукурузой, овощами, фруктами, рыбой, дичью, дровами, травой и соломой, так как все эти товары почти полностью производили индейцы и привозили в города либо на продажу, либо в качестве податей. При этом говядина, баранина и пшеница – традиционные продукты питания испанцев в Новой Испании – тоже стали дефицитными. Чрезмерное стравливание пастбищ скотом было вероятной причиной нехватки мяса; испанцы страдали от расточительства своих предков. Крупный рогатый скот и овцы (особенно овцы) в тех местах, где их выпас не контролируется, имеют тенденцию размножаться до границ возможного существования, а затем уничтожать средства своего существования. В высокогорной Новой Испании наиболее годные в пищу травы и растения со съедобными семенами, такие как мескитовое дерево, начали исчезать из мест, где паслись овцы, а вместо них стали появляться пальмы сабаль и колючие груши. Ежегодное выжигание овечьих пастбищ и выпас коз уничтожали лесной и кустовой покров и мешали его обновлению. Чрезмерное стравливание пастбищ и выжигание, вместе взятые, в краю с долгими засушливыми периодами и проливными летними дождями приводили к эрозии почв, заилению рек и озер, затапливанию долин, распространению полупустынных бесплодных земель. Естественно, поголовье животных вблизи городов по мере деградации пастбищ начало сокращаться. Законы, принятые вице-королем в 1590-х годах, регулирующие выпас скота и запрещающие забой самок, вышли слишком поздно, и их невозможно было привести в исполнение. Большие стада стали двигаться на север к обширным новым пастбищам в стране чичимеков, где они находились слишком далеко от городов, чтобы служить источником продуктов питания, и где главная прибыль шла от продажи шкур и сала.

Вице-королевская и муниципальные власти пытались решить продовольственный вопрос и регулировать высокие цены, применяя традиционные меры XVI века – фиксирование цен, запрет на монополию, разрешение продаж всех продуктов питания только на рынках, создание государственных зернохранилищ, которые скупали большие количества зерна и продавали его по установленным ценам во время его острой нехватки. Эти alhóndigas впервые были организованы Энрикесом в качестве чрезвычайной меры в 1578, чумном году, но вскоре они стали характерной особенностью города Мехико и других больших городов. В 1579 году эта система была дополнена законом, требовавшим, чтобы все encomenderos продавали треть полученной ими в качестве оброка кукурузы в alhóndigas опять-таки по фиксированной цене. В 1590-х годах были предприняты усилия принудить индейские деревни выплачивать бо́льшую долю своих податей натуральными продуктами и производить больше животных продуктов питания, особенно мяса птицы. Но этот закон мало что изменил в этой области, отчасти из-за сложностей управления, а отчасти из-за пассивного сопротивления индейцев этому новому бремени.

Официальной мерой борьбы с растущей нехваткой рабочих рук была система нормирования труда. Пока рабочих рук было в избытке, их можно было получить в индейских городах тогда и там, когда и где они были нужны. Многонаселенные города не испытывали больших трудностей при предоставлении даже в короткие сроки нескольких сотен мужчин для выполнения какого-то конкретного задания. После 1576 года, как мы уже видели, система repartimiento перестала быть повседневной практикой, благодаря которой любой высокопоставленный испанец мог обеспечить себе, по крайней мере временно, рабочую силу властью местных чиновников, и стала жесткой, высокоорганизованной системой периодического набора людей на работы. Некоторая часть взрослого мужского населения по очереди призывалась на работы для испанских работодателей. Эта часть варьировала в зависимости от вида сельскохозяйственных работ в соответствии с временем года, что было зафиксировано в законе. Реальное количество людей, требовавшихся каждую неделю от каждого города, вычислялось на основе переписей населения, проводившихся достаточно часто с целью обложения оброком. Работники repartimiento могли быть использованы только тем работодателем, которому они были официально выделены, и только для выполнения специально утвержденных работ. После 1580 г. такие работники редко выделялись для церквей или для частного строительства. Отчасти по этой причине было осуществлено сравнительно небольшое количество строительных проектов и таких проектов, на выполнение которых требовалось много лет, что было резким контрастом по сравнению с более ранним периодом. Единственным исключением из этого правила в Новой Испании в XVII веке было крупномасштабное предприятие по осушению озера Тескоко, безотлагательно необходимое ввиду наводнений, вызываемых заилением как следствием эрозии почв. Закон, принятый в начале XVII века, изъял большинство производств, особенно сахара и тканей, из списка работ, подлежащих участию в системе repartimiento. Так что в ней остались, по сути (помимо неотложных общественных работ), только производство продуктов питания и работа на серебряных рудниках – два основных столпа всей испанской экономики в Индиях, приоритет которых был неоспорим.

Как средство извлечения максимальной экономической пользы из мелеющего источника рабочих рук repartimiento не увенчалось успехом. Помимо возможности различных злоупотреблений, эта система была громоздкой и неповоротливой в управлении. Когда, как иногда случалось, индейские общины наотрез отказывались выделять людей, процесс наказания и принуждения был хлопотным и дорогостоящим. В лучшем случае эта система порождала неквалифицированные, не желающие трудиться, постоянно меняющиеся бригады. Короткий трудовой период и быстрая смена одной бригады другой влекли за собой большие траты времени на дорогу туда и обратно. Для того чтобы поработать одну неделю, могло понадобиться больше двух недель пути, особенно в отдаленных горняцких поселках; это время теряли индейцы, и испанцы ничего не приобретали. Амбициозная конгрегация последних лет этого века была, помимо всего прочего, попыткой – совершенно недостаточной – предотвратить эти траты. Безысходный пессимизм, звучавший в отчетах вице-королей, наличие сильной конкуренции в борьбе за рабочие руки среди испанских работодателей, неуклонное сокращение численности трудовых бригад на основе частых переписей населения – все это безошибочно указывает на тот факт, что к концу XVI века repartimiento не могла привлечь на принудительные работы достаточное количество людей (ввиду неуклонно сокращающегося индейского населения), чтобы удовлетворить даже те потребности, которые, по официальному признанию короны, были приоритетными.

В начале XVII века оседлое индейское население Новой Испании насчитывало чуть более 1 миллиона с четвертью человек. Численность белого и почти белого населения постоянно росла и, возможно, уже достигла 100 тысяч человек, большинство из которых мало было связано непосредственно с производством и представляло собой с экономической точки зрения рты, которые нужно было кормить. Индейцы производили недостаточное количество продовольствия, чтобы прокормить испанские города; становилось все более необходимо и все более выгодно выращивать пищевые культуры в больших многоцелевых поместьях, находившихся в собственности испанцев и управляемых испанцами же. Владельцы этих латифундий, подобно владельцам производственных предприятий, гораздо больше, чем владельцы рудников, уже не могли полагаться на официальную систему набора работников. Они все больше оказывались вынужденными обращаться к найму свободных работников – peones, gaňanes или laborios. В острых условиях депрессии в индейском обществе в начале XVII века отдельные индейцы гораздо охотнее шли на оплачиваемую работу, чем раньше. И haciendas (поместья) платили гораздо более высокое жалованье, чем то, которое было установлено за труд в системе repartimiento. В основном рабочие руки требовались для нерегулярного труда, и спрос на них колебался в зависимости от времени года, но каждая hacienda нуждалась и в постоянных работниках, готовых к работе в любое время и предпочтительно проживающих в этом поместье. Проживание в поместье привлекало бедных индейцев, какими бы тяжелыми ни были условия; по крайней мере, у них были регулярный заработок и в случае необходимости источник кредита. А их работодатели ради собственной выгоды делали все, чтобы оградить их от привлечения к труду в системе repartimiento и других общественных обязанностей. Однако владелец hacienda, естественно, хотел сохранить своих работников исключительно для собственного использования, и peon (поденщин, батрак), поселившийся в hacienda, часто с трудом мог покинуть ее. Правда, зачастую ему и идти-то было некуда. В более плодородных регионах haciendas стремились расширить свои владения путем покупок земли или другими средствами до тех пор, пока их границы не начинали соприкасаться. Или же они оказывали такое давление на владения соседних индейских общин, что им не оставалось никакой свободной земли для расширения своей пашни. Не говоря уже о бродяжничестве и, вероятно, голодании, peon должен был оставаться там, где находился, или искать работу на другой hacienda. Этому тоже можно было помешать разнообразными способами, позаимствованными у первых нанимателей работников за жалованье – текстильных obrajes (фабрик). Hacendados (владельцы поместий) не запирали своих работников на замок, как часто делали владельцы obrajes, но они могли держать их в долговом рабстве. Пеону, найм на работу которого, по крайней мере теоретически, происходил на основе свободного контракта, можно было помешать уйти на основании имеющихся у него долгов работодателю. Такие долги могли появиться многими способами. Работодатель мог предоставить ссуду или аванс жалованья деньгами или в натуральном выражении, особенно в виде одежды. Работодатель кормил своего работника, но работник мог и быть вынужденным покупать еду в кредит для своей семьи опять-таки у того же работодателя. В качестве альтернативы работник мог выращивать продукты питания для своей семьи на земельном участке, выделенном ему работодателем. Зачастую hacendado, который получил землю благодаря покупке или в качестве подарка, в действительности получал также и индейцев, которые на ней проживали, так как ввиду их неспособности платить ренту они становились должниками владельца земли. На протяжении почти всего XVII века работодатели также несли ответственность за выплату короне податей, которыми были обложены проживавшие на их земле работники. Это положение означало ежегодно повторяющийся долг работодателю. Эти долги, какими бы способами они ни возникали, выплачивались трудом за неимением наличных денег и передавались по наследству от отца к сыну. Никакой закон не ограничивал свободу передвижения peones, какая бы задолженность у них ни была. Весь институт долгового рабства вырос из официального испанского закона. Тем не менее по обычаю и на практике должникам было чрезвычайно трудно уйти от работодателя, которому они были должны, если только работодатель не продавал поместье. Когда такое случалось, к покупателю переходили долги и он должен был возместить их продавцу. Иными словами, peones были привязаны к поместью, а не его владельцу; в XVII веке их действительно часто называли adscripticios (прикрепленные), adscripti ad glebam (прикрепленные к земле).

В течение XVII века долговое рабство сменило систему repartimiento как главный способ набора рабочей силы. В 1632 году система repartimiento была официально отменена для всех целей, за исключением общественных и горных работ. С точки зрения работодателя, долговое рабство имело много преимуществ перед repartimiento. Оно было надежным и постоянным и при этом не включало больших денежных затрат на завоз рабов. К концу века рабы-негры использовались ограниченно: в домашнем обиходе, где их функция состояла в том, чтобы демонстрировать богатство своего хозяина и выполнять какую-то работу. В отличие от repartimiento долговое рабство можно было использовать с целью привязать работника при любом виде найма – в сельском хозяйстве, при разработке месторождения, на каменоломнях, в производстве сахара, ткачестве и т. д. Более того, оно могло удержать и более широкий круг людей. Метисы, например, были освобождены от repartimiento, но их можно было удержать долговым рабством; и многие в нем находились – это было важное преимущество в то время, когда их число быстро росло, и они умножали ряды lėperos – бродяг, переполнявших улицы Мехико и других больших городов. Даже с точки зрения пеона, долговое рабство, возможно, зачастую было предпочтительнее ситуации, когда чередуются жизнь в вымирающей нищей деревне и периодический принудительный труд в системе repartimiento. По крайней мере, долговое рабство давало своего рода чувство защищенности и часто представляло собой в какой-то степени личную признательность и даже симпатию между пеоном и хозяином. Королевская власть никогда серьезно не препятствовала долговому рабству. Она принимала законы против более явных злоупотреблений системы, ограничивала размеры кредитов и запрещала принудительно ввергать индейцев в долги; но в целом теоретически она хотела заменить принудительный труд на свободный труд получающих зарплату людей, особенно в рудниках, и не видела никаких серьезных причин не использовать долги, чтобы удержать людей на полезной работе. Чиновники выискивали беглых должников и возвращали их работодателям без критики, явной или подразумеваемой, от правительства вице-королей или Совета по делам Индий. Долговое рабство стало незаменимой чертой колониальной экономики и характерной чертой общественной жизни Новой Испании. Оно изъяло многих индейцев из продолжающих существовать центров индейской культуры и поселило их в центры испанского влияния, где они начали принимать испанский язык как свой, создавать смешанные браки с представителями других племен или людьми смешанной крови и присоединяться к зарождающемуся гибридному обществу. Долговое рабство продолжало существовать в Мексике и Центральной Америке на протяжении XX века, а во многих уголках Латинской Америки существует и по сей день.

Благодаря долговому рабству испанские колонисты в Новой Испании и те представители индейской знати, которые приняли их образ жизни, во многом решили критическую проблему рабочих рук, вставшую перед ними в результате сокращения численности индейского населения. Снабжение городов продовольствием продолжалось, хотя периодически случались кризисы, приводившие почти к голоду; во многих отчетах, написанных современниками, описаны нищета и беспорядок в кварталах бедноты в Мехико. Естественно, иногда бывали годы изобильного урожая, так что нужда не была постоянной, только не для индейцев, которые в первой половине XVII века, казалось, были обречены на неуклонное вымирание. Экономика продолжала работать, но на более низком уровне и более вяло, чем раньше. По сравнению с неудержимой энергией XVI века, богатством и великолепием, которые последовали в XVIII веке, XVII век для Новой Испании был периодом депрессии и упадка. Вероятно, самая низшая его точка была достигнута в 1620-х и 1630-х годах, когда огромный спрос на рабочие руки для строительства осушительного канала Уэуэтока рядом с Мехико совпал с длинной чередой неурожайных лет. В это же время численность населения тоже была на самом низком уровне. Этот спад затормозился и в конечном счете прекратился. В прибрежных низменностях он прекратился, вероятно, в начале века, на высокогорье – 20 или 30 лет спустя. Вскоре после этого численность населения начала восстанавливаться, но очень медленно, особенно среди индейцев; умеренный рост численности населения в конце XVII века и гораздо более быстрый – в XVIII веке имел место среди метисов.

Самый лучший имеющийся индикатор развития колониальной экономики в целом – хотя он и был очень ограниченный – можно увидеть в производстве серебра. Горное дело было привилегированной отраслью промышленности, которая имела бесспорный приоритет при официальном выделении работников и была очень большим нанимателем рабочих рук; ее приоритет гарантировал, что влияние на нее нехватки работников будет минимально и отсрочено. Производство серебра расширялось сравнительно постоянно в течение второй половины XVI века и достигло максимума между 1591 и 1600 годами. С этого высокого уровня выпуск готовой продукции стал медленно снижаться до 1630 года. С 1630 по 1660 год это снижение было стремительным; в 1660 году официальное поступление серебра в Испанию составляло чуть больше одной десятой того количества, которое было в 1595 году. В какой-то момент после 1660 года выплавка серебра снова начала расти; к концу века она приблизилась к цифрам 1580-х годов. В течение XVIII века она росла неуклонно и быстро и была почти на уровне максимума XVI века. Верно то, что высокий выход серебра в XVIII веке был обусловлен во многом большими капиталовложениями, совершенствованием финансовой организации и использованием современных методов и механизмов. Также верно и то, что в неурожайные годы XVII века на производительность отрасли влияли и другие факторы, помимо нехватки рабочей силы: истощение богатых поверхностных серебряных жил, технические трудности при осушении глубоких шахт, перерывы в поставках ртути для выделения металла из руды. Однако сокращение численности населения – отчаянная нехватка людей, – вероятно, было главной причиной такого резкого упадка. Застой всей экономики Новой Испании в XVII веке отражал масштабную демографическую катастрофу, возможно, одну из самых тяжелых в истории человечества. Эта катастрофа в отношении местного американского населения была постоянной. Его место заняло новое гибридное общество, которое медленно росло численно; но только в XX веке его численность сравнялась с огромным населением, которое обитало в Мексике, когда там впервые высадился Кортес.

Все, сказанное выше о депопуляции, относится главным образом к Новой Испании, потому что обстановка в этом регионе известна лучше, чем в других местах. В результате ряда скрупулезных и чрезвычайно талантливых исследований, проведенных в последние годы, было предложено толкование множества сумм обложения оброком и переписей населения в Новой Испании в XVI и XVII веках. Не было предпринято еще ни одной попытки сравнительной интерпретации данных для других провинций, да и данные для сравнения еще не обнаружены. Однако почти наверняка Гватемала, Кито, Верхнее и Нижнее Перу, Новая Гранада и Тьерра-Фирме[66] испытали резкое сокращение численности местного населения. Об опустошающих эпидемиях сообщалось изо всех этих регионов. Степень обезлюдения в провинциях Анд, возможно, не была такой катастрофической, как в Новой Испании. Эти территории труднодоступны; плотность местного населения, вероятно, была не такой высокой; численность испанских поселенцев была меньше; там было больше незанятой земли, особенно в высокогорье, где домашние животные могли пастись, не уничтожая посевы; смешение рас было не таким быстрым и не настолько широко распространенным. Со всеми допущениями, однако, сокращение численности трудоспособного населения и населения, платящего оброк, во всех этих регионах почти наверняка повлекло за собой такие же последствия, как и в Новой Испании.

В тот же период, начиная с конца XVI века, Испания сама вступила в полосу экономического и демографического спада, который не прекратился раньше начала XVIII века. Любопытно, что для Испании демографические данные более скудные и более сложные для толкования, чем для Новой Испании. Но факты отчетливо свидетельствуют о сокращении населения большинства крупных городов и соответственно экономической активности, что было разительным контрастом по сравнению с неуклонным ростом в начале и середине XVI века. Что касается сельского населения, то есть данные о том, что не только Испания, но и большинство стран, граничивших с Западным Средиземноморьем, жестоко пострадали от чрезмерного стравливания пастбищ, истощения и эрозии почв и последующего обезлюдения в XVII веке. Чума тоже сыграла свою роковую роль. Необычно свирепые эпидемии, сопровождавшиеся повсеместным неурожаем, случились в 1599–1600 годах и в 1649–1651 годах. Вторая из этих эпидемий затронула главным образом Андалусию, которая на много месяцев в торговом отношении была отрезана от остальной Испании. В Севилье она унесла 60 тысяч жизней – около половины всего населения города. Потеря экономической мощи Испании вызвала дополнительные трудности в колониях. Неспособность Испании принимать колониальные товары – шерсть, кожи, красители и другие продукты, – возможно, внесла свой вклад в уменьшение производства этих товаров в Новой Испании и Карибском бассейне. Аналогичным образом неспособность испанской промышленности обеспечить испанские города в Америке промышленными товарами должного качества и по разумным ценам усугубила трудности, возникшие из-за дефицита колониальной продукции. Сокращение экономических возможностей и ухудшение условий жизни в Испании заставили значительное количество испанцев уехать в Америку, где, какими бы плохими ни были экономические условия, продовольствия все же было больше, чем в Испании. Стоит отметить, что вице-король Луис де Веласко в начале XVII века написал в одной из своих самых пессимистичных депеш, что он боится, что нехватка продовольствия в Мексике может вскоре стать такой же острой, как в Испании. Но все было не так плохо, по крайней мере для испанцев. Эмигранты из Испании, как мы уже видели, делали незначительный вклад в увеличение рабочей силы колоний, но они были потеряны для Испании. В конечном счете отчаянное финансовое положение короны в конце XVI и на протяжении XVII века заставило ее предпринимать все более решительные попытки получать деньги из колоний. Дополнительные налоги; подарки и ссуды, запрашиваемые с отдельных людей и корпораций; установление цен на покупку должностей; плата за разрешение, помилование, титул, всевозможные услуги – все это было дополнительным бременем, возложенным на испанские города в Америке в то время, когда они все меньше и меньше были способны его нести. Ввиду их совпадения во времени экономический и демографический кризисы Испании и Индий повлияли друг на друга так, что нанесли ущерб и там и там.

Глава 12. Экономическая зависимость

Филипп II был первым монархом, который правил всем Иберийским полуостровом. В поздний период его долгого правления Кастилия и Леон, Португалия, Наварра, Арагон, Каталония и Валенсия свидетельствовали ему свое уважение. За пределами полуострова он был фактическим хозяином Фландрии, Артуа и Франш-Конте. Да, Голландия и Зеландия упорно бунтовали, но Филипп II не оставлял надежды завладеть ими и не предвидел ту огромную мощь, которую благодаря их торговому флоту и коммерческому таланту им суждено было вскоре обрести. Англия, которая когда-то была государством-сателлитом, теперь стала врагом, с которым примирение было невозможно, пока жива была королева Елизавета. Но хотя англичане могли и защитить себя от вторжения[67] и наносить ощутимые удары по испанскому торговому флоту, когда переходили в наступление, они явно не были в состоянии долгое время причинять Испании вред. В Южной Европе власть Филиппа казалась несокрушимой. Контролируя Милан, он мог поддерживать регулярные контакты со своими двоюродными братьями в Астурии и почти окружил Францию. Его влияние в Центральной Италии было обеспечено presidi на тосканском побережье; на юге он был королем Неаполя и Сицилии и хозяином Сардинии. В Северной Африке он владел Ораном, Сеутой, Танжером и Канарами. Как король Португалии он правил другими архипелагами в Атлантике: Азорскими островами, островами Зеленого Мыса и Мадейрой. Огромные владения, естественно, требовали огромной ответственности, и, оставив в стороне нескончаемые войны в Европе, в частности с Францией, Филипп считал себя и свою огромную империю в Западном Средиземноморье главным оплотом христианства, противостоящим другой империи, империи неверных – Османскому султанату в Восточном Средиземноморье. В противостоянии турецкому флоту флот Филиппа добился по крайней мере одного известного успеха[68]. В Северной Европе его армии действовали менее успешно, но, предприняв последнюю попытку оставить своему сыну в наследство мир, он сумел выбраться из своей французской авантюры благодаря Вервенскому договору 1598 года и повел в Нидерландах переговоры об урегулировании, которое давало фламандцам видимость суверенитета, и стороны не роняли своего достоинства. Филипп III (р. 1578, правил 1598–1621) унаследовал страну, которая хоть и была в стесненном финансовом положении, но являлась центром огромной империи; ее боялись и уважали во всей Европе. Испанские сухопутные войска, особенно тяжеловооруженная пехота, имели репутацию непобедимых, которая была унаследована со времен Великого Капитана (Гонсало Фернандес де Кордова, 1585–1635, – испанский генерал и военный реформатор. – Пер.), и их слава оставалась непоколебленной. На море Испания была более уязвима, но испано-португальский объединенный торговый флот был одним из самых больших, возможно, самым большим в Европе. По численности судов его еще не обогнал голландский флот; он вдвое превосходил торговый флот всех государств Германии и в три раза – флоты Англии или Франции; и число кораблей, вооруженных для ведения боевых действий, было соответственно бо́льшим. Господство Испании в Европе в конце XVI века не было связано только с ее сухопутной и морской мощью. Испанские нравы, умение держать себя и прежде всего манера одеваться копировались всей Европой. В искусстве, особенно в живописи, литературе и драматургии, Испания при Филиппе II вступила в золотой век – век Сервантеса, Лопе де Веги, Кальдерона, Сурбарана, Веласкеса и Эль Греко.

История Испании XVII века демонстрирует упадок благосостояния, влияния и мощи, который во второй половине века привел страну на грань краха. Степень и скорость этого упадка, как и можно было ожидать, сильно варьировала в разных областях деятельности. В искусстве и связанных с ним областях – манерах, моде в одежде и общественном поведении – испанское влияние и лидерство сохранялось еще долго после середины века. В литературе и драматургии, живописи и связанных с ней искусствах Испания продолжала давать миру людей, обладавших творческим и воинским талантами. Королю, знати и церкви оказывалась щедрая поддержка, которая все больше превышала возможности страны. Ни художники, ни их покровители, по-видимому, не сознавали, что экономические основы, на которых покоится их величие, рушатся. В военном могуществе и дипломатическом влиянии этот процесс упадка шел быстрее, хотя все же не был стремительным или внезапным. Первый признак колеблющейся уверенности появился рано. Двенадцатилетнее перемирие с голландцами, которое заключил Спинола в 1609 году по указанию Лермы «без явного желания», оставило им фактическую, хотя и не признанную независимость. Более того, оно оставляло им возможность свободно торговать с Испанией и таким образом косвенно иметь долю в прибылях, получаемых из Индий, не говоря уже о возможностях прямой незаконной торговли. Первостепенное значение имело то, что перемирие оставляло голландцам контроль над устьем реки Шельды, тем самым подвергая Антверпен (который уже дважды был разорен) и все «покорные провинции» постепенному обнищанию. Испания по-прежнему имела в своем распоряжении талантливых адмиралов и генералов. Захват Спинолой города Бреды в 1625 году, увековеченный на одном из величайших полотен Веласкеса («Сдача Бреды»); разгром Фадрике де Толедо голландцев в ходе войны 1625–1630 годов; более поздний, во время Тридцатилетней войны, громкий успех кардинала-инфанта Фердинанда у Нёрдлингена в 1634 году[69] – это все были известные победы испанского оружия в войне с грозными противниками. Но хотя испанцы в XVII веке завоевали несколько побед, они проиграли все войны. Сокрушительное поражение от французов при Рокруа в 1643 году уничтожило репутацию непобедимой пехоты[70]. Испанские тактика и организация, которые господствовали в мышлении европейских военных более века, стали статическими и устаревшими; от них быстро отказались после Рокруа большинство армий европейских государств в пользу более гибких, творческих методов ведения войны французов, которые научились своей тактике у Густава II Адольфа (р. 1594, правил 1611–1632, убит в сражении при Лютцене, выигранном тем не менее шведами). После мирного Вестфальского договора в 1648 году, который официально признал независимость Объединенных провинций, беспорядки Фронды во Франции принесли некоторое облегчение испанскому оружию, но решающий Пиренейский мирный договор в 1659 году в конце концов показал всем соседям Испании, союзникам и противникам, что они имеют дело с второстепенным государством. Смену настроений в самой Испании отчетливо продемонстрировало ликование по поводу «мира любой ценой», с которым этот договор был встречен.

XVI век был для Испании периодом крепнущего объединения и дисциплины. Филипп II, в частности, достиг значительного прогресса в упрочении королевской власти на всем полуострове. Да, он был щепетилен в отношении свобод и традиций прибрежных королевств и относился к их периодическому неповиновению с политической снисходительностью; но в целом ему подчинялись. XVII век, напротив, был периодом распада и бунтов. Баски у побережья Бискайского залива взбунтовались в 1630-х годах и пригрозили попросить помощи у французов. Гораздо более серьезное восстание вспыхнуло в Каталонии в 1640 году – на самом деле гражданская война, которая длилась 12 лет и превратила экономику Каталонии в руины. Еще были грозные мятежи в Андалусии, Сицилии и Неаполе; и в 1640 году Португалия начала успешную войну за независимость от Испании. Эти события, будь они по своему характеру аристократическими, народными или национальными, все были так или иначе связаны с постоянным бременем войны с иностранными государствами и попытками заставить другие королевства нести часть бремени войн, в которых участвовала Испания. Одним из самых серьезных протестов каталонцев был протест против расквартирования у них кастильских войск по пути во Францию или на обратном пути. Восстания также отражали ухудшение личностных качеств правителей того времени. На протяжении XVI века Испанией правили люди, обладавшие энергией, способностями и твердой преданностью долгу. Карл V Габсбург, который сначала был непопулярным иностранцем[71], заслужил любовь и восхищение своих подданных. Филиппа II хотя и мало любили за пределами семейного круга, зато заслуженно боялись и уважали. Но Филипп III был некомпетентным и ленивым; Филипп IV, несмотря на добрый нрав и большой ум, был ненадежным дилетантом, обладавшим королевской властью. Оба они перекладывали свои обязанности на министров, которые были их личными фаворитами и независимо от своих способностей неизбежно страдали от зависти вельмож, а также по очереди становились непопулярными козлами отпущения, отвечая за неудачи правительства. Эти validos (фавориты) – особенно Оливарес – с кастильским высокомерием относились к прибрежным землям Испании, скорее как к провинциям, нежели как к автономным государствам, которыми они себя называли по закону и традиции. Действительно, привилегии этих земель, особенно Каталонии, строго говоря, делали центральную власть бессильной и, вероятно, вызывали неистовое отчаяние у любого сильного руководителя; но попытки министров, таких как Оливарес, отменить их, естественно, усиливали возмущение Кастилией. Наконец, Карл II был жалким безумцем, неспособным править, выбирать министров или поддерживать их во власти. Однако сильные государства часто продолжают существовать, несмотря на ущерб, нанесенный слабыми правителями. Ослабление испанского государства стало результатом не только некомпетентности поздних Габсбургов, но и обстоятельств, в которых им приходилось работать: нарастающего обнищания королевской власти и экономического истощения страны в целом.

В то время как упадок испанского политического и военного господства проявлялся сравнительно постепенно и не был очевиден миру до середины XVII века, неспособность испанского богатства не отставать от колоссальных требований, к нему предъявляемых, стала очевидной еще до конца XVI века. XVI век – его первые три четверти – был в целом периодом сравнительно быстрого экономического роста в Испании. Рост был особенно заметен в численности населения и промышленной активности многих крупных городов. Тем не менее Филипп II – с растущими доходами в Кастилии и с огромной империей, из которой можно было извлекать деньги, – несколько раз прибегал к банкротству, чтобы отделаться от части своей огромной задолженности международным банкирам. Его преемники в XVII веке были в еще худшем финансовом положении и прибегали к еще более отчаянным финансовым уловкам, включая уменьшение содержания благородного металла в монетах. Бедность правительств в то время не обязательно подразумевала бедность народов. Почти во всех европейских странах методы сбора налогов были расточительными и неэффективными; а в Испании, особенно в ее периферийных землях, закрепленная в конституции традиция позволяла оказывать серьезное сопротивление новым требованиям. Однако на протяжении XVII века в Испании – и тому существует несметное количество доказательств – не только корона, но и страна в целом, и большинство людей в ней неуклонно нищали. Ресурсы, необходимые для содержания армий, флотов, двора и администрации, находились со все большим и большим трудом.

В течение всего этого периода обнищания испанская корона правила и облагала налогами все самые густонаселенные регионы Америк. Ее территориальные потери там хотя и были причиной гневного унижения, были сами по себе пустячными. К тому же с 1580 по 1640 год корона контролировала, пусть и косвенно, португальские плантации в Бразилии и португальские крепости, португальские фабрики и загоны с рабами в Западной и Восточной Африке, Индии и на Индонезийском архипелаге. Несмотря на территориальные и морские проигрыши голландцам, торговый потенциал этих владений был еще велик. До какой степени обладание Индиями способствовало растущей мощи и явному процветанию Испании в XVI веке? До какой степени оно ускорило, или отсрочило, или изменило это обнищание, военный и политический упадок Испании в XVII веке?

Делая любую попытку подвести баланс, следует помнить, что Испания не была густонаселенной страной. На протяжении XVI века ее население увеличилось в большинстве уголков полуострова, особенно в городах; но в конце века численность населения всех испанских земель, вместе взятых, все еще не превышала половину населения Франции и составляла приблизительно три четверти населения Италии. Общая численность населения всех земель, захваченных Филиппом II в Европе и Северной Африке, приблизительно равнялась численности населения Франции. Овладение Португалией прибавило к населению Испании около миллиона человек, но лишь уравновесило потери, связанные с восстанием в Нидерландах. Существовавшие в то время оценки численности населения – например, те, которые содержались в отчетах венецианских послов, – чуть лучше догадок, а материала, на котором современные исследования могли бы построить более точные подсчеты, недостаточно. Однако все сходятся на том, что население в XVII веке сократилось. Население испанских земель, не считая Португалию, в последнее десятилетие правления Филиппа II насчитывало, вероятно, около восьми миллионов человек. Многие оценки занижали его до шести миллионов человек столетием позже. Как мы уже видели, Испания в это время пострадала от ряда очень жестоких эпидемий. От них пострадали и другие европейские страны, но в Испании у людей, по-видимому, не хватало способности быстро восстанавливаться, которая в других странах давала возможность населению быстро оправляться от таких несчастий. Истощение из-за постоянных войн, вероятно, было одной из причин этой слабости. Армии действительно были небольшими по отношению к общей численности населения, но потери были зачастую сравнительно большими. Испанцы потеряли при Рокруа 18–19 мая 1643 года 14 тысяч человек (8 тысяч убитыми и 6 тысяч пленными) из армии, состоявшей из 28 тысяч человек. Такие потери выпадали на долю сильного и продуктивного мужского населения. Вероятно, более важной причиной слабости было хроническое недоедание, которое в какой-то степени затрагивало почти все классы общества. Испания как единое целое перестала обеспечивать себя зерном приблизительно в середине XVI века, а потом все больше и больше полагалась на импорт; но Сицилия и другие земли, производившие пшеницу в Западном Средиземноморье, ввиду их чрезмерной эксплуатации имели все меньше и меньше ее излишков, а изобильные урожаи зерна в Северной Европе были под контролем врагов Испании. В XVII веке положение ухудшилось. Плутовские романы того времени полны намеков на голод. Худые, изможденные лица, знакомые по таким картинам, как Enterramiento del Conde de Orgaz («Погребение графа Оргаса», 1586–1588), не отражают лишь особенности стиля Эль Греко. Большинство испанцев почти всегда испытывали недоедание. Без сомнения, в целом они питались хуже, чем французы, голландцы или англичане. В неурожайные годы к стране подступал голод. Голод уменьшал сопротивляемость болезням. В тяжелые, отчаянные годы, которые следовали за крупными эпидемиями, голод мешал быстрому восстановлению населения, которого удавалось достичь в других частях Европы.

В обстановке голода, войн и эпидемий потери населения из-за намеренного изгнания или эмиграции также имели значение. Самыми значительными были изгнание в 1609–1614 годах морисков[72] и эмиграция в Индии. Изгнанные мориски были в основном простыми крестьянами, которые годами были жертвами социальной и экономической дискриминации. Численность реально изгнанных оценивалась ответственными за депортацию чиновниками как 101 694 человека, не считая младенцев. Записи чиновников, вероятно, были неполными; некоторые историки-экономисты подняли эту цифру выше 400 тысяч человек. Социально-экономические последствия этого изгнания сильнее всего чувствовались в Валенсии, особенно в производстве сахара, риса и вина, хотя цены на эти товары в стране в целом были мало затронуты. Однако землевладельцы в бывших регионах проживания морисков потеряли арендаторов и рабочие руки, а инвесторы, которые давали ссуды или авансы фермерам, потеряли свои деньги. Точки зрения на масштаб и значение изгнания мавров были очень разными. Безусловно, изгнание сыграло свою роль в общем упадке испанской экономики. С другой стороны, религиозные взгляды и общественная разобщенность были такими, что немногие люди, за исключением непосредственно затронутых землевладельцев и, очевидно, самих мавров, выражали какое-то недовольство. В большинстве своем авторы того времени считали изгнание мавров и заслуживающим одобрения, и благотворным для общества.

Изгнание мавров было одноразовой операцией, охватывавшей пять лет. Эмиграция в Индии, с другой стороны, продолжалась постоянно в XVI и XVII веках. Опять же точные цифры назвать трудно. В неуклонном росте белого – или предположительного белого – населения в Индиях нет никаких сомнений. В одной только Новой Испании оно выросло приблизительно с 1 тысячи человек в 1520 году до приблизительно 63 тысяч человек в 1570 году (по утверждению Лопеса де Веласко) и до около 125 тысяч человек (по данным Диеса де ла Кайе) в середине XVII века. Насколько этот рост населения можно отнести за счет миграции, а насколько – за счет естественного роста, невозможно сказать. Эмигранты, покидавшие Испанию, получали лицензии и регистрировались, но по многим годам XVI века эти данные утрачены, а те, которые сохранились, естественно, не включают неграмотных эмигрантов, которых, возможно, было достаточно много (моряки, дезертировавшие с флотов, и т. д.). С другой стороны, значительная часть людей, зарегистрированных как уехавшие из Испании, могла погибнуть в пути или вскоре после прибытия в Америку. По самым грубым прикидкам, наверное, 100 тысяч человек – скорее больше, чем меньше – уехали из Испании в Индии в течение XVI века навсегда. В XVII веке уровень эмиграции, возможно, был выше. Мы не располагаем соответствующими документами, на которых могли бы основывать даже предположения. Плохие условия жизни и сокращающиеся экономические возможности в Испании подталкивали к эмиграции. С другой стороны, место для пассажиров на кораблях было ограничено, – а в XVII веке еще больше ограничено – стоимость проезда была высокой, и не существовало организованной контрактной системы, сравнимой с системой в английских или французских колониях. Абсолютные цифры тогда не были очень большими, но они касались населения, которое сокращалось по другим причинам, и эти цифры, вероятно, включали высокий процент энергичных и инициативных людей. Эти люди были из всех сфер деятельности и из всех классов общества, за исключением высшей знати, представители которой не пересекали Атлантику, разве что очень редко – в качестве вице-королей. Люди ехали со всех концов Испании; закон Изабеллы, ограничивающий эмиграцию подданными Кастилии, толком так и не вступил в силу. Фактически население Индий было разнородным, включая португальцев и даже иностранцев не с Иберийского полуострова. Но большинство эмигрантов, разумеется, было испанцами. Преобладали кастильцы и андалусийцы, но было много и жителей побережья Бискайского залива, галисийцев и обитателей Канарских островов. Почти не охваченными эмиграцией были лишь Каталония, Арагон и Валенсия. Эмиграцию следует считать одним из факторов, сыгравших свою роль в сокращении численности населения Испании в XVII веке. И хотя испанское правительство в целом поощряло эмиграцию в Индии, умные иностранные наблюдатели считали ее серьезным ущербом для страны. Если привести одну цитату, то Джон Ивлин в своем памфлете в 1674 году, осуждающем эмиграцию англичан, сослался на «огромное количество наших сограждан, ежедневно стекающихся толпами на американские плантации, откуда возвращаются столь немногие… что со временем истощит наши людские ресурсы, как Испанию, и создаст угрозу нашей гибели, как Индии сейчас создают угрозу гибели Испании».

Испания была не только редко населена; она вообще была сравнительно бедна природными ресурсами[73], и это тоже следует держать в уме при оценке места Индий в экономической системе Испании. Прохладные влажные долины Кантабрии действительно были благоприятны для процветающего мелкомасштабного сельского хозяйства, зависящего от количества выпавших дождей. Валенсия и Мурсия производили субтропические культуры на орошаемых землях, что лишь отчасти прервалось ввиду изгнания морисков. Богатая равнина Гвадалквивира была полна виноградников, оливковых рощ и полей пшеницы, но на большей части территории Испании продовольственные культуры были скудными и в лучшем случае редкими. На засушливых каменистых просторах центрального плоскогорья Месета люди жили главным образом пастбищным скотоводством: крупный рогатый скот разводили в Андалусии, овец – в Старой и Новой Кастилии. Кастилия производила большое количество высококачественной шерсти, часть которой экспортировалась через Бургос и порты Бискайского залива, из другой части этой шерсти ткачи Сории и Сеговии производили ткани. На протяжении первых трех четвертей XVI века выпас овец, шерстяное ткачество и торговля шерстью неуклонно расширялись. Вместе с этим расширением увеличивалось и поголовье овец. В засушливом краю с редким и недолго живущим растительным покровом скотину необходимо было перегонять с зимних пастбищ на летние. Огромные стада следовали за появлением молодой травы. Гильдия владельцев отар овец – Ме́ста – путем своего финансового влияния на короля и благодаря драчливости своих полукочевых пастухов добилась многих привилегий для своих членов: сохранения открытых миграционных путей длиной сотни километров, права доступа на пахотные земли после сбора урожая, права на рубку леса вдоль пути следования стад. Привилегии Месты сильно затрудняли развитие пахотного земледелия и серьезно усиливали нехватку зерна.

Лучшие времена для овец и их владельцев закончились к 1570 году. К концу XVI века система рынков и ярмарок, на которых покупали и продавали шерсть, пришла в упадок из-за долгой войны с Фландрией, и многие предприниматели разорились из-за королевских банкротств. И торговля, и промышленное производство вступили в полосу упадка, от которого они так и не оправились полностью. Тем временем сами овцы – по мере роста их поголовья – нанесли ущерб иного рода. Они уничтожали травяной покров, портили растущие посевы и способствовали эрозии почвы. Съедая молодые побеги, они мешали восстановлению лесов. В конце XVI – начале XVII века стояли суровые зимы и были длинные сухие летние периоды. В Старой Испании, как и в Новой, огромные стада овец уничтожали средства к своему собственному существованию. Поголовье стад Месты в XVII веке быстро сокращалось, а сама гильдия утрачивала свою значимость; но ущерб был уже нанесен.

На фоне несколько примитивной сельской экономики Кастилии резко выделяется поразительный рост некоторых промышленных городов в XVI веке. Удвоение численности населения таких городов, как Бургос, Сеговия и Толедо, и даже еще более быстрое развитие Севильи указывали на развитие промышленности и торговли, которое, по крайней мере отчасти, следует приписать стимулирующему воздействию торговли с Индиями. Да, Испания оставалась, как и всегда, производителем сырья, экспортировала вино, оливковое масло и шерсть в обмен на иностранные товары; оливковое масло и вино были среди товаров основного спроса в Индиях. Однако в то же время производство шелка, шерстяных тканей, перчаток, кож и ножевых изделий не только обеспечивало большую часть внутреннего рынка, но и значительную долю экспорта в Индии. Даже каталонские ткани – в значительном количестве – пробили себе дорогу в Индии в середине XVI века через Медину-дель-Кампо и Севилью. Однако этот поразительный промышленный рост оказался временным явлением. Ни внутреннего потребления, ни спроса в Индиях не было достаточно для того, чтобы его поддерживать. Так как в конце XVI века спрос на промышленные товары в Индиях продолжал расти, неспособность испанской промышленности извлекать соответствующую прибыль требует объяснений.

Королевства в Индиях не стали эффективным экономическим дополнением Испании или Кастилии. Монополию Севильи часто обвиняли в необоснованном ограничении заокеанской торговли. И действительно, торговые монополии, как правило, предпочитают торговать ограниченным количеством товаров по высоким ценам. Севильская consulado (торговая гильдия) не была исключением. В период между 1529 и 1573 годами ряд других каналов был с юридической точки зрения открыт для экспортной торговли, но их мало использовали, так что юридические ограничения являются объяснением лишь отчасти. Следует вспомнить, что местное население Индий в XVI веке катастрофически сокращалось, и большинство индейцев имели низкую покупательную способность. Экспортная торговля с Индиями почти полностью представляла собой поставки товаров для продажи испанским колонистам. Изначальная зависимость колонистов-островитян от ввозимых из Европы продуктов питания, как мы уже видели, была главным фактором в превращении Севильи в торговую столицу Индий. Спрос на зерно со временем уменьшился отчасти потому, что испанцы начали выращивать пшеницу в благоприятных для этого регионах Индий, отчасти потому, что некоторые из них привыкли есть кукурузу. Устойчивый спрос на вино и оливковое масло продолжал приносить прибыль грузоотправителям из Севильи и Кадиса, а также андалусийским землевладельцам. Однако прибыль от такой торговли была сравнительно скромной по отношению к объему перевозимых товаров, и торговля подвергалась серьезным испытаниям погодными условиями. Тяжелые бочонки и кувшины трудно было перевозить по суше в порты отправки или к речным причалам; сырая зима могла серьезно задержать, а отчасти и помешать загрузке кораблей, отправлявшихся в Индии. С промышленными товарами было проще и более выгодно иметь дело. Некоторые промышленные товары, пользовавшиеся высоким спросом в Индиях, – глиняная посуда, шорные изделия, шелк – производились в Севилье и других андалусийских городах и экспортировались из Гвадалквивира в значительных количествах. Ограничения на расширение этого экспорта были не столько юридическими и были обусловлены не столько транспортными трудностями, сколько американской конкуренцией. Производство керамических изделий европейского типа вскоре возникло и в Индиях, и в большинстве американских провинций производились огромные количества кож, часть которых использовалась там же шорниками-эмигрантами. Во второй половине XVI века европейские керамика и кожи только лучшего качества находили себе сбыт в Индиях, а обычные – делали местные мастера. Что касается шелка, то богатые люди в Индиях свободно использовали его для шитья одежды. Попытки создать шелковое производство в Новой Испании после многообещающего начала в конечном счете потерпели неудачу. Но с конца XVI века колонисты Новой Испании – и на какое-то время Перу – имели доступ через Манилу к поставкам китайского шелка, который был дешевле и лучшего качества, чем привозимый из Европы.

Из других промышленных товаров европейского происхождения, пользовавшихся большим спросом в Индиях, – шерстяных и льняных тканей и одежды, инструментов, оружия и металлических изделий вообще, стекла, бумаги и книг – немногое производилось в Андалусии. Шерстяные изделия, особенно высокого качества, продавались хорошо. Грубые шерстяные одеяла, которыми пользовались индейцы, во второй половине XVI века изготавливались в основном в Индиях. Главные центры высококачественного шерстяного ткачества находились в Каталонии и Старой Кастилии – далеко от Гвадалквивира и любой гавани, откуда товары можно было легко отправлять в Америку. Внутренние коммуникации в Испании даже по обычным европейским стандартам того времени были чрезвычайно плохими, и в конце XVI века кастильская шерстяная промышленность переживала спад по другим причинам. Более того, внутренние таможенные пошлины не поощряли производителей из других регионов Испании отправлять свои товары в колонии через Севилью. Севильские купцы обнаружили, что гораздо выгоднее импортировать ткани для отправки в Индии морем из Нидерландов или Франции. В производстве чугуна и стали история была аналогичная. Продукция из Бильбао и Толедо была отличного качества, но высокая цена и транспортные трудности делали их неконкурентоспособными. Аналогичные товары, привезенные в Севилью на голландских кораблях из Северной Европы, неуклонно заменяли их в торговле с Индиями. Поэтому уже в конце XVI века значительная доля товаров, отправляемых из Севильи в Индии, – за неизменным исключением вина и оливкового масла – была иностранного происхождения. В XVII веке население и промышленная активность почти всех испанских городов, за исключением Мадрида, резко сократились. Колонистам в Индиях тогда пришлось ввозить большую часть промышленных товаров из других мест. Голландские и английские контрабандисты вели процветающую и все расширяющуюся торговлю в портах Карибского бассейна. Иностранные суда незаконно переправляли свои грузы, зачастую с попустительства портовых чиновников, на корабли направлявшихся на запад флотов. Легальный экспорт промышленных товаров, за которые платили пошлины и открыто вывозили из Севильи, обычно был французского происхождения. Во второй половине XVII века французы фактически контролировали большую часть официальной торговли. Торговые дома севильской consulado одалживали им свои названия и за вознаграждение выступали в роли представителей французских фирм.

Помимо европейских продуктов питания и изделий, колонисты в Индиях требовали африканских рабов. У испанцев не было законного доступа к побережью Гвинейского залива – основному источнику их поставок. Португальцы, которые были основными работорговцами в XVI веке, не имели законного доступа в Индии. До 1580 года, не считая контрабанды и редких краткосрочных индивидуальных лицензий, рабовладельцам приходилось покупать себе рабов у португальских посредников с одобрения Севильи. Последующие издержки, неудобства и задержки повышали смертность рабов в пути и цену на них по их прибытии. Из этой дилеммы в 1580 года союзом двух корон был предложен выход. В 1595 году испанское правительство согласилось на первый из длинного ряда Asientos по поводу работорговли. Это был договор на перепоручение работорговли или ее большей части португальскому подрядчику, который должен был организовать весь бизнес и содержать свои собственные базы в Испании, Африке и Индиях. Он и его субподрядчики могли отправлять рабов прямо из Африки в Америку, самостоятельно организуя караван судов и его сопровождение в случае необходимости. Порт Буэнос-Айрес, который уже являлся каналом тайной торговли peruleiro между Бразилией и Верхним Перу, был официально открыт для приема рабов. В обмен на эту уступку поставщик гарантировал отправку определенного количества рабов в порты, указанные короной, где рабы были нужны срочно. В начале XVII века значительное количество рабов было доставлено в испанские Индии на португальских кораблях на таких условиях, но Бразилия тоже сильно нуждалась в рабах, которых никогда не было достаточно. Участие в испанской работорговле было единственной компенсацией, полученной португальцами за утрату национальной независимости и бе́ды, обрушившиеся на их империю под властью испанцев. Испанская корона, в свою очередь, стала зависеть в обеспечении необходимой рабочей силой рудников и плантаций в Индиях от группы полуиностранцев, которые были временно и против своей воли ее подданными и которым самим суждено было вскоре утратить контроль за главными источниками снабжения.

Неспособность испанских промышленных и торговых сообществ должным образом обеспечивать рынок Индий хоть какими-то товарами, пользовавшимися там большим спросом, шла рука об руку с неспособностью использовать Индии в качестве источников тропических товаров для продажи в Европе. Севилья никогда не была конкуренткой Лиссабона, Антверпена или Амстердама как центр ввоза товаров и распределения «специй». У нее не было ни перца, ни гвоздики, чтобы их распределять. «Специи», произрастающие в Америке, были незнакомыми, и спрос на них рос очень медленно. Кошениль была ценным предметом торговли, но это был дикий продукт, собираемый индейцами, и его никогда не было много. Некоторые местные растения – сладкий картофель, например засахаренный, как цукаты, или с привкусом эрингиума (синеголовник), как афродизиак, – продавались ограниченно, как диковинки. Какао, которое лишь позднее стало весьма ценным товаром, хотя и понравилось завоевателям Новой Испании, не ввозилось в Испанию приблизительно до 1580 года. Какао быстро портится, когда становится влажным, и поэтому его трудно перевозить в хорошем состоянии. Шоколад стал модным напитком лишь спустя много лет в XVII веке. Другое местное американское растение, табак, помогло сколотить больше состояний, чем все серебро Индий, но, главным образом, не испанцам. Некоторые испанские врачи приписывали ему лечебные качества, и его небольшие количества реэкспортировали из Испании в конце XVI века; но раньше начала XVII века табакокурение не стало укоренившейся общественной привычкой ни в одном уголке Европы. К этому времени другие живущие у моря народы, более предприимчивые с точки зрения коммерции, чем испанцы, плавали в Индии, чтобы купить табак у «диких» индейцев или вырастить его для себя в регионах, не захваченных Испанией.

Большинство основных пищевых растений Америк – кукуруза, картофель, маниок, бобы phaseolus – были завезены в Старый Свет испанцами или португальцами в XVI и XVII веках. Картофель стал одним из главных продуктов питания в Северной Европе, маниок – в Западной Африке. Кукуруза стала фуражной культурой первостепенной важности и продуктом питания для людей в регионах Центральной и Южной Европы, Азии и большей части Африки. Однако огромный вклад этих растений в прокормление человечества в Старом Свете был косвенным и случайным результатом испанского завоевания Нового Света. Испанцы в Испании, будучи большими консерваторами в своем привычном питании, почти не обратили на них внимания. Во всяком случае, было бы невозможно привезти значительные количества этих объемистых пищевых продуктов через Атлантику на имевшихся в наличии торговых судах. Их никогда не ввозили регулярно в Испанию и не продавали за границу. Маниок почти наверняка был завезен в Африку благодаря тому, что им питались работорговцы. История, которая приписывает появление картофеля в Ирландии, откуда его распространение по всей Северной Европе, сэру Уолтеру Рейли (Роли), является, по крайней мере, правдоподобной[74]. Кукуруза была впервые выращена в Европе в значительных количествах в Ломбардии в конце XVI века. Окольный путь ее появления предполагает ее название на итальянском языке – grano turco.

Испанцы завезли огромное количество растений и животных Старого Света в Новый. Некоторые из ввезенных продуктов были товарами, пользовавшимися спросом в Европе, но их ценность в официальной торговле с Индиями была ограниченной, потому что они конкурировали с аналогичными продуктами в Испании. Сахар, например, выращивали в Южной Испании и на Канарских островах. Сахар из Индий импортировали в Севилью с 1520-х годов, и часть его реэкспортировали, но его количество, с которым так поступали, всегда было небольшим. Сахар, произведенный в Новой Испании, в основном шел на местное потребление, хотя некоторая его часть экспортировалась из поместий Кортеса вдоль береговой линии в Перу; пристрастие колоний к сладкому было известно. Большая часть островной продукции с конца XVI века продавалась иностранным контрабандистам. Ими были португальцы в Бразилии, которые с конца XVI века сначала производили американский сахар в больших коммерческих масштабах на экспорт в Европу. Среди второстепенных растительных продуктов, экспортируемых из Индий в Испанию, самыми важными были красители; и хотя многие их них были дикорастущими лесными растениями, самое ценное из них, индиго, было завезенной выращиваемой культурой. Его ценность в торговле с Индиями была ограничена чахлым состоянием испанской текстильной промышленности в конце XVI века и на протяжении всего XVII века, но значительное его количество шло на экспорт из Севильи. Продукты выпасного животноводства, особенно кожи и сало, были главными статьями экспорта из Новой Испании и с островов; но опять-таки они просто дополняли аналогичные продукты Кастилии. Многочисленные грузы кож, прибывшие на флотах из Индий, приносили сравнительно маленькую выгоду, хотя это, конечно, лучше, чем отправлять корабли назад только с балластом. Спрос на кожи был больше в Северной Европе, чем в Испании; и с конца XVI века поселенцы в маленьких колониях на карибском побережье имели возможность продавать кожи, а также сахар английским и голландским торговцам-контрабандистам, которым было выгоднее подвергнуться риску и совершить прямое плавание, чем покупать американскую продукцию в Севилье.

Гораздо важнее, чем все эти разнообразные товары, – по крайней мере, в официальной торговле, – были драгоценные металлы. Преобладание золота и серебра – особенно серебра – среди продукции Индий является самой характерной чертой всей истории Испанской империи, которая больше всего будоражила воображение ее современников. Литература того времени изобилует ссылками на нее; упоминания Сервантеса в Rinconete y Cortadillo («Ринконете и Кортадильо») и El celoso extremeňo («Ревнивый эстремадурец») являются лишь самыми известными из многих. В мгновение ока в конце XVI и начале XVII века доля золота и серебра в зарегистрированных грузах, отправляемых на восток, едва не дотягивала до 80 %, если подсчитывать в стоимостном выражении. В 1594 году рекордном году XVI века, пропорции были следующие: золото и серебро – 95,6 %, кошениль – 2,8 %, кожи – 1,4 %, индиго – 0,29 %. Все сложности официальной торговли с Индиями фактически можно свести к трем основным группам: поставки в Индии определенных продуктов питания и ограниченного количества и ассортимента промышленных товаров, произведенных в Испании; ввоз в порты Гвадалквивира и реэкспорт из них в Индии более широкого ассортимента и большего количества промышленных товаров иностранного происхождения; ввоз в порты Гвадалквивира из Индий огромного количества слитков золота и серебра.

Доли золота и серебра в импорте, основываясь на имеющихся документах, трудно точно оценить, но с середины XVI века серебро сильно преобладало как по объему, так и по общей стоимости. Приблизительно 70–75 % всех поставок из Индий были собственностью частных компаний и лиц. Остальное, являющееся результатом налогообложения в Индии, после вычета расходов на администрацию, приходилось на долю королевской казны; хотя иногда в тяжелые годы корона также изымала посредством навязанных займов или просто захвата дополнительных количеств средств, принадлежавших частным лицам, – практика, которая только усугубляла факторы риска трансатлантического бизнеса и, естественно, способствовала мошенничеству. Весь отправляемый из Индий груз в каждой флотилии находился под контролем старшего чиновника, «хранителя серебра», который отвечал за его безопасную доставку в Севилью и получал свое вознаграждение из платежей, внесенных его владельцами. Эта система давала течь на каждом стыке. Некоторые «хранители серебра» были корыстными. Бандитизм, пиратство и контрабанда причиняли ущерб в Индиях и в море. Серебро тайно передавали иностранцам на Азорских островах и в Кадисе, даже в Лиссабоне, чтобы заплатить за покупку иностранных товаров и избежать уплаты пошлин, взимаемых в Севилье. Часть серебра контрабандой провозилась в Севилью в мешках и бочонках вместе с другими товарами. Официально зарегистрированные грузы выгружали в Севилье под присмотром чиновников Севильской торговой палаты, а затем в основном продавали скупщикам серебра. Эти посредники были финансовыми магнатами севильского порта. В XVI веке они обычно были капиталистами, но указ от 1608 года потребовал, чтобы они объединились в компании по крайней мере из двух партнеров. Это было одно из первых в Испании появлений товарищества с ограниченной ответственностью – société en commandite. Главной функцией скупщиков серебра было организовать чеканку серебряных монет; хождение серебра в слитках было запрещено. Как только из серебра была вычеканена монета, оно поступало в массовое обращение.

Главное последствие этого неуклонного роста объема серебряных монет на экономику Андалусии, всей Испании и постепенно остальной Европы хорошо известно – постоянный, хотя и колеблющийся рост цен на все товары. Общий уровень цен в Испании за XVI век вырос приблизительно на 400 %. Связь между американским серебром и растущими ценами смутно осознавалась некоторыми продвинутыми теоретиками. Жан Боден впервые обратил на нее внимание в 1568 году, и у его рассуждений в XVII веке были последователи – несколько испанских экономистов, из которых Монкада и Мартинес де Мата были самыми выдающимися. Однако на испанское правительство их аргументы не производили никакого впечатления, и оно старалось всеми возможными средствами увеличить производство серебра и его отправку в Новый Свет, а также ограничить его экспорт из Испании. Ограничения не были и не могли быть эффективными в целом, но они в какой-то степени «заперли» серебро в Испании и тем самым обострили различия между испанскими и общеевропейскими ценами. В ответ, естественно, выросли заработные платы, но, как всегда, они отставали от цен. Это отставание вместе с технологическим развитием стимулировало промышленный и торговый рост Испании в первых трех четвертях XVI века, но заработные платы в Испании догоняли цены быстрее, чем в остальной Европе. В первой половине XVII века действительно заработные платы в численном выражении, рассчитанные на основе 1571–1580 годов, были в некоторые годы выше цен. В тех отраслях промышленности, где это происходило, прибыль можно было получить только посредством непрекращающегося научно-технического прогресса с целью сокращения затрат. Но общая иллюзия процветания и ощущение легких денег, сопровождавшее презрение к ручному труду, препятствовали научно-техническому прогрессу именно тогда, когда он был необходим больше всего. К началу XVII века эти процессы наряду с высокими налогами привели к такому высокому росту испанских издержек и цен по сравнению с европейскими, что вся промышленность лишилась стимула, а ее экспортная отрасль оказалась в серьезном и все более нарастающем невыгодном положении. Пострадала даже торговля традиционно экспортными товарами – сырьем. На протяжении XVII века ирландская шерсть и шведское железо все более и более успешно конкурировали в Северной Европе с шерстью и железом, экспортируемым из Бильбао. Из внутренних отраслей промышленности особенно пострадало кораблестроение. Испания всегда сильно зависела от ввозимых парусины и канатно-веревочных изделий. В начале XVII века растущие издержки, технический консерватизм и истощение лесов довели кораблестроение почти до застоя.

Около трети – четверти всех богатств, ввозимых из Индий в Испанию, предназначалось короне. По приблизительным и неполным отчетам того времени в отсутствие чего бы то ни было, напоминающего современный бюджет, невозможно точно вычислить, какая доля королевских доходов извлекалась из этого источника. Эта доля выросла во второй половине XVI века, вероятно, с 10 или 12 % в середине века до 25 % в рекордные годы в 1590-х годах. Помимо своей абсолютной величины, доход от Индий имел свою собственную особую ценность. Он имел вид золотых и серебряных слитков и мог служить предметом немедленной сделки. Он был – или так казалось – надежным и предсказуемым; металл существовал в недрах, и власть правительства вице-короля обеспечивала – какие бы трудности ни переживали Индии – его добычу. Налоги на него собирали штатные чиновники, а не плантаторы-перекупщики. Жульничество и воровство, бандитизм на суше, пиратство или враждебные акции в море, естественно, имели свои негативные последствия, и довольно тяжелые, но в XVI веке уровень успеха, достигнутого в принятии превентивных мер от такого ущерба, был сравнительно неизменным. Доход от Индий был безусловным. Чтобы его получить, королю не приходилось неделями торговаться с кортесами или частными корпорациями или вступать в сделки, чтобы устранить претензии, или объяснять, на какие цели нужны эти деньги. Деньги были его, и он мог использовать их, как считал нужным. Обладание большим свободным доходом, шедшим вразрез с конституционными свободами, было огромным административным преимуществом, которое широко приветствовалось королевскими подданными. Более того, объем доходов из Индий был сильно преувеличен отчетностью в Испании и других местах. Обладание им поощряло испанскую корону к преувеличенной оценке своей собственной международной ответственности, влияния и власти и, наоборот, возбуждало в других европейских странах преувеличенные страхи и зависть к Испании. Этот доход даже профессиональным финансистам казался более ценным активом, чем он был на самом деле. Занимая деньги и делая необходимые переводы для выплаты жалованья гарнизонам в Италии и Нидерландах, армиям, воюющим в Германии, и морякам в Атлантике и Средиземном море, корона предлагала доход от Индий как свое главное обеспечение. Хоть эти доходы и были большими, даже больше, чем считалось, этих денег никогда не было достаточно, чтобы обеспечить огромные займы должным образом. Они всегда отдавались в залог международным банкирам задолго до того, как они покидали Индии. Любые задержка или промедление при отправке серебра катастрофически подрывали доверие к Испании и вызывали ответные действия во всех финансовых центрах Европы. В 1592 году Филипп II – в период, когда уровень поставок серебра из Индий был очень высок, и после того, как он дважды отказывался от уплаты своих долгов и оставлял за собой шлейф финансовых крахов, – был вынужден публично признать в кортесах, что он по-прежнему имеет в собственности более 13 миллионов дукатов.

В начале XVII века Испания впала в состояние чрезвычайно опасной экономической зависимости. Работа дутой экономики, доверие правительству, поддержание королевской власти внутри страны и ее влияния за рубежом – все это стало зависеть от бесперебойного притока золотых и серебряных слитков из Америки. Этот неуклонный приток зависел, в свою очередь, от наличия торговых судов, большая часть которых была португальскими или построенными за границей, от поставок рабочих рук рабов португальцами и доставки промышленных товаров, в основном ввозимых из Франции или Нидерландов, за которые платили серебром, как для нужд самой Испании, так и для реэкспорта в Индии, чтобы заработать больше серебра.

Во втором и третьем десятилетиях XVII века эта система начала ломаться. Условия торговли в Европе неуклонно оборачивались против Испании. Бесконечная война с Нидерландами и Францией, помимо непосредственного разорения Испании, делала импорт необходимых товаров все более и более затруднительным. Португальцы под властью Испании потеряли в боях с голландцами и англичанами много кораблей, большинство фабрик и лагерей для рабов в Западной Африке, от которых зависели поставки рабов в Индии. В 1640 году португальцы подняли восстание против Испании и снова утвердили свою государственную независимость (что Испания была вынуждена признать в 1668 году), так что их торговый флот больше не был в распоряжении испанцев для их целей. Но самая большая катастрофа для Испании состояла в том, что источник поставок серебра из Америки стал истощаться. В какой-то степени это было результатом сокращения численности населения и последующей нехватки рабочих рук на рудниках, но даже в большей степени – результатом истощения самых легких для разработки и самых продуктивных серебряных жил. По мере выработки богатых поверхностных залежей горнякам либо приходилось разрабатывать более бедные серебром руды близко к поверхности земли, либо копать глубокие шахты. Первый вариант был связан с проблемами выделения металла из руды, второй – с проблемами откачки воды и технической поддержки, которые технологии XVII века не могли быстро решить; более того, оба варианта увеличивали затраты на производство. По документам в общей сложности импорт драгоценных металлов в Испанию достиг своего наивысшего уровня в 1591–1600 годах. Ежегодная средняя величина импорта в те годы была подсчитана Э. Дж. Гамильтоном как чуть меньше 7 миллионов pesos de minas; а peso de minas представлял собой слиток, теоретически равный по ценности castellano или дукату. Для первых шести десятилетий XVII века соответствующие цифры следующие: 1601–1610 годы – 5 580 853, 1611–1620 годы – 5 464 058, 1621–1630 годы – 5 196 520, 1631–1640 годы – 3 342 545, 1641–1650 годы – 2 553 435, 1651–1660 годы – 1 065 488; последняя цифра почти равна цифре за десятилетие 1541–1550 годов, когда были сделаны первые открытия месторождений серебра. Доля короны от этого сокращающегося импорта уменьшилась даже еще более резко из-за постоянного роста числа чиновников и общих расходов на управление и оборону Индий. Председатель Финансового совета отчитался в декабре 1616 года о том, что «за последние два года каждый год едва набирался один миллион дукатов» вместо двух миллионов дукатов в год в первые годы правления. К 1620 году доходы короны упали до 800 тысяч дукатов в год. По мере оскудения месторождений корона прибегала сначала к уменьшению доли драгоценного металла в монетах – мере, которую Филипп II всегда отказывался рассматривать, – и в итоге к чеканке огромного количества vellón – монет либо из чистой меди, либо из медно-серебряного сплава. За инфляцией, вызванной притоком американского серебра, таким образом, последовала дальнейшая инфляция из-за чрезмерного выпуска медных монет, но обострившаяся ввиду катастрофической дефляции из-за необоснованных ревальваций монетной системы, ошибочно принимаемых за меры против высоких цен и всеобщего дефицита. В то время как во второй четверти XVII века испанцам все завидовали из-за их монополии на американские рудники, они видели, как их драгоценные металлы изымаются из обращения ввиду обременительного и нестабильного способа обмена. Даже продовольствие, оружие и боеприпасы для кораблей, отправляемые в Индии, нужно было покупать на vellón, и зачастую золото и серебро, прибывавшие в Севилью, так и не поступали в обращение в Испании. Частные богатства корона конфисковала для перевода за границу вместе с государственными деньгами, а их владельцам были выплачены компенсации в vellón. Даже медь не всегда была в наличии для чеканки монет в достаточном количестве и по ценам, которые могла заплатить корона, особенно ввиду огромного спроса на медь для корабельных деталей и литья пушек и испытываемых трудностей при ввозе меди из Европы во время войны. В 1643 году, по последней иронии судьбы, Армада – корабли охраны торгового флота, ходившего в Индии, – прибыла в Севилью с грузом американской меди для монетных дворов Испании.

По мере того как главного товара становилось недостаточно, официальная торговля с Индиями в целом стала сокращаться в объеме. Поворотный пункт – тот момент, когда тенденция к расширению превратилась в тенденцию к сокращению, трудно установить с точностью; первые два десятилетия XVII века представляют собой в плане статистики пусть и неустойчивую, но ровную линию, период колебаний и неопределенностей. В среднем количество кораблей, отправлявшихся ежегодно в Индии в 1590-х годах, составляло около 130; в 1597–1598 годах оно резко сократилось. Это сокращение было результатом враждебных действий противников Испании в Карибском море и в Кадисе в 1595–1596 годах, королевского банкротства в 1597 году и эпидемии в 1596–1597 годах, которая сократила покупательную способность испанской общины в Новой Испании. Объем торговли восстановился в конце этого десятилетия и хорошо поддерживался в первые годы XVII века. Однако 1607 год был провальным: только 37 кораблей отплыли на запад; кризис доверия, вызванный сообщениями о затоваренных рынках в Перу (на пике торговли Манила – Акапулько – Лима) и еще одним королевским банкротством, которое парализовало доверие и отсрочило доставку концессионерами купеческого и банкирского дома Фуггеров в Альмадене необходимых запасов ртути. По контрасту – и, без сомнения, благодаря отчасти задержанным рейсам, оставшимся с предыдущего года, – 1608 год был рекордным годом во всей истории Carrera по числу отправившихся на запад кораблей – 200. И 1609–1610 годы тоже были годами, когда на запад отплывали большие флотилии торговых кораблей. Можно было бы ожидать, что временное прекращение войны с голландцами в 1609 году освободит энергию, необходимую для дальнейшего расширения торговли, но такие воля и энергия были подорваны экономической слабостью и войной. Когда наступило перемирие, оно совпало с крутым падением цен в Новой Испании, которому, вероятно, в то время способствовал высокий уровень торговли в Тихом океане. Эффект от последовавших из этого торговых потерь выразился в сокращении поставок товаров в 1611 году. Более того, многие американские рынки были потеряны для конкурентов во время войны и из-за высоких расходов в Испании не могли быть возвращены. Между 1610 и 1621 годами, – по крайней мере, официального мира – наилучшего результата, которого могла добиться Carrera, – это умеренно успешной стабильности: последовали умеренная рецессия в 1611–1612 годах, восстановление – приблизительно в 1614 году и дальнейший спад – ближе к концу десятилетия. В 1621 году война с голландцами возобновилась и корона прибегла к отчаянным экспериментам с чеканкой медных монет. Стабильность в Испании уступила место сильным колебаниям цен, ежегодного объема и стоимостного выражения торговли из одной крайности в другую. У Carrera еще были резервы капитала и немалая движущая сила для продолжения своей деятельности, но уверенность экспортеров была поколеблена, а покупатели отказывались от цен, которые взлетели из-за роста цен на фрахт и страховку. Зловеще выглядело падение спроса на ртуть в Новой Испании: сокращавшаяся горнодобывающая промышленность не могла использовать те ее количества, которые присылало сюда правительство. Поэтому хотя итоговое количество рейсов из Севильи удивительно хорошо сохранялось в 1620-х годах, если брать это десятилетие в целом, число кораблей росло за счет дорогостоящих и нерентабельных военных кораблей. Количество реальных торговых рейсов все больше сокращалось. По иронии судьбы, члены Consulado выбрали это время для того, чтобы вытеснить наконец своих конкурентов из торговли с Канарскими островами с помощью королевского указа. Это была пиррова победа для севильских монополистов и потеря удобных маленьких торговых кораблей для Carrera.

В 1630-х годах спад общего объема официальной торговли стал крутым, продолжительным и не оставлял никаких сомнений. Война с Францией, которая разразилась в 1635 году, вызвала серьезные потери фрахта, так как многие завозимые товары раньше были французского происхождения. Набор опытных моряков для трансатлантической торговли стал все более и более затруднительным. В самом известном и всестороннем отчете о Carrera – Norte de la Contratación Вейтиа Лейнаха, опубликованном в 1672 году, с грустью описывается торговля, ставшая тенью того, что было. В 1650-х годах официальные рейсы в Индии редко превышали 40 кораблей в год. В некоторые годы их было меньше 20, включая военные корабли. Предположительно, средний размер кораблей за эти годы увеличился, главным образом, потому, что военные корабли составляли все большую долю общего числа судов; но даже при этом средний ежегодный тоннаж, опять же включая военные корабли, в 1650-х годах был меньше четверти от того, что было в первое десятилетие века. Armadas в плохие годы фактически превышали по численности торговые флотилии, которые они сопровождали, и их стоимость росла год от года. Ставка пошлин, взимаемых для покрытия этой стоимости, росла соответственно, и пошлины стало все труднее собирать ввиду массового уклонения от них. В 1660 году Севильская торговая палата в отчаянии наконец отказалась от системы пошлин ad valorem (по стоимости) и заменила ее на произвольное единовременное взимание какой-то суммы, известное как indulto (привилегия, амнистия).

Любые корабли в 1650-х годах было трудно найти в достаточном количестве даже для вялой торговли. Кораблестроение в Испании было умирающей отраслью. Выход Португалии из империи в 1640 году лишил Carrera многих ценных кораблей. Было бы трудно поддерживать торговлю вообще, если бы не растущий вклад корабельных верфей в Западных Индиях, особенно в Гаване. Построенные в Западных Индиях корабли начали появляться в торговле в значительных количествах в конце 1620-х годов. В 1650 году менее трети кораблей в рамках Carrera было построено в Испании. Приблизительно одна треть, главным образом маленькие торговые суда голландского происхождения, была построена за границей. Чуть более трети, включая многие военные корабли, было построено в Америке; и это еще один пример зависимости Испании от ее Индий.

Если оставить в стороне экономические и демографические соображения, то в какой степени война и потери на войне способствовали этому катастрофическому упадку? Миф о неистощимых богатствах Индий умирал тяжело, и медленно убывали зависть и страх, которые возбуждала власть Испании. По мере того как Испания становилась все беднее и слабее, испанские флотилии и колонии становились все более уязвимыми, а другие мореходы – голландцы и англичане особенно – все больше горели желанием попользоваться ими или пограбить их. История этих разграблений – в следующей главе.

Глава 13. Морские опасности

Carrera de Indies всегда было опасным делом. Те, кто вкладывал в него деньги, как мы уже видели, сталкивался с необычными рисками для этого бизнеса: резкими колебаниями цен в Испании и Индиях; непредсказуемым насыщением рынков и дефицитом товаров на них, так что иногда невозможно было зафрахтовать корабль, тогда как в другие времена товары приходилось бросать на тропических пляжах, так как они не пользовались спросом; закулисной конкуренцией из неожиданных – и не всегда незаконных – источников; внезапными переменами в финансовой и торговой политике короны; иногда – и это самое худшее – с принудительными займами, погашенными с опозданием, или конфискацией грузов слитков драгоценных металлов за смехотворную компенсацию медью. Даже когда все шло хорошо – когда цены и рынки были стабильными, караваны судов приходили вовремя, погода была хорошей, а ветры – попутными, – владельцам и капитанам кораблей, направлявшихся в Индии, приходилось делать поправку на особые условия тропиков: буйное обрастание на днищах кораблей, тайную работу корабельных червей, гниение и ветшание деревянных кораблей в условиях влажности и жары и, что еще хуже, заболевание моряков на кораблях в море цингой, а желтой лихорадкой и малярией – в тропических гаванях. Когда ветры были неблагоприятными и плавание затягивалось, к списку опасностей прибавлялись голод и жажда. Сама погода могла быть опасной. Большая часть торговых путей из Испании в Индии, особенно в Новую Испанию и на острова, проходила через широты, в которых были часты ураганы. Встречи с ураганами можно было избежать, если тщательно выверить время отплытий; но задержки при фрахте или снабжении корабля всем необходимым часто делали отплытия по графику невозможными. И даже отплытия в точно назначенное время не могли помочь морякам избежать бурь в открытой Атлантике.

Севильская торговая плата содержала знаменитую навигацкую школу, в которой обучались штурманы, сдавали экзамены и получали разрешение плавать на торговых кораблях в Индии. Но умелых штурманов всегда не хватало, и навигационная практика в XVI и XVII веках в заокеанских плаваниях была в лучшем случае простейшей. Она основывалась на накопленных знаниях о розах ветров, океанских течениях и отклонениях компаса, тщательном расчете пути, проверяемом приблизительным соблюдением широты с помощью инструментов грубой наводки, хорошем запоминании береговых линий и разумном использовании лота при приближении к суше. Карты были мелкими по масштабу и основывались – по крайней мере, в XVI веке – на показаниях магнитного компаса – источника многочисленных ошибок; лишь в самом конце века было изобретено функциональное проецирование, посредством которого карта могла быть привязана к сетке параллелей и меридианов, а курсы, проложенные с помощью компаса, можно было вычерчивать точно, как прямые линии. Даже при всем этом только самые лучшие штурманы в XVII веке умели пользоваться такой картой. Даже самые лучшие из них были плохо экипированы для того, чтобы водить корабли через огромные океаны и воды, усеянные острыми, как бритвы, рифами. Гавани были еще более опасными, чем само море. Чтобы добраться до Севильи, корабли должны были пройти предательскую речную отмель; в Индиях они неделями находились на незащищенных путях.

Перед лицом этих физических опасностей флотилии, отправлявшиеся в Индии, год за годом совершали свои плавания. Как можно ожидать, потери в кораблекрушениях были большими. Среди самых серьезных крушений были кораблекрушения 1563 года: 7 кораблей были выброшены на берег в Номбре-де-Дьос, 15 – разбились в гавани Кадиса, 5 – пропали в заливе Кампече. В 1587 году 6 кораблей сели на мель и разбились в Санлукаре, в 1590 году 15 кораблей были выброшены на берег сильным северным ветром в гавани Веракруса, в 1591 году 16 кораблей потерпели кораблекрушение у острова Терсейра (Азорские острова), а в 1601 году – 14 в Веракрусе опять из-за сильного северного ветра, в 1614 году – 7 кораблей разбились у мыса Каточе (полуостров Юкатан). В XVII веке число потерь было меньше, но и число рейсов было меньше; процент потерь, несмотря на накопленный опыт, заметно не снизился. Навигационные ошибки были причиной многих потерь, но частота случаев, когда корабль садился на мель в знакомых гаванях, многое говорит об управляемости кораблей. Использование кораблей больших размеров не повышало безопасность; напротив, из-за крайнего технического консерватизма испанской кораблестроительной отрасли в конце XVI – начале XVII века размеры опережали дизайн. Самые крупные корабли – неудобные, тяжеловооруженные, зачастую перегруженные – были гораздо более опасными, чем корабли среднего размера, особенно на переполненных стоящими на якоре кораблями открытых стоянках, которыми приходилось пользоваться судам в Индиях.

Торговля с Индиями была бы опасна для кораблей и инвесторов, даже если бы мореплаватели других государств имели мирные намерения и уважали монополию Севильи. Однако во второй половине XVI века она неизбежно привлекала к себе внимание иностранных государств и все больше и больше страдала от их вмешательства. Главными конечными пунктами торговли в Новой Испании и Перу были регионы в глубине материка, которые находились вне опасности; но чтобы добраться до них, кораблям нужно было пройти тысячи километров по усеянному островами Карибскому морю – региону, где испанское население было рассеяно, а власть Испании – слаба. Многие острова не были заселены, и многие проливы в силу сложившихся обстоятельств не контролировались. Караваны кораблей под охраной обычно были в безопасности, но отставшие суда и просто корабли, идущие в одиночку, постоянно подвергались опасности нападения вражеских кораблей во время войны, а в мирное время – пиратов или судов, которые не были ни военными, ни пиратскими кораблями, а представляли собой нелегальные, никем не признанные каперы, которые испанцы называли cosarios. Более смелые хищники нападали и на гавани, а не только на корабли в море. Разграбление Жаком де Сором Гаваны в 1555 году и нападение Дрейка на Номбре-де-Дьос в 1572 году были классическими примерами таких действий – небольшими по масштабам, ограниченными по цели, быстрыми и успешными. Однако не все cosarios выступали как налетчики. Даже Дрейк таким не был поначалу. Многие из них были коммерсантами-контрабандистами, торговавшими рабами, металлическими товарами и тканями в обмен на сахар, кожи и серебро. Они обычно были вооружены и часто торговали жестко, используя угрозу применения силы, чтобы при необходимости добиться молчаливой поддержки местных чиновников. До 1580 года многие португальские работорговцы вели дела именно так, чтобы избежать задержек и расходов, связанных с торговлей через Севилью. По такому же шаблону проходили и плавания за рабами, в которых участвовал Джон Хокинс в Карибском бассейне в 1560-х годах. Хокинс был не пиратом, а деловым человеком, который доставлял свой товар и платил за свои покупки.

Испанские поселенцы в Западных Индиях, по крайней мере на островах и в небольших портах на материке, в целом приветствовали таких контрабандистов. Они хотели дешевых товаров, и им не нравились высокие цены и нечастые поставки грузоотправителей из Севильи. С другой стороны, они возмущались и боялись постоянных войн в Европе, из-за которых появлялись все новые каперы, нападавшие на Вест-Индию. Они не думали об организации морских перевозок, которая была в основном неэффективна в отношении мелких рейдеров и которая относилась к мирным контрабандистам, когда они попадались в плен, как к налетчикам, и тем самым поощряла их выходить в море вооруженными и заниматься рейдерскими захватами. Люди хотели местной защиты, ведь они в своих маленьких и плохо вооруженных поселениях никогда не знали при появлении незнакомого паруса, будет он долгожданным испанским, или его следует встречать с осторожностью как иностранный торговый корабль, или в него придется стрелять как в налетчика и мародера.

Для испанского правительства эти различия не имели значения. Иностранные корабли, будь они пиратами, контрабандистами или военными, все были врагами в Индиях, и их следовало захватывать при каждой возможности. Прежде всего – и это, так как флот не мог находиться во всех местах одновременно, было определяющим соображением – пути следования кораблей и гавани базирования флотов, перевозящих серебро, в Карибском бассейне и в Атлантике должны были находиться в стороне. Любое присутствие иностранцев вдоль этих путей представляло потенциальную угрозу. Хокинс это обнаружил: пока он держался вблизи второстепенных портов в Карибском море, он не сталкивался с препятствиями, за исключением неодобрения официальных властей, которое можно было легко преодолеть путем взяток или угроз. Но в 1568 году под давлением погодных условий он с 6 кораблями – одним из них командовал Дрейк – зашел для торговли в Сан-Хуан-де-Улуа – гавань для флотов Новой Испании[75]. Там он впервые встретился не с продажными местными чиновниками, а с высокопоставленными, карьера которых была связана с проведением в жизнь королевской политики. Он оказался в этой гавани в ловушке, запертый входящей в нее флотилией под командованием лично вице-короля Мартина Энрикеса. После показных переговоров на него было совершено нападение, и большая часть английской эскадры была уничтожена[76].

В течение тех лет, когда Хокинс торговал[77] в Карибском бассейне, Менендес де Авилес – генерал-капитан и губернатор Кубы и adelantado Флориды – работал над планом реорганизации защиты Carrera. Его предложения включали обеспечение сильного сопровождения всем трансатлантическим караванам, постоянное морское патрулирование вод между Азорскими островами и побережьем Андалусии; создание armadillas – парусных эскадр, базирующихся в Вест-Индии, которые должны были выявлять пиратов и нападать на них при их появлении в этом регионе, а также круглогодично патрулировать главные торговые пути; укрепление всех главных гаваней и расквартирование в них регулярных гарнизонов. Самыми значимыми гаванями были Картахена, охранявшая восточные подступы к перешейку, Санто-Доминго – административная столица островов и город значительных размеров, Сантьяго-де-Куба, Сан-Хуан-дель-Пуэрто-Рико и стратегически самый важный из всех порт – Гавана. Гавана должна была стать безопасным местом сбора караванов судов, направлявшихся на родину. Для завершения обороны и контроля Флоридского пролива необходимо было построить еще одну укрепленную базу напротив Гаваны на берегу Флориды. Менендес сделал это предложение, предвидя попытки французов занять этот регион; реально существующее здесь поселение под руководством Рене де Лодоньера, естественно, прибавило веса его аргументам. Все эти диспозиции в Вест-Индии были частью общего плана, который включал в качестве долгосрочной меры предотвращения угрозы со стороны карибских каперов создание испанской морской базы на островах Силли (близ Корнуолла) – смелое и блестящее предвосхищение стратегических идей XVIII века.

Предложения Менендеса были приняты Филиппом II и Советом по делам Индий и отчасти претворены в жизнь. Гавана стала почти неприступной крепостью, надежно защищавшей от вражеских нападений почти двести лет, с верфями, где можно было не только ремонтировать, но и строить корабли средних размеров из местной древесины. Работы, соответственно, оплачивались субсидиями из казны Новой Испании. Картахена была укреплена. Французское поселение во Флориде (на месте современного Джексонвилла) было в 1565 году уничтожено, а на его месте была построена испанская крепость. С другой стороны, Санто-Доминго и Сантьяго хотя и были гораздо более значимыми в качестве местных центров проживания населения, получили сравнительно небольшие дополнительные укрепления, достаточные, чтобы выдержать обычные налеты, но не для того, чтобы противостоять нападению организованных флотилий. Аналогичным образом действуя против корсаров в Карибском бассейне, Менендес и его преемники были вынуждены из-за войны и недостаточного финансирования сосредоточиться на непосредственной проблеме проведения флотилий через Атлантику и отложить на потом второстепенную задачу круглогодичной защиты местных перевозок. Не было сделано ни одной попытки разместить на постоянной основе в Карибском море эскадру, и лишь в 1582 году через Атлантику от Лиссабона до Санто-Доминго стали курсировать на парусах и веслах две галеры. Одна попала в кораблекрушение вскоре после прибытия, а команда другой взбунтовалась. Галеры, базировавшиеся в Санто-Доминго или, позднее, в Картахене, оказались не очень эффективными. Для них трудно было набрать гребцов, а расходы на содержание и ремонт были высокими. Существование эскадр было спорадическим. Несмотря на энергию и талант Менендеса и его успешный захват около 50 пиратских кораблей за всю свою службу, второстепенные гавани Вест-Индии никогда не были в безопасности от нападений. Даже главные города, хоть они и были в достаточной безопасности от простых пиратов, все же были уязвимы к нападению организованных флотов во время войны. Ситуация ухудшалась по мере осложнения отношений с Англией, когда религиозное ожесточение усилило жадность пиратов и когда другой гениальный мореход Дрейк был спущен на Индии как независимый капитан во главе карательных операций.

Набег Дрейка на Индии в 1586 году был не просто налетом, а полномасштабной морской операцией, осуществляемой флотилией из более чем 20 парусных кораблей. План состоял в том, чтобы напасть на Санто-Доминго и портовые города Тьерра-Фирме, особенно Картахену, затем совершить сухопутное нападение на Номбре-де-Дьос и Панаму совместно с «дикими» индейцами и отрядом беглых рабов-негров, чтобы контролировать оба конца сухопутного пути через перешеек и, наконец, захватить Гавану. Дрейк надеялся удержать и Гавану, и Картахену силами постоянных английских гарнизонов. Успех операции разрушил бы все коммуникации и систему снабжения Испанских Индий. Он на годы, а быть может, навсегда лишил бы Испанию средств для войны в Европе и распахнул бы Индии для эксплуатации англичанами. В ходе операции Санто-Доминго[78] был захвачен и разграблен, его укрепления и главные здания – уничтожены, взят выкуп. Картахена оказала мужественное сопротивление и тоже пала, но в ней добыча разочаровала налетчиков[79], потому что большая часть городских ценностей была отправлена вглубь материка еще до начала военных действий. У Дрейка не было достаточного количества подготовленных людей, чтобы удержать Картахену. Он отказался от попытки захватить перешеек и направился к Каймановым островам, а оттуда – к мысу Сан-Антонио, где, отремонтировав корабли и дав отдых своим людям, он надеялся перехватить флот из Новой Испании. Однако эта флотилия ускользнула от него из-за непогоды и без помех прибыла в безопасный порт Гаваны. Сочтя Гавану слишком сильной, чтобы нападать на нее, Дрейк в июне 1586 года отплыл на родину.

Испанские власти, несмотря на поражения и большие потери кораблей, которые они понесли в боевых действиях против Англии в 1587 и 1588 годах, приступили к устранению слабых мест, которые выявило нападение Дрейка. В 1590-х годах силы обороны Индий были сильно укреплены как на суше, так и на море. Начало было положено Антонелли – самым лучшим военным инженером того времени при масштабной фортификации Пуэрто-Рико – наветренного бастиона обороны Карибского бассейна не столько из-за непосредственной значимости этого города для испанцев, сколько из-за жизненной необходимости помешать воспользоваться им врагам Испании. В это же самое время связь между карибскими базами сильно укрепилась благодаря появлению быстроходных почтовых судов. Когда в 1595 году еще один большой флот покинул Англию и под совместным командованием Дрейка и Хокинса отправился в плавание в Индии, которое должно было стать для них обоих последним, они обнаружили, что испанцы готовы к их появлению и способны оказать сопротивление. Англичане потерпели поражение у Сан-Хуана-де-Пуэрто-Рико. Они отказались от своего плана осуществить второе нападение – на Картахену. На Панамском перешейке они разграбили Номбре-де-Дьос так, что испанцы не стали больше жить там, а перебрались на более выгодное для обороны место – Портобело. Но англичанам не удалось добраться до Панамы, и после смерти Дрейка вблизи берегов Верагуа флот возвратился в Англию через Флоридский пролив, где принял бой с местными испанскими морскими силами. Этот бой принес небольшие непосредственные результаты, но его косвенные последствия для Испании были серьезными. Когда весть об экспедиции англичан достигла Испании, поспешно был собран грозный флот под командованием Бернардино Дельгадильо де Авельянеды и отправлен в Индии в погоню за английскими пиратами. Авельянеда прибыл слишком поздно, чтобы перехватить англичан: возможно, весть о его присутствии ускорила их отплытие из Карибского моря, но, чтобы обеспечить флот Авельянеды кораблями, торговый флот, который должен был отправиться в Новую Испанию, был лишен сопровождения и многих офицеров и матросов и задержан в Кадисе. Этот флот все еще находился без защиты в Кадисе в июле 1596 года, когда совместный англо-голландский флот атаковал порт и уничтожил корабли у причалов. В результате этой цепочки бед связь между Испанией и Новой Испанией прервалась почти на два года, а в 1597 году корона снова объявила о своем банкротстве.

На первый взгляд попытки французов, англичан и голландцев, предпринятые в XVI веке с целью сокрушить испанскую торговую монополию и ее территориальное господство в Вест-Индии, были неудачными или, по крайней мере, их политические и военные успехи были ограниченными и временными. Правительство Испании отказалось рассматривать вопрос о допуске иностранцев в Карибское море. В 1596 году по Гаагскому договору между Францией, Англией и Нидерландами образовался союз против Испании, который казался достаточно сильным, чтобы расчленить Испанскую империю, но французы вышли из него и заключили сепаратный мирный договор в Вервене в 1598 году. Согласно более поздним документам, французский король Генрих IV в этом договоре пытался обеспечить себе долю в торговле с Америкой. В современных договору документах нет доказательств таких попыток. Если они вообще предпринимались, то были безуспешными, так как в договоре по этому вопросу ничего не написано. Англичане и голландцы продолжали бороться за свои интересы, но в 1604 году миролюбивый Яков I, ставший преемником Елизаветы, тоже заключил сепаратный мир для спасения престижа страны – Лондонский договор, и в 1609 году Испания наконец получила благодаря двенадцатилетнему перемирию по крайней мере передышку в разорительной войне в Нидерландах. Однако ущерб, причиненный Испанской империи, истощение, вызванное военными достижениями Испании, которые ей было не по силам поддерживать, исчерпание людских ресурсов, кораблей и финансов, сокращение влияния и коммерческих возможностей – все эти факторы имели длительные и непоправимые последствия.

В Carrera война явно увеличила процент потерь от вражеских действий на море. Она также привела к росту числа военных кораблей, сопровождавших караваны торговых судов, и, следовательно, резкому повышению расходов. Самые лучшие корабли были реквизированы для ведения боевых действий, и расценки на другие корабли повысились. Действия вражеских флотов задерживали отплытие караванов – иногда, как в 1596 году, на много месяцев. Но еще серьезнее было то, что, сосредоточивая большую часть своих морских ресурсов на поддержание Carrera, испанцы в большой степени жертвовали своей свободой плавать в водах Северной Европы. Чтобы получить необходимые товары, в том числе некоторые для отправки на flotas, они вынужденно попадали в унизительную зависимость от ганзейских перевозок и даже – что приходилось терпеть стиснув зубы – от голландских кораблей, которые продолжали рискованную торговлю с испанскими портами, несмотря на войну и периодические конфискации. Потребность в импорте была настолько острая, что голландские шкиперы обычно могли откупиться от неприятностей. Самым серьезным, наверное, было то, что Испания была почти совершенно отрезана от поставок с севера всего необходимого для ведения войны: меди для литья бронзовых артиллерийских орудий, необходимых материалов для кораблей, древесины, парусины и такелажа – всего того, чего было недостаточно в Испании и во всем Средиземноморье. Флоты, которые бороздили Атлантику в последнее десятилетие XVI века и первое десятилетие XVII века, состояли с каждым годом все больше и больше из стареющих, ветшающих кораблей, что, естественно, повышало процент потерь от кораблекрушений. Нехватка материалов вместе с высокой и растущей стоимостью труда – главная причина упадка кораблестроения на побережье Бискайского залива, где в те времена строились в основном корабли для Carrera, – упадок, после которого эта отрасль так и не восстановилась полностью.

Испания по-прежнему располагала огромной и грозной морской мощью. Убеждение, существовавшее в официальных кругах, в том, что Carrera должен поддерживаться любой ценой, давало приоритет его нуждам перед почти всеми другими потребностями и требовало колоссальных непрерывных усилий во время войны. Эти усилия имели поразительный успех. Большие флоты пересекали Атлантику, несмотря на все опасности, с достаточной регулярностью. Свидетельства сокращения и упадка, как мы уже видели, стали очевидны миру лишь после возобновления войны с голландцами в 1620-х годах. В 1609 году все еще не стоял вопрос о том, что Испания теряет контроль над главными торговыми путями в Индиях. Однако испанцы уже начали терять контроль над многими приграничными торговыми путями Карибского моря. Тяжелые потери и высокие расходы делали товары, привозимые караванами судов, все более и более дорогими и все менее конкурентоспособными по сравнению с товарами, привозимыми в небольшие порты контрабандистами. К началу XVII века голландцы вытеснили англичан и стали главными торговцами контрабандой в Карибском море. Лишенные большей части обычных поставок португальской соли для рыбной промышленности, они открыли и стали использовать огромные соляные залежи лагун на полуострове Арая на побережье Венесуэлы. Район полуострова Арая стал центром незаконной торговли, оживляемым периодическими налетами, более серьезными, чем те, которые когда-либо переживала Испанская Вест-Индия. Помимо соли, голландцы везли из Венесуэлы и Гвианы табак и продавали европейские товары в небольших портах вдоль побережья материка. Добывание жемчуга в районе города Кумана было фактически закрыто из-за их вмешательства, а острова, не входившие в число укрепленных баз, стали сильно зависеть от голландских торговцев. На одной Эспаньоле в торговле кожами ежегодно были задействованы 20 голландских кораблей. Испанцы могли мстить. Военный флот, посланный под командованием Луиса Фахардо в 1605 году с приказом застать голландцев врасплох в районе полуострова Арая, добился значительного успеха: захватил 12 кораблей и временно прикрыл торговлю. Губернаторы Венесуэлы тоже время от времени ловили и вешали голландских контрабандистов. Однако в целом меры, принятые испанскими властями с целью положить конец контрабанде, были деструктивными и наносили ущерб интересам колонистов в такой же степени, в какой и интересам голландцев. Такими типичными мерами были запрет на выращивание табака в Венесуэле с целью предотвращения его продажи голландцам, предложение Антонелли впустить море и затопить лагуны полуострова Арая и отчаянное решение, принятое в 1605 году с целью сократить население северного побережья Эспаньолы: колонистам в Пуэрто-Плата, Монте-Кристи и Ягуана было приказано покинуть свои дома и переехать на южный берег острова поближе к Санто-Доминго и правительственному контролю. Потребовались вооруженные силы, чтобы выдворить людей из их домов. Многие бежали на Кубу или стали пиратами. Их скот одичал. Пустое место, оставшееся после них, заполнили пираты, а позднее – французы.

Перемирие с Голландией дало Испании обманчивую передышку от открытых военных действий, но не экономический мир. Голландцы не уменьшили размах своей контрабандной торговли в Вест-Индии, а увеличили его, и испанцам было ничуть не легче вытеснить их в мирное время, чем в военное. В то же время они сосредоточили грозные морские силы против португальцев на Востоке. Португальские торговцы стремились заработать на торговле в Бразилии и дальнейшем развитии контрабандной торговли в Верхнем Перу через Бразилию и по реке Ла-Плата – путь peruleiros – в ущерб официальному Carrera.

Само по себе перемирие было горьким унижением для испанской короны. Это было соглашение не с одержавшим победу братом-монархом, а с взбунтовавшимися еретиками, сильный удар по авторитету Испании и ее уверенности в себе. Более того, оно установило новый и – для Испании – ненавистный принцип в международном поведении. Когда Яков I вел переговоры по Лондонскому договору в 1604 году, то заявил, что он будет уважать монополию Испании на торговлю и заселение всех территорий, фактически занятых Испанией, но не будет признавать права Испании на не занятые ею территории. Это шло вразрез с основным принципом испанского империализма, и лишь после долгих споров испанцы согласились на молчание, которое их враги могли толковать как согласие. Голландцы по условиям перемирия 1609 года добились официального, пусть и двусмысленного пункта, заключающего в себе тот же самый принцип. Разумеется, были попытки основывать поселения и раньше, но все они были неудачными то ли из-за того, что места были неподходящими, то ли потому, что поселенцы умирали, или сбегали, или были изгнаны карибами, или от них избавились испанцы. Когда военные действия временно прекратились, темпы заселения ускорились, и некоторые колонии укоренились главным образом в отдаленных местах, где их с натяжкой можно было считать совместимыми с миром с Испанией. Французы поселились в Акадии, англичане – в Виргинии, на Бермудских островах и в Новой Англии, а голландцы – рядом с реками Гвианы, на болотистом «диком берегу», простирающемся между испанскими владениями на реке Ориноко и португальскими владениями на Амазонке. Вдохновители этих предприятий рекомендовали эти места не только как источники «специй» и складов всего необходимого для кораблей, не только как «отдушину» для проблемных безработных, но и откровенно как возможные базы для нападений на Испанские Индии.

Ни испанцы, ни голландцы не ждали, что мир продлится дольше, чем двенадцатилетнее перемирие. Однако незадолго до истечения его срока политический переворот в Голландии сместил республиканскую олигархию вместе с интересом к Восточной Индии и привел к власти партию оранжистов, а вместе с ней оживился и интерес к Вест-Индии. Когда в 1621 году голландцы приготовились к возобновлению войны с Испанией, их Вест-Индская компания получила свой официальный устав. Наконец она стала организацией, способной решительно бросить вызов Испании в водах Вест-Индии, – это была не просто временная ассоциация партнеров по контрабандной торговле или рейдерству, а огромная постоянная акционерная корпорация с по крайней мере номинальным капиталом свыше семи миллионов гульденов. Она должна была содержать свой собственный флот военных кораблей, который должен был получать пополнение от Генеральных Штатов в случае официального объявления войны. Она получила право завоевывать, заселять, строить, управлять и защищать.

В качестве своего первого объекта агрессии директора компании выбрали португальский регион, где выращивали сахарный тростник, на северо-восточном побережье Бразилии. Они также предложили захватить португальские центры работорговли в Сан-Хорхе-да-Мина (современная Элмина в Гане) и Сан-Паулу-де-Луанда (Луанда, ныне столица Анголы) в Западной Африке, без которых на бразильских плантациях не будет рабочих рук. Одновременно голландский флот атаковал второй объект – испанские торговые корабли и гавани на восточном берегу Перу. Для Совета по делам Индий тихоокеанская угроза, естественно, казалась самой серьезной, и они ответили отчаянными, хотя и запоздалыми попытками создать постоянную Armada de la Mar del Sur – эскадру сторожевых кораблей для сопровождения грузов серебра между Кальяо и Панамой. Голландцы недолго удерживались в далеком Тихом океане. В Бразилии, которая была их первой целью, ее столица Баия (Сан-Сальвадор, Салвадор) оказалась непригодной для обороны. Голландцы захватили ее в 1624 году, но лишились ее уже на следующий год. Они не возобновляли наступательные действия в Бразилии до 1630 года, и тогда начали их против Ресифи, а не Баии. В эти промежуточные пять лет военно-морское командование попыталось возместить свои потери в Бразилии нападениями на Вест-Индию. В этом им сопутствовал ошеломляющий успех. Один за другим голландские флоты одержали в Карибском море ряд побед, после которых испанский торговый флот был оттуда вытеснен. Что же касается официальных конвоев, то расходы на фрахт и страховку достигли почти запредельных значений. Севильские грузоотправители не хотели подвергать свой товар риску захвата; нужно было искать все больше военных кораблей для сопровождения торговых судов, чтобы доставить серебро на родину. В 1628 году им впервые не удалось сделать это. Самый талантливый и прославленный адмирал компании Пит Хейн неожиданно напал на направлявшийся в Испанию торговый флот в заливе Матансас у северных берегов Кубы и захватил его весь. Эта победа, завоеванная впервые и не повторенная еще в течение 30 лет, принесла трофеев на 15 миллионов гульденов – достаточную сумму, чтобы заплатить дивиденды в размере 50 % пайщикам компании и профинансировать новую – и успешную – наступательную операцию в Бразилии. Можно себе представить психологический эффект от такой катастрофы, произошедшей на расстоянии одного дня пути до Гаваны. Генерал-капитан был привлечен к судебной ответственности и казнен – это была искупительная жертва. Катастрофа в заливе Матансас с финансовой точки зрения обрушила доверие к Испании в Европе. В Вест-Индии она парализовала на некоторое время связь и оборону. За ней последовали несколько лет систематических грабежей, совершаемых флотами меньших размеров, которые вытеснили испанский торговый флот из Карибского моря. Вооруженные конвои благодаря чуду и своей решимости продолжали плавания; но теперь armada из по крайней мере 20 боевых кораблей считалась необходимой для сопровождения торгового каравана – самое большее – из такого же количества судов. Война с Францией, которая разразилась в 1635 году, еще больше ухудшила положение, так как не только прерывала, по крайней мере на время, поставки французских товаров для отправки в Индии, но и потому, что военные корабли были нужны для защиты гаваней Бискайского залива. Севильская торговая палата в 1635 году была вынуждена экономить на военных кораблях при помощи неудобного и расточительного приема – отправки всех кораблей, направляющихся в Индии, в одном-единственном конвое.

Грабежи, последовавшие за катастрофой в заливе Матансас, были непрошеным стратегическим уроком. Armada de la Carrera постоянно была нужна для сопровождения судов. Но какой бы сильной она ни была, она не могла находиться везде одновременно. Для превентивного патрулирования империя в Индиях нуждалась в своем собственном флоте, и на какое-то время она его получила. В 1635–1636 годах исключительно талантливый и энергичный член Совета по делам Индий Хуан де Палафос убедил Оливареса проводить политику, которую командующие флотами Carrera побуждали корону принять еще со времен Менендеса де Авилеса. Политика состояла в том, чтобы создать отдельную боевую эскадру, постоянно базирующуюся в Вест-Индии. В 1640-х годах Armada de las Islas de Barlovento y Seno Mexicano – маленький, но грозный флот быстрых военных кораблей наконец взял на себя задачу патрулирования морских путей от Малых Антильских островов до Веракруса. Корабли были построены в Гаване, базировались в Пуэрто-Рико, а снабжались из Веракруса и Санто-Доминго. Им платили из особого налога; это был не налог avería, из которого финансировалась Armada de la Carrera, а местный налог с продаж, alcabala Новой Испании, процент которого для этой цели был удвоен. Этот план был надежный и хорошо разработанный, но он появился слишком поздно. Ситуация в Карибском море уже вышла из-под контроля, и никакой испанский флот не мог сделать больше, чем просто сдерживать ее. Предпринимая такую попытку, Armada de Barlovento действовала в трудных условиях. Это было, безусловно, дорогое оружие. Политические, равно как и финансовые трудности обеспечения постоянного присутствия армады в Карибском море были велики. С одной стороны, испанцы в Новой Испании были возмущены обременительным налогом, который шел на то, чтобы – как они считали – защищать собственность других людей; с другой – у короля на войне с французами были на счету каждый корабль и каждое песо, которые ему удавалось получить. Подобно Armada de la Carrera, Armada de Barlovento была объектом бесконечных интриг военно-морских командующих в Испании, которые очень хотели, чтобы ее корабли плавали в европейских водах. Когда новый флот находился на стоянке, он претерпевал в добавление ко всему ужасающие трудности при комплектации личным составом. Постоянно истощаемый тропическими болезнями, он не мог быстро найти замену выбывшим из строя людям среди разношерстных моряков – итальянцев, португальцев, даже французов, голландцев или англичан, равно как и испанцев, – что бы ни гласил по этому поводу закон, – которые появлялись и исчезали из атлантических портов Испании и становились командами кораблей Carrera. В то время в испанской части Карибского моря не было достаточного резерва моряков. Иногда Armada de Barlovento не могла выйти в море из-за нехватки людей. Периоды ее эффективного функционирования, как и ее предшественников, галер Картахены и Санто-Доминго, были прерывистыми и краткими. Безусловно, она добилась некоторых успехов в своем регионе: вероятно, она помогла предотвратить повторение катастрофы в Матансасе. Но она не могла выгнать из региона голландцев.

Давление голландцев на оборону Карибского моря после Матансаса имело еще одно и более долговременное последствие: оно дало возможность другим группам иностранцев безнаказанно основывать здесь свои поселения на незанятых землях и жить, выращивая различные культуры – поначалу табак, позднее сахарный тростник – на продажу голландским спекулянтам. Морская и экономическая мощь голландцев давала укрытие и поддерживала молодые колонии Англии и Франции на Антильских островах – Барбадосе и Сент-Китсе, Мартинике и Гваделупе. И это было не все. Успешное заселение незанятых островов, естественно, побуждало северян двигаться дальше и пытаться захватить территории, находящиеся уже во владении Испании. Огромные вице-королевства на материке были слишком далеки и слишком сильны, чтобы на них нападать, а гавани на побережье материка, хотя на них и можно было совершать налеты, нельзя было легко удержать. Однако некоторые острова, которыми все больше пренебрегала Испания, были более легкой добычей. В 1634 году голландцы захватили Кюрасао – важный перевалочный пункт для контрабанды и солеварню. Английская компания захватила и заселила остров Каталина[80] – «Старое провидение», но это было слишком смело, и в 1641 году испанцы возвратили себе этот остров. Кромвелю предоставили планировать самый дерзкий из этих островных проектов: в 1655 году была предпринята попытка захватить Санто-Доминго и остров Эспаньолу (Гаити). Попытка оказалась неудачной. Она основывалась на неточных и предвзятых разведывательных данных (отчасти предоставленных Томасом Гейджем – перебежчиком из Санто-Доминго и автором книги «Англо-американец»), которые были доверены плохо вооруженной и плохо руководимой толпе, в основном набранной из числа законтрактованных работников на Барбадосе. Их вожаки, изгнанные из Санто-Доминго, обратили свое внимание на Ямайку, чтобы спасти экспедицию от полного позора. С 1536 года титул маркизов Ямайки был привилегией потомков Колумба, как и передаваемый по наследству титул адмиралов Индий, но они не сделали ничего для развития острова. Жителей-испанцев на острове насчитывалось около полутора тысяч человек; они жили главным образом за счет разведения скота или охоты на него. Они оказали слабое сопротивление. Их соседи с Кубы не могли предоставить им существенной поддержки. Надежды на помощь из Испании не было; победа Блейка над испанским флотом в гавани Санта-Крус-де-Тенерифе в 1657 году делала отправку спасательной экспедиции невозможной[81]. Красивый и плодородный остров, «находившийся в самом брюхе всей коммерции», по выражению современника, стал главным центром, где были сосредоточены богатства и силы Англии в Вест-Индии, и в дальнейшем потенциальной угрозой испанской колониальной системе. Приблизительно в это же время французские флибустьеры, имевшие свою опорную базу на острове Тортуга (Тортю), начали селиться на северо-западе Эспаньолы (остров Гаити) – в регионе, который был почти необитаем, если не считать охотников на одичавший рогатый скот, так как испанцы покинули север острова в 1605 году Французские колонисты построили фермы и ранчо в дополнение к своим главным занятиям – охоте и пиратству, и их стало там так много, что в 1665 году Compagnie des Indes назначила там своего первого губернатора, чтобы тот взял под свой контроль то, что уже на самом деле стало французской колонией Сан-Доминго (естественно, не признанной Испанией).

К 1660-м годам в Америках вместо одной территориальной державы и одной трансатлантической торговли, которую терзали, но признавали, существовали четыре или пять территориальных держав и четыре или пять систем торговли. Вице-королевства на материке сохраняли свою безучастную целостность, и конвои Carrera, уменьшившиеся до небольшой доли от своих былых размеров, по-прежнему курсировали между Севильей и Новой Испанией или перешейком. Но испанцы больше не могли патрулировать Вест-Индию. Их Armada de Barvolento, несмотря на все финансовые и военные усилия, которых она стоила, была слишком слаба и слишком недолговечна для выполнения такой огромной задачи. Их карибские поселения, за исключением основных баз, на практике были предоставлены сами себе. Что же касается английских, французских и голландских поселений, то их население росло, а также (как только они занялись выращиванием сахарного тростника с использованием рабского труда) росло и их благосостояние. Агрессивные и жадные, они с подозрением и завистью относились друг к другу и с еще большими подозрением и завистью – к Испании. И хотя теоретически у них существовали строгие торговые правила, было, однако, слабое управление и обычно никаких регулярных вооруженных сил в их распоряжении. Они защищались силами народного ополчения из числа плантаторов, разоряли и грабили своих соседей, особенно испанских, с помощью наемников, которых им удавалось нанять. Последовали 30 лет анархии и насилия, когда первую скрипку играли не столько губернаторы колоний, сколько главари пиратов, с которыми они были тесно связаны.

Слово boucan означает процесс консервирования полос мяса копчением на медленном огне, и boucaniers (буканьеры) изначально были людьми, которые жили охотой и продажей шкур и копченого мяса проплывавшим мимо кораблям. На всех островах из числа Больших Антильских были огромные стада диких или скорее одичавших свиней и рогатого скота – потомков животных, сбежавших с ферм и ранчо, которые прекрасно жили и размножались в девственных саваннах. Охота на этих бесхозных животных давала средства для непритязательной, но не лишенной привлекательности жизни беглым рабам, изгоям, морякам, спасшимся в кораблекрушениях, дезертирам, скрывающимся от правосудия преступникам, убежавшим слугам и тому подобным людям, которым не нравилось жить в организованном обществе. Многие из них чередовали охоту с грабежами на суше и море. Так как испанские поселения и торговый флот находились к ним ближе всего, то, естественно, и страдали больше всего. Испанские губернаторы делали все возможное, чтобы собрать в одном месте этих вольных людей, живших в незаселенных районах островов. На Эспаньоле (Гаити) приблизительно с 1640 года против буканьеров использовали мобильные конные эскадроны. Делались попытки голодом заставить их сдаться, для чего убивали и угоняли стада, от которых зависело их пропитание. Единственным результатом стало то, что эти люди продолжали заниматься пиратством, а их неприязнь к власти вообще превратилась в мстительную ненависть к власти испанцев. К середине века буканьеры превратились в опасные, объявленные вне закона банды, привыкшие к трудностям, хорошо вооруженные и (до тех пор, пока они предпочитали подчиняться) хорошо руководимые. Большинство из них были французами или англичанами, но они не хранили политическую верность никому, разве что временно как кровожадные и ненадежные наемники, получавшие плату из награбленного добра. Присутствие таких банд в центре испанского Карибского региона было постоянным искушением для агрессивных колониальных правителей, французских или английских. Эти флибустьеры могли стать теми вооруженными силами, которых не хватало таким правителям. Губернаторы могли предоставить им гавани для укрытия, каперское свидетельство или свидетельство, санкционирующее репрессии, организованные рынки для продажи украденных товаров.

Главными покровителями пиратов были английские губернаторы Ямайки и французские губернаторы Сан-Доминго, а их главными базами были Порт-Ройал и остров Тортуга (Тортю). Их деятельность была почти совершенно независима от официального состояния мира или войны в Европе. Пираты из Порт-Ройала под командованием Моргана разграбили Портобело и перебили весь его гарнизон в 1668 году. В 1669 году они разграбили Маракаибо и захватили три испанских военных корабля, перевозившие серебро из Картахены, но свернувшие с курса, чтобы перехватить мародеров. В 1670 году пираты сожгли Санта-Марту и Рио-де-ла-Ача, нанесли еще один опустошительный визит в Портобело, прошли через перешеек и взяли Панаму. Большинство жителей – те, которые не сумели скрыться в лесу, – были убиты, многие были запытаны до смерти. Город был уничтожен огнем и никогда уже не восстановлен на прежнем месте. Это была наивысшая точка кровавой карьеры Моргана; он отошел от активной пиратской деятельности и в конце концов стал лейтенант-губернатором Ямайки. Банда, базировавшаяся в Порт-Ройале, распалась, и многие из ее членов перебрались на Тортугу (Тортю). Пираты с Тортуги играли заметную роль в боях с голландцами в Карибском море в 1672–1678 годах, что привело в 1674 году Вест-Индскую компанию к банкротству и разорению. После 1678 года они снова обратили свое внимание на испанские владения – хотя между Испанией и Францией был мир – с варварским успехом. Их самым дерзким «подвигом» были захват и разграбление в 1683 году города Сан-Хуан-де-Улуа, который до этого времени был защищен от нападений. В гавани пиратский флот был захвачен врасплох – точно так же, как был захвачен врасплох Хокинс более века тому назад, – прибытием флота из Испании; но времена уже изменились. Флот теперь был небольшой – всего 14 кораблей, – и капитан конвоя не отважился ввязаться в бой; так что флот стоял в стороне, не входя в гавань, пока пираты загружали на свои корабли деньги, товары и рабов, а потом отплыли к ближайшему коралловому рифу, чтобы поделить добычу. Там они из-за этого передрались, и многие умерли от ран, но достаточное их количество осталось в живых, чтобы совершить еще один крупных налет – на Юкатан в 1685 году, где город Кампече был сожжен дотла. Эти деяния были лишь самыми заметными в устрашающем перечне актов насилия. Сотни небольших городов и деревень были разграблены, многие из них неоднократно. В испанском Карибском регионе жители прибрежных поселений настолько привыкли к набегам пиратов, что поспешное бегство в леса, за которым следовали переговоры о выкупе, было автоматической реакцией на появление незнакомого паруса. В истории Запада редки случаи, когда несколько сотен головорезов создавали такое царство террора на столь обширном пространстве или так сильно влияли на поведение цивилизованных государств.

Грабежи пиратов хотя и были нацелены главным образом на испанские поселения, не щадили ни один корабль, который выглядел вероятной добычей. Они стали настолько серьезным международным бедствием, что в конечном итоге даже их работодатели обратились против них и привлекли военно-морские силы, чтобы усмирить тех, кого нельзя подкупить, как Моргана, или уговорить жить в достатке на суше или заняться какой-нибудь достойной работой. Благосостояние Барбадоса и Мартиники, основанное на выращивании сахарного тростника, показало, какими могут стать Ямайка и Сан-Доминго, но развитие производительных поселений на Больших Антильских островах было невозможно, пока пираты продолжали получать поддержку. Их усмирение, отсроченное политической и стратегической необходимостью, было с экономической точки зрения важно как торговцам, так и плантаторам в равной степени: и те и другие в Вест-Индии начали пользоваться влиянием в экономических делах. Правительство Англии первым поняло этот расклад и обнаружило, что ослабевшая Испания будет готова в обмен на прекращение пиратских нападений признать фактические английские владения в Америках, включая даже Ямайку. Соглашение об этом – Мадридский договор – было заключено в 1670 году – том самом году, когда Морган разграбил Панаму. Приведение его в исполнение было другим вопросом; легче было отречься от флибустьеров, чем контролировать их. Но в 1680 году Виндзорский договор подтвердил и усилил это соглашение, и в 1685 году английская эскадра впервые отправилась на Ямайку для охоты на пиратов. Голландцы – а их власть в Америке теперь сильно уменьшилась ввиду их войн с Англией и Францией – заключили в 1673 году аналогичное соглашение – Гаагский договор. Им и англичанам больше нечего было бояться испанцев в Карибском море; их страх перед Францией реально сближал их друг с другом и ставил их, по крайней мере временно, на сторону Испании. С новообретенной храбростью и голландцы, и англичане начали энергично протестовать против преступлений французских флибустьеров. Людовик XIV все еще использовал их, убежденный в том, что ослабевшую Испанию можно угрозами заставить уступить Сан-Доминго и гарантировать Франции долю предполагаемых богатств Индий. В 1678 году на переговорах перед подписанием договора в Нимвегене (ныне Неймеген) испанское правительство отвергло эти требования с неожиданным упрямством. Однако в 1683 году при заключении Ратисбонского перемирия[82] два правительства договорились, что «все боевые действия должны прекратиться с обеих сторон как на земле, так и на море и в других водах… в Европе и за ее пределами, как по эту сторону, так и по другую сторону разграничения». Перед Людовиком XIV открылась возможность получить все испанские Индии в наследство от больного, слабоумного короля Карла II или путем навязывания преемника, который гарантирует Франции привилегированное положение в торговле с Америками. Это была более привлекательная перспектива, чем обычный грабеж или постепенное завоевание. За перемирием последовали административные и военно-морские меры против флибустьеров. Новая политика поначалу не была последовательной, но в конечном счете она возобладала. Последний раз европейское правительство использовало пиратов в успешной и чрезвычайно прибыльной операции по захвату французами Картахены в 1697 году. Вооруженная банда, участвовавшая в этом, была сразу же расформирована. Некоторые ее члены стали плантаторами, а некоторые – пиратами, но в условиях постоянного присутствия военных эскадр в этом регионе они перестали влиять на политику и больше никогда не представляли собой серьезной угрозы. Рисвикский мирный договор 1697 года, по которому Испания официально уступила Франции Сан-Доминго, положил конец разбою пиратов.

Но, разумеется, не войне в Карибском море; за веком пиратов начался век адмиралов. С начала XVIII века на Вест-Индии стали распространяться обычные конвенции о мире, войне и дипломатии в Европе. Было показано, что периодически продолжающееся мародерство обречено на провал, но официальные войны были часты. Смерть Карла II в 1700 году и восхождение на престол, согласно завещанию Карла, представителя династии Бурбонов, Филиппа V, прочно поставили Францию на сторону Испании в Америке и сделали невозможным насильственное расчленение Испанской империи. По этой причине англичане, имея мощные военно-морские силы в Карибском море и периодически ведя войны с Францией за владение – помимо всего прочего – ценными тропическими островами, вернулись в своих сделках с Испанией в Америках к прежней и более ограниченной политике – политике «навязанной торговли».

Из всех возможных видов торговли с Испанской Америкой в то время самой многообещающей и выгодной в глазах современников была торговля африканскими рабами. Рабы были необходимы для процветающей сахарной промышленности, а тяжелый, опасный и сопряженный с большим риском бизнес транспортировки их за четыре тысячи миль через океан стал бизнесом, стоящим по важности на втором месте только после самой сахарной промышленности. Эта торговля требовала огромных капиталовложений в корабли, крепости и лагеря для содержания рабов – расходов, оправданных только большим масштабом бизнеса, возможного только под защитой монополии. В меркантильном мире, который рассматривал монополию как жизненно необходимую меру защиты, а торговую конкуренцию – как мягкую форму войны, неизбежно торговля рабами дала толчок к нескончаемым международным спорам. Обладая самой большой и населенной колониальной империей, испанцы не имели опорных пунктов на берегах – источниках рабов и зависели от поставок рабов иностранцами. Когда Asiento с португальцами закончился восстанием в 1640 году (и Португалия, с 1580 года входившая в состав Испании, снова отделилась), эта торговля почти полностью стала контрабандной, находясь преимущественно в руках голландцев, но за последнюю четверть века английская «Ройал Африка компа-ни» и французская «Гвинея компани» вытеснили голландцев из большинства их опорных пунктов в Западной Африке. Испанцы больше предпочитали установленную по обоюдному согласию монополию неорганизованной контрабанде и прекрасно понимали, что возрожденному Asiento придется перейти в руки иностранной компании. Англичане и французы были явными конкурентами. Их торговые планы были аналогичными: сохранить монополию в поставке рабов в свои собственные колонии, продавать их излишки в иностранные колонии при любой возможности и, прежде всего, обеспечить себе долю – или еще лучше монополию – в снабжении рабами испанских колоний. На самом деле в XVII веке испанцы в Вест-Индии не испытывали потребности и не могли себе позволить покупать очень большое количество рабов; золотые деньки кубинской сахарной промышленности были еще впереди. Однако горнодобывающие отрасли на материке начали проявлять признаки возрождения, а преувеличенное представление о важности Испанской империи как источнике богатства и рынка товаров и рабов преобладало во всей Северной Европе. Оно сохранялось до XIX века. Торговля была меркантилизованной версией легенды об Эльдорадо – желанной награде, в равной степени труднодостижимой и тем не менее являющейся причиной непонимания и войны.

К концу XVII века Asiento стали считать такой ценной концессией, что ее получение имело все характеристики международного договора. Ее неизбежно использовали в качестве инструмента испанской внешней политики. И Карлу II, и королю Англии Вильяму III не удалось добиться Asiento для своих подданных. Политические обстоятельства – вероятность союза двух королевских домов или по крайней мере воцарение бурбонского принца на испанском престоле – были благоприятны для французов. В конечном счете в 1702 году был заключен Asiento с французской «Гвинейской компанией». Во Франции была создана Compagnie de la Mer Pacific в основном для того, чтобы нанимать бретонские корабли, которые до заключения Рисвикского мирного договора действовали как каперы и пираты в испанских водах в Америке. За годы последовавшей вскоре войны французские шкиперы, выходившие в основном из Сен-Мало, использовали Asiento как прикрытие для контрабанды в Буэнос-Айрес. Оттуда они огибали мыс Горн и при попустительстве вице-королей (франкофилов или просто продажных) вели бурно развивающуюся торговлю в тихоокеанских портах Южной Америки. В то же время французские советники, окружавшие Филиппа V Бурбона в Мадриде, получали все больший и больший контроль над прямой торговлей с Портобело. Единственный официальный караван кораблей, посланный на перешеек в годы войны, отплыл с французским охранением. Перуанский рынок стал на какое-то время площадкой для конкуренции между тонкой струйкой французских товаров, пересекающей перешеек на законных основаниях, и гораздо большим потоком более дешевых контрабандных французских товаров, привезенных в обход мыса Горн. Естественно, такое положение дел не устраивало ни англичан, ни голландцев. И в то время как главной задачей англичан в Войне за испанское наследство (1701–1714, но Англия подписала мир с Францией и Испанией в 1713 г., а Габсбурги – в 1714 г.), несомненно, было держать Людовика XIV и его родственников подальше от тронов Испании, Нидерландов и Индий, по крайней мере второстепенным мотивом было помешать французской «Гвинейской компании» сохранить Asiento на поставку рабов.

Война велась главным образом в Европе. В Вест-Индии испанцы с помощью своих новых французских союзников впервые за много лет сумели перейти в наступление на англичан. Бенбоу было трудно защищать Ямайку, так что английские поселения и торговля сильно пострадали от французских и испанских каперов. Единственной серьезной попыткой возмездия было успешное нападение Уэйджера на галеоны у берегов Картахены в 1708 году, что было катастрофой для Carrera, в которой отчасти были виноваты взаимные подозрения испанцев и англичан. Это была успешная война в Европе, которая в конечном счете дала возможность англичанам по Утрехтскому договору в 1713 году получить от Франции и Испании то, за что они воевали: твердые гарантии того, что Испанские Нидерланды и Испанская Америка не попадут под владычество Франции, а также перехода договора на поставку рабов, наряду с некоторыми другими правами в торговле в Испанской Америке, в руки английской South Sea Company, созданной специально для этой цели.

Только истощение ресурсов и частичное поражение могли заставить испанское правительство согласиться на такие уступки. Испанская корона все еще претендовала на господство в обеих Америках, за исключением тех немногих мест, в которых она прямо признала права других. Эти притязания во многих регионах даже Карибского моря были пустыми. На материке в провинциях, безоговорочно признанных испанскими, огромные горные и лесные территории так и не были заняты или даже исследованы. Непокоренные и зачастую враждебно настроенные индейские племена жили на самом Панамском перешейке на расстоянии нанесения удара по главному пути перевоза богатств из Перу в Испанию и по Портобело, где проводилась самая большая торговая ярмарка в Америках. Небольшие группы английских поселенцев жили в лагерях, разбросанных в Белизе на берегу Гондурасского залива и на Блэк-Ривер на Ямайке. Эти Baymen (жители побережья залива), как их называли, зарабатывали себе на жизнь тяжелым трудом – рубили и продавали кампешевое дерево (сандальное дерево, синий сандал) для красильной промышленности. Периодически они получали помощь от правительства Ямайки, и, хотя они жили в глубине испанской территории, их невозможно было выгнать. Острова Ямайка, Кюрасао и Сан-Доминго (Эспаньола, Гаити) были безвозвратно потеряны. Большая часть Малых Антильских островов, включая самые лучшие земли для выращивания сахарного тростника в Новом Свете, так и не занятые испанцами, была заселена англичанами, французами, голландцами или датчанами, и на протяжении XVIII века эти территории были местом, где развернулось новое международное соперничество, в котором притязания Испании даже почти не рассматривались. Но от этого испанские претензии не стали меньше; для испанских государственных деятелей то, что Испания не подарила в прямой форме, было по-прежнему ее по праву.

Аналогично и в торговле: если испанское правительство не могло помешать появлению иностранных поселений на островах, то еще меньше оно могло помешать торговле иностранных колонистов со своими собственными подданными в колониях. Но перед лицом таких фактов Испания настаивала на исключительной монополии в торговле и, пытаясь установить такую монополию, сочла необходимым претендовать на право регулировать морские перевозки в Карибском море, определять пути, по которым должны были следовать добросовестные торговцы между другими европейскими странами и своими колониями соответственно, останавливать и обыскивать иностранные корабли, которые отклонялись от этих путей.

Так как такова была официальная политика Испании в Карибском море, то испанские государственные деятели должны были испытывать недовольство теми уступками, которые их угрозами вынудили сделать при заключении Утрехтского договора. Французы даже еще более остро реагировали на то, что в результате войны лишились своего привилегированного положения, которого они добились путем переговоров. Теперь английская South Sea Company на законных основаниях вошла в рынок, тогда как всем другим иностранным коммерсантам приходилось контрабандой ввозить свой товар с «черного хода». Рано или поздно привилегиям этой компании, безусловно, должен был быть брошен вызов, в результате чего снова началась война между Англией и Испанией. Теперь Испания могла рассчитывать на помощь Франции; но испанцам предстояло узнать, что помощь могущественных союзников влечет за собой свои опасности.

Часть четвертая. Прочность Империи

Глава 14. Спад и подъем

Длительный период истощения в XVII веке затронул огромные вице-королевства гораздо меньше, чем побережье Карибского моря и острова, даже меньше, чем саму Испанию. Находясь вдали в безопасности, они мало пострадали от прямых последствий безуспешной войны. Косвенные последствия – нарушения коммуникаций, сокращение обычных каналов торговли хоть и были серьезными, но менее бедственными для них по сравнению с Испанией. Они уже меньше зависели от Испании, чем Испания – от них, и в значительной степени они могли компенсировать спад в торговле с Испанией путем ведения бизнеса с другими странами. Очень серьезный общественный и экономический кризис, через который прошла, в частности, Новая Испания в начале XVII века из-за сокращения численности местного населения, был преодолен благодаря жесткой социальной и технической реорганизации путем создания полунатуральных хозяйств – латифундий под управлением испанцев. Плуги и тягловые животные, с одной стороны, и долговое рабство, с другой, сделали такую реорганизацию возможной. Реорганизация в сельском хозяйстве сопровождалась неуклонным ростом концентрации населения в городах, связанным с сокращением численности населения в сельской местности. Ремесленные гильдии, которые были в полном упадке в XVII веке в Испании, оставались сильными в городах Вест-Индии, и многие из них принимали в свои члены метисов или индейских ремесленников. Рост городов имел и свою пагубную сторону: общественные предрассудки, недостаток адекватных финансовых механизмов, ограниченные возможности для продуктивного капиталовложения наряду с поощряемой частной инициативой, расточительное предоставление публике хлеба и зрелищ, высокие расходы на церемониалы вице-королевских дворов и, что самое серьезное, все возрастающая концентрация богатств в руках церкви для содержания религиозных учреждений. Все эти характеристики в Вест-Индии были общими с Испанией. Соответственно, в крупных городах появился многолюдный и зловещий преступный мир, объединивший léperos – нищих и мелких воришек. Мехико был не только самым большим городом в испанском мире, но и самым беспокойным, и даже вице-королей голодные и бесчинствующие толпы иногда повергали в страх. Однако в целом впечатления сторонних наблюдателей, таких как Томас Гейдж из «Англо-американца»[83], не создают ощущения, что испанцы в Индиях в середине XVII века жили в нищете. Они утратили легкие богатства поколений, выросших сразу после завоевания, но по сравнению с испанцами в Испании они благоденствовали.

Заморские вице-королевства, подвергающийся грабежам и опасностям Карибский бассейн, обедневшая и ослабевшая метрополия, отчаянно старающаяся поддерживать связь с колониями, – таковы были главные компоненты империи, находившейся в опасности дезорганизации и все более терявшей твердую центральную власть. Когда в конце XVII века население, а особенно население смешанных кровей, начало во многих регионах Индий медленно восстанавливаться, когда производство серебра, достигшее своего низшего уровня в 1660 году, и экономическая активность вообще снова выросли, это возрождение было целиком американским феноменом. Испания мало ему способствовала и годами извлекала из него для себя мало пользы. Тем не менее империя не распалась, и испанская корона, не считая мелких потерь, никогда полностью не теряла свою власть. Некоторые факторы, сплачивавшие империю, были военно-политическими и внешними: упорство и мужество Испании при поражении и ее отказ принимать его последствия, зависть врагов Испании друг к другу и, наконец, вмешательство Франции посредством восхождения на престол Испании представителя династии Бурбонов. Другие факторы, оценить которые труднее, были внутренними: верность колоний и консервативная инерция неповоротливой и сложной административной машины.

Бунты, вооруженные восстания и заговоры были частыми в Вест-Индии в XVII веке, но их причины обычно носили местный характер, зачастую личный или фракционный. Они никогда – или очень редко – не подразумевали сознательный мятеж против короны или связей с Испанией. Там не было массачусетских сепаратистов[84], необдуманного ропота колониального самоуправления, независимых королевств или союзов. Религиозное инакомыслие было сравнительно редким явлением и не играло важной политической роли. И хотя иудействующие новые христиане[85] – некоторые из них были португальцами – проникли в Индии в небольшом количестве, они держали свои взгляды при себе и редко участвовали в подрывных заговорах. Союз с еретиками (протестантами), голландскими или английскими, который был бы неотъемлемым фактором в любом серьезном восстании против Испании, был бы отвратителен католикам-испанцам. Да и сама идея неверности короне вызывала отвращение. Да, испанцы в Испании и Индиях вели себя как недисциплинированные индивидуалисты, готовые придираться к распоряжениям представителей короля, но сам король – хотя иногда он был неверно информирован или получал дурной совет – был священным и неприкосновенным. Даже боевые кличи бунтующих толп во время гражданских волнений носили извиняющийся оттенок: Vivá el rey y muera mal gobierno! (Да здравствует король и да сгинет плохое правительство!) В спокойные времена глубоко укоренившиеся лояльность и почитание монархии защищали и людей, и высокие посты – хотя не всегда решения – чиновников, вице-королей, губернаторов, судей кассационных судов, которые были признанными лидерами государственной и общественной жизни и которые почти все без исключения были испанцами с полуострова. «Дворцовое» общество, вращавшееся вокруг вице-королей, было обычным и общепринятым. И хотя в XVII веке Индии становились все в большей степени экономически независимыми от Испании, они совершенно не были от нее независимы в социальном или интеллектуальном плане, и образованные интеллигентные креолы не проявляли большого желания быть такими независимыми. Большая часть книг, которые они прочитали, и пьес, которые они посмотрели, было написано и опубликовано в Испании. В этом отношении Испания в XVII веке многое могла предложить; и Индии тоже – особенно Новая Испания – сделали свой вклад в литературу золотого века. Ностальгические «Королевские комментарии» Инки Гарсиласо де ла Веги, написанные в Испании, пользовались большой популярностью по обеим сторонам Атлантики. Аларкон и Бальбуэна были креолами по рождению и жили поочередно то в Испании, то в Новой Испании. Матео Алеман, испанец по рождению, уехал жить в Мехико. Еще не было «креольской» школы, и испанская литература была единым целым.

На бумаге административный механизм в Индиях был тоже испанским, единообразным. Структура колониальной администрации была создана, и общие принципы колониальной юриспруденции были заложены при Карле V и Филиппе II. Дальнейшие периоды правления Габсбургов внесли мало существенных новшеств. Законодательный процесс империи – тщательное рассмотрение прошений, мнений и подкрепляющих доказательств, неспешные обсуждения в Совете по делам Индий, заканчивающиеся составлением документов с обоснованными рекомендациями (consultas), – требовал решения по каждому серьезному вопросу, да или нет от самого короля. Всем более поздним Габсбургам в разной степени не хватало способности принимать решения. Личные фавориты, которым они доверяли вести большую часть дел, делали мало – что касается Индий, – чтобы восполнить этот недостаток. Даже самый талантливый из них, Оливарес (1587–1645, первый министр в 1621–1643 гг. при Филиппе IV), проявил мало последовательного интереса к делам колоний; фактически гражданская война в Каталонии (восставшей в 1640 г.), которую ускорила его самонадеянность, очень опасно сократила вооруженные силы, приданные для защиты флотилий, курсирующих в Индии и обратно. В таких обстоятельствах о любой серьезной перестройке системы управления империей для преодоления следующих один за другим кризисов не могло быть и речи.

Начало XVII века, с другой стороны, было великим периодом теоретической юриспруденции в Испании, и известные юристы под эгидой Совета по делам Индий выполняли огромной важности задачу по уточнению, толкованию и составлению сводов законов. Самый выдающийся труд испанской колониальной юриспруденции Politica Indiana Хуана де Соло́рсано – авторитетный и чрезвычайно подробный анализ – был опубликован в 1647 году. В тот же период был принят ряд специализированных сводов законов по различным темам: принудительный труд, продажа должностей, права на ведение горных работ и так далее. Ни один чиновник, который дал себе труд изучить эти своды законов, мог не сомневаться в принципах закона, который он должен был исполнять. Однако эти кодексы с их оттенком неспешных теоретических рассуждений и педантичным вниманием к деталям плохо подходили к периодам кризисов и перемен. Они были вымученными. Даже их логичность ослаблялась постоянным потоком принятых следом законов в ответ на прошения заинтересованных сторон, которые рассматривали второстепенные вопросы и вносили в процесс постоянные противоречия в вопросах деталей. В важный общий свод законов, известный как Recopilación de Leyes de Indias, опубликованный в 1681 году, многие из этих противоречий были включены, но не решены. Поэтому добросовестному высокопоставленному чиновнику в Индиях – вице-королю или председателю audiencia, когда он сталкивался с ситуацией, требовавшей действий, приходилось ввиду наличия ряда специально изданных для конкретных случаев указов, противоречивших и общему своду законов, и один другому, писать в Испанию для получения дальнейших указаний или рисковать и принимать решение самостоятельно.

Система управления Габсбургов была в теории высоко-централизованной в том смысле, что ни одно хоть какое-то значимое решение не могло быть принято, а деньги не могли быть потрачены без рекомендаций Совета по делам Индий. В Индиях не было верховной власти; все разнообразные, плохо определенные и перекрывающиеся ветви управления вели прямую переписку с Советом по делам Индий. Написать в Мадрид, чтобы получить решение, было правильным шагом. Однако ответа можно было ждать несколько лет. Изучение дат на корреспонденции Совета по делам Индий на протяжении XVII века показывает неуклонное увеличение времени, в течение которого писались ответы на письма. Нерешительность правительств, частые перерывы морского способа связи, неспособность центральных органов власти справиться с объемом документов, которые они получали, – все это способствовало увеличению задержек. Когда приходило решение, обстоятельства могли уже измениться. И тогда нашему чиновнику приходилось решать, можно ли или целесообразно ли выполнять это решение. Административная традиция, отличная от закона, давала чиновникам очень широкую свободу действий при отсрочивании выполнения распоряжений в ожидании дальнейшего рассмотрения или апелляций. Эта система на самом деле была более гибкой, чем казалась в теории. На практике чиновник сталкивался, как это часто бывало, с несколькими противоречащими друг другу указами и зачастую мог сам выбирать, какому распоряжению подчиняться и какой принцип – если вообще были какие-то принципы – применять. Столкнувшись с определенным распоряжением или решением, которое он считал невыполнимым или нецелесообразным, он мог применить обычную формулу «подчинение без соблюдения» и опять-таки написать в Испанию. Обычно самый большой риск, на который он шел, – это получить, опять-таки через несколько лет, письменный выговор. Филипп II обычно умел добиться довольно быстрого подчинения в важных вопросах. Его преемники имели в этом меньший успех. В XVII веке все чаще и чаще решения, влекущие серьезные последствия, либо откладывались в долгий ящик, либо принимались на месте вице-королями или губернаторами с помощью своих советников-юристов. Централизованная система управления при Габсбургах все больше превращалась в симуляцию.

В отсутствие принимающего решения руководителя в центре бремя сплочения империи и поддержания административных функций все в большей степени ложилось на гражданских служащих, многие из которых были образованными юристами, привыкшими уважать прецедент и продолжать действовать после консультаций. Вице-короли могли принимать решения без особого вмешательства Испании, но не без консультаций и обсуждений на месте. В частности, oidores – судьи апелляционных судов, чьи функции, как мы уже видели, включали обязанности консультантов и административные обязанности наряду с отправлением правосудия, были весьма уважаемыми людьми, пользовавшимися поддержкой многочисленных нотариальных служащих с сильным профессиональным корпоративным духом, постоянно прибывающих из Испании. Вице-король, чей срок пребывания в должности был коротким и который должен был на каждом углу консультироваться с консервативной коллегией судей, вряд ли стал бы делать какие-то решительные или героические шаги, но, с другой стороны, они его удерживали от совершения какой-нибудь большой глупости. Непреодолимая сила заведенного порядка, укоренившаяся привычка советоваться и обсуждать, уважение к прецедентам и правовым формам соединились для того, чтобы можно было вести дела, а также сдерживали сознательно организованные новшества. Суды заседали, налоги собирали, общественные работы хоть и небрежно и медленно, но продолжались, серебро в королевскую казну – сколько бы его ни было – отправляли в Испанию. С другой стороны, многие сложные или неприятные проблемы либо игнорировались, либо бесконечно обсуждались без принятия решения. Королевские указы, исполнение которых могло привести к неприятностям и даже бунтам, – указы о принудительном труде индейцев от 1601 и 1609 годов, например, – спокойно откладывались в сторону. Аналогичное пассивное противодействие тормозило новые проекты общественных работ. Почти единственным новым и дерзким общественным проектом, к которому приступили в этом веке, было серьезное предприятие по осушению озера в Мехико[86], начатое при вице-короле Веласко-втором при постоянном препятствовании со стороны испанского правительства и местного населения. Он оказался слишком сложным для имевшихся технических ресурсов и оказался дорогостоящей неудачей; его цели были полностью достигнуты лишь в XIX веке.

Стагнация колониального управления, разумеется, не мешала изменениям в колониальном обществе. Рост батрачества – если приводить только один пример – имел огромную важность для социального и экономического развития, в отношении которого корона периодически проявляла признаки легкой озабоченности. Однако любая попытка ограничить или контролировать его привела бы к проблемам; так что правительства вице-королевств не обращали на это внимания и позволяли ему существовать. Даже если добросовестный вице-король в ответ на подталкивания со стороны Мадрида решительно пытался проводить в жизнь законы в делах такого рода, влияющие на жизнеобеспечение испанских колонистов, то имевшихся в его распоряжении средств для этого было недостаточно. Точно так же, как империи в целом не хватало эффективной артикуляции, и в системе подчинения в Индиях отсутствовали жизненно важные звенья. У ответственных и высокооплачиваемых чиновников в столичных городах – вице-королей, губернаторов, oidores, чиновников казначейства – было мало власти над сельскими corregidores, районными чиновниками. Corregidores были многочисленны и, за исключением нескольких испанских городов, получали маленькое жалованье. Большинство из них управляли сравнительно небольшими территориями и не имели никакой подготовки – ни юридической, ни административной. Так как контроль за ними был недостаточным, многие из них управляли своими регионами плохо. Их неблагонадежность самым тяжелым бременем ложилась на плечи индейцев, которые были людьми, менее всего способными воспользоваться рычагами, предлагаемыми апелляционными судами. Audiencias, которые должны были именно защищать интересы индейцев, были малочисленны, а процесс рассмотрения дел в них был сложным и дорогостоящим. Суд суммарного производства для индейцев – Juzgado general de Indios давал лишь частичную судебную защиту и существовал только в Новой Испании. Encomienda утратила свой первоначальный характер квазифеодальных уз и в XVII веке постепенно сошла на нет. Для большинства индейцев corregidor воплощал в себе Закон и был единственным испанцем, с которым им приходилось регулярно иметь дело. Многие corregidores были хитрыми и алчными и безнаказанно тиранили местное население. Они надзирали за сбором податей индейскими чиновниками и доставляли собранное в казначейство. В качестве мировых судей они взимали штрафы и судебные пошлины. Все эти обязанности предоставляли возможности для спекуляций и вымогательств. Более того, corregidores осуществляли – путано, под вывеской repartimiento – торговую монополию произведенных товаров определенных видов. Изначально это repartimiento подразумевалось как средство, призванное сделать европейские инструменты и другие полезные предметы более доступными для индейских крестьян. В руках беспринципного corregidor оно становилось средством навязывания индейцам разнообразных бесполезных и дорогостоящих вещей для личной выгоды corregidor.

Будучи в большой степени лишенным должного контроля, колониальное правление в XVII веке имело две знакомые черты бюрократической деградации – неуклонный рост числа чиновников и упрощение процедуры их отбора, а отсюда – хотя это и невозможно твердо установить – и ухудшение их личностных качеств. Обе эти характеристики были связаны с растущей практикой продажи должностей. Да, вице-короли не покупали себе высокие посты; oidores покупали свои должности очень редко – упомянут только один такой случай в сохранившихся документах, датируемых концом века. В целом вице-короли в XVII веке были довольно респектабельными, если не особенно выдающимися чиновниками. Среди oidores в XVII веке были несколько человек, обладавших яркой индивидуальностью, высокообразованных и неподкупных, – выдающимся примером был Солорсано, который позднее стал членом Совета по делам Индий, а также историк Антонио де Морга. Некоторые oidores были коррумпированными и нерадивыми, и среди чиновников, находившихся еще ниже в этой иерархии, было много ленивых и хитрых проходимцев, которые рассматривали свои должности главным образом как капиталовложение. Закон, регулирующий аукционную продажу должностей представителями короны, был изложен в коротких указах от 1581 и 1591 годов, которые ограничивали практику назначения на должности, обладатели которых получали вознаграждения, а не жалованье, – главным образом, на нотариальные должности, некоторые из них были важными и очень доходными, и муниципальные. Согласно позднее принятому в 1606 году указу от всех этих должностей можно было отказаться, что на практике означало, что их владельцы могли продать или сдать их в аренду по частному соглашению на условиях выплаты комиссионных короне. Это также означало, что королевский контроль за отбором таких чиновников, который Филипп II с трудом установил, теперь превратился в право вето, которым очень редко пользовались. При Филиппе IV и Карле II без какой-либо официальной законодательной санкции стали продаваться многие высокопоставленные должности с жалованьем. Служащие казначейства зачастую покупали свои должности, и провинциальные губернаторы это делали довольно часто; на продажу выставлялись и возвраты должностей. Опасности такого положения дел, открывающего возможности для злоупотреблений, были очевидны, и Совету по делам Индий оно не нравилось по административным и финансовым причинам; иногда он выражал свой протест королю, но безрезультатно. При Карле II иногда продавались и места в самом Совете. В то же время подробные данные о пригодности и компетенции покупателей, которые требовал закон и на которых всегда настаивал Филипп II, становились все более и более поверхностными.

Продажа должностей была простой сделкой между короной и ее слугами; это был сам по себе хорошо организованный бизнес. Должности можно было не только купить; как и другие формы собственности, их можно было завещать, заложить или отобрать за долги. Зачастую их покупка была спекуляцией, вложением капитала; иногда должности отдавались придворным фаворитам, которые сдавали их в аренду или продавали частным порядком тому, кто предложит лучшую цену. Ростовщик и продавец должностей играли значительную роль в этом бизнесе. Многие служащие короны в Индиях были постоянно должны таким людям и стремились к получению вознаграждений, чаевых или менее законных средств для уплаты процентов. Неудивительно, что уровень честности, инициативы и трудолюбия среди колониальных чиновников в XVII веке снижался, а всю колониальную администрацию постепенно охватывал паралич.

Для состоятельных колонистов-аристократов, живших под властью администрации метрополии, апатия и продажность низших чиновников были зачастую скорее удобны, чем неудобны. В XVII веке креолы приняли такую ситуацию как нормальную и давали в случае необходимости взятки. Испанцы в метрополии, которым была известна такая система, были менее покладистыми. Многих щепетильных испанцев в XVII веке угнетало ощущение упадка, появившееся от бедности, неудач и недовольства. Популярность, которой пользовалась жесткая и пессимистичная сатира Кеведо[87], является тому свидетельством. Инстинктивной реакцией на это ощущение упадка был уход в демонстративное уединение, упорное цепляние за старые обычаи и отказ принимать или признавать заграничные идеи. Главный поток европейской мысли в XVII веке с его огромными шагами вперед в философии, математике и естественных науках обошел Испанию стороной. И Испания, и Испанская Америка были интеллектуально, экономически и политически отсталыми по меркам того времени. Мыслящие испанцы ощущали эту отсталость как горькое унижение, а писатели вроде Мартинеса де Мата точно проанализировали его причины в произведениях, которые косное правительство упорно игнорировало.

Потрясение от Войны за испанское наследство с ее разрушительными последствиями на испанской земле и унизительные уступки, особенно в колониальной сфере, вырванные у Испании в Утрехте, – все это углубляло ощущение пессимизма. Разительный контраст между богатством и потенциальной силой Индий и слабостью испанской администрации все чаще отмечался в начале XVIII века и связывался некоторыми авторами с чувством вины за то, каким образом были получены Индии. Маканас в своем остром произведении «Завещание Испании» заставляет умирающую Испанию завещать своим преемникам «…некоторые ценные владения, которые для меня добыл генуэзец, сбросив с тронов императоров и лишив свободы народы, на которые я имела не больше прав, чем они – на меня… Сейчас я заявляю, что я обладаю такими обширными владениями благодаря узурпации и мошенничеству…». И далее: «Правда то, что я на самом деле имею малую власть над Индиями, за исключением минимальной – на побережье; и очень небольшая ее доля – у Франции и Англии; но трудолюбие этих держав позволило им развить свои колонии изнутри благодаря своей деятельности и моей нерадивости». Еще более жесткими и точными были слова, которыми Хорхе Хуан и Антонио де Ульоа начали предисловие к своей книге «Noticias secretas de America» в 1749 году: «Страны Индий, плодородные, богатые и процветающие… далекие от своего властелина и его главных министров, управляемые людьми, которые часто не соблюдают ничьих интересов, кроме своих, в настоящее время доведены до такого состояния… что у юстиции нет власти, а у здравого смысла – силы, чтобы как-то противостоять беспорядку и пороку». Последующий рассказ является одним из самых откровенных и подробных разоблачений мелкой тирании и коррупции органов власти, который когда-либо был написан; более того, это был тайный отчет, написанный для короны двумя военно-морскими офицерами, посланными в Южную Америку с научной экспедицией, у которых не было мотива очернять правительство.

Функция испанских Бурбонов состояла в том, чтобы вернуть Испанию на какое-то время в основной поток европейского развития и реорганизовать управление империей на современный – в то время это означало «на французский» – лад. Однако сначала движение в сторону административной и экономической реформ очень мало затрагивало Индии. Теоретики, которые учили правительство тому, как следует реанимировать загнивающую экономику Испании, и министры, которые боролись с проблемами, применяя их теории, – все, безусловно, полагали, что в этом процессе Индиям отведена определенная роль. Они справедливо считали, что ситуация в экономиках Индий, несмотря на убогие условия, в которых жили многие их обитатели, более устойчивая и оптимистичная, чем в Испании. Они видели, что экспорт кож с севера Новой Испании и из района Ла-Платы[88], какао, хлопка, индиго и сахара из Карибского бассейна растет. Производство серебра – самая удобная мера экономической активности тоже снова увеличивается; в Новой Испании ежегодное его производство в 1690-х годах вернулось на уровень 1580-х годов, и этот рост ускорился в новом веке. Но слишком маленькое его количество достигало Испании; большая часть серебра тратилась в Индиях, много уходило на торговлю с иностранцами. Для Испании проблема состояла в том, как вернуть себе если не монополию, то по крайней мере большую долю в этой сравнительно процветающей торговле. Меры, призванные сделать испанскую промышленность и морскую торговлю эффективными в достаточной мере, чтобы открыто конкурировать с иностранцами, – многие из них обсуждались, – были в лучшем случае долгосрочными, как признавали испанские экономисты в момент откровенности. С другой стороны, некоторые утечки можно было перекрыть почти сразу же, предотвратить часть ненужных трат, прикрыть часть незаконной торговли путем улучшения механизма сбора доходов с Индий и их сосредоточения в руках испанской короны или ее подданных. Поэтому внимание правительства было направлено не столько на стимуляцию экономик Индий или реформу административных процедур в вице-королевствах, сколько на то, чтобы заново утвердить – по образцу меркантилистской политики Кольбера во Франции – политическую, военную и экономическую власть Испании.

При первых Бурбонах успех, достигнутый в этом направлении, был сравнительно мизерным. В начале XVIII века Испания была с экономической и политической точек зрения банкротом. К хронической безработице, большим невспаханным площадям, хаосу в средствах денежного обращения и отсутствию промышленности свое бремя прибавила война. Несмотря на здравые советы заезжих французских экономистов и офранцузившихся испанцев, таких как Устарис, испанский консерватизм навязал правительству Филиппа V борьбу с неблагоприятной экономической ситуацией, оставив мало места для долгосрочного планирования в Индиях. В 1714 году было создано министерство морских дел и Индий, и это был важный шаг, по крайней мере на бумаге, к модернизации административной системы. Однако обязанности нового министра не были определены, и старый Совет остался как препятствие для любого стремления к реформированию, которое тот мог проявить. Тем не менее даже в этих ничего не обещающих обстоятельствах был начат ряд значительных реформ и перемен, указывающих путь к более кардинальным действиям в дальнейшем.

Одним из самых первых признаков развития нового духа в колониальном правительстве был ряд указов, направленных против материальных ценностей церкви. Большое количество монастырских священнослужителей, огромные земельные площади, являющиеся неотчуждаемым имуществом по «праву мертвой руки», тяжелое бремя десятины и других церковных налогов были знакомыми экономическими проблемами в Индиях, равно как и в Испании. В указе от 1717 года были перечислены эти проблемы и введен запрет на основание новых монастырей. В 1734 году монашеским орденам было запрещено принимать новых членов в Индиях в течение десяти лет, а в 1754 году был введен закон – любопытная и важная необходимость! – запрещающий черному духовенству принимать какое-либо участие в составлении завещаний. Этот последний закон был явно невыполнимым, а также нет никаких свидетельств существенного сокращения власти и богатств черного духовенства в этот период. В целом, за исключением таких очевидных мер, как ограничение прав предоставления убежища, и очень необходимого расширения полномочий гражданских судов при рассмотрении дел преступивших закон клерков, антицерковные законы первых испанских Бурбонов были несмелыми и лишь иногда эффективными. Тем не менее влияние того, что происходило во Франции, уже чувствовалось. В отличие от своих предшественников Бурбоны всегда претендовали на patronato (покровительство) над церковью, которое было прямым следствием их собственной верховной власти, а не благодаря соглашению с папой римским. На протяжении всего этого периода роялистские настроения в управлении церковью неуклонно усиливались. В XVIII веке монархию стали раздражать «государства в государстве», и власть короны над церковью нашла свое выражение в радикальных мерах против некоторых орденов во второй половине века.

Еще одним чрезвычайно характерным для Бурбонов экспериментом в другой области деятельности короны была радикальная реформа колониальной монетной системы, осуществленная по указам, изданным Филиппом V в 1728 году. Последствия этих указов состояли в том, что чеканка монет должна была быть изъята из рук подрядчиков, которые раньше этим занимались. Правительство должно было покупать продукцию рудников и чеканить из нее деньги за свой собственный счет; чеканка же монет по инициативе отдельных горняков или торговцев слитками драгоценных металлов больше не разрешалась. Существовали сложные правила разработки внешнего вида новых монет, чтобы не допускать фальсификации и подделок. Золотой эскудо стали чеканить такого же веса и чистоты, что и серебряный реал; а когда в 1750 году была установлена пропорция золото: серебро как 16: 1, эскудо стал стоить двух «монет по восемь». Новые правила стали применяться на практике почти сразу же в Новой Испании (1732–1733), но не возымели никакого действия в Перу до 1748 года. Они не полностью остановили фальсификацию монет и контрабанду слитков драгметаллов – жалобы продолжали поступать на протяжении всего века, – но они привели к значительному сокращению расходов. С другой стороны, никакого решения так и не было найдено для хронической нехватки в колониях мелких медных монет, и на протяжении большей части XVIII века индейцы продолжали использовать для своих мелких сделок какао-бобы.

Процесс перечеканки монет совпал со значительным ростом производства слитков драгметаллов, особенно в Мексике, где количество серебра, превращенного в деньги на монетном дворе, между 1700 и 1770 годами удвоилось. Большая часть этих слитков поступила с немногих очень богатых рудников. В стране, в которой богатства обычно вкладывались в землю, поставок ликвидного капитала было недостаточно для должного финансирования работы рудников и обеспечения необходимого оборудования для дренажа и укрепления глубоко залегающих шахт. Aviadores, торговцы-ростовщики, часто предоставляли займы или оборудование в кредит переработчикам руды, но редко горнякам, если только заемщики не могли предоставить другую собственность – hacienda, например, – в качестве обеспечения займа. Существовали три bancos de plata (дословно: банки серебра) – банки, которые специализировались на выдаче ссуд горнякам; они работали в Мексике в середине XVIII века, но их ресурсы были ограниченны, а их финансовая стабильность – сомнительна. Более того, методы горной добычи были отсталыми и небрежными. Как следствие, только те рудники, в которых богатые жилы лежали близко к поверхности земли, могли быть уверены в успешной добыче. Промышленность в целом была неэффективна; в большинстве своем рудники были маленькими и являлись чрезвычайно спекулятивными предприятиями, и их часто настигал финансовый крах. Рост производства серебра в первой половине XVIII века был скорее следствием более доступного притока рабочих рук, чем технического прогресса. И лишь в годы правления Карла III (р. 1716, правил 1759–1788) правительство предприняло меры к организации этой жизненно важной отрасли промышленности, чтобы обеспечить более надежный приток капитала в рудники и должное техническое обучение тем, кто на них работал.

И хотя первые правительства Бурбонов мало что сделали напрямую для стимуляции горнодобывающей промышленности в колониях, они проявили живой интерес к каналам, по которым продукция рудников достигала Испании. Регулирование торговли между Испанией и Индиями требовало, как это всегда было, большой доли внимания правительства к экономическим делам. Иностранные экономические теории не были еще достаточно влиятельными, чтобы сломить монополию Андалусии на главном торговом пути в Веракрус и Портобело. Но важный шаг был сделан в 1717 году, когда Севильская торговая палата, Consulado и весь административный аппарат Carrera переехали из Севильи в Кадис. Этот переезд запоздал; многие годы объем перевозок через Кадис значительно превышал объем перевозок вверх по реке, и в 1680 году Кадис был признан официальным портом торговли с Индиями. Количество произведенных в Андалусии продуктов, экспортируемых в Индии, постоянно сокращалось; торговля все больше и больше представляла собой реэкспорт промышленных товаров, привезенных в Кадис морем; все больше и больше она ограничивалась маленьким числом больших кораблей. Однако законный интерес севильских грузоотправителей удерживал Севильскую торговую палату и весь официальный бизнес Carrera в Севилье – неудобный пережиток, который просто упрощал контрабандный ввоз товаров в Кадис. Но в конечном счете заиление Гвадалквивира сделало доступ к Севилье не только опасным, но и невозможным для больших кораблей без постоянных дорогостоящих землечерпательных работ. Два города обменялись ролями: Кадис стал оживленным портом, а Севилья – великолепной, но сонной, тихой заводью. Помимо этого шага, главными заботами правительства было сократить контрабанду и возродить старую систему сопровождения флотилий, которая при Карле II зачахла и совсем прекратила существовать в первые годы Войны за испанское наследство между 1701 и 1706 годами. Пресечение контрабанды теперь было вверено главным образом нерегулярному военному соединению guarda-costas (береговая охрана), оснащенному частным образом и получающему жалованье из выручки от перехваченных контрабандных товаров. Береговая охрана была более эффективна, чем регулярные военно-морские силы при выполнении именно этой задачи, но ее было трудно контролировать; совершаемые ею грабежи вызывали постоянные проблемы с другими морскими державами. Что же касается флотилий, то между 1706 и 1713 годами четыре небольших каравана под конвоем добрались до Веракруса и один – до перешейка. Всех их сопровождали французские военные корабли; и редкие azagues – корабли, перевозившие ртуть, тоже добирались до Веракруса. В других случаях все импортируемые из колоний товары прибыли на иностранных судах. Упрочившиеся меркантильные интересы Кадиса, который был возмущен вмешательством французов, требовали возобновления плавания галеонов и проведения ярмарки в Портобело. Однако в конце войны у Carrera оставалось очень немного торговых кораблей. Все имевшиеся в наличии военные корабли тоже были полностью заняты сначала Филиппом V, попытавшимся привести Барселону – верную австрийским Габсбургам – к повиновению[89]; а впоследствии – в средиземноморских авантюрах Альберони[90]. В качестве меры для затыкания дыр корона заключила ряд краткосрочных контрактов с частными капиталистами, каждый – для снаряжения одного флота. Все плавания этих флотов завершились финансовым крахом. Южное вице-королевство настолько хорошо снабжалось французскими контрабандистами во время войны, что не было большой потребности в товарах, привезенных официально в Портобело, и испанским грузоотправителям теперь пришлось столкнуться с открытой конкуренцией английской Компании южных морей. Что же касается Новой Испании, то тамошний рынок был испорчен постоянным притоком восточных тканей из Манилы. Более того, на частные флоты нельзя было полагаться ни при поставках ртути на рудники, ни при транспортировке королевского серебра в Испанию. В 1720 году появилась новая серия указов – Proyecto para galeones y flotas, согласно которым возобновлялись регулярные плавания в сопровождении королевских кораблей. Регулярность была невысокая. Маленькие флотилии плавали в Веракрус между 1715 и 1736 годами с интервалом в два-три года. Затем плавания были приостановлены на 20 лет из-за войны или угроз войны. В течение этого же периода на перешеек прибыли лишь 5 флотилий. В 1740 году эти плавания тоже на время прекратились, но так и не возобновились. С 1740 года кораблям было разрешено огибать мыс Горн, чтобы добраться до Перу. В XVIII веке усовершенствования в дизайне и оснастке и особенно появление косых парусов – кливеров и бизаней – сделало такое плавание сравнительно безопасным. Некоторые иностранные корабли, особенно французские, торговали с Перу, следуя этим курсом, с начала века. Испанские корабли, направлявшиеся к мысу Горн, обычно брали припасы и воду в Буэнос-Айресе, хотя этот порт был все еще официально закрыт для торговли. Ярмарке в Портобело пришел конец, когда галеоны перестали заходить в этот порт, и вместе с этим пришел конец и процветанию Панамы. Торговые флотилии Новой Испании возродились в 1754 году, так как в Мексику не было альтернативного пути; они периодически ходили в плавания до 1789 года, когда от системы конвоев в конце концов отказались. Она надолго пережила свою полезность; во время войны она перестала отвечать требованиям безопасности, а в мирное время стала ненужной.

Развал системы конвоев при первых Бурбонах означал возросшую свободу торговли в том смысле, что увеличивавшаяся доля законной торговли осуществлялась на «реестровых кораблях», которые выходили в плавание в одиночку и обеспечивали более быстрый и действенный товарооборот. Эти корабли из реестра, однако, могли по-прежнему легально зафрахтовать только члены Consulado в Кадисе. Монополия Consulado ограничивалась по закону только созданием других монополий. В 1720-х годах испанское правительство через много лет после остальной Европы стало искать средство от упадка в торговле в создании акционерных обществ. Группы, состоявшие из ограниченного числа капиталистов, получали коммерческие и иногда административные привилегии в конкретных регионах Индий в обмен на разработку ресурсов этих регионов и пресечение контрабанды. Эти привилегии были гарантированы в отсталых регионах, куда редко проникали товары, доставляемые торговыми флотилиями и где без помех действовали контрабандисты. Так, в 1728 году была создана Каракасская компания с монополией на торговлю на побережье Венесуэлы. В 1734 году Галисийская компания получила привилегию отправлять два корабля в год в Кампече. Гаванская компания была зарегистрирована в 1740 году, а в 1755 году – Барселонская компания, чтобы торговать с Эспаньолой (остров Гаити) и Пуэрто-Рико. Большинство этих предприятий были начаты синдикатами в Северной Испании, у которой до этого было мало прямых контактов с Индиями. Им ожесточенно противодействовали андалусийские монополисты; и хотя все эти компании сыграли свою роль в медленном возрождении торговли Испании, все они, за исключением одной компании, в конечном итоге оказались из-за плохого управления, неудач или вмешательства правительства неплатежеспособными. Исключением была Каракасская компания, которая просуществовала до 1785 года и в конце концов слилась с Филиппинской компанией. Каракасская компания контролировала побережье Венесуэлы и пресекала большую часть иностранной контрабанды в этом регионе. Она удвоила отправляемый объем какао в Испанию и уменьшила на него цену, наладила выгодную торговлю табаком, хлопком, растительными красителями и индиго. Колонисты ненавидели эту компанию, как обычно ненавидят монополии, однако процветание Венесуэлы началось с этой монополии.

Купцы-креолы в колониях ничего не выиграли от всего этого. Consulado в Кадисе, несмотря на создание компаний или, возможно, как раз из-за этого прилагала энергичные усилия к тому, чтобы монополизировать главные торговые пути в Америку. В 1729 году Consulado добилась указа, ограничивающего отправку товаров на галеонах только своими активно голосующими членами; теперь его подозрительность была направлена не только на американских конкурентов, но и другие испанские компании. В том же году она издала правила, запрещающие торговым домам в Америке действовать в качестве посредников компаний-экспортеров. В 1735 году жителям Индий было запрещено пересылать слитки драгметаллов в Испанию в качестве капиталовложений в товары, предназначенные для экспорта в Индии. Купцы-креолы могли вести свой бизнес в Кадисе только через членов Consulado; и хотя это правило было официально отменено в 1749 году, оно еще продолжало действовать в течение 30 лет после этой даты.

В сфере политического администрирования правительства первых Бурбонов были в равной степени консервативными. Они проявляли больше осторожности, чем их предшественники, в выборе высокопоставленных чиновников для колоний, и одного этого было достаточно, чтобы добиться улучшения качества управления. В других областях они внесли мало существенных изменений в методы управления. Однако они все же провели радикальную перегруппировку некоторых административных единиц в Индиях. В Северной Америке вице-королевство Новая Испания и генерал-капитанство Гватемала оставались незатронутыми. Подготовленные в 1751 году планы создания отдельного вице-королевства в Северной Мексике так никогда и не осуществились. Безводные северные провинции, во всяком случае, не могли бы выдержать связанные с этим расходы. В Южной Америке вице-король Перу был ответственным за управление испанскими территориями на всем континенте, даже отдаленной, хотя и растущей, общиной на Ла-Плате. В XVIII веке это одно вице-королевство раскололось на два, а в конечном счете – на три. Огромная территория Северных Анд была отделена от Лимы временно в 1717 году и навсегда – в 1719 году ввиду создания нового вице-королевства, управляемого из Санта-Фе – современная Богота (Санто-Фе-де-Богота)[91]. Цель была отчасти военная: обеспечить лучшую защиту побережья материка и большую поддержку изолированной крепости Картахене. Но эти изменения также отражали и быстрый рост испанского населения, когда были открыты плодородные пахотные земли в Антьокии. Антьокия была заселена главным образом испанцами с севера Испании и стала одним из немногих истинных аграрных сообществ в Индиях. Округа Кито и Панама сначала остались не затронуты переменами, хотя и подчинялись новому вице-королевству, но Панама просуществовала как отдельная область только до 1751 года, когда ее судебные и административные функции были переданы Санта-Фе-де-Боготе. Когда не стало галеонов, Портобело превратился в город-призрак, а Панама – в тихую заводь, ее audiencia стало нечем заниматься. С другой стороны, Венесуэла, наслаждавшаяся своим недавно обретенным благоденствием, была объявлена в 1742 году отдельной провинцией под управлением своего собственного губернатора. За исключением недолговечного союза с Боливаром в начале XIX века, она с тех пор была самостоятельной.

Маленькие, примитивные, но деятельные поселения на Ла-Плате[92] на протяжении XVIII века постепенно приобретали все большее значение, и колония здесь, когда-то бывшая просто потайной дверью в Верхнее Перу, постепенно по праву превратилась в центр, представлявший собой некоторую важность, привлекая к себе торговлю Асунсьона, плантаций в верхнем течении реки и многонаселенного Тукумана с его оседлыми индейцами и текстильной промышленностью. Оседлых индейцев не было около Буэнос-Айреса (хотя было много «диких»), так что в XVII веке там селились очень немногие испанцы. Торговля и скотоводство были основами его роста в XVIII веке. Район устья реки Парана был спорной территорией, и управление этим регионом осложнялось ссорами между Испанией и Португалией из-за владения восточным берегом Ла-Платы. У португальцев с 1680 года периодически функционировал маленький форт на другом берегу реки напротив Буэнос-Айреса. Монтевидео – первое официальное испанское поселение на восточном берегу – был основан в 1726 году. После долгих споров и даже в какой-то момент военных действий в 1751 году был заключен договор о границе, основанный отчасти на реальном владении, а отчасти на географическом удобстве, по которому португальские владения в Америке получили приблизительно те границы, которые в настоящее время имеет Бразилия. Этот договор был объявлен недействительным, когда Испания вступила в 1761 году в Семилетнюю войну, но его условия были повторены в последующих договорах. В результате войны территория, которая в настоящее время известна как Уругвай, была колонизирована испанцами, а не португальцами. Решение о создании отдельного вице-королевства Буэнос-Айрес[93] было продиктовано главным образом необходимостью противостоять любому возобновлению притязаний португальцев.

Перетасовка давно установленных систем правления в Индиях сопровождалась возобновившейся экспансией на границах заселенных провинций. В основном эта экспансия представляла собой работу миссионеров, которые шли в пустыни и леса далеко впереди других исследователей того времени. Самыми известными и успешными были миссии иезуитов среди индейцев гуарани и родственных им племен в бассейне рек Парана и Уругвай; но в начале XVIII века трудолюбивые и мирные общины также образовались среди индейцев мохо и чикито восточнее Анд, а также среди воинственных и недавно покоренных арауканов в Южном Чили. Это все были области деятельности иезуитов. Капуцины основали несколько успешных миссий начиная с 1724 года в нижнем течении реки Ориноко. На северной оконечности испанских территорий – на пустынных границах севера Новой Испании францисканцы аналогичным образом расширяли территории своих миссий. В течение XVII века задачу обеспечения контроля и защиты этих границ стало решать все труднее отчасти из-за закрытия выработанных шахт, отчасти из-за того, что у чичимеков – «диких» индейцев с северных гор – появились лошади и европейское оружие. Какая-то территория действительно была потеряна. В начале XVIII века этот процесс пошел в обратном направлении. Новая Мексика, которая была местом опустошительного восстания индейцев в конце XVII века, медленно заселялась заново в первой половине XVIII века рядом миссий, растянувшихся вдоль реки Рио-Гранде. Успешная миссионерская работа началась в 1716 году в Техасе и в Нуэво-Сантандере, между реками Пануко и Сан-Антонио (ныне в штате Техас), в 1746 году. Тем временем миссионеры-иезуиты продвигались из Соноры в Нижнюю Калифорнию, а оттуда позднее – в Верхнюю Калифорнию. В отличие от деревень индейцев гуарани, где иезуитам обычно удавалось не допускать испанцев-мирян в районы своих миссий, большинство северных миссий были защищены presidios – пограничными блиндажами (укрытиями из бревен) с небольшими гарнизонами солдат. Не считая этого отличия, миссии по всей Испанской Америке все были организованы во многом одинаково. Все они сообща занимались сельским хозяйством и подсобными производствами – ткачеством, дублением кож и тому подобными под руководством отцов-миссионеров. Многие миссионеры были энтузиастами-новаторами в сельском хозяйстве; они внедрили там разведение крупного рогатого скота и выращивание фруктов во многих регионах, где люди ничего не знали об этих занятиях; во многих разрушенных миссиях в наши дни до сих пор можно обнаружить стены вокруг заброшенных фруктовых садов. Некоторые миссии – например, которые обосновались в pueblos в верхнем течении Рио-Гранде, – выросли среди сельскохозяйственных общин, возникших уже давно; но успешное существование многих из них зависело от способности святых отцов убедить полукочевые народы поселиться на постоянной основе в деревнях рядом с церковью и домом миссии и заняться оседлым сельским хозяйством. В некотором смысле миссия XVIII века была преемницей encomienda XVI века. Среди первобытных народов и на дальних границах она была гораздо более эффективным инструментом заселения. После изгнания иезуитов и со спадом интереса к миссионерской работе в конце XVIII века многие миссии впали в запустение и разруху, но работа по заселению во многих регионах продолжили владельцы ранчо и старатели, которые шли вслед за миссионерами и пользовались такой же военной защитой. Поэтому в открытии новых месторождений и основании новых городов только XVI век превзошел XVIII век. Сан-Франциско (ныне штат США Калифорния), Альбукерке, Сан-Антонио (ныне штат США Нью-Мексико), Пенсакола (ныне штат США Флорида), Монтевидео (Уругвай), Кукута (Колумбия), Копьяпо (Чили), Ранкагуа (в Чили и в Аргентине) и многие менее крупные поселения ведут отсчет своего существования с этого периода активного раз-движения границ.

За постепенным ростом мощи и процветания Индий в начале XVIII века, неловкими и лишь отчасти результативными попытками испанской короны вновь утвердить свою власть жадно наблюдала скептически настроенная Европа. «Слабость испанцев, собственно говоря, является слабостью их государства. Там не хватает не людей и не умения защищаться; если бы только правители и другие королевские чиновники не были бы такими неэффективными в выполнении своих обязанностей и не подавали бы тем самым такой дурной пример коррумпированности и слабости всем своим подчиненным». Эти фразы встречаются в «Испанской империи в Америке», написанной «английским торговцем» (Джоном Кемпбеллом) и опубликованной в Лондоне в 1747 году. Они характерны для многих подобных памфлетов. Автор приводит перечень иностранных нападений на испанские колониальные владения, часть которых имела успех, но большая часть была отбита воодушевленными силами местной обороны, и делает вывод: «Так что кажется бесспорным, что дело не столько в слабости испанцев, сколько в слабости их Советов, которая послужила причиной их потерь в этих регионах». Такова, предположительно, точка зрения человека, заинтересованного в войне с Испанией ради торговли; но, как мы уже видели, ее поддерживали и мыслящие испанцы. Империя была уязвима. Большинство испанских государственных деятелей в XVIII веке были одержимы страхом не просто того, что их усилия по возвращению Испании контроля над торговлей с Индиями могут потерпеть поражение из-за экономической или морской агрессии других морских держав, а того, что сами Индии или их части могут выйти из-под власти испанской короны. Этот страх помогает объяснить настойчивый акцент испанских правительств на тех правах, которые еще до открытия Америки Испания получила от папы римского. Он также объясняет готовность правящих классов в Испании принять в значительной степени французскую опеку, при этом глубоко возмущаясь и самой опекой, и явным намерением французов манипулировать управлением Индиями ради своей собственной торговой выгоды. Страх за Индии вместе с надеждой возвратить себе Гибралтар и остров Менорка[94] заставил министров Филиппа V, особенно Патиньо, отдать приоритет восстановлению военно-морского флота перед другими покушениями на королевские доходы. С 1717 года все возрастающее число новых современных военных кораблей, спроектированных наподобие французских, закладывались в Кадисе, Ла-Корунье и Эль-Ферроле. Нарушенную и наполовину забытую военно-морскую традицию невозможно было восстановить за несколько лет, и корабли, по крайней мере поначалу, были лучше спроектированы, чем укомплектованы людьми. Но к 1740 года было достигнуто многое. Флоты, с помощью которых Испании предстояло оказывать сопротивление Англии в Карибском море в «войне за ухо Дженкинса» и Семилетней войне, нельзя было не принимать в расчет. Новый флот, союз с французами и сильные узы лояльности в самих Индиях должны были сохранить империю в целости – вопреки ожиданиям многих – еще на один век.

Глава 15. Конфликты в Карибском бассейне

В 1713 году Испания, казалось, удерживала свою американскую империю благодаря тому, что остальная Европа воздерживалась от каких-либо действий. И хотя многие сторонние наблюдатели считали, что Индии или их части можно легко отделить от Испании, таких попыток никто не предпринимал. В политическом отношении Испанию поддерживала – а на самом деле в течение какого-то времени сильно влияла на нее – Франция, и врагам Испании хотелось скорее расширить свою торговлю, нежели свои колониальные владения. Испанская Америка оставалась испанской, Ямайка и Сан-Доминго по-прежнему представляли собой какую-то важность лишь как аванпосты Нового Света, переданные на постоянной основе иностранцам. Однако брешь – первая открытая и признанная брешь – была проделана в испанской монополии на главные торговые пути с Индиями. Новые привилегии, дарованные английской Компании южных морей, были воплощены в крупном международном договоре. Для испанского правительства они представляли собой не только опасную торговую конкуренцию, но и горькое унижение, принудительный отход от установленной политики и традиционных принципов. Для англичан они были разочарованием, недостаточной наградой за долгую Войну за испанское наследство. Между возмущением испанцев и разочарованием англичан находился плодотворный источник будущего конфликта.

Фактически англичане заключили плохую сделку. Мирное соглашение давало Asiento право поставлять рабов Компании южных морей в течение 30 лет и пользоваться возможностями определенных испанских портов – Картахены, Веракруса, Панамы, Буэнос-Айреса, Портобело, Гаваны и Каракаса для пополнения запасов продовольствия и продажи рабов. В добавление к этому компания получила новую привилегию – право ежегодно отправлять на кораблях в качестве грузов широкий ассортимент промышленных товаров. Эти уступки хотя и были достаточно впечатляющими, чтобы подтолкнуть цены на акции компании к росту, все же были гораздо меньше, чем те, на которые надеялись англичане на каком-то этапе, и возможности извлечения прибыли, которые они предлагали, были лимитированными. Размеры ежегодно отправляемого груза были ограниченными, а король Испании получал четвертую часть груза и 5 % прибыли от продажи остальных товаров. Груз должен был продаваться на ярмарке в Портобело в то же самое время, что и товары с галеонов, или в Веракрусе в то же самое время, что и товары flota. В тех случаях, когда – как часто бывало – не приходили ни галеоны, ни flota, такого ежегодно отправляемого корабля с грузом, очевидно, тоже не должно было быть. Компания не могла выбирать место и время продажи по самой выгодной цене, как могли делать контрабандисты, так что ее прибыль от общей торговли была, по крайней мере теоретически, ограниченна. Компания на самом деле страдала от некоторых экономических неудобств, которые мешали и торговцам Consulado в Кадисе. В 1716 году путем дополнительного соглашения, известного как «договор Бабба», англичане добились толкования в свою пользу ряда положений, оставшихся неясными в договоре от 1713 г. В частности, испанское правительство согласилось с тем, что ежегодный корабль с товарами мог отправляться в Индии даже в те годы, когда туда не приходили ни галеоны, ни flota. Именно эта уступка побудила испанцев предпринять нервные, но неэффективные попытки добиться ежегодного отплытия своих флотов из Кадиса из страха, что официальные рынки Индий будут монополизированы Компанией южных морей. Однако каждый ежегодно отправляющийся в Индии корабль должен был по-прежнему получать разрешение в официальном документе, а испанское правительство всегда создавало трудности в выдаче таких разрешений. Что же касается Asiento, то он обязал компанию поставлять рабов только определенного качества; до тех пор, пока это соглашение соблюдалось, грузы компании могли быть проданы по более низкой цене контрабандистами, которые поставляли рабов более низкого качества, которых испанские колонисты могли себе позволить не только покупать, но и платить за них.

Делая такую неприятную, пусть и ограниченную, уступку компании, испанское правительство надеялось на одно компенсирующее преимущество – сокращение объема английской контрабанды. В своем договоре с Англией в 1670 году правительство признало английское владение теми территориями в Америке, которые Англия действительно оккупировала. Далее, оно признало право английских кораблей плавать без помех к этим своим владениям, включая, разумеется, Ямайку. В этой ограниченной степени, и не только в этой степени, Испания признала присутствие английских кораблей в Карибском море законным. Тем не менее обширная незаконная торговля, в основном рабами, быстро разрослась между Ямайкой и испанскими портами в Вест-Индии. Испанские власти сначала мало что делали для пресечения этой торговли. Карлу II потребовалась помощь Англии против Франции; в более поздние годы его правления и в первые годы Войны за испанское наследство торговля с Индиями пребывала в таком хаосе, что контрабанда с Ямайки не вызывала большого негодования и не особенно замечалась в Испании. Однако Филипп V не имел никаких обязательств перед Англией. Он больше не владел Фландрией. Он очень хотел и все больше и больше был способен вернуть Испании контроль над делами в Индиях. Его решимость пресечь контрабанду была выражена, по крайней мере косвенно, даже в 1713 году в концессии Компании южных морей. Сама компания гарантировала – в обмен на свою монополию на работорговлю, – что воздержится от незаконной торговли, и можно было бы ожидать, что она в своих собственных интересах предпримет меры к тому, чтобы помешать другим, непривилегированным, английским кораблям заниматься такой торговлей. Из-за официальной концессии, больших резервов и дорогостоящих предприятий в Америке компания была уязвима к негодованию, проявляемому Испанией. Ее руководители знали, что любое незаконное действие, совершенное английским кораблем, или любые ответные меры, предпринятые в интересах Англии против нападений испанцев на английские корабли, могут повлечь за собой наказание в виде конфискации собственности компании. Однако у компании не было в распоряжении эффективных вооруженных сил для защиты своей монополии, и она была настолько непопулярна среди своих собственных соотечественников в Вест-Индии, что ей было нелегко обеспечить сотрудничество с местными военно-морскими силами с этой целью. Она, безусловно, использовала свое влияние на английское правительство, чтобы препятствовать проведению агрессивной морской политики, а иногда отговаривала капитанов кораблей от принятия должных мер для защиты законных английских перевозок. В такой степени интересы не имеющих привилегий торговцев приносились в жертву интересам компании. Однако многие английские контрабандисты были готовы рискнуть столкновением с кораблями береговой охраны. Как вспомогательная береговая охрана компания была почти бесполезна.

Да и собственные представители компании не всегда уважали свое предприятие настолько, чтобы воздерживаться от контрабанды. Испанские чиновники имели основания подозревать, что Asiento и ежегодно отправляемый в Индии корабль использовались как прикрытие незаконной торговли, а не считались ее заменой. В районе Ла-Платы работорговля была незначительной. Отправка караванов рабов в Верхнее Перу или через Анды в Чили на самом деле не была экономическим предложением, да и в устье реки спрос на рабов был невелик. Тем не менее компания содержала значительные штаты служащих в Буэнос-Айресе. Концессия позволяла компании приобретать землю. У нее была торговая контора в южной части города, и в 1717 году она открыто купила пригородное поместье Ретиро (retiro) – уединенное место), которое раньше брали в аренду французы согласно их Asiento в 1702 году и в котором находился лагерь для «восстановления сил» рабов. Отношения представителей компании с местными властями были близкими и сердечными. Они по-крупному спекулировали землей и грели руки на развивающемся строительстве растущего города, извлекая желанную прибыль. Название этого места с 1720-х годов и по сей день звучит как Retiro de los Ingleses. Английскому влиянию в Буэнос-Айресе суждено было пережить все превратности войн в XVIII веке. И хотя нет тому подтверждающих доказательств, можно предположить, что представители компании пользовались своим положением, чтобы заниматься контрабандной торговлей, и что эта торговля приветствовалась местными жителями, а местные власти смотрели на нее сквозь пальцы.

В Карибском бассейне положение было несколько другое. Компания действительно торговала рабами и продавала их в большом количестве, но многих из них она покупала в Британской Вест-Индии, и ее парусные суда для перевозки рабов с Ямайки возили помимо них и другие товары. Ежегодные корабли тоже выходили в плавание в сопровождении кораблей с продовольствием, которые везли контрабанду. Испанцы утверждали – и небезосновательно, – что ежегодные корабли, разгрузившись в Портобело, снова принимали груз с Ямайки. Правительство Испании также подозревало, что компания скрывает свою прибыль, чтобы обманом лишить корону ее дивидендов. Постоянные отказы компании предоставить свои бухгалтерские книги для инспекции только добавляли подозрений. Контрабанда и подозрения в мошенничестве только усилили антипатию правительства к концессии, против которой оно всегда, в принципе, возражало. Компания же со своей стороны постоянно жаловалась на то, что получает мало прибыли от ежегодных кораблей и никакой прибыли от Asiento. Эти жалобы были отчасти неискренними. Возможно, Asiento и был с финансовой точки зрения рискованным и приносил разочарования, но ежегодные корабли, несмотря на препятствия и взимание пошлин alcabalas, давали доход. Например, один из них – «Ройал Принс» в 1723–1724 годах продал более тысячи тонн товаров в Веракрусе и вернулся в Англию с очень большой суммой в серебряных песо, не говоря уже о другой сельскохозяйственной продукции, – прибыль составила несколько сотен процентов. С другой стороны, торговля прерывалась не только из-за трудностей при получении разрешительных документов, но и двумя войнами: одна началась в 1718 году, а другая – в 1727 году. Фактически состоялись только восемь «ежегодных» плаваний за весь период существования концессии.

Карта 7. Вест-Индия приблизительно в 1680 году

На местах испанские губернаторы сталкивались с трудной задачей, вызывавшей враждебное чувство. Правительство в Испании требовало от них принимать более жесткие меры против контрабандистов, но контрабандистов становилось все труднее выявлять. Корабли трех или четырех иностранных государств курсировали по Карибскому морю, ведя законную торговлю со своими собственными колониями или незаконную торговлю с колониями Испании. Законопослушные французские торговцы по приказу своего правительства обычно давали обязательство не заниматься контрабандой. С другой стороны, голландцы выходили в плавания вооруженными для откровенно незаконной торговли; их, по крайней мере, можно было с виду распознать как контрабандистов. Английские колониальные корабли были гораздо многочисленнее и тех и других, но английское правительство никогда не согласилось бы с предложением, чтобы английские моряки давали обязательство, как французы. Английский торговый флот в Карибском бассейне включал корабли Компании южных морей и невольничьи корабли, которые вели законную или как будто бы законную торговлю с Испанской Америкой, корабли, задействованные в обычном сообщении между Англией или Северной Америкой и островами, принадлежавшими Англии, а также корабли контрабандистов, ходившие в латиноамериканские порты. Никакой договор, участницей которого была Испания, – только, разумеется, не ключевой договор 1670 года – не потворствовал такой контрабанде; но и не было такого договора, который предложил бы методы, с помощью которых испанские чиновники могли бы действовать против людей, подозреваемых в контрабанде. Однако Испания – предъявляя, естественно, большие претензии на фоне своих дипломатических перепалок – по-прежнему претендовала на свое господство в Америках на суше и на море, везде, где не было явно признанных исключений. Правительство считало себя вправе останавливать и обыскивать иностранные корабли в любой точке Западного полушария; а чтобы отличать честных торговцев от контрабандистов, оно дало своим офицерам соответствующие инструкции.

В начале XVIII века регулярных испанских военных кораблей было мало и они редко появлялись в Карибском море. Обеспечение соблюдения правил торговли там было вверено в основном береговой охране, оснащенной в колониальных портах и выполняющей указания местных губернаторов. Эти корабли были укомплектованы головорезами, закаленными в долгой войне с пиратами. Они были экипированы частным образом и получали свое вознаграждение с продажи той добычи, которую они привозили. Они курсировали по обычным морским путям колониальной торговли, останавливали каждый встреченный английский корабль и обыскивали его в поисках контрабанды. Береговая охрана и колониальные суды принимали наличие на иностранном корабле любой продукции из испанской колонии – индиго, какао, кампешевого (сандалового) дерева или испанских денег – как доказательство его незаконной торговли. Это было слабое доказательство, так как на Ямайке в небольших количествах имелись индиго и кампешевое дерево, а также какао. А испанские деньги были самым расхожим средством взаиморасчетов почти везде в Америке. Более того, иностранный корабль мог быть захвачен и конфискован просто из-за того, что во время конфискации он находился – по мнению испанского суда – в стороне от прямого курса к законному пункту назначения. Это тоже было слабым доказательством: корабли, приближавшиеся к Ямайке, обязательно проходили вблизи Эспаньолы, а уходящим кораблям обычно приходилось огибать Кубу и идти против пассата через Флоридский пролив. Губернаторы колоний получали долю от денег, вырученных от продажи захваченного судна. Губернаторы, судьи и капитаны судов береговой охраны вступали в сговоры. Корабли не только контрабандистов, но и многих мирных и законопослушных торговцев – в основном англичан – захватывались, конфисковывались и продавались.

Результатами таких произвольных захватов стали длинный список финансовых претензий и растущая волна возмущения Англии против Испании. Торговцы в английской Вест-Индии требовали возмещения убытков, Компания южных морей – компенсации за собственность, захваченную в коротких войнах 1718 и 1727 годов, и английское правительство поддерживало ее требования. Испанское правительство отвечало на это протестами против продолжающегося контрабандного ввоза товаров в Индии и требованиями уплаты компанией долгов королю Испании – пошлины на ввоз рабов, долю прибылей от торговли (если есть) и так далее. Так как компания не позволяла установить наличие прибылей, их оценки сильно варьировали. Помимо этих финансовых разногласий и продолжительного спора о свободном мореходстве, существовали проблема рубщиков кампешевого дерева в Гондурасском заливе и пограничный спор между Флоридой и недавно образовавшейся английской колонией в Джорджии. Ни один из этих споров не должен был привести к войне, но война была навязана агрессивностью и шумными протестами «торговой части нации» в Англии, в частности непримиримостью Компании южных морей. В 1738 году английская палата общин приняла решение, что «британские подданные имеют несомненное право плавать на своих кораблях в любом регионе морей у берегов Америки». Английским купцам были выданы официальные документы, санкционирующие ответные меры – несколько смешное возрождение морского обычая столетней давности, – и британский флот начал угрожающе курсировать в виду побережья Испании. Столкнувшись с такими провокациями, испанское правительство сначала проявило большое терпение. Проект договора, разработанный вместе с Уолполом[95] испанским послом в Лондоне, был принят в Мадриде и ратифицирован как Договор Эль-Пардо. По его условиям, Испания должна была уплатить 95 тысяч фунтов стерлингов – в такую сумму было оценено превышение суммы награбленного Испанией над суммой похищенного Англией; но Компания южных морей и ее сторонники выступили против этого договора, потому что в нем не было явно признано право компании на мореходство и не было гарантировано возобновление Asiento. 95 тысяч фунтов стерлингов так и не были уплачены, и в 1739 году между Англией и Испанией началась война.

В последовавшем за этим испытании военно-морских сил между Испанией и Англией в Тихом океане и Карибском море французское правительство не спешило помогать Испании, если не считать малоэффективную демонстрацию военно-морской мощи в Карибском море в 1740 году. Однако Испанские Индии снова проявили поразительную способность оказывать сопротивление и выносливость. Сопротивление носило в основном местный характер. Правительство в Испании не могло выслать военно-морские силы, способные нанести поражение английским флотам на море. В Тихом океане эскадра Ансона захватила ряд небольших гаваней на побережье вице-королевства Перу, а позднее у берегов Филиппин – галеон, который вез серебро из Акапулько в Манилу. Если бы корабли Ансона были лучше снабжены всем необходимым и укомплектованы более подготовленными людьми и если бы он прибыл пораньше, его экспедиция могла бы иметь более далекоидущие и разрушительные последствия; вместе с Верноном он мог бы захватить контроль над торговым путем через перешеек или, возможно, основать английскую базу в южной части Тихого океана. Но он вернулся в Англию вдоль побережья Китая и через Индийский океан, избежав встречи с флотом, посланным вдогонку в обход мыса Горн, захватил богатые трофеи и взбудоражил все тихоокеанское побережье. В Карибском бассейне защитники главных гаваней были в целом достаточно стойкими, подвергшись испытанию войной. Первоначальный успех Вернона, когда он захватил Портобело и уничтожил его укрепления, больше не повторился, несмотря на большой флот, посланный ему в подкрепление в 1740 году. Гавана считалась слишком хорошо укрепленной, чтобы ее можно было взять. Вместо нее в качестве первой цели для нападения была выбрана Картахена, где находились несколько задержавшихся галеонов. Но объединенные сухопутные и военно-морские атаки на Картахену, а потом и на Сантьяго-де-Куба не имели успеха. С другой стороны, англичане захватили много добычи и снова расстроили нормальную законную торговлю Испанской Америки. Только один флот с деньгами достиг Испании, и во время войны не плавали ни галеоны, ни flotas. Галеоны из Портобело так и не были возвращены, и то немногое, что осталось от законной торговли с перешейком, состояло в регистрации кораблей. Контрабандистов благодаря войне расплодилось во множестве, и английское правительство дало капитанам военных кораблей указание делать все возможное для защиты английской торговли с испанскими колониями.

Тем временем вопрос о праве на наследование престола Австрии призвал большую часть Европы к оружию[96] и вскоре отвлек внимание английского флота от Испанской Америки и привлек его к Европе и Канаде. Официально война между Францией и Англией была объявлена в 1744 году. Отдельные вооруженные столкновения между ними в Вест-Индии были продиктованы не желанием обрести новые торговые пути или территории, а острым соперничеством между двумя существующими группами сахаропроизводящих колоний. Любые слабые притязания, которые могла выдвинуть Испания на некоторые из этих островов, игнорировались. Ни одна сторона не добилась явного преимущества, и договор, подписанный в Э-ла-Шапель и положивший конец войне в 1748 году, был едва ли больше, чем передышкой. Торговый договор 1750 года, который дополнил общее европейское урегулирование и уладил морскую ссору между Англией и Испанией, был таким же неокончательным. В нем не упоминалась свобода мореходства, на которой так громко настаивала Англия, начиная войну. Компания южных морей почти перестала представлять собой проблему. Она больше не торговала; ее последний «ежегодный» корабль отправился в Индии в 1733 году; ее торговля рабами прекратилась с началом войны в 1739 году. По договору она получила 100 тысяч фунтов стерлингов за отказ от своих притязаний по Asiento. Таким образом англичане отказались от давно предпринимаемой попытки заставить или убедить испанцев разрешить торговать напрямую с ее колониями. Испанское правительство и во время, и после войны вело и расширяло свою политику по передаче отдельных видов торговли с колониями акционерным компаниям. Торговля с Кубой, например, в 1750-х годах была официальной монополией Торговой компании Гаваны, которая в обмен гарантировала строительство военных кораблей и пресечение контрабанды. Незаконная торговля между английскими островами и испанскими колониальными портами продолжалась, но она оставалась незаконной и больше не могла прятаться за Asiento. Испанское правительство упорно наращивало усилия по реорганизации и защите своей колониальной торговой системы. Что в этом процессе потеряли англичане, то получили французы. И хотя в 1713 году французы были вытеснены из прямой разрешенной торговли, а впоследствии побеждены англичанами в конкурентной контрабанде, они по-прежнему вели активную и успешную торговлю через традиционные и законные каналы – flotas, галеоны и «реестровые корабли». Они продолжали отправлять товары в Испанскую Америку через испанских купцов в Кадисе, и большая часть этого бизнеса оставалась в их руках.

Исчезновение Компании южных морей сделало возможным какое-то время иметь цивилизованные отношения с Англией, которые нужны были испанскому правительству, если оно хотело многого достигнуть в реформе управления колониями и торговле. Таким отношениям в дальнейшем содействовала решимость энергичных министров, таких как Энсенада и Карвахал, и их государя, испанца по месту рождения, Фердинанда VI (р. 1713, правил 1746–1759), продемонстрировать, что их внешняя политика не продиктована из Версаля. Однако вопросы, которые все еще стояли на повестке дня между Испанией и Англией в Карибском бассейне, хоть и были по отдельности незначительными, в целом вызывали раздражение. Губернаторы колоний по-прежнему использовали береговую охрану с сомнительными репутацией и везением и все так же получали свою долю конфиската. Береговая охрана по-прежнему арестовывала английские корабли под зыбкими законными предлогами, а иногда грабила свою жертву, не дожидаясь формального принудительного отчуждения. Английские военные парусные корабли, вместо того чтобы пресекать действия английских контрабандистов, по-прежнему иногда обеспечивали их охрану и даже – как утверждали испанские чиновники – сами возили контрабанду. Еще более серьезным, потому что он затрагивал территориальный суверенитет, был вопрос о лагерях рубщиков кампешевого дерева. Договор, подписанный в Э-ла-Шапель, предусматривал взаимное восстановление завоеваний, но английское правительство не рассматривало эти лагеря как завоевания и не предприняло мер к их эвакуации. Губернаторы Ямайки действительно продолжали поддерживать рубщиков и после окончания войны, и поселение Белиз теперь насчитывало около 500 человек, подчинявшихся примитивному местному органу управления. Дальше на юг, на Москитовом берегу в Никарагуа английские агенты продолжали плести интриги с индейцами против правления испанцев. Ряд сменявших друг друга губернаторов Юкатана испробовали все способы от мирного проникновения миссионеров до вооруженных экспедиций, чтобы переманить индейцев на свою сторону и изгнать англичан из их поселений. Испанское правительство было готово предложить запасы кампешевого дерева на разумных условиях в обмен на эвакуацию этих лагерей, но на это англичане не шли, естественно не желая зависеть от испанской монополии на краситель, необходимый для их текстильной промышленности. В 1753 году на Белиз было совершено вооруженное нападение, как полагают, по распоряжению Энсенады в Мадриде, и англичане были выдворены на Блэк-Ривер (на Ямайке). Вскоре они вернулись и отстроили заново свое поселение с помощью солдат с Ямайки. А негодование англичан по поводу совершенного нападения способствовало тому, что Энсенада был смещен со своей должности. Эти разногласия продолжали мешать англо-испанским отношениям даже после назначения министром иностранных дел (первым государственным секретарем) англофила Рикардо Вала.

После начала Семилетней войны (1756–1763), в которой Англия и Франция сцепились в ожесточенном конфликте и в Европе, и в Америке, возникли и другие спорные вопросы. Даже в мирное время англичане мало что делали для сдерживания своих контрабандистов. Во время войны они продемонстрировали высокомерное пренебрежение правами кораблей нейтральных стран, которое обычно проявляют воюющие морские державы. Адмиралтейство либо не могло, либо не хотело контролировать деятельность каперов. Испанские торговые корабли неоднократно подвергались враждебным нападениям даже в своих территориальных водах. Ситуация стала еще хуже, когда англичане после первых поражений в войне начали одерживать победы на море, и, находясь в трудном положении, французы открыли для нейтральных стран торговлю со своими голодающими колониями в Карибском бассейне, так как англичане, согласно их собственному «правилу войны 1756 года», считали, что любой испанский корабль, заподозренный в заходе во французский колониальный порт, подлежал захвату. Что еще хуже, когда в войне обозначился перелом в пользу англичан, казалось очевидным, что Питт[97] намеревается, если сможет, захватить все французские владения в Северной Америке и Карибском бассейне, включая ничейные острова из группы Наветренных островов, на которые Испания все еще предъявляла неясные притязания. Если бы Англия и Франция заключили мир на таких условиях, Испании пришлось бы в одиночку вести переговоры с Англией, безраздельно властвующей в североамериканских и карибских водах; так что поддержание коммуникаций и власть в Индиях стали бы зависеть от доброй воли англичан. Чтобы этот урок дошел до сознания испанцев, Шуазель[98] в 1761 году начал безуспешный и лицемерный торг с англичанами о мире, пытаясь выиграть время путем выдвижения условий, которые англичане не приняли бы, ожидая, что Испания встанет на сторону французов. Именно при таких обстоятельствах испанское правительство согласилось на Семейный пакт 1761 года, который обязал Испанию к маю 1762 года объявить войну Англии, если между Францией и Англией к этому времени не будет заключен мир. Мир не наступил, и английское правительство опередило события, объявив войну Испании в январе.

Вступление Испании в войну не принесло облегчения Франции в Карибском море. Адмирал Родни (Родней), прибывший из Англии с мощным флотом, захватил остров Мартинику в тот же месяц, когда была объявлена война, а вскоре после этого – острова Сент-Люсия, Сент-Винсент и Гренада. Из всех владений в Вест-Индии у Франции остался только Сан-Доминго. Тем временем Испания, далекая от того, чтобы помогать Франции спасать свои колонии, начала терять свои собственные. Английское правительство немедленно подготовило нападение на Гавану. На тот раз нападение было успешным. Сильный французский флот в Вест-Индии под командованием Бленака, испытывавший недостаток продовольствия и имевший много больных среди членов команд, остался у мыса Франсез и ничего не предпринял для оказания помощи. Испанцы считали Гавану – на основании прошлого опыта – неприступной. Ее падение в 1762 году наделало шуму. Захватчики уничтожили значительную часть испанских военных кораблей и забрали огромную сумму денег в качестве трофеев; это побудило английских политиков поднять еще выше планку условий мирного договора. Другой колониальной катастрофой, постигшей Испанию в 1762 году, была потеря Манилы, захваченной британским флотом[99], плывшим из Ост-Индии. Захватчики Манилы получили некоторую помощь от тамошнего китайского торгового сообщества, которое, главным образом из-за зависти испанцев к ловкости китайских торговцев, с которой тем удавалось заполучить мексиканское серебро, на протяжении многих лет было жертвой периодических преследований со стороны испанцев. Манила не фигурировала поначалу в переговорах о мире в Париже, потому что весть о ее захвате в то время еще не дошла до Европы. Англичане владели городом два года, вели там выгодный бизнес, а некоторые из них даже недолгое время лелеяли надежду на то, что это навсегда.

В Европе испанскому оружию не сопутствовал больший успех. Вторжение в Португалию, запланированное как отвлекающий маневр для помощи Франции, оказалось неожиданно провальным. В октябре 1762 года Карл III капитулировал. Французы несколько месяцев оказывали на него давление, чтобы он заключил мирный договор[100]. После падения Гаваны Шуазелю пришлось признать, что Франция и Испания вместе не смогли противостоять Англии на море. В Америке Франция добилась приемлемых условий мира. Сами английские политики сильно желали мира; вдобавок многие из них нервничали из-за огромной власти, обретенной в колониях, и надеялись путем уступок уменьшить опасность будущего объединения других колониальных держав против Англии. Английское правительство согласилось вернуть Гваделупу и Мартинику, но настояло на сохранении под своей властью остальных Наветренных островов и захваченных французских территорий в Северной Америке к востоку от Миссисипи (а также Французской Канады. – Ред.). С уступкой территории должно было быть передано и право судоходства по самой Миссисипи. Эти предложения были в основном приняты Францией, но в них игнорировались притязания Испании, которые требовали рассмотрения. Испания была втянута в войну в интересах Франции, понесла серьезные потери, а теперь ее побуждали заключить поспешный мирный договор тоже в интересах Франции. Карл III и его министры столкнулись с тревожной перспективой видеть, как английские корабли курсируют в Мексиканском заливе, ведут свою контрабандную торговлю под прикрытием судоходства по Миссисипи и в случае будущих военных действий с большей легкостью, чем раньше, перехватывают мексиканские flotas. Шуазель был вынужден признать убедительность испанских протестов и в конечном счете решил купить согласие испанцев, уступив Испании западную Луизиану (к западу от Миссисипи).

Старые распри между Испанией и Англией были урегулированы на время без особых трудностей. Поселения рубщиков кампешевого дерева в Гондурасе впервые получили шаткое признание. Испания согласилась терпеть присутствие рубщиков и уважать их собственность, Англия – не укреплять их лагеря. Испанская власть в этом регионе не была поставлена под сомнение. Ни границы поселений, ни права рубщиков не были определены, и точное положение Англии в Гондурасе оставалось предметом спора. Наконец, Англия возвратила Испании Кубу и в обмен получила Флориду, и Испания возобновила свои торговые договоры с Англией – ни один из них не был особенно благоприятен для Англии, – которые были в силе, когда началась война.

Для Испании Флорида была унизительной, но не травмирующей потерей; западная Луизиана была большим, но не немедленно выгодным приобретением. Испанцы почти ничего не сделали, чтобы развивать ее, а их враги говорили, что Испания прибавила к своей империи еще одну пустыню. Бо́льшую значимость имел возврат Испании Кубы, с процентами, так как многие английские и колониальные войска, которые оккупировали остров, приобрели вкус к кубинским сигарам, лучшим в мире, и кубинскому нюхательному табаку; с их возвращением на родину началось распространение этого пристрастия по всей Северной Европе и Северной Америке. Оккупация имела важное значение и еще в одном направлении – для стимулирования развития молодой, но растущей сахарной промышленности. Табак – главная экспортная культура Кубы выращивался в небольших частных владениях. Большие сахарные плантации, на которых работали рабы, были сравнительно редки, но во время британской оккупации оптимистично настроенные торговцы, которые считали, что Англия может сохранить за собой остров, привезли около 10 тысяч рабов – всем или почти всем из них было суждено работать на плантациях сахарного тростника. Приток рабов продолжился и после заключения мира по условиям Asiento, дарованного в 1763 году одной испанской компании; также много рабов было привезено контрабандистами – английскими и испанскими. В целом события 1762 года ускорили, если не дали толчок к поразительному развитию и значительному изменению направления экономической деятельности Кубы. Однако в то же самое время более амбициозная и гибкая стратегия защиты, наряду с реальным отходом от старой системы конвоев, вызвала снижение чисто военной роли Гаваны и рост такой роли у Пуэрто-Рико, расположенного далеко с наветренной стороны. В послевоенные годы огромные форты Сан-Кристобаль и Сан-Фелипе-дель-Морро по планам Вобана превратились в самые мощные цитадели во всей Америке. Подобно крепости Эль-Морро в Гаване, эти сооружения были оплачены situados (ассигнованиями) из Мексики.

Территориальные приобретения англичан в Карибском бассейне были скорее перспективными на будущее, нежели приносящими немедленную выгоду; их коммерческий выигрыш тоже не был особенно впечатляющим с учетом денег и усилий, затраченных на ведение военных действий в этом регионе. В торговле с самой Испанией Франция по-прежнему пользовалась режимом наибольшего благоприятствования. Шуазель убедил испанское правительство радикально сократить пошлины на прямую торговлю между Кадисом и портами в Испанской Америке. Это сокращение в дальнейшем косвенно помогло Франции, так как в основном перевозимые товары были французскими. Англичане ничуть не приблизились к открытой разрешенной торговле с Индиями. Незаконная торговля между Британскими островами и Испанской Америкой очень процветала во время войны, но после заключения мира пошла на спад. Общее затягивание гаек в испанской администрации создало больше сложностей для контрабандной торговли. Жадных и продажных вояк, которые служили в береговой охране, заменили служащие на окладе, набранные в Испании, и для патрулирования все чаще нанимали военные корабли регулярного флота. В 1766 году англичане испробовали новое средство: объявили определенные порты на британских островах вольными гаванями, куда могли заходить испанские торговцы, чтобы купить рабов и английские промышленные товары. На Ямайке значительная часть экспортного бизнеса велась с Кубой на этих условиях (главным образом торговля рабами, которые продавались испанской компании по Asiento) и с Пуэрто-Рико. Но такие условия подвергали испанских торговцев риску быть схваченными своей собственной береговой охраной и провоцировали испанские власти принимать ответные меры, такие как требование предъявить копию регистрации на Кингстонской таможне и судебное преследование испанцев, замеченных в такой торговле. Естественно, испанские шкиперы остерегались подобных рисков. Акт о вольных гаванях показал, что Великобритания больше не будет воевать, чтобы защитить британских подданных, занимающихся незаконной торговлей; он появился слишком поздно, чтобы остановить спад в торговле с испанскими колониями и ее последствие – острую нехватку серебряных денег в британских колониях. И снова английские меркантилисты пришли к выводу, что единственный способ начать открыто торговать с Испанской Америкой – это отделить части Индий от Испании, но вероятность успеха такого предприятия казалась меньше при Карле III, чем была при Карле II или Филиппе V.

Династию Бурбонов Семилетняя война не сокрушила. Ее представители прочно сидели на тронах Франции и Испании, объединенные Семейным пактом, направляемые в основном людьми, чьими руководящими принципами были неприязнь к Великобритании, желание отомстить и вернуть себе то, что было потеряно в колониях и на море. Франция немедленно приступила к восстановлению военно-морской и сухопутной мощи, что представляло собой задачу, в выполнении которой французы добились заметного успеха и неоднократно советовали своим испанским союзникам делать то же самое. Для французов возобновление войны было делом решенным. Франция ожидала только финансового восстановления и подходящего случая. Такой случай представился в виде восстания большей части британских североамериканских колоний в 1776 году. Франция объявила войну Англии в 1778 году, а Испания – в 1779 году Французский флот находился в зените своей военной мощи. Испанский флот, хотя и был хуже укомплектован, имел в своем составе много новых кораблей отличной конструкции, построенных под влиянием французов. Впервые за сто лет французские и испанские флоты имели возможность установить, по крайней мере временно, превосходство сил в Карибском бассейне. Испанский флот, имевший базу в Новом Орлеане, взял Пенсаколу в 1781 году и отвоевал Флориду, которая была официально возвращена Испании по договору 1783 года. Однако за этот успех испанская корона невольно заплатила высокую цену – властью и престижем. Авторитарный монарх огромной колониальной империи, владения которого были расположены на большом расстоянии друг от друга, подал опасный пример, оказав помощь подданным соседней империи в восстании против их короля.

Глава 16. Развитие и реорганизация

Падение Гаваны и бурная суетливая торговая ярмарка, которая проходила там большую часть года с участием купцов, которые входили в ее гавань вслед за английским флотом, уничтожили всякие остававшиеся иллюзии о монополии в Атлантике, регулируемой Испанией. То, что случилось в Гаване после ее захвата, было просто сконцентрированной и открыто признаваемой версией того, что в большей или меньшей степени происходило в большинстве гаваней в Индиях. Экономики регионов Испанской Америки, сильно изолированные друг от друга, были многими и разнообразными нитями связаны с экономиками различных стран Западной Европы. Какие бы препоны ни ставили испанские регламенты, процветание Индий все больше зависело от прямых или косвенных контактов с растущим промышленным и коммерческим благосостоянием Европы, особенно Англии. Поразительный рост производительности горнодобывающей промышленности, животноводства и сельскохозяйственных плантаций в некоторых регионах Испанской Америки во второй половине XVIII века, неуклонный рост экспортной торговли Индий отражали рост производительности промышленности Северной Европы, где пользовались спросом сырье, тропические культуры и продукция животноводства, и увеличение грузоподъемности европейских торговых кораблей. Отдельные испанцы и испанские фирмы, имевшие свой бизнес в Индиях, естественно, играли заметную роль в этих изменениях, но сама экономика Испании получала мало пользы – лишь в той степени, в какой Испания участвовала в общем ускорении экономической активности Европы.

Самым поразительным результатом развития торговли в Индиях во второй половине XVIII века была торговля кожами из региона Ла-Платы. Начинающаяся промышленная революция в Европе сильно повысила спрос на кожу не только для сапог, ботинок и шорных изделий, но и для движущихся частей механизмов, кузнечных мехов, рессор и кузовных изделий, а также для многих других целей. Огромные стада одичавшего скота паслись в пампасах на территории современной Аргентины до самого подножия Анд – явно неистощимые запасы. Разрешение, данное в 1735 году испанским «реестровым кораблям», использовать порт Буэнос-Айреса, который до того момента был официально закрыт для большинства кораблей, предоставило полезную возможность торговле, которая, вероятно, развилась бы незаконно в любом случае и без этого. Буэнос-Айрес стал одним из главных источников кож в мире. Приблизительно до 1770 года эксплуатация стад представляла собой в основном нерегулируемую охоту на диких животных. В это же время случались и нехватки из-за беспорядочного забоя коров; характер этого бизнеса изменился со свободной охоты для всех на тщательную защиту, выпас и разведение скота в организованных estancias (хозяйствах, фермах). Аналогичное развитие произошло и в более старых регионах скотоводства на севере Новой Испании; хотя ввиду того, что в этих регионах не было гавани, сравнимой по удобству с Буэнос-Айресом, их экспортная торговля была гораздо меньше по объему. В среднем ежегодный экспорт из Буэнос-Айреса в 1770-х годах составлял приблизительно 150 тысяч кож. К 1790 года он вырос до почти полутора миллионов кож. В то же время было найдено решение проблемы, которая мучила скотоводов в Америке еще с XVI века: что делать с мясом? Изначально, за исключением сала, которое всегда было ценным продуктом для торговли, и относительно небольшого количества говядины, которое могло быть немедленно потреблено в близлежащих городах, туши оставляли гнить. Однако в XVIII веке постоянный рост объема перевозок, и особенно огромный рост постоянно действующих флотов, создал высокий спрос на солонину. Первые крупные saladeros – предприятия по засолке говядины на экспорт – возникли в Буэнос-Айресе в 1776 году. Ими управляли главным образом иммигранты из Испании, которые вкладывали и капитал, и свои умения. Работу этих предприятий облегчило открытие неподалеку от Буэнос-Айреса обширных соляных шахт Salinas Grandes – жизненно важного источника соли, так как традиционный метод получения соли путем выпаривания морской воды был бы невозможен в илистом устье реки, а перевозка морем на большие расстояния – запредельно дорогостоящей. Мясозасолочный бизнес получил официальную поддержку: продукция не облагалась экспортным налогом. Значительные количества сушеной соленой говядины отправлялись в Карибский бассейн, особенно на Кубу, для снабжения продовольствием гарнизона Гаваны и рабов. В Европе пользовалась спросом в основном маринованная говядина в рассоле в бочонках. Большая ее часть шла в Испанию, но немалое количество продавалось английским и другим иностранным торговцам, доступу которых ко многим частным пристаням, принадлежавшим собственникам saladeros, было трудно помешать особенно потому, что saladeros зависели от импорта бочковых клепок, которые в немалых количествах поступали из Северной Америки.

Развитие рыбных промыслов Южной Америки во второй половине XVIII века шло приблизительно по такому же сценарию. Холодные воды у чилийских берегов давали поразительное изобилие рыбы, и рыбная ловля на небольших судах для местных нужд велась здесь с XVI века. В 1770-х годах предприимчивые каталонцы создали постоянные рыболовецкие базы на острове Чилоэ, с которых они отправляли в море крупные рыболовецкие флотилии. Улов – морской лещ и морской угорь были излюбленными видами рыб – сушили и солили и отправляли на побережье для продажи в горняцких городах Верхнего Перу. Приблизительно в это же время был создан другой каталонский концерн – Real Compaňía Marítima de Pesca de Barcelona, чтобы организовать охоту на китов у берегов Патагонии. Китов притаскивали в тот или иной открытый маленький порт – Сан-Хосе, Рио-Негро, Пуэрто-Десеадо на побережье Патагонии; ворвань (китовый жир) оставляли на берегу, а спермацет (добываемый из кашалотов) отправляли в Барселону. Однако больше, чем другие монополии, монополию на открытое море было трудно защищать. На побережье Патагонии много маленьких бухточек, так что французские и английские браконьеры имели свою долю в этой ценной торговле.

Подобно скотоводству, сельское хозяйство в большинстве регионов Индий было неэффективным, небрежным и расточительным. В районах, где были сконцентрированы поселения индейских крестьян, много земель было оставлено без обработки в страшные годы высокой смертности в конце XVI – начале XVII века; индейское сельское хозяйство переживало спад и по качеству, и по объему продукции из-за отсутствия руководства, уничтожения посевов домашними животными, нехватки рабочих рук и многих других причин. Когда в XVIII веке численность населения снова начала быстро расти, многие индейцы все еще пользовались своими традиционными методами мотыжной обработки земли, но менее эффективно, чем это делали их предки. Сложные оросительные системы, тщательная организация общинного труда, баланс традиционных культур – все это во многом исчезло. Индейцы утратили многие умения своих предков; обретение ими европейских орудий труда и технологий хоть и ускорилось в XVIII веке, по-прежнему было частичным и медленным. Крестьянское сельское хозяйство в целом велось на худших землях и само по себе было непродуктивным и бедным. Многие индейцы – в основном в Новой Испании – жили не как свободные крестьяне, а как батраки в больших поместьях. Большинство этих латифундий тоже были неэффективными, но по другим причинам. Пассивное сопротивление индейцев-батраков дисциплине труда, связанного с повременной оплатой, было одной такой причиной; другой было расточительное использование земель. На континенте с обширными просторами и слабыми коммуникациями, где чрезмерное стравливание пастбищ и эрозия почв уже уничтожили много хороших земель, каждое поместье стремилось быть как можно более независимым. Этот процесс, который продолжался, несмотря на юридические препятствия, с XVI века, сильно ускорился в XVIII веке. Собственники забирали большие площади, которые они не могли полностью обработать, отчасти чтобы подчеркнуть свой собственный общественный статус, а отчасти чтобы сохранить на будущее подножный корм (выпасы), воду, древесину и дичь. Как следствие, много земель не использовалось; а та часть, которая использовалась, небрежно возделывалась не желавшими работать индейцами, над которыми не было достаточного контроля. Система hacienda не обязательно была тиранической. Ее беззаботная неэффективность помогала ее легко переносить, и в благоприятных обстоятельствах между hacendado и peones могла возникнуть взаимная симпатия и лояльность, особенно если владелец hacienda был хорошим наездником. Как правило, hacendados не жили постоянно в своих поместьях, а их приезд туда обычно был поводом для праздника.

Эти обобщения относятся главным образом к высокогорным районам с умеренным климатом в Новой Испании и провинциях Анд. В жарких низменностях, долинах и на прибрежных равнинах все было несколько иначе. Там при активном управлении, соответствующем количестве рабочих рук и – где необходимо – орошении большие автономные поместья хотя и не были никогда особенно эффективными в плане количества урожая с единицы площади, могли производить очень большие количества продукции в целом, и во второй половине XVIII века некоторые из них это делали. Настойчивый повышающийся спрос в Европе на тропические продукты, растущий интерес к более совершенным сельскохозяйственным методам, распространению которых благоприятствовали местные экономические общества, возросшие возможности покупки привезенных рабов – все эти факторы способствовали поразительному росту производства товарных культур на экспорт. Успехи Каракасской компании в развитии экспортной торговли какао из Венесуэлы уже упоминались. Приблизительно с 1770-х годов кофе в Венесуэле и на Кубе присоединился к какао как ценная и расширяющая экспорт культура, выращивание которой быстро распространилось в высокогорных районах испанской части Карибского бассейна. Табак пользовался меньшим успехом; несмотря на заслуженно высокую репутацию кубинского табака, его продаже с 1764 года мешала особенно жесткая и обременительная государственная монополия (которая, между прочим, оставила наследие в виде одного из самых известных зданий XVIII века в Севилье). Для иностранных торговцев попытки обойти эту монополию едва ли стоили усилий, так как у них был доступ к богатым запасам более дешевого табака с североамериканского континента. С другой стороны, неимоверно выросли производство и экспорт сахара. Сахарный тростник выращивали на всех крупных Антильских островах и во многих регионах на побережье Мексиканского залива; но во второй половине XVIII века Куба безоговорочно стала его самым крупным производителем в Испанских Индиях. Между началом Семилетней войны и концом века производство там выросло более чем в десять раз. Кубинский сахар к началу 1790-х годов наводнил средиземноморский рынок и стал источником многих огромных состояний в Барселоне.

Запоздалое и скачкообразное развитие сельского хозяйства во второй половине XVIII века не ограничивалось только товарными культурами на экспорт. Многие из широко распространенных пищевых культур, будь они местного происхождения, такие как кукуруза и маниок, или завезенными сюда, вроде риса и бананов, расширили ареалы своего распространения в результате расширения связей между провинциями Индий. Картофель, например, один из основных важнейших продуктов в Андах, в это время появился в Мексике, в то время как кукуруза распространилась на юг до Ла-Платы. Еще более важным было распространение пшеницы – любимой зерновой культуры креолов. Предпочтение пшеницы кукурузе не было связано с ее пищевой ценностью и мало связано со вкусом; дело было в социальном статусе. Пшеницу выращивали в основном фермеры-креолы на полях, часто орошаемых, ферм средних размеров. Долина Пуэбла в Новой Испании была как раз таким регионом, Антьокия – еще одним. Выращивание пшеницы распространилось в обоих этих регионах в XVIII веке и в Антьокии стало основой нового поселенческого движения. Пшеницу также выращивали наряду с кукурузой в регионе Ла-Платы, а приблизительно с 1780 году ее начали транспортировать вверх по реке, хотя никто из приезжавших в те времена в Буэнос-Айрес не мог предвидеть, что город превратится в один из основных экспортеров зерновых культур в мире. В XVIII веке немногие европейские страны регулярно импортировали пшеницу. Только расчетливые североамериканцы – да и они только ближе к концу века – придумали перевозить такой занимающий много места товар через Атлантический океан, чтобы продавать его в средиземноморских портах Испании.

А вот что все хотели возить через Атлантику, это, как всегда, было серебро. Спад производства серебра в Индиях в средних десятилетиях XVII века был главным фактором дезорганизации испанской экономики и реально замедлил экономическую деятельность всей Европы. На протяжении более чем полувека здесь мало что менялось. Бразильское золото в большей степени, чем мексиканское или перуанское серебро, было главным стимулирующим фактором роста европейской экономической активности в конце XVII века. Однако к 1700 году стали очевидны признаки возрождения добычи серебра, и приблизительно к 1740 году Испанская Америка снова, как и в XVI веке, стала превращаться в источник, как казалось, неистощимого потока серебра. В этом втором и более продуктивном «серебряном» веке его основным производителем была Новая Испания. В середине века более половины, а в его конце – почти две трети общего объема произведенного серебра в Испанской империи поступало из северного вице-королевства. Этому неуклонному росту способствовал ряд факторов: рост численности населения, из которого можно было набирать работников на рудники; открытие и эксплуатация новых серебряных жил, которые, в свою очередь, стали результатом улучшения обстановки в приграничных регионах; совершенствование технологий и более эффективная организация горнодобывающей промышленности. Улучшения в технической и административной сферах, равно как и в сфере общественного порядка, были в значительной мере результатами правительственной инициативы. Хосе де Гальвес, отчитываясь в 1771 году о своем посещении Новой Испании, рекомендовал создать гильдию горняков. В 1777 году была зарегистрирована Real Cuerpo de Minería. Ее деятельность включала апелляционную юрисдикцию при решении споров, связанных с горной добычей, и осуществление финансовых операций через горняцкий банк для финансирования исследований и развития. Все ведение дел в этой отрасли подчинялось известному всеобъемлющему кодексу Ordenanzas de Minería, который был опубликован Карлом III в 1783 году и служил основой горнозаводческого законодательства большинства латиноамериканских стран до второй половины XIX века. Корона прилагала максимум усилий к тому, чтобы новейшие умения и знания были доступны горнякам в колониях. В годы правления Карла III (р. 1716, правил 1759–1788) в Индии были отправлены ряд немецких специалистов и испанцев, получивших подготовку в Германии. Фаусто де’Эльуяр, назначенный Гальвесом в 1786 году генеральным директором в Новой Испании, и Тадеуш фон Норденфлихт в Перу – каждый с командой технического персонала – достигли немалых успехов, убеждая владельцев рудников совершенствовать методы их эксплуатации. Школа горного дела, которую в 1792 году де’Эльуяр основал в Новой Испании, была первым центром инженерного образования в Америках. Она была хорошо укомплектована преподавателями и оснащена оборудованием, а обучение в ней сочетало теоретическую подготовку, практический опыт и исследовательскую деятельность.

Эффективность всех этих реформ была ограничена общим техническим консерватизмом, финансовыми просчетами и неисправимой привычкой короля требовать займы в моменты финансового кризиса. Другое серьезное препятствие для эффективной организации крылось в действии закона о наследовании недвижимого имущества. В отсутствие mayorazgo, или майоратного наследования, – сложного и дорогостоящего средства, редко применяемого к рудникам, – имущество должно было быть разделено между наследниками его умершего собственника. Таким образом, доли в серебряных рудниках дробились все больше и больше, а осуществлять единое управление становилось все труднее. Большинство крупных рудников даже в процветающей Новой Испании во второй половине XVIII века прошли через долгий период финансовых кризисов и по этой причине оставались полузатопленными и заброшенными. Основным исключением был знаменитый рудник Валенсьяна в Гуанахуато, затопленный в 1769 году. Валенсьяна был исключительно продуктивным; ему повезло с преемственностью руководства, и он был известен безжалостной эксплуатацией рабочих. Он демонстрировал постоянные прибыли и на протяжении нескольких десятилетий обеспечивал большую часть заемного капитала, необходимого для управления другими рудниками в Гуанахуато. Главным образом благодаря производству нескольких таких исключительных шахт неэффективность отрасли в целом была почти не заметна. Приток серебра неуклонно увеличивался и орошал экономическую почву Старой и Новой Испании, а также обогащал Кадис и Барселону. Вместе с бразильским золотом он финансировал начавшуюся промышленную революцию в Северной Европе, а так как ощущался высочайший спрос на серебро, за которое платили самую высокую цену, на Дальнем Востоке оно обеспечило финансирование торговых и военных операций ост-индских компаний и ускорило европейскую морскую торговлю по всему миру.

При всех этих изменениях вице-королевства Испанской империи оставались, как и всегда, производителями главным образом сырья, будь они продуктами растениеводства, скотоводства или горной добычи. Не было общего развития обрабатывающей промышленности. В Испании экономисты-теоретики прекрасно знали о важности промышленности как факторе, необходимом для сплочения империи, и во второй половине XVIII века правительство в еще большей степени, чем когда-либо раньше, было готово уделить внимание экономической теории. Пример начавшейся промышленной революции в Северной Европе стимулировал разработку многих планов, которые зачастую спонсировались правительством, импорта иностранных машин и оборудования, а также иностранных специалистов. Самое успешное машинное перевооружение произошло в хлопковой промышленности Каталонии, которая развилась в начале XVIII века отчасти в результате запрета Филиппа V на ввоз восточных шелков. Взамен этих шелков несколько небольших компаний Каталонии начали производить хлопковые ткани с яркими узорами, известными как indianas (индейские). Хлопок-сырец ввозили из Индий, равно как и многие необходимые красители, и большая часть готовых тканей реэкспортировалась туда же. В 1771 году правительство поддалось на уговоры полностью запретить ввоз в Испанию готовых хлопчатобумажных тканей и принимать хлопок-сырец беспошлинно. Эта отрасль под такой протекцией процветала, и в 1780-х годах прядильный и ткацкий процессы были уже механизированы с помощью импортных английских машин. В конце XVIII века в Каталонии было более трех тысяч текстильных фабрик, на которых работали около ста тысяч человек, в основном женщин. Однако эта отрасль была исключением. В большинстве областей импорт иностранных машин и наём на работу иностранных специалистов вызывали ревность и враждебное отношение среди испанских ремесленников; и ни у правительства, ни у частных капиталистов не было ни ресурсов, ни опыта правильной эксплуатации механизмов. Таким образом, поначалу промышленная революция в Испании шла неуверенными шагами и имела очень ограниченные результаты.

В Индиях не было вообще никакой промышленной революции. Разумеется, речь не о том, что там не было промышленности. XVIII век был периодом большого процветания квалифицированных независимых ремесленников в Индиях, особенно ювелиров, работавших с серебром, и шорников в Мексике, ткачей прекрасных сложных хлопковых тканей в Перу. Также преуспевали определенные отрасли промышленности, которые были тесно связаны с сельским хозяйством: производство сахара, дистилляция и – пока его не замедлила estanco de tabacos (табачная монополия) – производство нюхательного табака и сигар. Эти сельскохозяйственные отрасли производили в достаточно большом количестве и экспортировали большую часть своей продукции. Ремесленное производство, с другой стороны, было небольшим по масштабу, и большая часть его продукции предназначалась для ограниченного потребления для относительно богатых людей. Гумбольдт в самом конце XVIII века оценил стоимость ежегодного объема сельскохозяйственной продукции в Новой Испании как 30 миллионов песо, минерального сырья – 25 миллионов песо, промышленных изделий – от 7 до 8 миллионов песо. Многие факторы соединились, чтобы помешать широкому распространению механизированных технологий производства: меркантилистское законодательство было предназначено для того, чтобы защищать интересы испанских производителей, особенно в текстильной промышленности; официальный акцент больше на добычу, нежели на производство; сдерживающее влияние ремесленных гильдий; неразвитость транспорта; наверное, самое главное – нехватка капиталовложений. В Индиях было много богатых людей, но традиции креольского общества не только приветствовали щедрое и показное расточительство, но и ставили узкие рамки для инвестиций. Земля была первым пунктом выбора, самым надежным и самым желательным с общественной точки зрения; после земли шла торговля. В таком обществе промышленность не могла привлечь какое-то значительное количество капитала, даже если бы имелись в наличии организация, оснащение и умелые специалисты. По мере того как Индии богатели, а их население росло, появлялись и новые потребности – потребности в промышленных товарах в количествах и по ценам, которые ни Испания, ни сами Индии не могли обеспечить.

Такова была экономическая подоплека решительных усилий министров Карла III с целью укрепления и совершенствования торговой, управленческой и военной структур империи. Экономический дисбаланс не был результатом ни равнодушия, ни отсутствия интеллектуального теоретического анализа или законов. Век Просвещения имел ярко выраженный практический уклон. Характерная для того времени мода среди состоятельных людей на изучение естественных наук и политэкономии не была ни чисто праздным времяпрепровождением, ни чисто дилетантским развлечением. Она возникла из искреннего – даже оптимистического – желания изменить людей к лучшему, построив общество на рациональных и упорядоченных принципах. Эта искренняя вера в эффективность информированности и рациональности объясняет то воодушевление, которое часто присутствовало в дискуссионных группах и обществах по изучению естественных наук и применению научных знаний в полезных изобретениях. Схожие воодушевление и желание применять знания с пользой дали жизнь многим sociedades económicas de amigos del país (экономические общества друзей страны), которые во второй половине XVIII века стали повсеместно возникать в испанском мире. Деятельность таких групп не заканчивалась дискуссиями, организацией неофициальных экспериментов и применением их результатов – они могли оказывать влияние на правительство. В XVIII веке министры и даже монархи обращали внимание на экономистов, а некоторые очень талантливые экономисты – Кампильо, Кампоманес, Ховельянос, например, – становились министрами. Научные, объемистые, влиятельные труды пресс-секретаря Ховельяноса, более резкие и практические трактаты Кампоманеса почти полностью касались только Испании, предлагая средства пробуждения промышленности Испании от летаргии, и оставляли Америку без внимания. До них интересы Хосе Кампильо – экономиста, государственного деятеля, министра обороны и финансов в 1741 году были шире. Известный труд Nuevo sistema de gobierno económico para la América («Новая система экономического управления для Америки»), приписываемый его перу и написанный, вероятно, в 1743 году, посвящен в основном побуждению правительства к проведению активной политики поощрения производительности в промышленности и предприимчивости в торговле вместо пассивной регулирующей политики. Конечно, Кампильо хотел ограничить некоторых колониальных производителей, чтобы защитить рынок для испанских производителей. Это был ортодоксальный меркантилизм. С другой стороны, он пропагандировал далекоидущие обучающие программы для повышения квалификации индейцев и метисов как землепашцев и ремесленников. Это была ортодоксальность иного рода; акцент на образование как средство повышения производительности труда был характерен для эпохи Просвещения. Кампильо также знал об экономическом ущербе и общественном недовольстве, которое вызывали невозделанные латифундии, и тормозящем действии «права мертвой руки» (владение недвижимостью без права передачи) на продажу и использование земли. Он предлагал раздать индейцам не облагаемые налогом участки земли при условии ее возделывания и ввести систему сельскохозяйственных кредитов. В области торговли он видел, что расширение объема бизнеса для Испании важнее, чем бесплодные попытки монополизировать путем регулирования его сокращающийся объем. Он выступал за налаживание регулярной королевской почтовой службы с Индиями, прекращение монополии Кадиса, отмену корабельных конвоев и налогов, которые шли на их оплату, и даже за сокращение пошлин на иностранные импортные товары, предназначенные для реэкспорта в Америку.

Беды 1762–1763 годов вызвали шок, необходимый для того, чтобы правительство приступило к решительной реорганизации. Королевская комиссия, назначенная вскоре после окончания войны, рекомендовала принять законы, аналогичные тем, которые предлагал Кампильо, и в годы правления Карла III большинство ее рекомендаций были выполнены. В 1764 году было открыто регулярное ежемесячное почтовое сообщение между Ла-Коруньей и Гаваной; торговля с островами Карибского моря была открыта для 7 испанских портов, помимо Кадиса и Севильи; сложная система пошлин, ранее взимавшихся с этой торговли, была отменена – ее заменили 7 % пошлины ad valorem (по стоимости ввозимых товаров). Эта уступка изначально была задумана как особое поощрение бедных и отсталых регионов; но она была сделана в то время, когда начали расширяться производство и экспорт сахара, за чем последовал поразительный рост объема внутренней торговли. В 1760 году полдюжины кораблей осуществляли всю торговлю Кубы; в 1778 году в ней было задействовано уже более 200 судов и было введено либеральное законодательство. Соответственно концессии 1765 года были шаг за шагом распространены и на другие провинции: в 1768 году – на [западную] Луизиану, которая с населявшими ее французами привыкла к французским товарам, чему всегда потакали испанцы; в 1770 году – на Кампече и Юкатан; в 1776 году – на Санта-Марту и Рио-де-ла-Ача, а в 1778 году по общему регламенту – на все американские провинции, за исключением Венесуэлы и Новой Испании. Две последние были из всех самыми процветающими и слишком ценными, чтобы их так легко сделать предметом радикального эксперимента. В течение нескольких лет доля в торговле Новой Испании была отдана испанским портам за пределами Андалусии по системе квотирования. Тем временем по ряду указов начиная с 1772 года пошлины были еще больше сокращены, а некоторая продукция, как испанская, так и американская, – особенно вино для отправки на запад и хлопок-сырец для отправки на восток – стала беспошлинной. В конечном итоге в 1789 году торговля Новой Испании и Венесуэлы (тем временем Каракасская компания прекратила свое существование) была открыта, как и вся остальная часть Индий, для кораблей из всех крупных испанских портов. А на следующий год Севильская торговая палата, на протяжении 287 лет бывшая главным регулятором торговли с Индиями, закрыла свои двери.

Речь о свободной торговле в международном масштабе не шла; торговля с Индиями по-прежнему шла только под испанским флагом. Исключения в этом вековом правиле были незначительными, и все они делались по особым причинам. Например, было дано разрешение французским жителям Луизианы импортировать товары из Франции, а определенные льготы позволяли испанским гаваням в Карибском бассейне покупать рабов во Французской Вест-Индии. Правительство Испании, как и правительства всех колониальных держав в те времена, постоянно подозревало своих подданных в колониях в торговой деятельности. Если они торговали друг с другом, то им нельзя было легко помешать торговать с иностранцами. До самого конца существования империи правительство запрещало, хотя и не могло эффективно предотвращать, любую торговлю между колониями товарами определенных классов – теми, которые в больших количествах экспортировались из Испании или представляли собой особую ценность или интерес в Испании: вино, изюм, оливки, миндальные орехи; золото, серебро, шелк и фарфор. Ограничения на взаимный обмен обычными американскими товарами, с другой стороны, в годы правления Карла III постепенно сокращались. Эти сокращения не имели большого экономического значения, так как продукция колоний была по большей части скорее взаимно конкурирующая, нежели дополняла друг друга. Но правительство по крайней мере продемонстрировало желание устранить ненужные поводы для жалоб. В 1768 году вышел закон, разрешающий торговлю между Перу и Новой Гранадой. Торговля между Перу и Новой Испанией, запрещенная с 1631 года, была на законных основаниях вновь открыта в 1774 году. В 1776 году Ла-Плата была открыта для торговли со всеми остальными регионами Индий. Торговцы из Лимы утратили свое привилегированное положение и защиту от конкуренции с Буэнос-Айресом на рынках Верхнего Перу, хотя это привело лишь к признанию уже существовавших фактов. Старый традиционный торговый путь через перешеек, который когда-то контролировали торговые дома Лимы, давно уже утратил свое значение. Европейские товары, предназначенные для Верхнего Перу, теперь поступали в основном по суше из Буэнос-Айреса, а товары для прибрежных городов – по морю в обход мыса Горн.

На протяжении 1780-х и 1790-х годов торговля между Испанией и Индиями неуклонно расширялась. Подробной статистики нет, но все современные авторы, писавшие на эту тему, соглашались с фактом ее роста, и даже самые консервативные из них оценивали ее рост между 1778 и 1788 годами как четырехкратный. Прибыль от торговли, как и можно ожидать, неравномерно распределялась в Испании. Больше всего от этой торговли выигрывала Каталония, а ее огромный порт в Барселоне фактически монополизировал импорт сахара и экспорт indianas; но Ла-Корунья, Виго и другие северные порты тоже вели широкую торговлю, особенно с Буэнос-Айресом, так что кораблестроительная индустрия на севере страны получила мощный импульс от торговли. Кадис – несмотря на вопли протеста по поводу закрытия Севильской торговой палаты – не имел реальных оснований для жалоб. Его гавань оставалась оживленной и процветающей, по крайней мере до 1796 года. Более удивительна была роль, которую сыграла столица страны Мадрид в торговле с Индиями в годы правления Карла III. Члены Пяти больших гильдий Мадрида, изначально обогатившиеся благодаря розничной торговле среди разросшегося расточительного населения столицы, располагали большими суммами инвестиционного капитала и с середины века обзавелись привычкой объединяться в акционерные предприятия. В 1763 году эти гильдии образовали свою Compaňía general y de comercio, которая при Карле III стала на время самым крупным и влиятельным торговым концерном в Испании. У нее были филиалы в Кадисе и Барселоне и агентства в Мехико, Веракрусе, Гватемале, Лиме и Арекипе, а также в Лондоне, Париже и Гамбурге. Она вкладывала деньги в основном в производство экспортируемых ею товаров и управляла фабриками, производившими керамические изделия в Талавере, шелк – в Талавере, Валенсии и Мурсии, ткани – в Куэнке и Эскарае, головные уборы – в Сан-Фернандо, набивной ситец – в Барселоне. Она владела большей частью акционерного капитала Манильской компании, дела которой в то время шли очень хорошо: она экспортировала мексиканское серебро в Китай, а китайские шелк и муслин – в Мексику. В отличие от Манильской компании Compaňía general не владела монополией на торговлю с каким-то конкретным регионом; своим успехом она была обязана в большей степени широте и разнообразию своей предпринимательской деятельности. Однако, подобно другим таким концернам, она занималась рискованным бизнесом, ссужая деньги под проценты правительству, и крупные долги после начала революционных войн привели ее к гибели в конце 1808 года, когда вторгшиеся французы захватили ее активы и сожгли ее фабрики.

Мадрид, Кадис и Барселона получали прибыль от торговли с Индиями и выгоду от тех усилий, которые правительство при Карле III предпринимало для усовершенствования внутренних коммуникаций. Печально известная многие годы в Западной Европе как страна с самыми плохими дорогами, Испания в конце XVIII века разделила всеобщий энтузиазм в отношении строительства дорог и мостов. Caminos reales (королевские дороги), лучами расходящиеся из Мадрида к побережью, проложенные Флоридабланкой в 1780-х годах, были первыми мощеными дорогами, построенными в Испании с римских времен. В Индиях, где препятствия и расстояния были гораздо больше, тоже были сделаны аналогичные усовершенствования. На маршруте peruleiros – долгом и тяжелом пути из Буэнос-Айреса – колесный транспорт мог ездить до Тукумана. Анды одержали победу над строителями дорог: дорога из Тукумана до Потоси была предназначена только для вьючных животных, обычно мулов, а на горных дорогах из Потоси через Куско в Лиму по-прежнему широко использовали лам. Однако к северу от Лимы была открыта дорога для повозок до самой Пайты, а оттуда – на мулах в Кито и дальше в Новую Гранаду. Аналогично в Новой Испании в это же время были построены дороги для повозок из Мехико до Халапы на восток и до Гвадалахары на запад, хотя вьючные мулы по-прежнему были нужны, чтобы проехать через Сьерра-Мадре на то или иное побережье. Ухабистые и ненадежные дороги, но они были лучше, чем прежние, по крайней мере при власти испанцев, а также безопаснее во время войны, чем каботажное плавание, находившееся под контролем каперов. В Индиях, как и в Испании, строительство мощеных дорог и расчистка проселочных дорог происходили в русле королевской политики освобождения и стимулирования торговли.

Колоссальный рост торговли между Испанией и Индиями приписывался восхищенными экономистами-теоретиками либеральному законодательству, в частности так называемому Указу о свободной торговле от 1778 года. Безусловно, снижение пошлин и снятие раздражающих ограничений поощряли коммерческую предприимчивость. Однако Испания просто имела долю – запоздало и частично – в росте торговой и промышленной деятельности (и, между прочим, инфляции), характерном для большей части Западной Европы. Если торговля и промышленность Испании развивались, то в Англии они развивались быстрее; если у испанцев хорошо шла торговля с Индиями, то же самое, только нелегально и с дурной славой, могли делать и иностранцы. Во время войны – между 1779 и 1783 годами, например, – Англия, несмотря на поражения, настолько серьезно вмешивалась в испанское судоходство, что старый знакомый дефицит европейских товаров вновь возник в Индиях к огромной выгоде незаконных торговцев. В мирное время действительно общее снижение пошлин служило сокращению разницы в цене между законными и контрабандными товарами. Но, с другой стороны, смягчение ограничений, улучшение коммуникаций, рост торговли между колониями сами по себе упрощали контрабанду, и контроль, по крайней мере традиционными методами, становился физически более затруднительным. Это, разумеется, не входило в королевские намерения. Целью либеральных торговых законов было улучшить конкурентное положение Испании в торговле с остальным миром, включая свои собственные колонии, вернуть бо́льшую долю торговли с Индиями – если не всю ее – в руки Испании, увеличить королевские доходы и усилить государственную власть путем взимания налогов, хотя бы и по сниженным ставкам, с сильно разросшегося бизнеса. Для достижения этих целей считалось необходимым, убирая преграды на пути торговли в пределах империи, возводить и укреплять финансовый и торговый барьеры, окружавшие всю империю как единое целое. Это, в свою очередь, влекло за собой попытки закрутить гайки и усовершенствовать общее управление империей, особенно улучшить механизм сбора налогов и ведение бухгалтерии, а также укрепить оборону империи.

Все это было обычной теорией для XVIII века. Большинство правителей того времени следовали идеалу правления, которое должно было быть рационально спланированным, последовательным, хорошим и авторитарным. Этот идеал был недостижимым в любой законченной форме в условиях XVIII века, особенно в Америке, но министры Карла старательно следовали ему и даже добивались некоторых успехов. В метрополии, как мы уже видели, Филипп V в 1714 году создал четыре министерства, включая министерство морских дел и Индий. Это министерство должно было взять на себя бо́льшую часть работы старого Совета по делам Индий, однако оставляя в неприкосновенности юрисдикцию Совета как высшего апелляционного суда. Функции министерств и отношения между ними и Советами, однако, были точно определены лишь после 1763 года. Карл III, совещаясь с министрами по отдельности, как и должно, дал сильный импульс специализации департаментов. В то же время сами министры при первой встрече неофициально попытались координировать деятельность своих департаментов посредством комитета, или junta. Флоридабланка (1728–1808), будучи первым министром с 1777 по 1792 год, поощрял своих коллег-министров встречаться чаще и более регулярно. Он также внушал королю, что junta необходимо дать официальный постоянный статус и разработать правила, регулирующие порядок проведения ее заседаний. Это было сделано в исчерпывающем и тщательно составленном указе в 1787 году. Вместо сети Советов с плохо прописанными и перекрывающимися юрисдикциями в Испании теперь был кабинет, состоявший из министров департаментов, коллективно подотчетный королю. Повышение эффективности деятельности министерства по делам Индий, особенно вместе с появлением junta, все больше и больше лишало Совет по делам Индий работы, включая судебную. Совет продержался до XIX века, но после 1787 года с ним совещались лишь формально и редко. Вместо медленно поворачивающегося совещательного органа, который обычно действовал только при консультации или обращении, колониям теперь приходилось принимать в расчет одного облеченного властью министра, находящегося в тесном контакте с королем, обладавшего полномочиями инициировать политику и руководить ее осуществлением.

Чтобы политика министра была эффективна в Индиях, для начала было необходимо перегруппировать и разукрупнить для удобства управления с географической точки зрения территориальные единицы, изначально сформированные с учетом опасности открытия и завоевания. Гротескное расползшееся вице-королевство Перу, пересеченное огромными горными хребтами, было урезано в 1739 году благодаря созданию вице-королевства Новая Гранада. В 1776 году еще одно вице-королевство в Южной Америке было отделено от Лимы – Ла-Плата со столицей в Буэнос-Айресе. По своему происхождению новое вице-королевство было временным, созданным специально для удовлетворения военных нужд. Устье реки было не только удобным маршрутом для контрабанды; оно было уязвимо для иностранной агрессии. В 1771 году англичане разместили на Фолклендских островах гарнизон, бросая вызов горячим протестам испанцев. С этой удаленной базы они могли охотиться за кораблями, направляющимися в Тихий океан, или так же эффективно угрожать Буэнос-Айресу и торговому пути в Верхнее Перу. Но что было еще серьезнее, португальцы, стремясь на юг Бразилии, могли использовать свое самое южное поселение Сакраменто как базу, с которой можно было перехватывать корабли, идущие вверх по реке; считалось, что они планируют напасть на Монтевидео. Так как в 1776 году внимание Великобритании было обращено на Северную Америку, испанское правительство приняло решение начать крупномасштабную морскую и сухопутную военную экспедицию против португальских крепостей в этом регионе, чтобы установить свой полный контроль над обоими берегами устья реки. Для обеспечения политической и экономической базы этой экспедиции ее главнокомандующий временно стал вице-королем провинций Ла-Платы, которые с этой целью были расширены. Экспедиция была успешной, как и новое вице-королевство. К 1777 году обрадованные торговцы из Буэнос-Айреса обратились с просьбой к вице-королю-главнокомандующему продлить границу на юг, основать там audiencia и университет и разрешить постройку доков. Вице-король, со своей стороны, оказался таким же талантливым при разрешении экономического конфликта, как и на войне. В тот же год он ввел эмбарго – якобы чтобы помешать мошенничеству – на перевозку серебряных слитков из Верхнего в Нижнее Перу. Вековая борьба Буэнос-Айреса и Лимы наконец закончилась. Буэнос-Айрес на своей «серебряной реке» стал главным рынком сбыта сокровищ Потоси. Провинции Ла-Платы гораздо лучше управлялись из Буэнос-Айреса, чем раньше из далекой Лимы. То, что начиналось как военная импровизация, стало постоянной административной единицей и неизменным бастионом обороны.

Важно, что новое вице-королевство с его быстро растущей экономикой и буйным ковбойским населением стало регионом, выбранным для внедрения нового важного административного аппарата – intendencia. До Карла III главным административным недостатком в каждом вице-королевстве была пропасть, разделявшая вице-королевский суд и населенные пункты. Вице-король управлял, советуясь с судьями audiencia, для которых политическая и административная работа была второстепенной после судейских обязанностей; он осуществлял формальный надзор за чиновниками казначейства, которые составляли отдельную категорию служащих, пользовался услугами секретариата, который в течение XVIII века стал делиться на департаменты и сильно разросся численно. За исключением редких приездов окружных oidores центрам вице-королевской власти недоставало прямой связи с администрацией округов – corregidores и alcaldes mayores, которые в основном были местными жителями, работавшими в маленьких округах за небольшую плату и бо́льшую часть своих доходов получавшими в виде вознаграждений, льгот и привилегий или в результате поборов, особенно при пользовавшемся дурной славой repartimiento (распределение) товаров среди индейцев. Виновата была система, а не вице-короли. В годы своего правления (1759–1788) Карл III назначал на эти высокие должности особенно талантливых и добросовестных людей, но ни один вице-король не мог управлять последовательно и эффективно, пользуясь административной системой, которая, кроме судов и казначейства, состояла из ряда мелких местных деспотий, заинтересованных в основном в навязывании индейцам европейских товаров, которые они не хотели и не могли позволить себе покупать. К 1780-м годам эта бесплановая система управления была в Индиях заменена на intendencias. Интендант был провинциальным руководителем с общими надзорными полномочиями над всеми основными подразделениями управления (общественный порядок, общественные работы, финансы, экономическое регулирование, оборона). Такие должности появились в Испании при Филиппе V как имитация системы, уже действовавшей во Франции. Одним из итогов visita Хосе де Гальвеса в Новую Испанию были рекомендация назначать в Индиях интендантов и предложение отменить corregimientos и alcaldías mayores. Вместо них власть каждого интенданта в каждом индейском городе в его провинции должен был представлять subdelegado, ответственный за главные causas – объекты управления: финансы, оборону, общественный порядок и правосудие. В испанских городах с официальными муниципальными корпорациями alcaldes ordinarios должны были быть сохранены, а расширенными полномочиями должны были быть облечены cabildos (городские советы). Надзор за ними должны были осуществлять subdelegados с более ограниченными полномочиями. Кандидатуры всех subdelegados должен был предлагать интендант, а официально назначать их – вице-король.

Они должны были получать жалованье; старая система льгот и побочных доходов, особенно repartimiento de comercio, должна была быть упразднена. От них требовалось иметь чисто испанское происхождение, чтобы удовлетворительно исполнять свои обязанности и работать под прямым руководством интендантов.

В 1782 году после своего назначения на пост министра по делам Индий Гальвес поделил вице-королевство Ла-Плата на 8 интендантств. Интенданты назначали subdelegados с полными полномочиями как в испанских, так и индейских городах, а subdelegados назначали своих заместителей в удаленных районах. Оба эти нововведения были впоследствии одобрены. Аналогичная организация административных районов была проведена в Перу в 1784 году. В Новой Испании в 1786 году около 200 corregimientos были упразднены и заменены 12 интендантствами, имевшими соответствующие подразделения. В том же году вышло предписание для интендантов объемом около 400 страниц, которое включало административный кодекс для всех колоний, который с некоторыми мелкими изменениями оставался в силе до развала империи. К 1790 году, за исключением приграничных провинций, управляемых военными комендантами, во всех Индиях было общепринятое подразделение на интендантства. Впервые в империи появились рациональная система территориального деления и централизованно назначаемая административная гражданская служба. Интенданты не были ни магнатами, как вице-короли, ни искателями должностей, как большинство corregidores; это были профессиональные управленцы. Некоторые из них были набраны из служащих секретариатов вице-королей, другие – из администрации казначейства либо в Испании, либо в Индиях, многие пришли из армии. Их назначение исходило из Мадрида, и почти все они были испанцами с Пиренейского полуострова. В целом это были хорошо отобранные, многие из них – умные, активные и честные люди. Более того, по крайней мере в финансовых вопросах они были почти совершенно независимы от вице-королей с их жадным окружением, так как апелляции на решения интендантов шли в Junta superior de Real Hacienda, в которой вице-король имел только один голос и которая, таким образом, прочно стояла во главе финансовой администрации в каждом вице-королевстве. Осуществляя свои широкие и полунезависимые полномочия, интенданты добились значительного сокращения административного аппарата, совершенствования финансового контроля и сбора доходов и заметного прогресса – хотя и не полного успеха – в прекращении злоупотреблений, таких как repartimiento, товаров индейцам и mita – системы принудительного труда. Они побуждали муниципальные советы, многие их которых годами пребывали в оцепенении, к возобновлению общественных работ и активизации местного управления вообще. Их от всего сердца ненавидели во всех уголках Индий.

Карта 8. Испанская империя в Америке в конце XVIII века

И экономические, и административные реформы, проведенные в Индиях при Карле III, имели своей целью увеличить королевские доходы; одной из главных целей, на которые должны были пойти эти доходы, была защита империи. Любопытно, что Испанские Индии, по общему мнению такие богатые, являвшиеся объектами такой зависти и столь неоднократно подвергавшиеся нападениям, до Семилетней войны не имели постоянной армии. Действительно, военно-морской обороне, обеспечению военных конвоев кораблями и патрулирующим эскадрам всегда отдавалось приоритетное место в порядке финансирования. Восстановление «линейного» флота – главная забота многих талантливейших министров XVIII века – было предпринято главным образом для того, чтобы защищать Индии, не надеясь на Францию. С другой стороны, сухопутные силы не принимались в расчет. Стародавняя практика призывать encomenderos со своими людьми ненадолго пережила XVI век и упадок системы encomienda. В XVII веке ключевые города, такие как Гавана и Картахена, обзавелись военными гарнизонами, а вице-короли – личной охраной из алебардистов; но в экстренных случаях – при восстаниях индейцев или нападениях иностранных пиратов – приходилось собирать местные вооруженные силы и платить им. В XVIII веке начался медленный, но неуклонный процесс милитаризации. Небольшая пограничная армия была создана в Чили, несколько гарнизонов появились в Мексике, вице-королевских алебардистов сменили пехотные роты – compaňías de palacio, а в главных городах торговые сообщества или иногда gremios – гильдии ремесленников формировали и содержали частные местные народные ополчения, обычно плохо вооруженные и плохо обученные. Вступление Испании в Семилетнюю войну и последующая опасность нападения Англии, подчеркнутая падением Гаваны, убедили правительство в необходимости иметь в Индиях более постоянную армию. Такая армия была спешно организована в 1762 году и продолжала существовать и после окончания войны. Изначально в нее входили и колониальные рекруты, и профессиональные полки, присланные из Испании, но в мирное время она формировалась главным образом за счет принудительной вербовки местных жителей на военную службу. В Новой Испании во времена Карла III армия обычно насчитывала 6 тысяч человек: 4 линейных полка, 2 драгунских полка, артиллерийская бригада и инженерная рота. В Гаване обычно стоял целый полк. В добавление к этой профессиональной армии было создано постоянное народное ополчение, которое в Новой Испании насчитывало 20 тысяч человек, поделенных на батальоны по провинциям. Ополченцев набирали в основном из креолов и метисов; индейцы были, по крайней мере теоретически, освобождены от мобилизации. Большинство офицеров были видными местными креолами, землевладельцами, владельцами рудников и тому подобное, которые покупали себе офицерский чин. В Южной Америке вооруженные силы – как регулярные, так и территориальные – были меньше, но каждый вице-король имел в своем распоряжении какие-то вооруженные силы. Армия оказывала влияние не только на обороноспособность колонии, но и через офицеров-креолов на колониальный общественный порядок, так как профессиональные и территориальные офицеры претендовали – и им его предоставляли – на привилегированное положение: юридическое, общественное и экономическое.

Армия возникла возле церкви – на самом деле она в какой-то степени и заменила церковь в качестве опоры и поддержки гражданской администрации. Во времена Габсбургов подчинение закону и королевской воле обеспечивалось в крайнем случае и путем убеждения со стороны церкви и путем принуждения посредством нецерковных санкций. Королевская администрация тоже во многом полагалась на советников и чиновников, набранных из числа священнослужителей. Масштабная реорганизация колониальной жизни в XVIII веке радикально изменила эту модель поддержки. Королевская администрация стала все меньше и меньше полагаться на церковь, при этом все жестче ее контролируя через Patronato. Иногда корона вступала в серьезные публичные конфликты с церковью, такие как, например, ее ссора с иезуитами в 1767 году. Одним из проступков (или так называемых проступков) ордена иезуитов был его протест против возвращения колонии Сакраменто Португалии по мирному договору 1763 года. Против иезуитов было выдвинуто абсурдное обвинение в том, что они стремились создать независимое королевство из парагвайских миссий. Иезуиты были оттуда изгнаны, и огромные площади обработанной земли снова заросли кустарником. Вместо того чтобы опираться на церковь, правительство Бурбонов обратилось к армии; чиновников все чаще и чаще набирали из числа военных. Привилегированному общественному положению и политическому влиянию, полученным таким образом военными, суждено было укрепиться приблизительно спустя одно поколение в гражданской войне.

Эффективность администрации редко вызывает восхищение в колониальных обществах, особенно когда ее проявляют чиновники из метрополии. Колониальная администрация более поздних Бурбонов, надо сказать, не была исключительно эффективной по европейским меркам того времени. Во многих случаях, особенно на низших уровнях, она оставалась продажной и небрежной, какой всегда и была. Тем не менее она была более эффективной, более централизованной, чем любое правительство, которое когда-либо было в Индиях; а люди, стоявшие во главе нее и извлекавшие для себя из своей работы в ней средства к существованию, были по происхождению – по политическим соображениям – почти все испанцами с Пиренейского полуострова. То отчуждение между испанцами и американцами, которое существовало уже давно, но которое благодаря деловитости Бурбонов усилилось, теперь требует изучения.

Часть пятая. Распад Империи

Глава 17. Испанцы и американцы

Испанские Индии в конце XVIII века – если верить такому проницательному и скрупулезному исследователю, как Гумбольдт, – представляли собой впечатляющую картину процветания, стабильности и порядка. Можно предположить, что колониальное общество – по крайней мере, европейские и европеизированные группы населения, которые формировали самую влиятельную и ясно выражающую свои мысли его часть, имели веские причины для лояльности и удовлетворенности. Население, производительность и торговля – все росло, и если большая часть торговли велась прямо или косвенно с другими странами, то это не волновало колонистов; у них были вполне приемлемые по качеству европейские товары и хорошие рынки для своей собственной продукции. Администрация была достаточно эффективной по меркам того времени и не чрезмерно деспотичной, нерасторопной и крючкотворной, без сомнения, она всегда была такой, но, вероятно, не менее эффективной и не более деспотичной, чем в Испании; и налоги были ниже. Регулярная армия казалась достаточной по величине, но не чрезмерной, и провинции, по-видимому, были в безопасности от внутренних волнений или внешних нападений.

Богатство, уверенность в себе и гордость Индий отражало великолепие главных городов. Испанское общество в Америке, как и в Испании, было городским по собственному выбору с самого начала завоевания. Прелаты и высокопоставленные чиновники время от времени объезжали свои епархии или провинции, как от них того требовали их обязанности, но обязательно имели штаб-квартиру в столичных городах. Владельцы рудников, плантаций и ранчо жили в городах большую часть года и посещали свои владения лишь время от времени, чтобы развлечься в сельской местности или провести необходимую инспекцию. Предпочтение городской жизни усилилось в XVIII веке и было отчетливо отражено в архитектуре того времени. Усадебные дома XVIII века были большими и часто очень прочными, чтобы дать отпор в случае необходимости местным бунтовщикам или участникам беспорядков, но существовала тенденция меблировать их скудно, без комфорта и оставлять в них больше места для хранения, нежели для проживания. У них не было архитектурного изящества загородных домов Виргинии, Каролины или Британской Вест-Индии. Строительство церквей в сельской местности аналогичным образом в большинстве регионов Индий того времени велось с очень скромным размахом. С другой стороны, города были великолепны. Кульминацией позднего барокко во всей Испанской Америке и особенно в Новой Испании между 1700 и 1780 годами было огромное количество зданий, в которых великолепие конструкции соответствовало роскоши декора. Эти здания оказали влияние на архитектурные формы в Испании, особенно заметное в Андалусии. Говорили, что из 8 шедевров барокко в мире 4 находятся в Мексике: Саграрио рядом с центральным собором, иезуитская семинария в Тепосотлане, женский монастырь Санта-Роса в Керетаро и устремленная в небо церковь Санта-Приска (Святой Присциллы) в «серебряном» городе Таско-де-Аларкон. Приблизительно после 1780 года стиль барокко в Новом Свете уступил более строгому, более академичному классицизму. Самой лучшей иллюстрацией этих перемен является работа архитектора Франсиско Тресгерраса, который родился и всю свою жизнь трудился в Мексике. Из двух самых известных построек Тресгерраса одна представляет собой типично мексиканское барокко – это собор Санта-Роса в Керетаро. Другая постройка, церковь Богоматери Кармен в городе Селая, построена в стиле классицизма и великолепна по-своему.

Амбициозные размеры и изысканный дизайн были характерны не только для церквей. Многие прекрасные светские здания тоже были построены в это время, особенно в Мехико: монетный двор, здание таможни, табачная фабрика, шахтерская школа, Академия Сан-Карлоса – все это известные примеры. Во второй половине XVIII века было потрачено огромное количество общественных денег – в основном по инициативе вице-королей – на улучшение планировки городов. В Мехико произошли огромные изменения в области мощения улиц и уличного освещения, охраны общественного порядка и водоснабжения; quemadero инквизиции (средневековое религиозное сооружение для сожжения еретиков) было снесено, парк Alameda – расширен, были проложены новые улицы, а вдоль paseos (бульвары, аллеи) посажены деревья. Гумбольдт является восторженным свидетелем этих нововведений в светской жизни города. Что касается Лимы, то город был почти полностью уничтожен во время страшного землетрясения 1746 года и был отстроен заново в том же изящном, хотя в целом и менее монументальном стиле. Среди самых характерных черт Лимы XVIII века были огромные городские дома – скорее дворцы, – построенные для частных лиц. Некоторые из них – дворец Торре-Тагле и дом Перричоле, например, все еще стоят, изящные, с закрытыми ставнями, массивные и очаровательные. Архитектурному великолепию столиц вице-королей подражали – иногда всего лишь чуть в меньшей степени – главные города провинций. Гвадалахара, Пуэбла, Кито, Арекипа и многие другие города полны величественных зданий XVIII века.

В просторных и очаровательных городах Америки обитало жестко стратифицированное городское общество. В некоторых городах, которые выросли сравнительно недавно, таких как Буэнос-Айрес, было расово однородное население (за исключением рабов), которое было ориентировано на торговлю; здесь общественные взаимоотношения могли быть по испанским меркам относительно свободными и простыми. Такие города были в основном небольшими и нетипичными. В городах более старых вице-королевств проживало большое небелое население – индейцы, негры или люди смешанных рас; эти люди проживали компактно, никак не выражая свои настроения, за исключением иногда случавшихся вспышек массовых беспорядков. Жестко классифицированные в зависимости от принадлежности к расе или смешанной расе люди делились на «касты», каждая из которых получала точное, зачастую презрительное обобщающее название. Gente distinguida – люди, четко выражающие свои мысли, состоятельные, узнаваемые по отдельности, были сравнительно малочисленны, и почти все они были белыми или почти белыми. Несколько древних и выдающихся семей метисов сохранили свои богатства и высокое социальное положение и в Новой Испании, и в Перу. Их мужчины носили штаны до колен и напудренные парики, были приняты в свете, как и их предки, но в целом расовое смешение, как в старые добрые времена – в период сразу после завоевания, уже перестало быть приемлемым для правящего класса. Gente distinguida как общественный слой включал высокопоставленных чиновников, церковнослужителей, немногих профессионалов – адвокатов и врачей, некоторых ученых, особенно в городах, где были университеты, крупных землевладельцев и владельцев шахт, имевших городские дома, купцов, в некоторых городах и с определенными целями – немногочисленных процветающих мастеров-ремесленников. В таком городке, как, например, Таско-де-Аларкон, успешно ведущий дела серебряных дел мастер мог быть внушительной местной фигурой. Существовал, разумеется, средний класс владельцев магазинов и кустарей в основном смешанных кровей, явно отличавшийся от тех, кто стоял выше по общественной лестнице. В таком обществе неизбежно было много «бедных белых», носивших такое характерное определение, утверждавшее их «белизну» и общественное положение и стремление избежать ручного труда. Это ярко выраженное утверждение стало возможно отчасти из-за дешевизны труда индейцев, а отчасти из-за наличия при бюрократической системе управления огромного количества и разнообразия мелких должностей. Empleomanía – упорная и зачастую вызывавшая презрение борьба за должности, характерная для испанской жизни в колониях, – хотя она, конечно, и не была ограничена «бедными белыми» – среди них велась особенно ожесточенно и упорно; она отражала затруднительное положение людей, цеплявшихся за край аристократического общества.

Самодовольная аристократия – общество белых в Индиях – была чрезвычайно консервативной, со строгими манерами, в целом с узкими интересами и мировоззрением и ограниченными формами социальных контактов. Общественные центры официальной жизни – дворец вице-короля или губернатора, audiencia для судебного братства, муниципальный cabildo, здание consulado (там, где оно было) для торгового сообщества, собор или приходская церковь почти для всех тоже были естественными центрами общественной жизни. Люди встречались и сплетничали в церкви или около церкви, а также на церемониях, шествиях, боях быков и тому подобных мероприятиях, организованных в связи с церковными или светскими праздниками. В таких случаях было много разговоров, а иногда и серьезных ссор по поводу того, чье положение выше – это была озабоченность, давно характерная для Индий, да и для Испании. Другим важным средоточием общественной жизни был театр. В Мехико и Лиме было по два постоянных театра: Coliseo в Лиме был превосходно отстроен после землетрясения. Университеты и женские монастыри часто ставили театральные спектакли; вице-короли и даже архиепископы разрешали играть пьесы для избранных зрителей в своих patios, или в парадных залах, своих дворцов. Помимо театра, искусства вообще не предоставляли больших возможностей для собраний людей. Музыку не очень любили, за исключением легкого аккомпанемента в монастырских школах, и в колониях не было крупных композиторов. Что касается живописи, то она демонстрировала, хоть и с гораздо меньшими отличительными особенностями, некоторые характерные черты колониальной архитектуры. Живопись была представлена главным образом официально заказанными портретами, выделявшимися больше своей пышностью и размерами, чем какой-то утонченностью в изображении характера.

Между поверхностным и официальным общением на публичных сборищах и охраняемой частной жизнью людей из высшего света было немного гостевых домов и, следовательно, немного возможностей для серьезного неформального разговора о вещах, которые волновали всех. Доброжелательное общество клуба и кофейни, которое в Европе во многом способствовало оформлению общественного мнения, в городах Индий едва ли существовало. Научные академии и любительские общества того рода, которые в Европе стимулировали интерес высшего общества к точным и гуманитарным наукам и искусствам, в Индиях были малочисленными и недолговечными. Недоверие официальных лиц к встречам за закрытыми дверями, возможно, в какой-то степени препятствовало им, но главной проблемой было маленькое число их приверженцев. Мужчины-креолы проявляли больше интереса к лошадям, нежели к идеям. В основном темы, представлявшие интерес для всех, серьезно обсуждались только на собраниях для общения в частных домах; но было трудно развиться какому-нибудь подобию салонного общества, когда большинство женщин из высшего общества были малообразованными и вели сравнительно уединенную жизнь.

Университеты – официальные хранилища знаний (некоторые из них были уже старинными и известными) не могли должным образом заполнить этот пробел. XVIII век не был веком выдающегося интеллектуального оживления в университетах, находящихся в любом уголке Европы. Более того, университеты в Индиях понесли серьезную утрату при изгнании иезуитов. В средние десятилетия этого века идеи Декарта, Ньютона и Лейбница – насколько они вообще были известны в Индиях – разъяснялись лекторами-иезуитами в Лиме и Кито. Просвещенные вице-короли, такие как Амат[101] в Перу в 1761–1776 годах, настаивали, чтобы университеты включали в свои учебные программы современные точные науки и философию, но знающих лекторов было мало. В большинстве учебных планов преобладала формальная схоластика, по крайней мере до 1780-х годов. Интеллектуальная руководящая роль, которую университеты предлагали колониальному обществу, была в лучшем случае умозрительной и лишенной вдохновения.

Однако, несмотря на все препятствия, общество в Индиях в XVIII веке не было лишено своей собственной интеллектуальной жизни, а в последние десятилетия века эта жизнь заметно ускорилась и расширилась. Уже были упомянуты sociedades económicas de amigos del país. Само существование этих официальных и сознающих свою значимость объединений общественно активных граждан в последние два десятилетия этого века является доказательством того, что теоретические и экспериментальные исследования, независимые от богословия, становились довольно распространенными, что энциклопедический склад ума, как в Испании, так и в Индиях, был принят в определенных пределах как заслуживающий уважения. Да, такие общества обычно имели в виду практические цели и занимались главным образом сельским хозяйством, популярным образованием и интересовались экономическими и общественными проблемами. Интересы некоторых их основателей и членов, однако, выходили за эти рамки и охватывали медицину, физику и биологию, даже философию и экономическую и политическую теорию. Многие из их ведущих членов были врачами. Ряд квалифицированных врачей приехали в Индии, отчасти потому, что правительство еще с XVI века стало проявлять интерес к общественному здравоохранению, а отчасти потому, что вице-короли, назначенные в места, имевшие репутацию вредных для здоровья, брали с собой своих медиков. В результате и медицинская практика, и медицинское образование в главных городах Индий во второй половине XVIII века находились на поразительно современном уровне. Вакцинация от оспы, например, стала широко применяться в Индиях вскоре после ее введения в Европе. Талантливые врачи часто обращали свое внимание к естественным наукам. Таким человеком был знаменитый Хосе Селестино Мутис, который состоял в переписке с Карлом Линнеем и обширный проект которого по проведению полного ботанического обзора получил финансирование от вице-короля Новой Гранады. Хотя Мутис жил в Южной Америке большую часть своей взрослой жизни, он был испанцем с Пиренейского полуострова; у него было несколько выдающихся учеников-креолов, из которых самым известным был Кальдас, в течение некоторого времени бывший директором астрономической обсерватории и ботанического сада в Боготе (Санта-Фе-де-Богота). Мутис был также одним из основателей sociedad económica в Боготе. Подобные научные общества много делали для распространения научных открытий и идей. Большинство из них выпускали или были связаны с выпуском периодических изданий, из которых Aurora de la Habana, Gazeta de Guatemala и Mercurio peruano были, наверное, самыми глубокими и разнообразными. Эти журналы часто содержали серьезные статьи на научные темы. В распространении научных знаний и поощрении дискуссий такие общества обычно получали поддержку от колониальных властей. На протяжении XVIII века испанская корона выступала в роли просвещенного покровителя научных исследований в Америках; она финансировала экспедиции за свой счет, приветствовала и поощряла путешествия европейских savants (ученых), таких как немец Гумбольдт (1769–1859) и француз Бонплан (1773–1858).

Научная сторона Просвещения достигла Индий главным образом благодаря Испании и с официального благословения испанских властей. Политическая и общественная теория была другим вопросом. Произведения Бенито Херонимо Фейхо-и-Монтенегро (1676–1764) – ученого, писателя и монаха-бенедиктинца – с их строгой критикой суеверий и нацеленностью на рациональный метод были широко популярны в Америке, несмотря на опасения ортодоксов и консерваторов. Мадридское либеральное периодическое издание Espiritu de los mejores diarios было доступно всем желающим, и идеи, содержащиеся в нем, распространяли sociedades económicas и американские журналы, которым хоть и было официально запрещено обсуждать политику, но они могли критиковать и критиковали общественно-политический строй косвенно в очерках об образовании. Но все это по европейским меркам было чепухой. Самые волнующие политические идеи того времени исходили из Франции или – что еще хуже – из Англии или Северной Америки. В этих странах авторы открыто нападали на деспотизм, за исключением деспотизма «народа». Испанские интеллектуалы, находившиеся в тесных контактах с Францией, неизбежно поддались этому влиянию. До некоторой степени просвещенный деспотизм Карла III (правил 1759–1788) и гораздо менее просвещенный (и менее действенный) деспотизм его преемника Карла IV (правил 1788–1808) могли быть суровыми по отношению к публичной критике их политики или принципов, на которых покоилась их власть, особенно в Индиях. Оба монарха были в этом отношении менее толерантными, чем их великий тезка Карл I (он же император Карл V) в XVI веке.

Это не значит, что правительства вице-королевств в Индиях поощрялись к проведению идеологической «охоты на ведьм» или что они действительно это делали. Их отношение к происходившему было в высшей степени практичным. По крайней мере до 1780-х годов они редко преследовали людей просто за то, что у них имелись книги, содержавшие радикальные идеи, или даже за осторожное озвучивание радикальных идей, если только эти идеи не были связаны, – или считалось, что они связаны, – с подрывными умыслами. Иностранные книги, содержавшие потенциально революционные идеи – многие из них были официально запрещены, – на самом деле были широко доступны. Они прибывали в Индии не только как контрабандный товар иностранных торговцев, но и из Испании, где они имели хождение и были хорошо известны, в багаже испанских чиновников и купцов; их привозили на родину богатые молодые креолы, ездившие в Европу для завершения образования; иногда их дерзко печатали в Индиях. Да, существовала цензура, которой руководила инквизиция, которая давно уже не сжигала еретиков, но по-прежнему иногда сжигала книги. Цензура была запоздалой, раздражающей и временами пуритански эксцентричной; например, к «Тому Джонсу» она отнеслась с огромным подозрением. С другой стороны, она была вялой и неэффективной, и ее легко можно было обойти. Не только Дидро и Франклин, но и Руссо и Рейналь[102] были хорошо известны и широко обсуждаемы, по крайней мере в узких кругах интеллектуалов, которые изучали их произведения. Идеи Руссо, как известно, бросили вызов условностям политической жизни в XVIII веке во многих уголках мира. Для Индий Реналь был автором, даже еще больше возмущающим умы, потому что был более конкретен. «Если когда-нибудь в этом мире произойдет успешная революция, – писал он, – то она придет из Америки».

Доступность запрещенной литературы и легкое волнение от ее нелегального хождения отчасти объясняли ограниченное влияние sociedades económicas. Эти общества имели официальных спонсоров. Они ограничивались не вызывавшими споры темами и осторожными предложениями постепенных реформ. И хотя они были ценными площадками для ведения интеллектуальных дискуссий, они не привлекали настоящих радикалов или недовольных, которые больше тянулись к полусекретным организациям, таким как масонские. Они не оказывали никакого влияния на не относящееся к интеллектуальной элите большинство креольского общества, в то время как их рационализм вызывал подозрения у консервативных чиновников и церковнослужителей. Членами sociedades económicas были в основном чиновники с либеральными наклонностями и небольшое число респектабельных местных жителей с претензиями на интеллектуальность. Они были почти единственными светскими организациями в колониях, в которые входили и креолы, и испанцы с полуострова; но именно этот факт и мешал им придерживаться какой-то эффективной линии в их деятельности. Немногие из них продержались сколько-нибудь долго. Пока они существовали, они частично и на время скрывали, но совершенно не сумели преодолеть глубокий раскол в обществе Индий, растущую взаимную враждебность между испанцами, рожденными в Индиях, и испанцами, рожденными в Испании.

Такие напряженные отношения существуют во всех колониальных обществах. Старожил презирает новичка, недавно прибывшего «из дома», хотя в то же время он может желать безопасности и городской жизни, которые и воплощает в себе «дом». Поселенец, который связал себя с новой землей и рискнул своим капиталом и, быть может, своей жизнью на ней, может презирать получающего жалованье чиновника, который приезжает сюда на несколько лет и ничем не рискует. Давнего жителя, возможно, уже не в первом поколении, который знает свой край и понимает – или думает, что он понимает – местных аборигенов, которых он нанимает на работу, раздражает чиновник из метрополии, проводящий политику, основанную на общих теориях о том, как следует обращаться с «аборигенами». Колониальный купец, торгующий по высоким ценам импортными промышленными товарами, возмущается поставщиком из метрополии – будь то производитель или грузоотправитель, – особенно тогда, как часто случается, когда монополия организована для того, чтобы поддерживать цены на высоком уровне. Все эти возмущения и обиды в истории Индий появились рано. Через несколько лет после завоевания Новой Испании «старые завоеватели и поселенцы» уже выражали недовольство тем, что королевское покровительство проявляется по отношению к новичкам, недавно прибывшим из Испании. Имперский Потоси – источник огромного богатства – был печально известен своими кровавыми междоусобицами между группами европейцев. Всех испанцев, проживавших в Индиях, объединяла зависть к торговой монополии Севильи.

В XVIII веке эти напряженные отношения стали все больше обостряться. Многие наблюдатели комментировали эту нарастающую неприязнь. Ульоа и Хуан в середине этого века, Гумбольдт в его конце отмечали, что испанцы-американцы лучше относятся к иностранцам, чем к испанцам из метрополии. Произошли значительные изменения в групповых названиях. В XVI и XVII веках рожденные в Америке испанцы обычно называли себя испанцами, связывая себя с испанцами из Испании, гордясь своей расой и культурой и проводя различие между собой и индейцами; метисы из богатых семей часто делали то же самое. Во второй половине XVIII века американские испанцы стали больше осознавать себя как класс, проводя различие между собой и метисами, а также испанцами из метрополии. Начиная приблизительно со времени Семилетней войны – если верить Гумбольдту – они начали называть себя Americanos (американцами). Название «испанец» они оставили для испанцев из метрополии, которым они также дали обидные прозвища – негодующее gachupín (испанишка) или презрительное chapetón (неловкий, неумелый, хвастун). Приблизительно в это же время испанцы из метрополии начали широко использовать слово criollo – креол в отношении американских испанцев, которых они тем самым связывали с индейцами, метисами, неграми, мулатами и так далее в сложной иерархии «каст».

Раскол в белом обществе в Индиях был больше чем просто предубеждение или обзывание прозвищами. Он ширился благодаря политическому, экономическому и общественному недовольству. В основе этих обид и недовольства лежало возмущение дискриминацией одних перед другими. Например, в политической области существовала дискриминация при назначении на должности. Это была давняя обида особенно потому, что такая дискриминация противоречила первым принятым законам, которые покровительствовали сыновьям испанцев, рожденным в Индиях. Как правило, назначения, о которых идет речь, были не на самые высокие должности; креольское общество предполагало, а затем согласилось с тем, что вице-короли как представители лично короля будут аристократами из Испании; отдельные вице-короли могли быть крайне непопулярными, но в целом креолы благородного происхождения пресмыкались во дворцах вице-королей, как и следовало ожидать, со всем снобистским соперничеством, характерным для «правительственных резиденций» повсюду в мире. В какой-то степени то же самое было справедливо и для высокопоставленных судей, хотя значительное число креолов стали oidores или fiscales; один-два из них действительно стали вице-королями. Реальная проблема – empleomanía имела место на более низких уровнях чиновничьей иерархии при соперничестве за должности, которые в XVIII веке среди испанцев (а также французов и англичан) по-прежнему считались местами, откуда можно извлечь доход, нежели постами, работа на которых означала доверие к чиновнику. При Габсбургах ответ на empleomanía креолов был простым и негероическим. Доходные должности, например бесчисленные должности секретарей, обычно продавались либо короной, либо по частному договору, и у креолов был такой же шанс побороться за них, как и у Peninsulares (испанцев с полуострова), и даже больший. Даже тогда, когда доходные должности продавали или дарили в благодарность людям, приехавшим из Испании, получатели обычно сдавали их в аренду креолам. Губернаторы провинций и чиновники казначейства, которые получали жалованье, тоже зачастую – хотя и незаконно – покупали свои должности. Местные судебные должности, alcaldes mayores и corregimientos, и большинство муниципальных должностей обычно отдавались местным жителям; бедные креолы благородного происхождения обычно делали себе состояния, работая на таких должностях, и всегда были длинные списки ожидающих и надеющихся претендентов. В XVIII веке эта удобная небрежная система смены чиновников попала под удар. Одно за другим правительства Бурбонов пытались ограничить практику продажи должностей с некоторым успехом. На практике часто трудно провести различие между законной выплатой короне назначенной цены при покупке должности и нелегальной выплатой взятки чиновнику за его помощь в получении назначения. Последний вид сделок не исчез и в наши дни; но документы указывают на то, что признанные и законные продажи должностей короной были ограничены ко времени правления Карла III (1759–1788) доходными должностями и почетными должностями – главным образом escribanías и местами в городских советах. Продажи такого рода существовали до начала XIX века. В 1812 году «либеральному» правительству была оставлена возможность сделать продажу всех должностей незаконной и навлечь на себя бурю негодования креолов. Более серьезным препятствием перед empleomanía стали введение интендантств и отмена corregimientos и alcaldías mayores при Карле III. Многие держатели этих старых должностей действительно стали subdelegados при новой системе; но subdelegados в течение какого-то времени, по крайней мере, были лишены самых доходных привилегий, которыми пользовались их предшественники: repartimiento de comercio, и они были подотчетны черствым вышестоящим начальникам с полуострова – интендантам. Правительство империи, естественно, относилось к чиновникам-креолам с подозрением. Живя в тесно переплетенных изолированных сообществах, они не могли не оказаться под давлением местных проблем и обязательств; как только они получали ответственную должность, то были склонны оказывать протекцию и продвигать по карьерной лестнице своих родственников и друзей; а их отношение к индейцам было печально известно своей суровостью (по европейским меркам). Естественно, что они реагировали на подозрительность правительства оскорбленным негодованием. То, что испанским министрам, стремившимся к усовершенствованию, казалось уже запоздавшей реформой, являлось в глазах жаждущих должностей креолов лишением их из мести законной благоприятной возможности.

Аналогичные соперничества и обиды возникали и из-за выгодных должностей в церкви. XVIII век не был заметно духовным веком где-либо в Европе, и церкви в Индиях, в отличие от гражданской администрации, доставляло мало хлопот реформаторское рвение. Однако духовенство в Индиях всегда было склонно к ссорам. В XVIII веке большая часть их ссор происходила из-за церковных владений и доходов. Patronato никогда открыто не доходило до продажи бенефиций, как и до открытой дискриминации креолов. Обычно оно сводилось к представлению испанцев, прибывших с полуострова, епископам. Эта тенденция не вызывала большого возмущения, да она и не была чем-то исключительным; некоторые креолы становились епископами. Креолы часто становились канониками, инквизиторами, ректорами университетов; один или два креола даже стали архиепископами. Самые ожесточенные ссоры возникали не из-за этих высоких должностей и не из-за обычных приходских должностей, которые к этому времени обычно занимали креолы, метисы или даже, редко, индейцы. Они возникали из-за должностей архиепископов или глав районов в некоторых религиозных орденах. «Сдача в аренду этих должностей настолько важна, что они более желанны в тех краях и с большей вероятностью приведут к раздорам». Более того, эти должности были выборными, так что монахи в каждой провинции поневоле образовывали две партии – партию европейцев и партию креолов. Партия креолов была обычно более многочисленной, но европейцы обычно получали поддержку от своего начальства в Испании. Обычное modus vivendi (здесь: временное соглашение) представляло собой договор, по которому провинцией управляли по очереди креол и европеец, каждый в течение трех лет. Во многих местах это приводило к периодически возобновляющимся конфликтам между «местными» и «пришлыми» и к энергичным усилиям со стороны «местных» помешать «пришлым» сменить их, так что напряженные отношения между испанцами и креолами сохранялись и передавались духовенству низшего ранга и обществу в целом.

Экономическое соперничество шло по несколько другому сценарию. В течение 150 лет, начиная с официальной организации Carrera в середине XVI века и до начала Войны за испанское наследство (1701–1714), небольшое число торговых домов с главными конторами в Севилье совместно владели законной и на протяжении многих лет довольно действенной монополией на основной объем торговли с Индиями. Укрепившиеся на своих позициях и уверенные в себе, они ограничивали объем своей торговли с Индиями таким объемом товаров, который, как им казалось, они могли продать без труда, и назначали высокие внеконкурентные цены. В Индиях существовали две соответствующие группы оптовых торговых домов: одна была сосредоточена в Мехико, а другая – в Лиме; каждая была объединена, как и севильские купцы, в consulado. Бо́льшая часть товаров, выгруженных в Веракрусе, продавалась купцам в Мехико; выгруженных в Портобело – купцам из Лимы. Мелкие купцы из провинциальных городов тоже совершали прямые покупки в порту. Но крупные фирмы в столицах всегда имели преимущество, потому что со своими большими финансовыми ресурсами они могли позволить себе не спешить, отложить покупку до того времени, когда флотам нужно будет возвращаться в Испанию, в надежде снизить цены. Европейские товары распределяли по вице-королевствам из столичных складов aviadores – купцы, которые зачастую были ростовщиками. Они руководили караванами мулов, покупали товары у оптовых торговцев в кредит и продавали их опять же в кредит работникам ранчо, шахтерам на границе серебродобывающих районов и владельцам магазинов в провинциальных городах. Оптовые торговцы крепко держали в своих руках внутреннюю торговлю в вице-королевствах, как когда-то Consulado – трансатлантическую торговлю. Жалобы потребителей на высокие цены и нерегулярные поставки были направлены как против колониальных оптовиков, так и испанских грузоотправителей в далекой Севилье. Главное и самое очевидное соперничество шло не просто между колонией и метрополией, а между могущественными группами посредников, группами креолов Мехико и Лимы и Севильской группой. Между ними постоянно происходили стычки не только из-за того, чтобы одним получить преимущество перед другими при заключении сделок, а чтобы добиться законодательной поддержки от короны. Испанская группа стремилась укрепить законную монополию Севильи, а колониальные группы пытались ее ослабить и сохранить свои собственные преимущества на местах.

Возрастающее давление иностранной конкуренции, естественно, благоприятствовало колониальным группам, и Война за испанское наследство обеспечила им победу. На какое-то время галеоны и торговые флотилии перестали приплывать. Иностранные контрабандисты, которые до этого действовали главным образом в регионе Ла-Платы и мелких гаванях Карибского бассейна, теперь смело появлялись и в мексиканском Веракрусе и перуанском Кальяо. Колониальные оптовики имели широкий выбор товаров, и по крайней мере часть контрабандной торговли была легализована по мирному договору путем концессий, выданных Компании южных морей. Грузоотправителям из Севильи и Кадиса после войны пришлось пытаться заново утверждать свое место в новом мире конкурентов. Небольшие флотилии, которые выходили из Кадиса через нерегулярные и все удлиняющиеся интервалы времени, становились в основном дорогостоящими провальными предприятиями. Часто бывало, что товары, которые они привозили, отказывались принимать импортеры в Мехико и Лиме или же их продавали с разорительным убытком. Flotistas и galeonistas – купцы из Севильи или Кадиса, которые сопровождали флоты, чтобы продавать товары, вместо того чтобы быть представителями надежной и сдерживающей монополии, сами оказывались во власти своих покупателей.

Ответом, который последовал с полуострова, как мы уже видели, были постепенный, но в конечном счете полный отказ от практики отправки флотилий, создание акционерных компаний в соответствующих сегментах торговли, открытие в конечном счете всех портов Индий для купцов из любого уголка Испании. Эти меры, совпавшие – так уж случилось – с возрождением кораблестроения и перевозок грузов вообще и заметным развитием некоторых, имеющих к этому прямое отношение производств в Испании, достигли значительного успеха. Однако в колониях их приветствовали не везде. Акционерные компании были объектами всеобщей ненависти в тех регионах, которые те обслуживали и эксплуатировали. Открытие Ла-Платы было жестоким ударом по торговле Лимы и вызвало там большое возмущение. Хуже того, традиционно медлительные операции монополистов из Севильи – Кадиса, которые так удобно дополняли контрабандные поставки, во второй половине XVIII века уступили более агрессивным методам ведения дел торговцев из других регионов Испании – экономных и предприимчивых басков, хитрых каталонцев, умение торговаться которых веками оттачивалось в восточной части Средиземноморья. Эти люди, в отличие от старых монополистов, не довольствовались тем, чтобы сбросить свои товары на берегу и ожидать покупателей. Они двигались вглубь от береговой линии, покупали мулов и начинали дистрибьюторский бизнес и действовали как aviadores. Они становились владельцами магазинов и даже оптовыми торговцами, составляя конкуренцию местным торговцам в городах. Они проникали в consulados и даже в городские советы, в которых сколачивали партии представителей испанцев с полуострова и группы давления часто с молчаливого согласия официальных лиц. Естественно, местное торговое сообщество испытывало к ним неприязнь, и их вторжение было еще одной причиной напряженных отношений между креолами и испанцами с полуострова.

К этим конкретным обидам как ежедневный неотступный раздражитель добавлялось общественное негодование. Лидеры креольского общества – люди, которые подавали пример общественного поведения всем белым жителям колонии, – были аристократами. Они считали себя духовными, если не прямыми, наследниками конкистадоров. Многие из них были богаты. В своих обширных поместьях среди полурабов-крестьян они обладали неоспоримой отеческой властью. В городах они образовывали сплоченные олигархии, члены которых прекрасно знали друг друга и пользовались уважением городского населения. Они во многом контролировали деятельность местных органов управления либо посредством личного участия, либо косвенно через менее значительных людей, которые находились у них в подчинении. Они использовали свою власть, чтобы сопротивляться нововведениям – «не будить лиха, пока спит тихо». По отношению к своему далекому королю они провозглашали и действительно испытывали традиционную лояльность, формальную лояльность аристократов, основанную на допущении, что король на деле не будет деятельно вредить их интересам и вмешиваться в их образ жизни. Они относились к вице-королям, которые были личными представителями короля и обычно тоже аристократами, с церемонным уважением. Будучи консерваторами, они почитали церковь и судебную власть. К мелким чиновникам в центральном правительстве, с другой стороны, они относились с презрением как к людям, которых можно при необходимости запугать или подкупить, а в остальных случаях просто не обращать на них внимания.

Во второй половине XVIII века аристократы-креолы со все более острой неприязнью замечали вторжение в их Индии возрастающего числа испанцев с полуострова низкого происхождения с небольшим состоянием – трудолюбивых владельцев магазинов, ловких бизнесменов, деятельных назойливых писак в государственных учреждениях, офицеров регулярной армии. Эти люди часто делали себе состояния и обеспечивали быстрое продвижение по службе. Они обладали тщеславием просто потому, что были испанцами из метрополии, и презирали или делали вид, что презирают, колониальное общество. Как бы аристократы-креолы ни недолюбливали таких выскочек, они не могли избежать контактов с ними в обществе. В некоторых обстоятельствах они могли стать неприятно зависимыми от них: например, оборотный капитал владельцев рудников – они обычно были креолами – зависел от купцов-aviadores, многие из которых были испанцами с полуострова. Haciendas, которые часто предлагали в залог для этой цели, часто попадали в руки таких испанцев путем перехода заложенной недвижимости в собственность залогодержателя, вводя своих новых владельцев в круг местного общества землевладельцев. Добившиеся всего в жизни своим трудом, испанцы с полуострова даже осмеливались на брак с дочерьми известных в обществе креольских семей – это была обычная причина возмущенных протестов. Трения были особенно острыми в армии. Размещение подразделений регулярной армии в Индиях после Семилетней войны привело к взаимной ревности между профессиональной армией, офицеры которой были в основном испанцами из метрополии, и милиционной армией с офицерами-креолами. Те креолы, которые получили офицерский чин в регулярной армии, обнаруживали – или думали, что обнаружили, – что их продвижение по службе тормозится и их положение в коллективе принижается офицерами – полуостровными испанцами, которые часто – они так считали – в обществе стояли ниже их на социальной лестнице.

Взрывоопасная смесь зависти и презрения повышала свой градус из-за приобретающей все большую популярность среди богатых креольских семей практики посылать своих сыновей путешествовать по Европе. Этим молодым путешественникам Испания казалась бедной и отсталой страной. Подобно всем жителям колоний, привыкшим опираться на полурабский труд индейцев, они испытывали потрясение при виде белых людей в Испании, радостно выполняющих черную работу, которую в Индиях выполняли индейцы. Как на городских аристократов, на них не производили впечатления старые испанские города с их тесными средневековыми – или мавританскими – лабиринтами улиц. Даже сравнительно современный Мадрид был для них горьким разочарованием – более захудалым и грязным, чем Мехико или Лима, и гораздо более убогим и интеллектуально менее активным, чем Париж или Версаль. Более того, богатые и красивые креолы часто пользовались в Париже и Лондоне таким вниманием со стороны общества, которое если не было полностью бескорыстным, то весьма лестным в противоположность более знакомому им равнодушному приему в Испании.

От неприязни к полуостровным испанцам до открытого отказа от верности Испании был долгий путь, над которым размышляли некоторые креолы перед началом нового века. Благоговение перед королевской властью было глубоко укоренившимся чувством во всех классах общества в Индиях, включая индейцев, – Хорхе Хуан и Антонио Ульоа выразительно подчеркивали это, – и королевское покровительство, распространяемое и министрами, и вице-королями, по-прежнему многое могло предложить верным королю креолам. Более того, разговоры о восстании могли быть крайне опасными (помимо риска быть замеченными официальными лицами с последствиями в виде наказания) в обществе с сильным расслоением по расовой принадлежности. В конце 1770-х – начале 1780-х годов, в то время когда Испания поддерживала восстание в Северной Америке, в вице-королевстве Перу произошел ряд восстаний индейцев. Одно из них, возглавляемое Хосе Габриэлем Кондорканки (1738–1781), взявшим себе инкское имя Тупак Амару, длилось два года и было подавлено с огромным трудом и кровопролитием (армия восставших индейцев достигала около 60 тысяч человек) лишь регулярными войсками. На самом деле Кондорканки был метисом, состоятельным человеком и местным мировым судьей, пользовавшимся доверием. Призывая индейцев к оружию, чтобы выступить против бремени оброка и злоупотреблений системы mita, он провозгласил себя верным подданным – фактически вице-королем – короля Испании и врагом лишь «corregidores, chapetones и сборщиков налогов». Он призывал своих соотечественников, креолов Перу, присоединиться к нему. Естественно, они были так же встревожены ходом событий, как и сами чиновники. Они сыграли свою роль в боевых действиях против Кондорканки и не выразили протеста – после окончания восстания – против устрашающего способа его казни[103].

Однако нити привязанности натягивались, а некоторые начали рваться. За пределами Перу восстание Кондорканки почти не произвело впечатления на креолов. Большинство креолов были абсолютно уверены в своей способности контролировать индейцев. События в других частях мира демонстрировали, что революции не обязательно уничтожают собственность и разрушают общественный порядок. Восстание в североамериканских колониях возглавляли аристократы – земле– и рабовладельцы, процветающие коммерсанты. Когда власть короля и королевских губернаторов была свергнута, эти респектабельные граждане взяли управление в свои руки. Чуть позже Французская революция была более сложной: она обезглавила короля, она сопровождалась сожжением королевского дворца и отдала Париж на недолгое время в руки толпы. Тем не менее, хотя привилегии, связанные с происхождением, во Франции были сокращены, права собственности сохранились и не пострадали, возможно, даже укрепились. Звучные заявления, которые сопровождали эти две революции, а также общественно-политические публикации, им предшествовавшие, – особенно произведения Руссо – обеспечили мыслящим креолам теоретическую базу, средство для того, чтобы дать рациональное объяснение неприязни и ревности к чиновникам, присланным с полуострова, и европейским испанцам вообще. Более поздние события во Франции предложили им даже еще более волнующие и наводящие на размышления модели поведения: Наполеон – первый консул, а затем император Наполеон I в окружении сподвижников-маршалов, опрокидывающий не способную к действиям власть, объединяющий французский народ и ведущий их к беспримерному военному успеху. Эти яркие личности были образцами, которым стремились подражать амбициозные разочарованные креолы.

Со своей стороны, испанское правительство понимало, какие опасности таит пример Франции. В народных волнениях 1780-х годов участвовали не одни только индейцы. Восстание comuneros (борцы за независимость) в Сокорро, Новая Гранада, в 1781 году было восстанием креолов и метисов в провинции, где оставалось мало чистокровных индейцев. В своей основе это был протест против местных налогов, введенных интендантом провинции на оборонительные цели. Однако требования comuneros включали отмену табачной монополии и соблюдение старых законов, отдающих предпочтение местному населению Индий при назначении на все должности, включая самые высокие. Иными словами, бунтовщики протестовали против посягательств полуострова на свои давние права. Местные власти были вынуждены вести переговоры и согласиться на условия comuneros; но так как с мятежниками не обязательно было держать слово, вице-король впоследствии отказался от этого договора, и лидеры восстания были казнены. Эпизоды такого рода, естественно, заставляли представителей власти вице-королевств нервничать и относиться к бунтарским разговорам более серьезно. Модные застольные беседы о правах человека – с виду довольно безвредные в Испании, – распространяясь среди неграмотных и легко приходящих в волнение людей в Индиях, могли действительно быть подстрекательскими. Судебные преследования стали более частыми. Среди их известных жертв был Франсиско де Санта-Крус-и-Эспехо – ученый, литературный критик, основатель Патриотического общества в Кито, редактор первого появившегося там журнала и директор первой публичной библиотеки. Эспехо умер в тюрьме в 1795 году. Он был индейцем-полукровкой незнатного происхождения, и проявления пренебрежения и неуважения в обществе, возможно, вызвали в нем неудовлетворенность колониальными властями. У других недовольных не было таких очевидных оправданий. «В народной среде, – как писал де Токвиль[104], – революция возникает не от отчаяния, а из-за растущих ожиданий». Современник Эспехо Антонио де Нариньо был выдающимся креолом, который при явной поддержке вице-короля сделал себе состояние на полученных дополнительных доходах от своей должности. Он время от времени частным образом занимался книгопечатанием и опубликовал в Санта-Фе-де-Богота перевод французской Декларации прав человека, за что и был предан суду. В суде он защищал себя, приводя цитаты из таких же дерзких памфлетов, опубликованных уважаемыми гражданами – даже чиновниками, – которые остались безнаказанными. Защита была хотя и умелой, но не относящейся к делу; Нариньо был заключен в тюрьму, потому что был заподозрен в подрывных намерениях. Он был отправлен в Испанию, бежал с помощью влиятельных друзей – как и многие ему подобные, он был масоном – и вскоре присоединился к кругу заговорщиков против Испании, находящихся в изгнании. В конечном счете он возвратился в Америку, чтобы присоединиться к восставшим в Санта-Фе-де-Богота в 1812 году.

Карьера Франсиско де Миранды была даже еще более известным примером того, как суровость властей превращала просто недовольных в постоянных врагов. Миранда (1750–1816) был креолом, рожденным в Венесуэле, сыном в состоятельной семье коммерсантов. Он стал офицером регулярной армии и добился быстрого продвижения по службе; в возрасте 24 лет он получил внеочередное звание полковника. В конце Войны за независимость Северной Америки он был отправлен на Ямайку для ведения переговоров об обмене пленных, где оказался вовлеченным в незаконные финансовые сделки и ухудшил свое положение тем, что снабжал власти английской Ямайки незначительной военной информацией. Он был заочно осужден и приговорен к 8 годам тюремного заключения в Оране. Это был суровый приговор, тем более что Миранду привели к этим нарушениям закона знакомые по совместным пирушкам в Кингстоне, имевшие, однако, сомнительную репутацию. Миранда бежал, чтобы не быть взятым под арест. Свои несчастья он приписывал не собственной глупости, а предвзятому мнению испанцев по отношению к нему как креолу. После тщетных попыток восстановить себя в прежних правах он отказался от своей лояльности и стал заговорщиком.

В 1790-х годах многие из таких обиженных и находящихся в изгнании креолов собирались в Париже, Лондоне и Вашингтоне, где образовывали группы заговорщиков и пытались установить контакты с сочувствующими им политиками, чтобы убедить их поддержать революционные десанты в Латинской Америке. В мирное время эти эмигранты – заговорщики-дилетанты – не могли причинить большого вреда власти испанцев. Они могли представлять серьезную угрозу – и стали представлять ее, – как только Испания снова ввязалась в крупную войну. Иностранные государственные деятели, алчущие богатств Индий, не были глухи к тому, что они говорили, и были готовы даже действовать, если подвернется удобный случай.

Глава 18. Восстание креолов

Узам, которые связывают провинции колониальной империи с правительством в метрополии, нелегко дать определение. Зависимость от вооруженных сил метрополии при защите от внешних нападений является одной очевидной и сильной связью, другой – зависимость от производителей и грузоотправителей из метрополии товаров, которые население колоний не может производить самостоятельно или легко получить откуда-нибудь. Если колонии не находятся в опасности нападения и имеют альтернативные источники снабжения, они все еще могут оставаться верными империи благодаря традиционной привязанности к семье, общим языку и культуре и преданности общей для всех королевской власти. Даже когда эта преданность подвергается испытаниям и омрачается, правительство метрополии все еще может изолировать и сдерживать группы недовольных и помешать всеобщему восстанию. Наконец, простая инерция, привычка, административная рутина могут удерживать вместе группы людей, которые утратили это чувство проявляющейся привязанности или единства. Имперское правительство может стать бесполезным, неэффективным и непопулярным в глазах своих подданных в колониях и все же продолжать существовать еще многие годы, но только в том случае, если оно может избежать революции внутри страны и крупных войн с другими странами.

Две европейские державы – Франция и Англия – могли совершать нападения на Индии, наносящие им ущерб. В XVIII веке каждая из них была сильнее на море, чем Испания. В военно-морском и торговом отношениях Англия была более агрессивной и более опасной; но Англия и Франция почти всегда были друг с другом не в ладах, так что Испания обычно могла рассчитывать на помощь Франции – прямую или опосредованную – при защите Индий от нападения англичан. Это не всегда срабатывало, и Испания иногда терпела разгромные поражения. И хотя в начале Французской революции империя все еще была довольно единой, мыслящим креолам было ясно, что Испания не может самостоятельно, без посторонней помощи обеспечить их защиту. То же самое касалось и торговли; испанские грузоотправители в период между Семилетней войной и Французской революцией сумели вернуть себе большую долю торговли с Индиями, но английские товары, когда их можно было достать, оказывались дешевле, чем испанские. Поставки в Индии зависели от Испании только в той степени, в какой испанское правительство, согласно регламенту, могло удерживать иностранных торговцев на расстоянии. В интересах креолов было предоставить иностранным коммерсантам доступ в Индии.

Преданность оценить труднее. Ярко выраженная преданность короне и ее носителю была традиционной среди американских испанцев еще со времен завоевания; она была одной из характерных черт человека благородного происхождения. Разумеется, она не подразумевала беспрекословное подчинение. Более того, это была преданность королю как королю Индий; она не обязательно подразумевала преданность Испании, которая теоретически и по ощущениям была отдельным королевством (или даже группой объединенных королевств), или уважение к испанцам из Испании. Многие креолы недолюбливали и возмущались полуостровными испанцами, чиновниками и бизнесменами, с которыми они входили в контакт. Это не означало, что иностранцы им нравились больше или они предпочли бы власть иностранцев правлению испанцев; это означало, что испанцы для них были иностранцами. Даже верность короне не была всеобщей; как мы уже видели, меньшинство мыслящих креолов под влиянием английской, североамериканской и больше всего французской политических теорий противились имперской власти теоретически; другие строили против нее заговоры из-за проявления неуважения и пренебрежительного равнодушия и несправедливостей – реальных или воображаемых, – которым они подвергались. Однако в целом креолы были искренне верны своему далекому королю, относились к его высокопоставленным представителям со сдержанным уважением и привычно принимали бюрократическую иерархию с ее paperasserie (бумажная волокита). Что чувствовали индейцы и бедные метисы – трудно сказать. Вероятно, они были склонны думать о своем короле, вице-короле и его судьях как о доброжелательных, но недоступных (и поэтому неэффективных) защитниках от местных угнетателей. Как бы то ни было, чувства индейцев мало влияли на ход событий.

В 1796 году испанское правительство под нажимом Франции, возмущенное заносчивостью военно-морских сил англичан на войне и с подозрением относящееся, как всегда, к намерениям Англии в Америке, преодолело свою антипатию к революции и цареубийству и по договору, подписанному в Сан-Идельфонсо, вступило в альянс с республиканской Францией против Англии. Бросив вызов ведущей морской державе мира, оно подвергло преданность своих колоний испытанию, которое было больше, чем она могла выдержать. Тогда никто не мог предвидеть, что французские войны продлятся с короткими перерывами еще 19 лет; во всяком случае, с 1796 по 1814 год. Испания была в большой степени отрезана от Индий. Правительствам вице-королевств приходилось справляться со все более взрывоопасной ситуацией своими силами. Правительство в Испании – когда таковое было – не могло обеспечить ни снабжение, ни защиту, ни эффективное сдерживание.

В 1797 году англичане захватили Тринидад и поручили своему тамошнему губернатору изучить возможность оказания помощи восстаниям в материковых провинциях. Настоятельные просьбы Миранды, который справедливо считал британское могущество на морях самым сильным оружием против Испании в Америке, начали привлекать внимание в Лондоне. В это же самое время английские эскадры, блокировавшие атлантическое побережье Европы от Ла-Манша до Гибралтара, держали испанские корабли запертыми в Средиземном море. Чтобы обеспечить снабжение колоний, испанское правительство было вынуждено указом от 1797 года открыть порты Индий кораблям нейтральных стран. Непосредственными бенефициарами этого указа стали судоходные компании Северной Америки. Товары, ввезенные из Соединенных Штатов в Испанскую Америку в 1796 году, стоили около 400 тысяч долларов. К 1802 году эта цифра перевалила за 8 миллионов. Разрешенный доступ в порты на практике не мог быть ограничен судами лишь нейтральных стран. Любое временное затишье в военных действиях приводило к тому, что в этих портах появлялось все большее число английских кораблей. Контроль Испании за торговлей с Индиями благополучно закончился в 1797 году и никогда уже не был ей возвращен. Указ 1797 года был первым шагом на пути Индий к независимости. Однако несмотря на свою огромную экономическую важность, он не имел немедленных политических или военных последствий. От британского правительства требовались безотлагательные действия, чтобы выполнить те полуобещания, которые его члены, возможно, дали креолам-эмигрантам. Победой Нельсона при Трафальгаре закончилась последняя попытка испанцев в союзе с Францией заново утвердить свою власть в Атлантике[105], она же еще больше ослабила контроль Испании над Индиями. Но помимо захвата Тринидада, до 1806 года англичане не предпринимали против испанцев никаких военных действий.

Вторжение в том же году Попхэма в Буэнос-Айрес было, по сути, традиционной пиратской экспедицией, предпринятой без каких-либо санкций энергичным офицером, которому стало скучно бездействовать на базе в Южной Атлантике. Знакомые эмигранты в Лондоне уверили Попхэма, что его вторжение будет радушно принято жителями Буэнос-Айреса. Город действительно был выраженно поделен между креолами и испанцами – у первых были связи с англичанами, у вторых – с французами; между теми, кто наживался на контрабанде, и теми, кто хотел покончить с ней. У вице-короля Собремонте, талантливого и энергичного офицера, который раньше с отличием служил интендантом Кордовы, не было в распоряжении войск, и он сомневался в желании жителей города оказывать сопротивление. Он поспешно выехал в Кордову – 15 дней пути вглубь материка, – чтобы собрать армию. Его действия, как и действия Попхэма, были традиционными, как в старые добрые времена. Однако и Попхэм, и Собремонте неправильно оценили ситуацию. Креолы Буэнос-Айреса, несмотря на свои давние связи с англичанами, не хотели менять власть испанцев на господство иностранцев и были глубоко оскорблены радостным захватом полномочий Попхэмом. В таких обстоятельствах креолы и полуостровные испанцы, не занимавшие официальных должностей в городе, могли действовать сообща. Junta видных граждан города – cabildo abierto, что-то вроде неформального расширенного городского совета – быстро взяла управление в свои руки, организовала армию из местных жителей и выдворила людей Попхэма из города всего лишь через три месяца после его прибытия. Непосредственным результатом этого стали рост уверенности в своих силах местных жителей – сама корона трусливо подчинилась этому успеху, назначив местного военачальника Линьерса вице-королем, – и открытие Ла-Платы для английской торговли. Население Буэнос-Айреса, возмущавшееся иностранным вторжением, приветствовало чужеземных торговцев. Порт остался открытым для кораблей всех государств с несколькими короткими интервалами с того времени по сегодняшний день.

Высадка Попхэма и столь же неуспешная экспедиция, отправленная в Монтевидео для его поддержки, были психологическим и стратегическим просчетами. Они также были отклонениями от обычной и очевидной политики Британии, которая состояла в том, чтобы не аннексировать территорию, а обеспечить право на торговлю. Если этого можно было добиться от правительства Испании – хорошо, замечательно; если же нет, то Великобритания будет подталкивать Америку к независимости опять же из-за торговли. Такова была цель следующего плана Великобритании, направленного против Индий: собрать в Ирландии армию под командованием Уэлсли[106] для вторжения в Новую Испанию. Торговля с освобожденной благодарной Мексикой – как надеялись англичане – даст им серебро для финансирования войны с Наполеоном. Миранда, вернувшийся в Лондон после неумелой попытки в 1806 году вторгнуться в Венесуэлу и поднять там знамя восстания, надеялся убедить правительство отправить эту армию в другую сторону – в Венесуэлу. Однако от обеих этих возможностей пришлось поспешно отказаться в 1808 году из-за непредвиденного поворота событий в Испании. Наполеон, заподозрив увертливого фаворита Карла IV, Годоя, в неких намерениях, вторгся в Испанию, заставил Карла IV отречься от престола, а очевидного наследника – Фердинанда VII – отказаться от своих прав, и посадил своего собственного брата Жозефа на освободившийся трон. Высшая аристократия и высокопоставленные чиновники в основном признали государственный переворот; при наличии в стране французских армий выбор у них был невелик. Французы быстро оккупировали Мадрид и крупные города на востоке и севере Испании. Однако вскоре последовала реакция. Оскорбленная национальная гордость вызвала неистовые стихийные восстания по всей Испании. И как всегда случалось у испанцев в кризисные времена, на местах возникли разнообразные juntas (хунты) – временные объединения людей, возглавивших эти восстания. Был образован Регентский совет, который должен был управлять страной от имени находящегося в изгнании Фердинанда VII. Главная или государственная Junta – сначала в Аранхуэсе, а затем в Севилье – не без труда установила свое главенство над местными и муниципальными juntas в других уголках Испании. Эта главная хунта какое-то время более или менее удерживала контроль над частью Юго-Западной Испании и разместила свою штаб-квартиру в Кадисе. Большая часть остальной территории страны была оккупирована, хотя никогда полностью не контролировалась французской армией. Так Испания вступила в долгий период беспощадной партизанской войны. Правительство Великобритании, очень желавшее удержать армии Наполеона в Испании и использовать свое собственное могущество на морях, предложило главной хунте союз и помощь. Ценой, которую оно запросило, что вполне предсказуемо, было разрешение торговать с Индиями – привилегия, которая была неотчетливо обещана, впоследствии отнята, но активно использовалась и тогда, и позже. Военные планы против Индий были забыты. Армия Уэлсли (будущего Веллингтона) отправилась в Испанию, чтобы воевать с французами, а Миранде оставалось только вторгнуться в Венесуэлу без поддержки.

Эти события в Испании поставили трудную проблему сохранения преданности в Индиях не только для верных креолов, но и для испанских чиновников. Обязанностями колониальных чиновников, как и всегда, были поддержание общественного порядка и осуществление каждодневных функций управления. Жозеф Бонапарт был де-факто правителем Испании; его можно даже было бы считать правителем де-юре, раз Карл IV при отречении от престола передал свои права на трон Жозефу и повелел своим подданным подчиниться. Распоряжения, исходившие из Мадрида, теперь приходили от имени Жозефа. Интуиция подсказывала большинству чиновников подчиняться распоряжениям, поддерживать механизм управления в рабочем состоянии и надеяться на лучшие времена. При этом они столкнулись с негодованием испаноговорящего населения, как в Индиях, так и в Испании, против самонадеянности французов и с культом – потому что это был именно культ – среди креолов и испанцев, не занимающих официальные должности, «горячо любимого» Фердинанда VII. Этот несимпатичный неотесанный мужлан – представитель королевского дома, столь безжалостно изображенный Гойей, – тогда казался романтичной и трогательной фигурой, принцем, отвергнутым престарелым отцом и отправленным в ссылку иностранцем-узурпатором. Большинство регионов Индий, даже те, целью которых была полная независимость, по политическим соображениям присоединились к хору сочувствующих, поющему о благородной преданности: можно было быть верным изгнанному и не обладающему властью принцу, не принося в жертву свободу. Но если Фердинанд VII был провозглашен королем Индий, то кто должен был управлять империей от его имени? Кто на самом деле должен был отдавать распоряжения? Центральная Junta не пользовалась в Индиях большим уважением. Это была кочующая с места на место тайная организация. В 1810 году она была почти уничтожена французскими войсками. Впоследствии ее постепенное обретение контроля над местными территориями, казалось, произошло только благодаря помощи армии Веллингтона. Ее несколько схоластический либерализм мало помог повысить ее авторитет. Она ввела представительное правление, отменила инквизицию и цензуру, запретила mita, сбор дани с индейцев, продажу должностей и другие злоупотребления, практикуемые с давних времен; она воплотила все эти реформы в официальном документе – знаменитой Конституции 1812 года. С другой стороны, в своем отношении к королевствам Индий она была сторонницей централизации и занимала, как и все Бурбоны, авторитарную позицию, не имея на то традиционного права. Она проявила меньшее понимание американских реалий, чем многие министры Бурбонов, меньше, чем Аранда, и даже меньше, чем Годой, – оба они играли с идеей делегирования власти. Ее попытки привлечь на свою сторону креолов путем представительства в кортесах, были недостаточными и, наверное, неискренними. Интересы ответственных креолов были более практичными, более местными, более насущными. Большинство из них были консерваторами по характеру и в силу обстоятельств. Они желали такого правительства в Испании, которое защитило бы монархию и католическую церковь от вторжения якобинцев и военных карьеристов из Франции, а также оставило их под властью церкви и монархии и предоставило им возможность заниматься своими собственными местными делами. Они были не больше расположены подчиняться распоряжениям главной Junta, чем принять власть Бонапарта. Если империей будут править juntas, аргументировали они, то американские джентльмены вполне могут создать свою собственную junta. Именно это они и начали делать.

Последовавшая неразбериха понятна, только если не забывать о рассредоточенном, мягкотелом характере имперского правления. Каждое вице-королевство было отдельным автономным королевством, каждое генерал-капитанство напрямую взаимодействовало с королевской властью. Правительства провинций мало контактировали друг с другом; на самом деле они зачастую сильно завидовали друг другу. Реформы Карла III путем рационализации границ провинций и приближения их к естественным границам ускорили процесс отделения и отдаления провинций друг от друга. В отсутствие хоть какой-то координирующей власти в Индиях, когда центральное королевское правительство рухнуло, каждое правительство провинций было предоставлено самому себе, чтобы решать свои местные проблемы без консультаций или руководства, и, естественно, эти решения были разными. Более того, в каждой провинции существовало множество разрозненных интересов. Административный аппарат, в котором работали в основном испанцы с полуострова, все больше и больше отдалялся от креольского общества, которым он управлял; и креольскому обществу тоже недоставало координирующих принципов. Это было общество, в котором господствующее положение занимали местные магнаты и существовала личная лояльность. Это было особенно характерно для преимущественно пастушеских регионов. Не случайно эти регионы – Северная Мексика, Венесуэла, Ла-Плата, где из vaqueros (пастухи), llaneros (житель равнины) и gauchos (гаучо – хороший наездник) можно было легко собрать грозную нерегулярную кавалерию и где любой местный босс мог содержать частную армию из верных ему сподвижников, были теми регионами, где в первую очередь распространились идеи о полной независимости. В регионах, где существовало многочисленное население покорных индейских крестьян, тоже, разумеется, господствовали крупные землевладельцы, но их влияние было более консервативным и более полным пиетета к установленному порядку. В пастушеских районах опасности и тяготы выпаса, охоты и забоя скота приучили сельских жителей к постоянной походной жизни. Люди, выросшие в такой жизни, представляли собой превосходный материал для революции или войны. По этим же причинам пастушеские районы были регионами, где горячее всего звучали требования независимости и где острее всего была междоусобная война. Если один местный магнат, или caudillo, выбирал независимость, его сосед и соперник, вероятнее всего, провозглашал себя приверженцем короны. В этих районах свобода была своим собственным палачом.

Между 1808 и 1812 годами почти каждая провинция Индий сотрясалась от революционных движений того или иного рода. В новых вице-королевствах люди с бо́льшим воодушевлением выступали за немедленную независимость, чем в старых вице-королевствах, но в новых среди революционеров была сильнее тенденция ссориться между собой. В каждой провинции на ход событий влияли местные особенности и личности. Не было двух одинаковых. В Буэнос-Айресе Линьерс – французский эмигрант, который когда-то возглавил местное сопротивление англичанам и которого правительство Карла IV признало вице-королем, – в 1809 году был смещен местными жителями – полуостровными испанцами и их сторонниками и заменен другим вице-королем, присланным из Испании главной Junta; но в мае 1810 года, когда весть об успехах Наполеона в борьбе с Регентским советом достигла Буэнос-Айреса, этот вице-король был, в свою очередь, свергнут в ходе креольского переворота и депортирован вместе с судьями audiencia. Сомнительное соглашение среди представителей местной знати – cabildo abierto – привело к созданию местного правительства – временной junta провинций Ла-Платы. И хотя эта junta не отказалась немедленно и официально от верности испанской короне, власть Испании в этом регионе больше никогда уже не была восстановлена.

И хотя эта временная junta была действительно независима от Испании, она была совершенно не способна осуществлять свою власть за пределами окрестностей Буэнос-Айреса. Монтевидео – растущая гавань-соперница, расположенная на другом берегу устья реки, почти автоматически взяла абсолютно противоположный курс и провозгласила верность Регентскому совету. Между двумя портами началась война, которая с перерывами длилась 4 года. Провинции, расположенные вверх по течению реки, были менее лояльны Испании и ненамного лояльнее Буэнос-Айресу. Огромное неуклюжее вице-королевство распалось на рассорившиеся части. Экономические интересы порта и непосредственно прилегающих к нему материковых территорий вступили в конфликт – как впоследствии покажет история Аргентины – с интересами провинций, расположенных далеко от моря. В захудалом маленьком порту Асунсьоне, расположенном в верхнем течении реки, junta провозгласила Парагвай независимым от Испании в 1811 году и от Буэнос-Айреса в 1813 году. В столь же отдаленном, но экономически более значимом регионе, Верхнем Перу, президент и судьи audiencia Чаркаса были заключены в тюрьму и изгнаны из страны в 1809 году. Интендант этой провинции последовал за ними в 1810 году после восстания в Ла-Пасе, и управление в свои руки взяла «защитная хунта», провозгласившая свою верность Фердинанду VII, но фактически независимая. Однако ее независимость просуществовала недолго. Чиновники и коммерсанты Перу так и не простили отделения Верхнего Перу от старого вице-королевства, и вскоре после этого провинция Чаркас была приведена к повиновению вице-королевскими войсками, присланными из Лимы. Несколько экспедиций из Буэнос-Айреса не добились никаких постоянных результатов, но контратаки из Верхнего Перу на Буэнос-Айрес были такими же безуспешными, и возникла тупиковая ситуация. В самом Перу все оставалось относительно спокойно. Вице-король, имея поддержку более консервативных элементов среди местного населения и регулярные войска в своем распоряжении, сумел сохранить свою власть, несмотря на ряд небольших бунтов и заговоров. Вице-король Перу также сумел, хотя и с большим трудом, подавить гораздо более решительные восстания в Чили. Там события следовали по знакомому сценарию: местные собрания знати, juntas, заявляющие о своей независимости и лояльности Фердинанду VII, арест в 1810 году генерал-капитана. Однако ссоры среди лидеров восставших парализовали временное правительство. Колониальное правление было в 1814 году восстановлено. Лидеры бунтовщиков были либо казнены, либо бежали через Анды в Аргентину.

Вице-королевство Новая Гранада, как и Ла-Плата, появилось сравнительно недавно, огромное, с многочисленными внутренними различиями и отсутствием традиционного единства. Не только каждая провинция в Северных Андах действовала в одиночку; каждый город стал сам себе законом. Фактически муниципальные cabildos были единственными авторитетными оставшимися органами власти в провинциях, где интенданты и судьи были заключены в тюрьмы или изгнаны. Для них была характерна традиция местного сепаратизма, и они обычно брали на себя руководство. Соседние города и вожди занимали противоположную позицию и затевали войны. В 1809 году в степенном Кито группа местных магнатов образовала хунту, отправила в тюрьму членов audiencia и провозгласила себя соправителями от имени Фердинанда VII; их быстро сверг вооруженный отряд, присланный из Санта-Фе-де-Боготы вице-королем, и большинство из них были казнены. После этого в Кито все было тихо до 1821 года. Однако в 1810 году восстание произошло в самой Санта-Фе-де-Боготе, и вице-король был изгнан хунтой, которая признала Фердинанда VII, но не Регентский совет. Тукуман пошел по такому же пути, но Пасто поддержал Регентский совет. Санта-Марта, расположенная на побережье, выступила за Регентский совет, а Картахена с крепостью и ее гарнизоном изгнала губернатора и в 1811 году провозгласила себя суверенным и независимым городом-государством и объявила войну Санта-Марте. Болтливый Миранда, который тогда был уже человеком средних лет (р. 1750), и молодой и неутомимый Боливар прибыли в Венесуэлу в 1810 году, чтобы открыто поднять знамя восстания. Каракас провозгласил себя независимым в 1811 году, но прибрежные города Коро и Маракайбо и ковбойский город Ангостура, расположенный на равнине, объявили о своей поддержке Испании и Регентского совета. Последовала ожесточенная гражданская война между соперничающими вождями, в которой Каракас, уже разрушенный землетрясением, которое многие сочли божьей карой за восстание, был захвачен и разграблен бандой самозваных роялистов. Самым памятным событием этой беспорядочной войны был поразительный форсированный марш маленькой армии под предводительством Боливара, который, выйдя из Картахены, временно отвоевал Каракас в 1813 году. Конец этого этапа войны настал в 1814 году с прибытием из Испании генерала Морильо с регулярной армией. В 1815 году Боливар бежал на Ямайку, Миранда умер в тюрьме в Испании годом позже. К 1816 году весь север Южной Америки снова был приведен в повиновение Испании. Многие лидеры восстаний были расстреляны, а испанский вице-король снова воцарился в Санта-Фе-де-Боготе.

В процветающей Новой Испании события приняли иной оборот. Отречение Фердинанда VII от престола[107] поставило перед правительством знакомую дилемму. Audiencia предложила признать новое правительство Испании, cabildo Мехико – сформировать местное правительство и действовать от имени Фердинанда VII. Вице-король, несколько забегая вперед, поддержал cabildo и созвал общий съезд, но прежде, чем съезд состоялся, он сам был арестован по ордеру audiencia при поддержке городской европейской фракции. Главная Junta в Испании прислала ему преемника, который вполне мог бы справиться с восстанием креолов. Однако в тот 1810 год движение креолов за независимость было прервано и отложено до лучших времен восстанием крестьян и шахтеров в интендантстве Гуанахуато под предводительством идеалистически настроенного и, вероятно, немного неуравновешенного священника Идальго[108]. Восстание Идальго было одним из очень немногих истинно народных вспышек недовольства в тот период. Его в большей степени подогревали земельный голод и возмущение против бедности и долгового рабства, нежели желание политической независимости. Грабежи со стороны возбужденных толп индейцев, которые следовали за Идальго, угрожали и собственности, и общественному порядку, а высшее сословие креолов либо оставалось в стороне, либо примкнуло к правительству вице-королевства, как это сделали креолы Перу против Тупака Амару 30 лет назад. Идальго был казнен в 1811 году. Его преемник на посту руководителя восстания, Морелос, продолжал вести партизанские действия с базы в Акапулько до 1815 года, когда тоже был схвачен и расстрелян.

Фрагментарный и местный характер повстанческих правительств, их взаимная ревность, отсутствие у них крепкой общей поддержки сделали возвращение к власти испанцев сравнительно легким, когда в 1814 году с помощью армии Веллингтона Фердинанд VII был возвращен на трон. Реставрация королевской власти лишила всех, за исключением ярых сепаратистов, теоретических оснований для восстаний. Она также освободила значительное число опытных военных для службы в Индиях. К 1816 году колониальная администрация была восстановлена везде, за исключением бассейна реки Ла-Платы, почти в том же виде, в каком она существовала до 1808 года. Ее можно было бы восстановить и там, если бы правительству Испании удалось получить военную помощь, о которой оно просило у других европейских монархов. Однако Великобритания, надежно контролировавшая путь через Атлантику, отказалась и вмешиваться, и дать возможность вмешаться другим. Ресурсов одной Испании было недостаточно, чтобы пытаться подчинить себе Буэнос-Айрес, особенно после того, как лояльный ей Монтевидео в 1814 году капитулировал перед porteňos (портовые жители, жители Буэнос-Айреса). Во всех остальных регионах Индий снова пришли к власти испанские губернаторы. Отряды guerrilleros (партизан), которых не всегда можно было легко отличить от бандитов, продолжали кое-где существовать – в Мексике, больше в Венесуэле, но везде эти неорганизованные группы сдерживались – по крайней мере, какое-то время – армиями вице-королевств. Интересно поразмыслить о том, что могло бы быть достигнуто своевременными уступками. Распад империи фактически уже далеко зашел, несмотря на внешнюю реставрацию имперского единства, и, вероятно, ему невозможно было долго препятствовать; но вооруженное восстание и гражданскую войну можно было бы отсрочить, а возможно, даже избежать. Великобритания, которая категорически противилась вооруженному вмешательству какой бы то ни было европейской державы, была готова поддержать посредничество европейских стран, тем более что герцог Веллингтон был самым приемлемым для всех посредником. Вероятно, мог бы быть найден способ достижения компромисса в управлении Индиями. Испанцы не всегда были бескомпромиссными; Аподака – последний решительный вице-король Новой Испании – показал себя и реалистом, и великодушным человеком. И креолы не всегда были непримиримыми; большинство из них были консерваторами, многие – сентиментально лояльными. До вторжения Бонапарта Годой предлагал создать независимые королевства в Индиях под властью правителей из принцев королевской крови. Многие революционные лидеры не желали ничего лучшего. В 1821 году Итурбиде[109] в Мексике предлагал нечто подобное. Сан-Мартин верил в ценность монархических институтов. Даже поборники независимости в Буэнос-Айресе – Бельграно и Морено – желали примирения с Испанией при условии признания их независимости. Однако Фердинанд VII этого не потерпел бы. Его воцарение на троне означало возврат старого режима, абсолютизма, инквизиции и так далее. И либеральные революционеры, которые в 1820 году принудили его временно и неискренне принять конституционное правление, проявляли не больше сочувствия стремлениям креолов, чем сам Фердинанд VII. Их отношение к американцам было не столько полно желания подавить, сколько равнодушия. В 1820–1823 годах колониальные дела редко были предметом споров или даже обсуждения в прессе. Вице-короли и военачальники в Индиях не получали подкреплений, поставок или даже четких указаний. Однако либеральные министры без колебаний отвергли Кордовский договор Итурбиде. Более того, их радикализм и антиклерикализм глубоко потрясли консерватизм креолов и обратили церковь в Индиях против правительства Испании. Когда в 1823 году Фердинанд VII обрел абсолютную власть в Испании и начал жестокие репрессии, он делал это с помощью ненавистных французов. Ни монархия, ни правительство, ни церковь в Испании не могли тогда ни вести переговоры с недовольными креолами, ни предложить им объединяющий принцип, чтобы вернуть их преданность. Испания должна была либо заново завоевать свои колонии, либо примириться с их потерей.

Таким образом, войны за независимость подразделяются на два четких этапа: с 1808 по 1814 год и с 1816 по 1825 год. Каждый этап сопровождался крупными бунтами в самой Испании с последующей дезорганизацией и утратой боевого духа в армии, морали – у церкви и гражданских служащих за границей. С 1808 до 1814 года история империи была историей распада. Между 1814 и 1816 годами дисциплина и управление из центра в большой мере были возвращены насильно, и в 1816 году правительства вице-королевств снова были грозными и хорошо вооруженными. Последний этап, с 1816 по 1825 год, неизбежно был историей организованного завоевания и гражданской войны. Боливар и Сан-Мартин были главными завоевателями; их конными последователями были льянерос (жители равнин Венесуэлы) и гаучо из региона Ла-Платы. Боливар – креол-аристократ, интеллектуал – смолоду еще до отречения Карла IV был убежден, что стремления жаждущих свободы американцев несовместимы с имперскими характером и традициями Испании. Для него не имело значения, какое правительство правит Испанией; имперские традиции, незнание Америки, отсутствие симпатии к ней казались постоянными. События 1814–1816 годов подтвердили для него взгляды, которых он всегда придерживался, что спасительный лозунг лояльности Фердинанду VII был трусливым притворством. Боливар дал революции интеллектуальное ядро, доктрину, которой у нее не было прежде. Его страстное стремление к независимости выросло не из личного тщеславия или обиды на проявления неуважения лично к нему, а из изучения произведений французских проповедников свободы и разума и из романтического восхищения воображаемыми достоинствами патрицианской Римской республики. Он был доктринером-республиканцем, а также патриотом Венесуэлы и американским революционером. Он привнес в революционный проект мощный личный магнетизм и ораторский дар.

Боливар вернулся в Венесуэлу из своей ссылки в Западные Индии в конце 1816 года. С помощью диктатора Гаити Петиона он собрал своих вооруженных последователей, большое количество оружия и боеприпасов; а голландские купцы в Кюрасао, чуя перемену ветра, предоставили ему транспорт. Его первым значительным успехом был захват речного порта Ангостуры (ныне Сьюдад-Боливар) в нижнем течении Ориноко – бывшего опорного пункта роялистов. Обосновавшись там, он объединил различные партизанские отряды Восточной Венесуэлы в небольшую, но грозную нерегулярную армию, способную бросить вызов профессиональной армии Морильо. Его армию укрепляли и в какой-то степени обучали английские и ирландские солдаты, оставшиеся безработными после заключения мира в Европе. Некоторые из них искали поживы или приключений, другие были воодушевлены идеями борьбы за свободу или ведомы личным преклонением перед Боливаром. Это была армия численностью менее 3 тысяч солдат, которая в 1819 году обошла с фланга армию Морильо, пересекла Восточные Анды по высокогорному и страшно опасному пути и одержала победу в сражении при Бояке. Вице-король уехал в Картахену, а Боливар вошел в Санта-Фе-де-Боготу как «освободитель Новой Гранады».

Прежде чем покинуть Ангостуру, Боливар в своем обращении к конгрессу недавно возникшей и борющейся республики Венесуэла выступил с самым красноречивым манифестом, содержавшим идеи аристократического республиканизма в Америке. Он уверенно писал в Буэнос-Айрес об «американском договоре, объединяющем все наши республики в одно политическое образование, в единое общество с единым лозунгом, призывающим к единству в Южной Америке». Испанское правительство, как мы уже видели, пытавшееся управлять всеми этими вице-королевствами из Мадрида, тщательно следило за тем, чтобы они были обособлены друг от друга. Новый идеал революционного единства – хоть, как оказалось, и недолго просуществовавший – был мощным стимулом для приложения усилий. Все пришло в движение и на юге. Сан-Мартин, профессиональный солдат, прошедший обучение в испанской армии на полуострове и теперь командовавший армией Ла-Платы, понимал, что новые республики не будут в безопасности, пока не будет уничтожена власть вице-короля Перу. Он также понимал, что прямой путь для нападения через Верхнее Перу слишком длинен и труден, но из тупика «северной войны» можно выйти, напав с моря. Внимание Сан-Мартина к материально-техническому обеспечению и деталям было резким контрастом в сравнении с интуитивной отвагой и магнетическими лидерскими качествами Боливара, но оба они возглавляли успешные экспедиции, напоминавшие подвиги конкистадоров. В 1817 году Сан-Мартин повел свою армию через Анды в Чили, где разгромил испанские войска в Майпу и создал еще одну республику. В Чили Сан-Мартин искал средства, чтобы построить флот, который мог перевезти его армию на север вдоль побережья Перу, и нашел организатора и гениального флотоводца в лице Кохрейна. Из всех британских наемников, которые предложили свои мечи испано-американским вождям, Кохрейн, наверное, интересен больше всего. Аристократ с радикальными взглядами, морской офицер, обойденный при продвижении по службе, шотландец, с которым, как он считал, поступили несправедливо английские адмиралы, – его чувства и настроения были очень похожи на чувства и настроения многих видных креолов. Наверное, в Южной Америке он чувствовал себя как дома. На самом деле он обладал слишком беспокойным духом, чтобы долгое время чувствовать себя как дома где бы то ни было. Он обнаружил, что сотрудничать с Сан-Мартином ненамного легче, чем с лордом Гамбьером, но он пригодился Сан-Мартину при нападении на Перу.

Пока Кохрейн и Сан-Мартин собирали свой импровизированный флот в Чили, а Боливар, измотанный армией Морильо, пытался построить республику Гран-Колумбия (Великая Колумбия) из осколков вице-королевства Новая Гранада, способность Испании организовать вторжение снова была парализована революцией, начавшейся в 1820 году. Сильная армия, собранная в Кадисе и предназначенная для отправки в Индии, быстро взбунтовалась. Без надежды на подкрепления и без уверенности в своем центральном правительстве роялисты были обречены. Морильо уехал в Испанию, а его преемник был не соперник Боливару. В 1820 году Сан-Мартин покинул Чили по морю, чтобы получить более богатый приз – Перу. Это старое (с 1544 г.) вице-королевство было теперь между молотом и наковальней: между Сан-Мартином, двигавшимся с побережья, и Боливаром, наступавшим через Колумбию и Кито. Вице-король Хоакин де ла Песуэла (1761–1830) в поисках более подходящего места для обороны отступил в горы. Песуэла приложил максимум усилий к тому, чтобы наладить в своем вице-королевстве оборону. У него было около 23 тысяч солдат, причем многие из них – необстрелянные новобранцы. Он жил в Перу много лет и хорошо знал, с какой злобой местное население относится к испанцам. Подобно проконсулам в рушащихся империях, он пошел на то, чтобы уговорить своих испанских служащих, особенно военных, быть повежливее со своими колониальными коллегами, что лишь заставило их заподозрить его в слабости при подавлении восстания, которое тем временем делало успехи. Большая часть Северного Перу во главе с маркизом Торре Талье – интендантом Трухильо, чиновником-креолом, пользовавшимся доверием, перешла на сторону Сан-Мартина вскоре после его появления там. Целый войсковой батальон, который считался верным вице-королю, тоже перешел на его сторону. В Лиме было много преданных людей или, по крайней мере, людей, которые не желали беспорядков, но ее было трудно оборонять, поэтому вице-король увел свои войска в Sierra после неудачной попытки провести с Сан-Мартином переговоры. Испанские офицеры Песуэлы заставили его подать в отставку и заменили его человеком из своих рядов – профессиональным военным, в котором они были больше уверены. Короне ничего не оставалось, кроме как утвердить этот военный переворот. Новый вице-король Хосе де ла Серна (1770–1832) стал последним вице-королем Перу. Он был талантливым и опытным полководцем, но обстоятельства его назначения были зловещим прецедентом как для Испании, так и Америки. Тем временем Сан-Мартину была предоставлена возможность занять город, провозгласить республику, а себя – «Защитником»; городское население, которое не особенно желало быть освобожденным, по крайней мере аргентинцем, приняло его с угрюмым недоверием.

Когда два лидера повстанцев, Боливар и Сан-Мартин, встретились лицом к лицу и разыграли, фигурально говоря, свою загадочную партию в покер в Гуаякиле, именно Сан-Мартин поверил блефу, поддался на уговоры и уехал в эмиграцию во Францию; и именно Боливар и его командиры стали «защищать» Перу и сражаться с армиями вице-короля и там, и в Боливии. Прошли три года яростного сопротивления и тяжелых боев, прежде чем Сукре одержал победу при Аякучо, а вице-король сдался; но решение вопроса хоть и затянулось, не вызывало сомнений. Только сильные подкрепления могли бы спасти вице-королевство Перу. Французы, которые в 1823 году вернули Фердинанду VII абсолютную власть, могли бы дать такие подкрепления – за деньги; но Великобритания, главенствовавшая на морях и ревностно относившаяся к возможным торговым конкурентам, так как ожидала большой прибыли от торговли с Южной Америкой, по-прежнему не потерпела бы там ничьего вмешательства, кроме Испании. А Испания, дезорганизованная, теперь уже не имела средств осуществить решительное вторжение.

Мексика добилась того же, что и Перу, но, что характерно, другим путем. После казни Морелоса в 1815 году возглавляемые им мятежники раскололись на несколько отрядов, которые продолжали существовать, сочетая революционный пыл с разбоями, и представляли собой настолько серьезную местную проблему, что потребовались регулярные вооруженные силы для их сдерживания. Их главным вожаком был Герреро, который позже стал президентом Мексики. Полководцем, руководившим операциями против Герреро, был выдающийся креол по фамилии Итурбиде, один из тех, кто отвернулся от Испании из-за экстремизма радикального правительства в 1820 году. Есть факты, свидетельствующие о том, что Итурбиде в течение какого-то времени строил планы политического переворота; как бы то ни было, в 1821 году он вместе со своими войсками перешел на сторону Герреро и достиг с ним договоренности на основе знаменитого «Плана Игуала». Этот оригинальный документ предлагал независимую конституционную монархию под властью принца из дома Бурбонов, сохранение католической веры и юридическое равенство всех граждан независимо от расы. Новый вице-король, назначенный радикальным правительством в Испании вместо Аподаки, был вынужден принять этот план, но испанское правительство расторгло это соглашение, и тогда Итурбиде провозгласил себя императором Мексики. Он недолго пробыл на этом посту; в 1823 году он был низложен, а в 1824-м – расстрелян; но независимость, которую он провозгласил, никто никогда серьезно не оспаривал.

Войны за независимость были первыми крупными войнами на суше, которые происходили в Индиях с середины XVI века. Это были гражданские войны со всеми присущими им сложностями и жестокостью и были очень схожи с теми кровопролитными войнами, которые последовали за завоеванием Перу. Армии были маленькими – даже крошечными – по отношению к обширным, пугающим просторам, на которых они действовали. У обеих противоборствующих сторон было некоторое количество дисциплинированных регулярных войск и убежденных добровольцев. Почти все сражавшиеся были американцами. Изначально Морильо привез свои регулярные войска из Испании, но его люди были перебиты, или умерли, или дезертировали, и их заменили местные новобранцы. Лишь несколько сотен полуостровных испанцев сражались при Аякучо. Рядовые солдаты с обеих сторон были в основном незажиточные белые, индейцы, метисы, связанные со своими лидерами полуфеодальным подчинением; одни пришли под нажимом, другие были движимы классовой завистью или надеждой на поживу. Их преданность была ненадежной, что естественно, учитывая то, что платили им далеко не регулярно; часты были бунты и дезертирство. Королевские армии, как можно было ожидать, в этом смысле страдали больше, чем мятежники, особенно ввиду того, что американцам не нравилась официально поддерживаемая дисциплина, которую требовали соблюдать испанские офицеры. Тому, что Сан-Мартин с легкостью занял Лиму, сильно способствовало то, что на его сторону перешел батальон регулярной армии, который Морильо – а он не мог без него обойтись – послал туда для подкрепления армии вице-короля; но вскоре после этого взбунтовался, в свою очередь, республиканский гарнизон в Кальяо, состоявший из аргентинских солдат. Войска были особенно склонны к бунту или дезертирству, когда их призывали служить вдали от дома. Боевой лозунг, который дали им их командиры, был обычно «За родину!», но их патриотизм носил местный характер, а их верность была верностью a la patria chica (малая родина). Они могли драться как тигры, когда ими хорошо командовали, и этот конфликт породил некоторых замечательных командиров. Среди них, особенно на стороне короля, были профессиональные военные, которые воевали, потому что им за это платили, потому что это был их долг; гораздо большее их число с обеих сторон, но особенно на стороне мятежников, были местными вождями. Некоторые, как Боливар, воевали в присущей им интеллектуальной манере и с эмоциональной силой, размахивая, так сказать, саблей в одной руке и «общественным договором» – в другой. Но гораздо больше было тех, которые воевали, как это делали их предшественники сначала во время Конкисты, затем в битвах при Лас-Салинасе (1538) и при Чупасе (1542), чтобы создать свои вице-королевства. Конкистадоры достаточно часто оставляли без внимания желания короля, которого они почитали, но которому не подчинялись. Король, в свою очередь, принимал какие только мог меры к тому, чтобы усмирить своих чересчур могущественных подданных. В середине XVI века король через своих чиновников в целом брал верх. Вице-короли и oidores получили от конкистадоров бразды правления королевствами, которые те завоевали. В начале XIX века преемники конкистадоров взяли свой запоздалый реванш и выставили чиновников вон. Результатом, что вполне предсказуемо, стал хаос. Конкистадоры сражались друг с другом так же ожесточенно, как они сражались с Атауальпой или Манко Инкой. Освободители и их преемники расстреливали или изгоняли друг друга так же легко, как воевали с вице-королями. Боливар, как и Сан-Мартин, избежал убийства, но оба они умерли, будучи отстраненными от власти. Почти каждую страну в Испанской Америке в 1820-х годах раздирали гражданские войны между соперничавшими caudillos. В некоторых из них единственно возможным выходом было отделение от империи; в других – диктатура. Испанская Америка была действительно теперь свободна.

Заключение. Наследие Империи

Имперская Испания находилась в опасной зависимости от Индий. На ее экономику, общественную жизнь, политические действия эта зависимость и являющаяся ее следствием насущная необходимость поддерживать и укреплять административную власть оказывали сильное влияние и видоизменяли их. Отделение большинства провинций Индий от испанской короны при любых обстоятельствах повлекло бы за собой глубокое потрясение для Испании. Сам способ их отделения делал его катастрофой. Каждый этап этого процесса сопровождался ожесточенной разорительной войной. В результате войны на море с Англией в 1797 году Испания утратила реальный контроль за торговлей с Индиями. В результате вторжения французов в саму Испанию административная власть в Индиях была потеряна в 1808 году. На территории полуострова в течение 6 лет шла беспощадная война; это были 6 лет оккупации иностранной армией, находившейся в стране за счет Испании. Испания вышла из этой войны разоренная, ее торговля и промышленность находились в застое. Особенно тяжелая ситуация была на западе и юго-западе страны. Андалусия – колыбель Индий – в XVIII веке утратила свои стабильные лидерские позиции в торговле с Америкой. В XIX веке со своими обширными запущенными поместьями и их безземельными безработными braceros (разнорабочие) она превратилась в проблемный регион Испании, отсталый и депрессивный. В горных районах бедность нашла себе выражение в насилии. Guerrilleros (партизаны) в первом поколении стали бандитами в следующем.

Прибыли от торговли с Индиями и стимулирующее действие американского серебра были нужны как никогда раньше для восстановления разрушенной экономики. Ни авторитет короны, ни сила оружия не могли их вернуть. Рынок Ла-Платы был безвозвратно потерян в 1810 году. В 1818–1820 годах в результате войн Боливара аналогичным образом уплыл из рук Испании, ценный какао и кофейный бизнес в Венесуэле и Колумбии. К 1825 году были окончательно потеряны рудники Перу; а тех, что были в Мексике, Испания лишилась еще раньше, в 1821 году. Потери включали не только политический контроль, налоговую выручку и бо́льшую часть собственности Испании, как государственной, так и частной, – торговля и нематериальные активы тоже были утрачены. Решительное упорство испанской короны при защите своего положения в Индиях и ее долгое нежелание признать новые независимые государства – все это способствовало усилению и продлению взаимной вражды. Между Испанией и Индиями не были установлены дружественные торговые отношения. Обнищавшая Испания мало что могла предложить в плане товаров или рынков своим бывшим колониям, а креолы не были настроены на примирение, помощь или сочувствие. Испания в 1820-х и 1830-х годах была разделенной, униженной и голодной страной. Ее положение – даже напрасные страдания в Карлистских войнах 1833–1840 и 1872–1876 годов – можно было, по крайней мере отчасти, отнести на счет двух бедственных событий – вторжения французов и колониальных восстаний.

Не все территории в Индиях были утрачены, это верно. Оставались еще Большие Антильские острова Куба и Пуэрто-Рико с их торговлей табаком, сахаром и рабами, Филиппины и их столица Манила – оживленный торговый выход на Дальний Восток. Это были больше чем просто осколки империи. В 1825 году Моро де Жонне́ мог еще серьезно сравнивать испанскую империю с колониальными владениями Англии и Франции, указывая, однако, что и Филиппины с Манилой, и Куба имеют больший объем торговли с Великобританией и Соединенными Штатами, чем с Испанией. Ни одно из этих оставшихся колониальных владений в годы, последовавшие непосредственно за 1825 годом, не сделали сколько-нибудь значительного вклада, чтобы облегчить бедственное положение Испании. Торговля с Пуэрто-Рико была очень мала; этот остров всегда ценился больше за свое стратегическое положение, нежели за торговую значимость. Куба тоже, хоть и была относительно процветающей, требовала инициативы и капитала для развития своего потенциального благосостояния, и прошло несколько лет, прежде чем Испания могла ей предложить и то и другое. Трудности были как психологические, так и экономические. В некоторых кругах горечь из-за утраты основных регионов в Индиях быстро сменилась разочарованием в империи в целом и склонностью преуменьшать ценность того, что от нее осталось. Экспедиция в Тампико в 1829 году, посланная с целью заново завоевать Мексику, не привлекла к себе ни поддержки, ни интереса в Испании. Разочарование усиливала существовавшая в то время мода на либеральную экономическую теорию. Канга Аргуэллес – самый выдающийся испанский экономист своего времени, который, что важно, был министром в период неудавшейся конституциональной интерлюдии 1820–1823 годов, утверждал, что испанцы на протяжении более 300 лет посылали в Америку людей, товары, идеи и опыт с огромной выгодой для королевств Индий, что привело к обнищанию Испании. Многие испанцы в прошлом, как мы уже видели, испытывали угрызения совести из-за руководства империей. В каждом веке некоторые открыто утверждали, что Индии были несправедливо получены или что ими управляют деспотически. Однако говорить, что Индии не приносили доход, что цена империи была чрезмерной – это было что-то новое. Согласно таким рассуждениям, меры по развитию Кубы и Пуэрто-Рико должны были принести этим островам больше пользы, чем самой Испании. Вкладывать деньги в колонии – это бросать деньги на ветер. Индии потеряны. Испания, освободившаяся от своего долгого рабства – ответственности за империю, – должна сосредоточиться на планировании своего собственного будущего и развитии своих собственных ресурсов.

Проблема, которая встала перед Испанией, состояла в том, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам в меняющемся мире. Еще более сложные проблемы встали перед бывшими королевствами Индий – проблемы и переустройства, и импровизации. Их реакция на эти проблемы после первого возбуждения от принятия конституций была в высшей степени консервативной. Войны за независимость были в первую очередь политическим переворотом: не свержением общественного строя, а заменой одних правителей другими при сохранении строя. В колониальной империи существовали два основных источника влияния и власти – местный и общий. Местная власть была прерогативой креольской аристократии. Преемники или потомки первых завоевателей и поселенцев осуществляли свою власть через свое владение землей, стадами и рудниками, посредством своего общественного и экономического влияния на людей, проживавших в их поместьях, свой контроль – непосредственный или косвенный – за муниципальным управлением и путем приобретения или наследования благосклонности вице-короля, местных административных должностей. Общая власть была прерогативой короны – средоточия лояльности и стража общественного порядка, осуществляемая через ее постоянных чиновников, светских и церковных, и занимавшаяся законотворчеством для империи в целом. Правительства вице-королей и провинций зависели от короны; они не происходили из местных властных городских структур и haciendas и не были их представителями. Бок о бок существовали две власти, и во времена Габсбургов они в целом уважали прерогативы и сферы влияния друг друга. Во второй половине XVIII века корона, взяв к себе на службу профессиональную регулярную армию и реорганизованную службу гражданских чиновников, ужесточила свой централизованный контроль и усилила свою власть за счет местных магнатов. Старое общество завоевателей в войнах за независимость бурно реагировало против усилившегося контроля и нанесло поражение короне, изгнав королевских чиновников и создав новые независимые органы власти под руководством своих собственных лидеров. В этом аспекте войны за независимость можно рассматривать как восстание реакционной территориальной аристократии против центрального правительства, вводящего новшества и совершенствующего управление.

Это, конечно, была не вся история. Независимость имела также и свои инновационные аспекты. И хотя боевые действия вели в основном местные военные командиры – каждый со своими вооруженными последователями, – общее ведение войны было организовано, а окончательные победы достигнуты с помощью немногочисленной, но влиятельной городской интеллигенции, которая генерировала политические теории, лозунги, обеспечивала необходимые дипломатические и торговые связи, а также бо́льшую часть денег. После войны, когда был утрачен объект лояльности, гражданские служащие – распущены, администрация – ввергнута в хаос, а отдельные местности оказались под властью местных лидеров – земельных магнатов, предводителей пастухов или просто бандитов, эти городские политики направили свое влияние на создание национальных государств современного типа, объединяющих целые вице-королевства, провинции или группы провинций. Некоторые из них – например, Бернардино Ривадавия (1780–1845) в Аргентине, Диего Порталес Паласуэлос (1793–1837) в Чили и, разумеется, сам Симон Боливар – были людьми, обладавшими большими способностями и гибкостью ума. Они пытались создать централизованные правительства в столичных городах, разрабатывали конституции, привнося в Испанскую Америку все современные атрибуты представительных собраний. Они выступали с декларациями, определявшими права граждан, публиковали новые своды законов, явно основанные на принципах скорее Великой французской революции, нежели на старых королевских кодексах. Они стремились – и в этом у них было больше общего с бывшими министрами Бурбонов, чем с их собственными союзниками-caudillo, – разрабатывать идеи «просвещения» в управлении, общественной и религиозной жизни и применять разумные идеи в таких сферах, как развитие экономики и общественной жизни. Естественно, они сталкивались с сопротивлением; история большей части Испанской Америки в первой половине XIX века связана с постоянной, старой как мир борьбой между вводящими новшества и усовершенствования (и собирающими налоги) центральными правительствами, с одной стороны, и консервативным, часто примитивным местным партикуляризмом, с другой. Facundo Сармьенто[110] является классическим выражением этого широко распространенного конфликта.

Центробежные внутренние конфликты и личное соперничество амбициозных лидеров были достаточно сильны, чтобы развалить некоторые крупные территориальные объединения, особенно Великую Колумбию Боливара. Однако некоторые очень большие объединения – провинции бывших вице-королевств Ла-Платы, например, и Новой Испании, которая стала Мексикой, – сплотились; и внутри большинства национальных объединений центростремительная тенденция в конечном счете оказалась сильнее. В большинстве современных испаноамериканских государств форма правления – высокоцентрализованная. Какими бы ни были узаконенные выдумки о местной автономии, города благоденствуют за счет сельской местности, провинциальный капитал захватывает власть и доходы у местных образований, национальные правительства лишают штаты и провинции их независимости и политической силы. Национальные президенты, обладая властью, не сильно отличающейся от власти их предшественников – королей и вице-королей, в отдельных случаях широко осуществляют личную власть, отступая от норм и правил. Это не означает, что центральные правительства всегда могут рассчитывать на то, что им будут подчиняться, что ни одно официальное решение не может быть принято локально, что никакое дискреционное право не может быть осуществлено законно без обращения в центр. В этом отношении Испанская Америка во многом вернулась к модели развития, утвержденной для нее министрами Карла III.

Однако между имперской централизацией конца XVIII века и государственной централизацией конца XIX века прошел длинный промежуток времени. Установление унитарного правления в новых государствах было медленным и зачастую кровопролитным процессом. Пророк независимости Боливар не предвидел этого. На самом деле в своем полном разочарования прощальном слове при отказе от поста президента Великой Колумбии он предсказал будущее, в котором мелкие тираны «всех рас и цветов кожи» будут делить между собой континент. Хаос, сопровождавший первые три или четыре десятилетия независимости, возник не только из-за личного соперничества, местного сопротивления центральной власти, но и из-за неопределенности территориальных границ новых государств. На севере Южной Америки местные симпатии сосредоточились вокруг личностей заместителей Боливара, которые поделили между собой его Великую Колумбию. Объединенные провинции Центральной Америки, образовавшиеся в 1823 году под главенством Гватемалы, распались в 1838 году. В бассейне Ла-Платы споры по поводу государственных границ привели к многолетней войне между правительствами-преемниками. И лишь в 1830-х годах большинство государств, уже просто устав от распрей, все же вернулись в целом к старым колониальным границам – по принципу, неизвестному тогда в международном праве, uti possidetis (поскольку владеете). Территории, которые стали национальными государствами и попытались применить этот принцип при решении споров между собой, были во многих случаях такими большими, что национальные чувства их жителей формировались очень медленно. Старые имперские провинции, разумеется, остро сознавали свое раздельное существование; но ощущение того, что ты отличаешься и, быть может, враждебен людям соседней провинции, не обязательно означает чувство единства и преданности своей провинции. Более того, некоторые государства-преемники включили в свой состав ряд различных провинций, связи с которыми в колониальные времена были условными. Их государственность не была неизбежной, ей нужно было научиться. Действительно, чувство принадлежности к государству во многих странах было следствием, а не причиной эффективного унитарного правления и полностью сформировалось лишь в конце XIX века. Именно тогда исторические книги стали писать для того, чтобы прославить национальное прошлое, поддержать культ национальных героев, а статуи освободителей начали ставить по всему континенту на местах, ранее занятых rollo и quemadero (средневековое религиозное сооружение для сожжения еретиков).

Одной из наиболее трудноразрешимых проблем, вставших перед политическими лидерами 1820-х годов, пытавшихся добиться национального единства и порядка в провинциях, была позиция церкви. Трудности возникли из-за взаимопроникновения церкви и государства в Индиях под властью короны на протяжении трех веков имперского правления. При Габсбургах представители духовенства были незаменимыми представителями королевской власти не только косвенно, посредством их духовного авторитета, но и непосредственно, через их службу в колониальной администрации. Прелаты служили в качестве oidores, губернаторов, советников по делам Индий и даже были вице-королями. Короли династии Бурбонов постепенно отошли от практики использования священнослужителей как гражданских служащих и разными способами пытались ограничить политическую и экономическую власть духовенства. Временами они поступали заметно сурово с некоторыми представителями церкви, особенно с монашескими орденами, доходя в случае с иезуитами до преследований и изгнания. С другой стороны, они в полной мере оценили огромную важность церкви и в плане ее духовной поддержки своей власти в Индиях, и в качестве жизненно важного инструмента поддержания общественного порядка. Духовенство играло соответствующую роль. В конце XVIII века церковь в Индиях за малым исключением была покладистой и почтительной, лишенной рвения, свойственного сторонникам абсолютного авторитета папы римского, больше известной соблюдением внешних приличий, чем силой и интенсивностью своей духовной жизни.

Когда начались первые восстания, большинство высших клириков в Индиях были полуостровными испанцами, и почти все они были людьми, на преданность которых корона могла положиться. На первом этапе революционных волнений освободились несколько епархий, но за исключением провинций в Ла-Плате все эти вакансии были снова заполнены в 1814–1816 годах с подачи королевской власти; а в 1816 году папская энциклика, вышедшая по просьбе короля Испании Фердинанда VII, напомнила духовенству в Америках, что отчасти их обязанность состоит в том, чтобы противодействовать бунтам. Епископы были обязаны публично осуждать новые военные кампании, которые после 1816 года были откровенно направлены против королевской власти Испании. По мере того как восстания делали успехи и возникали революционные правительства, многие епископы покидали свои епархии – или их изгоняли – и возвращались в Испанию. Было несколько исключений. Двое епископов в Колумбии позволили Боливару убедить себя остаться на своих постах, не изменяя своих взглядов на королевскую власть. Однако эту ситуацию запутали революция в Испании в 1820 году, антицерковная политика кортесов и новых министров. Испания и папская власть временно отдалились друг от друга, и многие священнослужители в Америке, раньше преданные испанской короне, отвернулись от нее. Когда в 1823 году Фердинанд VII возвратил себе абсолютную власть и вся мощь Священного союза[111] стала его поддержкой, большая часть Индий была почти потеряна. Тем не менее король по-прежнему полагал, что утраченное положение можно вернуть с помощью церкви. В 1824 году вышла еще одна энциклика в его поддержку, которая лишь спровоцировала бурю протестов в Америке. К этому времени многие епархии были вакантны. Заполнить эти вакансии стало задачей огромной международной важности.

Революционные лидеры остро сознавали опасность недовольства, которое могло возникнуть среди католического населения, отрезанного от католических властей и руководства. Им были отчаянно нужны епископы, но принимать епископов, предложенных Фердинандом VII согласно древним правам, за которые он упорно цеплялся, означало бы проглотить оскорбление независимости и, возможно, поставить под угрозу само существование новых государств. Они заявляли, что их республиканские правительства стали преемниками всех былых королевских прав на своих территориях, включая покровительство церкви. На практике многие из них были готовы принять почти любую формулировку, за исключением права короля предлагать кандидатуры на высшие церковные посты, которая позволит рукополагать епископов. Папские власти, со своей стороны, очень желали дать Америке епископов, чтобы Индии не стали добычей протестантов или кого похуже, но они утверждали, что если короля Испании лишить Patronato, то Patronato вернется к папе римскому. Более того, в политической обстановке 1820-х годов возвести в сан епископов, не выдвинутых на должности Фердинандом VII, означало бы спровоцировать неистовое возмущение и Испании, и ее могущественных союзников. Это стало ясно в 1827 году, когда папа Лев XII огласил имена шестерых кандидатов на посты епископов в Колумбии. Боливар отнесся к действиям папы как к победе своего правительства; Фердинанд VII гневно протестовал, и папа римский был вынужден подтвердить и признать право короля представлять кандидатов на высшие церковные посты на суд общественности, чтобы при назначении епископов «это не происходило по предложению какого-нибудь вождя мятежников». Преемник Льва XII папа Пий VIII не рукоположил в Индиях ни одного епископа, объяснив свой отказ сделать это царящим беспорядком и неминуемым развалом некоторых из новообразованных государств. И только в 1831 году новый папа Григорий XVI рискнул вызвать недовольство Испании, объявив в булле Sollicitudo Ecclesiarum о своем намерении вступить в нормальные церковные отношения с существующими де-факто правительствами, которые продемонстрировали признаки стабильности. В 1831–1840 годах вакансии епископов во всех епархиях были заполнены. Кандидатуры многих новых прелатов были неофициально предложены республиканскими правительствами, но ни в одном случае папа римский официально не признал право на представление кандидатов на высшие церковные посты.

В годы войны и период последовавшей неопределенности низшее духовенство было во многом предоставлено самому себе. Без должного руководства или управления церковь во многих регионах стала дезорганизованной, ее авторитет ослаб, престиж уменьшился. С экономической и социальной сторон она была открыта для нападений из-за своих огромных и явных богатств. С политической точки зрения она внушала подозрения из-за своих былых связей с короной. Тем не менее на церковь не было вольтерьянских нападок, не было официального антиклерикализма, сравнимого с антиклерикализмом испанского правительства в начале 1820-х годов. Отношение политических лидеров новых государств к ней, как и ко многому другому, было консервативным. Только в одну республиканскую конституцию – конституцию Ла-Платы была включена свобода вероисповедания, помимо других прав граждан. Сан-Мартин жил и умер истовым католиком. Даже свободомыслящие лидеры, включая самого Боливара, официально посещали мессы. Некоторые ковбойские предводители были шумно набожными. Факундо Кирога (1788–1835) в Аргентине, очевидно не осознавая иронии, одно время демонстрировал черное знамя с лозунгом «Религия или смерть». Росас (1793–1877) в Аргентине был большим поборником привилегий духовенства до тех пор, пока оно ему повиновалось; то же самое можно сказать и об Итурбиде (1783–1824) и Санта-Ане (1795–1875) в Мексике. Такой новатор и либерал, как Гомес Фариас (1781–1858)[112], с его преждевременными планами секуляризации образования и церковной собственности в Мексике был редким исключением среди политических лидеров до середины века; и даже он лично был набожным человеком. В общем, новые правители хотели уважать и защищать церковь и в то же время ограничивали ее независимую политическую деятельность, контролировали назначения на ее высшие должности, использовали ее в качестве административного инструмента и стража стабильности и общественного порядка. Некоторые наиболее серьезно настроенные лидеры действительно хотели реформировать ее законодательным путем, но даже это не было особенно новым. Взгляды государственных деятелей, таких как, скажем, Ривадавия, на правильные отношения церкви и государства – когда была признана замена испанской короны республиканским правлением – не сильно отличались от взглядов министров Карла III.

В каждом из новых государств церкви было крайне необходимо достигнуть взаимопонимания с этими относительно симпатизирующими ей лидерами из страха, как бы не стало хуже, но по политическим причинам достичь взаимопонимания оказалось чрезвычайно трудно. Былой роялизм высшего духовенства уступил во многих случаях преданности не республике, а папе римскому; и папа был не прочь вновь обрести какую-то власть в Америке, которую он уступил веками раньше. По вполне понятной причине духовенство в Америке было склонно с недоверием относиться к новым правительствам. Республиканство в их понимании ассоциировалось со свободомыслием, секуляризацией, антирелигиозным и антиклерикальным законодательством. Более того, во время войн военачальники время от времени захватывали церковную собственность и облагали доходы церкви налогами, чтобы иметь возможность платить своим войскам. Эти отчаянные меры в мирное время могли стать привычкой. Со своей стороны, правительства не могли оставлять без внимания политическое влияние духовенства. Большинство из них были нестабильны и не внушали большого доверия. Партийные разногласия имели тенденцию формироваться вокруг вопросов, связанных с политикой в отношении религии. Любое заявление по религиозному – или, по общему мнению, религиозному – вопросу могло дать повод политическим противникам организовать народную демонстрацию. Настроения самого духовенства, финансируемые огромными пожертвованиями и выражаемые с сотен кафедр проповедников, могли создать или разрушить правительство. Политики обнаружили, что для принятия даже незначительных и совершенно разумных мер они должны либо умиротворить священнослужителей, либо запугать их; а церковнослужители обнаружили, что сотрудничество с правительством сегодня может повлечь за собой опасное недовольство завтра. Когда в более поздние годы испаноязычные американские правительства вместе с западноевропейскими государствами начали брать на себя многие общественные функции – образование, регистрацию рождений, браков и смертей, заботу о больных и обездоленных, – которые раньше осуществляла церковь, и попытались уменьшить давление религиозного принуждения на своих граждан, отменить всеобщие церковные налоги, такие как десятина, или ограничить количество собственности во владении юридического лица без права отчуждения, они почти повсеместно столкнулись с активным и сильным сопротивлением в рамках отношений, которые были все еще нестабильными и неопределенными. В политике испаноязычных американских республик в этом вопросе и их законодательстве, определяющем отношения между церковью и государством, в ходе XIX и XX веков стали проявляться заметные и растущие расхождения. В некоторых странах – Аргентине, Колумбии, Перу – успешно восстановились отношения, похожие на отношения в колониальные времена, но с определенными изменениями. В других странах, таких как Чили и Уругвай, связь между церковью и государством была законодательно отменена. А в некоторых странах, среди которых Мексика является ярким примером, церковь была не только отделена от государства, но и стала объектом пристального наблюдения, временами доходящего до преследования. В XIX веке ни одно правительство не было достаточно сильным, чтобы игнорировать эту проблему, оставить ее решение для индивидуального выбора как свободу совести. В каждой стране духовенство считало своим долгом – а во многих регионах делает это и по сей день – направлять своих прихожан при принятии политических решений. В каждой стране политики считали – и во многих странах до сих пор считают, – что в какой-то степени контроль за делами церкви необходим для поддержания власти правительства. Религиозная и политическая власть были слишком тесно переплетены за три века имперского правления, чтобы быть быстро или безболезненно разделенными.

В области гражданской администрации аналогично национальные правительства Испанской Америки проявляли – а многие из них и по сей день проявляют – характерные черты, унаследованные от колониального прошлого, но усилившиеся и обострившиеся в борьбе за установление эффективного унитарного государства. Колониальные корни этого явления сравнительно современны и существуют лишь с середины XVIII века. Карл III и его преемники создали в Индиях и регулярную, и ополченческую армии, широко использовали офицеров в управлении колониями, увеличили и расширили привилегии военных. Профессиональная преданность, королевская власть и преобладание офицеров с полуострова в профессиональных вооруженных силах, однако, соединились вместе, чтобы помешать армии в Индиях стать чем-то таким, что отдаленно напоминало бы преторианскую гвардию, до самых последних лет имперского правления. Итурбиде, как офицер, был первым примером военного профессионала, перешедшего в лагерь противника и использовавшего армию для своего прихода к власти. Более приемлемым, но не менее зловещим примером на будущее был пример того, как военный стал королем; его подали офицеры, сделавшие де ла Серну вице-королем Перу. У этого примера очень скоро появились последователи; первые два президента новорожденной республики Перу были смещены с их поста собственными генералами. Возникнув, эта привычка быстро развивалась. В войнах за независимость многие – быть может, большинство – офицеры-креолы становились на сторону восставших, многие политики-креолы в силу сложившихся обстоятельств взяли в руки оружие. Недавно обретшие независимость государства управлялись людьми, которые если и не были профессиональными солдатами, то имели значительный военный опыт. Воцарение всеобщего беспорядка требовало существования армий. Политики, которые также были и генералами, имели больше шансов выжить, чем гражданские лица, при условии, что армия получала хорошее жалованье и была довольна. Однако служащие в армии солдаты, ставшие политическими партнерами, быстро приобретали свои собственные политические взгляды и характерное нетерпение вместе с политической неумелостью. Обязанность повиноваться конкретному монарху исчезла; идея верности безличной, абстрактной республике и повиновения тем, кто на тот момент входил в ее правительство, укоренялась медленно. Таким образом, сама армия во многих испаноязычных американских государствах стала ядром действенной власти. Ее стали считать – или она сама себя таковым считала – стражем государственной целостности и государственных интересов как во внутренних делах, как и в обороне. Эта традиция вместе со связанными с ней привилегиями сохранилась. В некоторых государствах действительно – например, в Мексике, Чили и Уругвае – гражданское правительство совсем недавно успешно осуществляло свою власть над вооруженными силами. Во многих других странах военные по-прежнему, как правило, занимают высокие гражданские и административные должности; вооруженные силы постоянно вмешиваются в политическую жизнь страны либо в качестве организованных закулисных групп давления, либо как открытые участники государственных переворотов; и ни один гражданский политик не может позволить себе действовать, открыто не считаясь с желаниями генералитета.

Вмешательство военных в политическую жизнь обычно принимает форму прямого давления на центральное правительство и влияет на жизнь провинциальных и местных центров лишь косвенным образом. Степень, в которой воля центрального правительства может стать эффективной в провинциях и местечках, зависит от деятельности другого института – если такое официальное слово можно применить к такому неофициальному явлению, чрезвычайно характерному для Испанской Америки и глубоко укоренившемуся в колониях. Это явление носит название caudillismo или caciquismo, означающее организацию политической жизни местными «боссами», власть и влияние которых проистекают из личного доминирующего влияния, семейных или региональных связей. В большинстве стран это сосредоточение официальной власти в центре, слабость законно созданных провинциальных и местных органов власти оставляют широкое поле деятельности для таких людей. В реальности эффективность центрального правительства может зависеть от характера сделки, которую оно может заключить с теми, кто обладает влиянием и властью на местах, в то время как авторитет cacique (вождя) может быть усилен «блатом», который он может использовать в столице. Эти неявные сделки между официальной властью и реальными местными боссами начались с самого начала правления испанцев в Америках. В годы, прошедшие сразу же после завоевания, как мы уже видели, колониальным обществом правили самозваные предводители, каждый со своим отрядом вооруженных приспешников, которые ждали от него руководства и средств к существованию. Корона пыталась помешать этим предводителям стать постоянными правителями, и в целом это ей удалось. С другой стороны, хотя колониальные губернаторы и вице-короли, которых корона сама назначила, часто оказывались алчными и бесчеловечными, они не могли легко стать caudillos, потому что срок их пребывания на своих должностях был коротким и корона могла в значительной степени призвать их к ответу. Административные реформы конца XVIII века еще больше усилили контроль центрального правительства над своими высшими чиновниками и ограничили власть отдельных магнатов в политической – но, надо сказать, не в экономической или общественной – жизни. Однако войны за независимость и разрастание сколоченных частным порядком отрядов, которое они спровоцировали, вдохнули в caudillismo новую жизнь и создали такое положение дел, которое сильно напоминало период после завоевания. Новым правительствам пришлось договариваться с предводителями, обладавшими властью на местах, многие из которых имели вооруженных сподвижников. Факундо Кирога в Аргентине, Сантьяго Видаурри на севере Мексики были слишком сильны, чтобы не обращать на них внимания. Caudillos были на самом деле настолько влиятельными, что могли потребовать официального признания себя в качестве губернаторов штатов и провинций, чего никогда не потерпела бы испанская корона. Caudillismo внедрилось в структуру самой формы правления. Ближе к современному периоду более сильные правительства настаивали на том, чтобы губернаторы провинций и другие влиятельные официальные лица были избираемы или официально назначаемы, и пытались, как и испанская корона раньше, отделить административные должности от личной власти; и все же cacique остается незаменимой движущей силой управления. Он может быть всего лишь умелым партийным организатором с хорошими связями на местах, а может – крупным землевладельцем, контролирующим полукрепостных крестьян, ростовщиком или – в крайнем случае – руководителем местной банды или группы террористов. Везде в Испанской Америке это человек, с которым нужно считаться.

Другая характерная черта формы правления испаноязычных американских государств, корни которой уходят далеко в колониальное прошлое, – это явление, которому, возможно, лучше всего подойдет название «пассивная администрация». Предполагается, что гражданин, который хочет вести тот или иной государственный легальный бизнес, должен подчиняться жестким правилам, касающимся выпуска лицензий и выдачи разрешений, и предоставить подробную информацию в официальной форме. От многочисленных мелких чиновников, занимающихся такими делами, никто не ожидает, что они будут оказывать активную помощь; они находятся на своих местах для того, чтобы настаивать на соблюдении всех положенных правил. Эта идея, в сущности, чужда методической процедуре, согласно которой правительство само следит за тем, что, как только заявление зарегистрировано, все дальнейшие шаги следуют автоматически в рамках согласованной ответственности его чиновников. Клиент действует по своей инициативе на каждом этапе. Он сам отвечает за то, чтобы отнести свои документы от одного рабочего стола к другому и из одной конторы в другую, и за то, чтобы собрать у незаинтересованных чиновников все необходимые печати и подписи для завершения своего дела. Здесь колониальный прецедент очевиден. Испанская корона, с глубоким недоверием относившаяся к своим далеким подданным, требовала подробную информацию обо всей их общественной деятельности и создала замысловатую бюрократическую систему документооборота и разрешила покупать большинство мелких должностей и некоторые крупные должности в этой системе. Такие должности считались не столько ответственными государственными постами, сколько собственностью, капиталовложением, которое должно было приносить доход в виде комиссионных вознаграждений. Эта система продажи должностей, хоть и была сильно ограничена при последних Бурбонах, продлилась почти до конца колониальной эры, и отношение к мелким должностям, которое она поощряла, пережило переход к независимости фактически без изменений. Ее значение в повседневной жизни имеет тенденцию к усилению из-за растущего числа точек соприкосновения между государством и отдельным гражданином. Современные латиноамериканские государства действительно не предлагают мелкие должности на продажу, но большинство из них платят своим мелким чиновникам очень низкое жалованье, если вообще платят. Они не требуют и не могут требовать от них высокого уровня государственной службы, отсюда и важность посредничества: нотариуса как лица, удостоверяющего честность и надежность; адвоката с его знанием формальностей и процедур; «решателя проблем», занимающегося устройством разных дел. Отсюда также берет начало и система разнообразных выплат, известная под образным названием mordida (взятка). Стандартное комиссионное вознаграждение за документ дает заявителю всего лишь право получить его в рабочее время чиновника. За дополнительную помощь и совет, за более быстрое обслуживание он должен заплатить дополнительно. Mordida может включать все, что угодно: от денежного вознаграждения за необычную услужливость со стороны чиновника до прямой взятки за потворство противозаконным действиям.

Как в своей политической и административной деятельности, так и в экономической независимые государства и народы Испанской Америки были склонны после беспорядков, сопровождающих войны за независимость, возвращаться к колониальной практике во многих отношениях, иногда даже к практике, имевшей место до XVIII века. Войны за независимость неизбежно причиняли ущерб, особенно в регионах с развитым плантационным хозяйством, путем разрушения или запустения. Независимость принесла с собой новые экономические трудности, особенно для зарождающейся промышленности. Новые правители поспешили последовать новейшей моде – экономическому либерализму. Результатами были обнищание, а во многих местах и исчезновение хорошо развитого класса ремесленников и резкий спад местной промышленности, особенно в кораблестроении, производстве текстиля и металлических товаров. В XVIII веке ремесленники-производители в Индиях в значительной степени были защищены испанской торговой монополией, хотя и неполной. В первые десятилетия XIX века война между государствами сама по себе в какой-то мере обеспечивала им защиту. После обретения независимости у них не стало никакой защиты. Более того, среди них было много испанцев с полуострова, которые после обретения независимости уехали или были высланы. Те, которые остались, не могли конкурировать с потоком дешевого английского импорта. Таким образом, единственный класс креольского общества, который мог бы постепенно приобрести привычку делать сбережения и стать постоянным источником капитала, был почти совершенно уничтожен. В то же время ресурсы рабочих рук в некоторых районах, особенно на карибском побережье, сократились из-за запрета английской работорговли, а также дипломатических и морских мер, принятых Великобританией с целью помешать работорговле под другими флагами. Помимо нехватки капитала и рабочих рук неопределенность, последовавшая за войнами за независимость, сама по себе не поощряла капиталовложения в промышленные предприятия или даже в более выгодные формы плантационного сельского хозяйства. Знакомые экономические черты, характерные для креольского общества, – его интерес к нединамичным капиталовложениям в землю и скот, пристрастие к бросающимся в глаза расходам, бо́льшая заинтересованность в комиссионных вознаграждениях, ренте и жалованью, нежели в коммерческих или промышленных прибылях – приобрели особое значение и сохранились навсегда. Жадный спрос на промышленные товары можно было удовлетворить, только сосредоточившись на производстве и экспорте немногих товаров первостепенной важности, так что «колониальный» характер латиноамериканской экономики тоже сохранился навсегда – во многих странах и по сей день. Как следствие появилась тенденция: богатые землевладельцы стали богатеть, а безземельная беднота – нищать.

Относительно жесткая система общественных классов была характерна для Испанской Америки с самого завоевания и являлась на самом деле его неизбежным следствием. Всякий раз, когда технологически более развитая или более воинственная общность людей завоевывает менее сильную и становится правящей, появляются кастовые различия. Эти различия в Индиях акцентировались сплоченным, интровертированным характером индейских общин и образованием в позднесредневековом католицизме, который конкистадоры принесли с собой, общества, в котором каждая группа имела свою особую социальную и экономическую функцию. Королевская власть и суды пытались ограничить открытое угнетение одной группы другой группой, но существенно не меняли классовую структуру общества, которая просуществовала почти без изменений века имперского правления. После обретения независимости деятельность республиканской законодательной власти по отмене титулов знати указывала скорее на враждебное отношение к короне, нежели на какие-то эгалитарные устремления. Помимо этих поверхностных изменений, процесс обретения независимости практически ничего не сделал для изменения классовой структуры общества, а даже укрепил ее, отняв внешне власть у королевских судов и затормозив развитие промышленного и торгового среднего класса. Лишь недавно эта структура начала серьезно растягиваться благодаря безличности развивающихся промышленных экономик.

Жесткость классовой структуры в большинстве регионов Индий помогла сохранить удивительную культурную однородность на ее территориях. Испанские иммигранты на протяжении трех веков селились в Индиях, сознавая свое расовое и общественное превосходство. Они приезжали изо всех уголков Испании, но в процессе миграции и поселения они были склонны забывать о различиях своего провинциального происхождения. Их совместная культура стала более обобщенной и упрощенной «испанской», их общий язык – кастильский диалект с андалусийскими модификациями; по настоящее время разговорный испанский язык сравнительно мало варьирует, по крайней мере среди образованных людей, а письменный испанский в регионах Латинской Америки вообще практически неизменен. Их религией был традиционный испанский католицизм, но опять-таки в обобщенной и упрощенной форме. Они сохранили основы христианского учения, культ Девы Марии как символ преданности, главные церковные праздники и связанные с ними обряды (которые, естественно, были средством обучения индейцев христианской вере). Они построили изумительные церкви и сохранили все великолепие главных церемоний. С другой стороны, они не взяли с собой в Индии многочисленные местные культы и праздники – часть из них, несомненно, дохристианского происхождения, – которые существовали и по сей день существуют в Испании. В общественную жизнь они привнесли склонность к городской жизни, но при организации городского управления в Индиях они взяли на вооружение относительно простую формулу, забыв о сложности муниципальных fueros (привилегии, пожалованные королем) в Испании. Даже физический облик городов, как мы уже видели, имел в себе элементы одной общей модели, которая, возможно, отражала существовавшую на тот момент в Испании градостроительную теорию и реально отражала – при Филиппе II – испанское законодательство, но не уникальное разнообразие реальных испанских городов. Аналогичный процесс отбора и упрощения затронул передачу инструментов и технологий. Простой пример: в Испании существовали и существуют в настоящее время много видов плугов, но только один – андалусийский arado dental достиг Америки и распространился на территории Индий как его общий вид. То же самое произошло и с повозками и фургонами, шорными изделиями и конской сбруей, способами охоты и рыбной ловли, приемами ведения сельского хозяйства и выпаса скота, а также традициями и суевериями, с ними связанными.

К началу войн за независимость вся Испанская Америка от Северной Мексики до юга Аргентины и Чили несла на себе одну общую культурную печать. Общее наследие признавалось, несмотря на все различия во мнениях, вызванные местными предпочтениями при выборе объекта лояльности, личную зависть и враждебность провинций друг к другу. И хотя вслед за отделением от Испании возникли несколько независимых государств – каждое со своими географическими, экономическими и общественными особенностями, местными традициями и историей, – наднациональное сходство было настолько выраженным, что в антропологическом аспекте все страны вместе составляли и в высокой степени все еще составляют одно единое культурное пространство. Культурные различия между современными латиноамериканскими государствами – по крайней мере, среди представителей европейских и европеизированных слоев общества – берут начало больше в иммиграции в некоторые страны в XIX веке неиспанцев, нежели в приобретении политической независимости.

Культурная однородность, однако, была характерна только для европейцев и европеизированных индивидов. Именно в этом смысле жесткость классовой структуры помогла ее сохранить. Среди местных, или в основном местных, слоев общества, – если обобщать, то среди самых бедных, наименее влиятельных и наименее мобильных слоев населения, – разнообразие, как можно было ожидать, было выражено гораздо сильнее. Завоевание, власть чужеземцев и сокращение численности населения уничтожили богатую и разнообразную туземную культуру, но не всю; и хотя иберийская культура была предложена ей на замену в общей, упрощенной форме, способ и степень ее принятия были далеко не одинаковые. Подобно тому как испанские иммигранты сознательно или нет выбирали из огромного разнообразия обычаев и технологий ограниченное их количество, подходящее для передачи их Индиям, так и завоеванные индейцы делали свой собственный выбор из всего переданного им, чтобы перенять и применять это в обиходе. Конечно, отбор в этом контексте не обязательно подразумевает свободный выбор. Испанцы навязывали, зачастую с большой жестокостью, местное административное устройство, которое считали самым удобным для эксплуатации труда индейцев и их способности платить подати. Всеми имевшимися в их распоряжении средствами они навязывали индейцам христианские обряды. Более того, на смену миссионерской деятельности XVI–XVII веков в конце XVIII века пришло энергичное и решительное экономическое и техническое обращение в христианство. Тем не менее еще оставался широкий круг европейских культурных черт, особенно в областях, где интересы испанских поселенцев не были напрямую затронуты, которые индейцы могли копировать, насколько позволяли им их средства, или отвергать их.

Некоторые испанские обычаи и технологии индейцы принимали охотно, потому, что они были подходящими или удобными. В религиозной жизни культы Девы Марии и святых были очень притягательны для многих индейцев, возможно, потому, что их можно было грубо приравнять к культам местных богов. Многие святые места, связанные с чудесными явлениями в колониальные времена, в настоящее время являются глубоко почитаемыми святынями. В экономической жизни сельскохозяйственные орудия труда и технологии, используемые во многих преимущественно индейских общинах в настоящее время, давно уже больше характерны для Испании, чем для аборигенов Америки. Быки Старого Света тянут средиземноморские плуги во многих ее регионах даже для подготовки почвы под кукурузу. Аналогичным образом при строительстве домов, хотя глинобитная стена является в такой же мере индейским достижением, в какой и испанским, повсеместно встречающиеся крыши из красной черепицы появились здесь благодаря испанцам. Рыбная ловля – это многовековое занятие индейцев, но рыбак, ловящий рыбу в океане или с берега озера, будь он индейцем или метисом, вытягивает свой улов в сети иберийского типа, а рыбак, ловящий рыбу на крючок, использует знакомые на полуострове рыболовные лески.

Некоторые испанские реалии внедрялись в обиход медленно и неохотно, под сильным нажимом завоевателей, но укоренились во многих индейских общинах и существуют и в наши дни. Примером является cabildo – испанский вариант муниципального управления с его alcaldes и regidores, избираемыми на короткий срок и подотчетными назначенному gobernador. Индейские regimientos, в отличие от испанских, так и не стали собственническими. Организация cabildo противоречила индейским представлениям о пожизненном сроке пребывания в должности и о правах правящей династии, но во многих местах она преобладала. Более простой и обыденный пример можно найти, наверное, в замене традиционной набедренной повязки индейского мужчины на брюки, на которой решительно настаивало испанское духовенство, предположительно в интересах соблюдения приличий.

Многие испанские обычаи индейцы считали недоступными для себя, или же они отвергали их как нежелательные. Многие индейские обычаи были забыты, другие – более или менее эффективно запрещены испанскими властями. Особый интерес привлекают немногие индейские обычаи, которые на самом деле получили большее распространение в результате завоевания. Самым важным из них было использование опьяняющих напитков и наркотиков. Питье чичи и жевание коки в Андах, питье пульке в Мексике были известны и до завоевания, но их применение было ограниченно, в какой-то степени являлось ритуалом и находилось под контролем. При колониальных властях традиционные способы контроля ослабли, и опьянение стало для многих индейских крестьян самым простым способом временно забыть о трудностях их повседневной жизни. В Мексике многие испанские haciendas эксплуатировали спрос на пульке, так как агава, из которой делали этот напиток, давала приносящий прибыль урожай на земле, слишком бедной или слишком истощенной для производства зерновых. Попытки государства и церкви препятствовать пьянству и контролировать розничную торговлю опьяняющих напитков были почти совершенно неэффективными. Пьянство остается главной социальной проблемой во многих регионах Латинской Америки и по сей день.

Модель принятия, отказа или модификации культуры в индейских общинах была весьма разнообразной. Некоторые группы индейцев жили в слишком отдаленных регионах, чтобы подвергаться сильному влиянию испанцев, были слишком примитивными, чтобы адаптироваться, или слишком незначительными, чтобы их принуждать к этому. Некоторые из них, такие как арауканы на юге Чили, встречали любое испанское влияние враждебным и упорным отказом; некоторые – тараски из Мичоакана, например, – хотя и упорно держались за многие свои обычаи, отнеслись к выбору предложенных испанцами новшеств разборчиво и разумно. Даже в густонаселенных районах, где воздействие испанцев было наиболее сильным, алгоритм выбора сильно варьировал. Так как в этих регионах завоевание уничтожило разнообразные «имперские» структуры и более или менее нетронутыми остались лишь местные городские и деревенские общины, этот алгоритм менялся не просто от провинции к провинции, а почти от деревни к деревне. Степень принятия испанского языка, в частности, в разных местах была разной. На протяжении колониального периода провозглашенная государственная политика требовала, чтобы индейцев обучали испанскому языку. В некоторых местах, таких как районы Центральной Мексики, где контакты с испанцами были сравнительно тесными, значительное число индейцев – это были в основном, как можно предположить, principales, или видные жители индейских городов, а также те, кто искал работу на haciendas или в испанских городах, – учили испанский язык, но очень немногие отказались от своего родного языка. В Перу испанский язык был распространен гораздо меньше. Даже в Центральной Мексике на протяжении всего колониального периода юридические документы для индейцев профессиональные клерки-индейцы продолжали составлять на языке науатль. Испанские суды и все колониальные власти, находившиеся в контакте с местным индейским обществом, всегда нуждались в услугах переводчиков. Очень редко в конце колониального периода свидетели-индейцы давали показания под присягой полностью на испанском языке. Во многих местах существовало упорное пассивное неприятие использования испанского языка. Свидетели, о которых было известно, что они понимают испанский, отрицали его знание и настаивали на даче показаний через переводчиков. Продолжение существования индейских языков, естественно, способствовало сохранению индейских обычаев и их разнообразия. Обычаи, которые испанцы активно не одобряли, просто уходили «в подполье» и появлялись вновь, когда нажим властей ослабевал. Многие сохранились до наших дней.

Общественное, экономическое и политическое разнообразие государств современной Испанской Америки, таким образом, проистекает не только из различий географических условий и ресурсов и не только из разнообразия иммигрантов – испанских и неиспанских, которые прибыли в них из Европы. Оно отражает также разнообразие коренных народов и различия в прошлом от страны к стране при взаимодействии индейской и испанской культур. В большинстве регионов модель взаимодействия была определена раз и навсегда в первые дни колонизации и сравнительно мало изменилась в колониальный период. Конечно, некоторые ее черты были общими для всех провинций. Положение в обществе индейского крестьянина по отношению к обществу креолов было почти везде подчиненное. Политическая независимость сама по себе очень мало повлияла на его положение. Верно, что в начале XIX века лишение свободы рабочих на текстильных и других фабриках, чтобы препятствовать их побегам (давняя практика, неоднократно и безрезультатно запрещаемая), наконец, кануло в Лету. Регентский совет в 1810 году официально запретил все оставшиеся пережитки mita и отменил подати – этот ущемляющий права налог, который платили индейцы, и только они со времен первых завоеваний, да и раньше. В принципе это были основные изменения. На практике они были относительно несущественными, потому что бедность, долговое рабство и неофициальное запугивание были более эффективными средствами держать индейцев в подчинении. Это было общее. Существенные различия были в характере, численности населения индейских общин и интенсивности их контактов с остальным обществом.

Аргентина является примером страны, где индейское влияние минимально. На протяжении ее существования оно ограничено провинциями, находящимися в верховьях рек. Пампа была заселена поздно. Там до середины XIX века выживали первобытные и непокорные сообщества индейцев, почти незатронутые испанским влиянием. Они подверглись преследованиям, как равнинные индейцы Северной Америки, и выжили немногие. Боливия и Парагвай – преимущественно индейские страны. Не считая небольшого, главным образом городского класса людей интеллектуального труда и собственников, испанское влияние тонкое, как кожа. В меньшей степени это верно для Гватемалы. В процветающем Перу бок о бок существуют два общества. Общество с давно укоренившейся испанской культурой обладает политической властью, лидерскими позициями в обществе и богатством. Пришедшее в упадок, но многочисленное индейское общество, лишь поверхностно испанизированное и в значительной степени географически удаленное, существует на периферии национальной жизни. В Мексике с первых дней завоевания взаимодействие было более тесным. Испанцы управляли, обращали в свою веру, эксплуатировали; индейцы терпели. И хотя они плохо понимали друг друга, эти два общества всегда находились в тесном контакте. Мексика – единственная крупная испаноамериканская страна, где индейские или отчасти индейские лидеры сыграли какую-то значительную роль в войнах за независимость. В современной Мексике существует смешанное общество, в котором численно преобладают люди смешанного происхождения. Из всех испаноамериканских стран она единственная, в которой индейская составляющая открыто признана и пользуется уважением как жизненно важный компонент сложного национального характера. Войны за независимость в Мексике, как и везде, оставили политическую, экономическую и социальную власть в руках наследников конкистадоров, но в ходе последующих переворотов было по крайней мере потребовано возмещение убытков для наследников тех, кто был завоеван. В управлении современным мексиканским обществом была сделана серьезная попытка возродить общественные и культурные модели, которые существовали – или считается, что они существовали, – до прибытия конкистадоров.

Существующее разнообразие народов, естественно, находит выражение в различном отношении к прошлому, и указание на национальные чувства к своему собственному прошлому обычно можно найти в мемориальных скульптурах. В Буэнос-Айресе и во многих городах Аргентины фигура Сан-Мартина возвышается над широкой площадью, которая носит его имя. В Лиме статуя Писарро стоит на страже на Пласа-де-Армас. В Мехико – городе со множеством статуй – все сложнее. Огромная идеализированная статуя Куауте́мока (руководителя восстания ацтеков в 1520–1521 годах, казнен в 1525 году) возвышается на главном месте в центре города. Прекрасную конную статую Карла IV XVIII века по-прежнему можно увидеть, но лишь как произведение искусства и не на площади Сокало. Бартоломе де Лас Касас занимает более скромное, но все же уважаемое место. Останки Кортеса после многих превратностей судьбы лежат в церкви Хесус Назарено, подаренной его потомками, под простой каменной плитой с его именем. Кроме этого, памятников ему нет[113].

Примечания

1

Вторжение наполеоновских войск в Испанию с 1807 по 1813 г. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

После поражения при Ковадонге в 718 г. возник очаг сопротивления в Кантабрийских горах – ядро будущего королевства Леон; в 840-х гг. такие центры возникли в горных районах Наварры. Так начиналась, долго и тяжело, Реконкиста 718–1492 гг.

3

А также гвардии в основном из славян-рабов, которые захватывались на территории Восточной Европы.

4

Решающий перелом произошел в результате грандиозной битвы при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г., в которой объединенные войска Кастилии, Леона, Арагона и Наварры во главе с кастильским королем Альфонсо VIII, а также подошедшие на помощь крестоносцы из Франции и др., всего 10 тыс. конных рыцарей и 100 тыс. пехотинцев, разгромили вдвое большее мусульманское войско халифа Мухаммада ан-Насира.

5

Идальго Родриго Диас де Вивар (около 1043–1099), нанес решительное поражение Альморавидам, в 1094 г. взял Валенсию, которую позже, правда, мавры вернули (окончательно взята христианами в 1238 г.).

6

Основными портами Гранадского эмирата были Гибралтар, Малага и Альмерия (взятые испанцами соответственно в 1461, 1480 и 1480 гг.).

7

Арагон в 1282–1284 гг. захватил Сицилию, в 1326 г. Сардинию, в 1442 г. Неаполь.

8

Гуанчи – прямые потомки кроманьонцев.

9

Состоял в цехе шерстяников, имел фамилию Коломбо.

10

Достиг побережья Анголы у 13°30' ю. ш. и южнее.

11

Во втором путешествии (осень 1484 г. или начало 1485 г. – август 1487 г. или в 1486 г. – свои путешествия португальцы начали засекречивать) Диогу Кан достиг пустыни Намиб у 21°47' ю. ш. На обратном пути он поднялся по р. Конго вверх на 160 км, преодолев грозный водоворот при скорости течения 18,5 км/ч и пороги Еллала.

12

В 1487–1488 гг. (в августе 1487 г. вышел из Лиссабона, в декабре 1488 г. туда вернулся) обогнул Южную Африку, обнаружив, таким образом, морской путь в Индию.

13

От о. Гомера (Канарские о-ва) до о. Сан-Сальвадор (Багамские о-ва).

14

По разным источникам, от 1500 до 2500 человек.

15

На о. Гваделупа испанцы провели 8 дней и выяснили, что на всех этих островах живут карибы – индейцы-людоеды, промышляющие грабежом. Привезенных из набегов мужчин они съедали, женщин делали наложницами, родившихся от них детей тоже съедали. Повсюду были черепа и кости съеденных людей.

16

С марта 1495 г. в течение 9 месяцев Христофор Колумб осуществлял покорение Эспаньолы, использовав 200 солдат, 20 лошадей и два десятка собак, и сломил сопротивление индейцев.

17

А также его братьев Бартоломе и Диего.

18

Колумб, однако, совершил свою 4-ю экспедицию. 3 апреля 1502 г. 4 корабля с экипажем 150 человек отплыли из Испании, 15 июня был открыт о. Мартиника, 29 июня подошел к Санто-Доминго, с 30 июля по декабрь 1502 г. открыл карибский берег Центральной Америки от Северного Гондураса до Панамы, где долго пытался отремонтировать свои корабли (2 пришлось бросить). На едва державшихся 2 кораблях 25 июня 1503 г. Колумб достиг Ямайки (северного берега), и только 29 июня 1504 г. за ним пришел вызванный Колумбом с Эспаньолы (куда он послал пирогу с 3 моряками и индейцами-гребцами) корабль. 12 сентября 1504 г. Колумб покинул Эспаньолу, 7 ноября 1504 г. уже тяжелобольной, на корабле вошел в устье р. Гвадалквивир, а 20 мая 1506 г. умер.

19

Автор путается – это у Пинсона груз бразильского дерева и 20 захваченных рабов не окупил расходов и потери 2 из 4 кораблей, а Охеда все-таки захватил более 200 индейцев, после продажи которых каждому участнику досталось по 10 золотых. Золота и жемчуга Охеда привез немного, так как за 2–3 недели до него здесь прошел Педро Алонсо Ниньо, который выменял почти весь жемчуг (38 кг), привезенный затем в Испанию (такого разового поступления жемчуга страна не видела), сильно обогатив себя, участников и организаторов.

20

Кристоваль Герра был назначенным капитаном (по настоянию его брата севильского банкира Луиса Герры) у штурмана Ниньо (см.

21

Бальбоа посадил в 1511 г. Никуэсу с несколькими людьми на ветхое судно и заставил отчалить от берега – все они пропали без вести.

22

Которое завершили в 1522 г. его немногие уцелевшие спутники, ставшее кругосветным.

23

У Педро Алонсо Ниньо было всего 1 небольшое судно (50 т) с командой 33 человека.

24

К сожалению, последние полтора года своей жизни, находясь уже в Испании (с 7 ноября 1504 г., до 20 мая 1506 г.), тяжелобольной Колумб, лишившийся после смерти Изабеллы (26 ноября 1504 г.) столь нужной ему поддержки, провел в нужде и судах, отстаивая свои права и привилегии.

25

В 1517 г. берега Юкатана обследовал Франсиско Эрнандес Кордова. На него и его людей не раз нападали индейцы. В последнем бою, продолжавшемся час, Кордова получил 10 ран, более 50 испанцев было убито, 5 утонуло, 2 захвачено в плен. Все же Кордове удалось вернуться на Кубу и все рассказать, а через 10 дней Кордова умер. В 1518 г. была организована новая экспедиция во главе с Хуаном Грихальвой, которая прошла вдоль берега Мексики от основания п-ова Юкатан до р. Пануко. Снова были схватки с индейцами, испанцы увидели немало золота, а также им показали человеческие жертвоприношения. Испанцы встретили посланцев верховного правителя ацтеков Монтесумы. Грихальва вернулся на Кубу в октябре 1518 г. В конце 1518 г. в путь двинулась экспедиция Алонсо Альвареса Пинеды. Она прошла от Кубы до Флориды, затем вдоль побережья мимо устья р. Миссисипи достигла устья р. Пануко. Здесь испанцы подверглись нападению индейцев, которым удалось сжечь 3 из 4 кораблей. В битве погибли многие испанцы, в том числе и Пинеда, с них индейцы сняли кожу и выставили в своих домах как трофеи, тела же были ацтеками съедены. Но 1 корабль под командой Диего Камарго сумел уйти. 60 смертельно больных испанцев смогли достичь своих и все рассказать, после чего многие, в том числе и Камарго, умерли.

26

Ныне Белиз.

27

Майя осуществляли жертвоприношения, бросая в эти глубокие сеноты людей, в основном юных девушек, на которых было надето много золотых украшений. Археологи, используя современную технику, смогли многое извлечь из накопившихся на дне сенотов наносов.

28

Основан в IV–III вв. до н. э., с I в. н. э. столица государства на территории центральной части Мексиканского нагорья, Западной Мексики, на побережье Мексиканского залива. В 378 г. Теотиуакан завоевал земли майя, создав 1-ю мезоамериканскую империю. Во II–III вв. перестроен по единому плану (площадь 22 км^2, население около 150 тыс. человек) с улицами под прямым углом. В центре города пирамиды и дворцовые комплексы.

29

Разрушен в конце VI в. (центр города) в ходе смут и пришел в упадок.

30

Около 1175 г.

31

До прихода на берега оз. Тескоко ацтеки называли себя мешиками в память о легендарном вожде Мешитли, который правил ими, когда они покинули свою легендарную прародину Астлан (отсюда и слово «ацтек»). Когда же мешики достигли оз. Тескоко, ими правил вождь Теноч, и они получили свое третье название – теночки. Теноч со своим племенем поселился на берегу озера, на холме Чапультепек («Гора кузнечика») в 1256 г.

32

Испанцев удивило и количество принесенных в жертву, головы которых насаживались на жерди в «цомпантли», гигантском ящике, «вешалке для черепов», – испанцы с трудом их подсчитали – свыше 130 тыс. лишь за последние несколько лет. Тела убитых съедались, поэтому в ходе многочисленных праздников ацтеки Теночтитлана привыкли есть человечину.

33

Ацтекам прежде всего для поставки в Теночтитлан огромного количества продовольствия и самых разнообразных вещей (список имеется во второй части так называемого кодекса Мендосы – податные повинности ацтекских колоний за каждые полгода), а также многих тысяч пленных для бесперебойного функционирования конвейера многочисленных праздников, требовавших человеческих жертвоприношений, сопровождавшихся каннибализмом (здесь, не покладая окровавленных рук, трудилось около 5 тыс. жрецов).

34

Либо из мягкого металла.

35

Кортес набрал отряд в 508 человек (не считая более 100 матросов), взял с собой несколько пушек и 16 лошадей и отплыл на 9 небольших кораблях 10 февраля 1519 г.

36

Прожил более ста лет – родился ок. 1492 г., умер ок. 1593 г.

37

Индейцы сражались с большой отвагой и не боялись даже пушек, испанцы понесли немалые потери. Исход сражения решил удар в тыл индейскому войску небольшого кавалерийского отряда Кортеса.

38

Это легенда – Кортес лишь грозил их уничтожить, но снял часть пушек и взял в поход несколько десятков матросов.

39

Берналь Диас писал: «…мы не верили глазам своим. С одной стороны, на суше, ряд больших городов, а на озере – ряд других… и перед нами великий город Мехико, а нас – нас только четыре сотни солдат! Были ли на свете такие мужи, которые проявили бы такую дерзкую отвагу?»

40

К моменту возвращения Кортеса ацтеки уже восстали, и главной причиной был запрет на человеческие жертвоприношения.

41

За пять дней отступления с боями до Тласкалы (почти 300 км) погибли, утонули, ранеными взяты в плен, а затем принесены в жертву 900 испанцев (из 1550 на момент начала прорыва) и 1300 союзников-индейцев. Были потеряны все пушки, почти все ручное огнестрельное оружие и 80 лошадей.

42

Кортес перехватывал у берегов Мексики одиночные корабли с солдатами, оружием, припасами и лошадьми, которые Веласкес посылал на помощь Нарваэсу, не зная о его судьбе. Кроме того, Тласкала, боясь мести ацтеков, дала ему 40 тыс. воинов. В 1521 г. Кортес двинулся в новый поход.

43

Не зная, что с Олидом уже расправились заговорщики – Франсиско Лас Касас и Хиль Авила.

44

После этого со всего Перу с целью выкупа за Атауальпу было доставлено огромное количество золота, однако не все, что обещано, и Писарро решил казнить его по обвинению в заговоре против испанцев, в убийстве Уаскара, в идолопоклонстве, многоженстве и т. д. После принятия Атауальпой крещения его не сожгли (как по приговору), а только удавили.

45

В конце марта – начале апреля 1536 г. в долине р. Копьяпо (у 27° ю. ш.) местные индейцы собрали для Альмагро и его людей около 1 т золота. Однако на пути дальше испанцы действительно ничего стоящего не нашли.

46

Альмагро заключил братьев Писарро под стражу. Гонсало бежал, а Эрнандо был освобожден после того, как Франсиско Писарро поклялся уступить Альмагро Куско. Однако после освобождения Эрнандо братья тут же взялись за оружие.

47

Эрнандо и после тюрьмы прожил немало – умер в 1578 г., по другим сведениям, гораздо позже. Женился на своей племяннице, дочери брата Франсиско и сестры инкского правителя Атауальпы Инес Юпанки, в этом браке родился один ребенок.

48

Испанцы достигали самых разных мест и по высокогорью, и по джунглям, и по пустыне – без дорог, в лучшем случае используя тропы, а иногда продираясь, как Кортес в Петене, через непроходимые леса и топи.

49

Его путь сопровождался тяжелыми боями с индейцами. Де Сото, соратник Ф. Писарро, умер, гроб с его телом тайно опустили в воды Миссисипи, его дело продолжил Л. Москосо, в 1543 г. вернувшийся в Мексику, до которой добралось лишь 311 одетых в звериные шкуры измученных испанцев (из 900 или 600 в начале экспедиции).

50

Люди Коронадо открыли р. Колорадо и Большой каньон, а также западные притоки Миссисипи (и притоки притоков) Арканзас, Канейдиан, Смоки-Хилл (южная составляющая р. Канзас, правого притока Миссури). Отряды Коронадо прошли несколько тысяч километров в погоне за фантастическими городами и странами.

51

Ныне департамент Антьокия в Колумбии, административный центр – город Медельин.

52

Основан в 1547 г. испанцами на месте открытого в 1545 г. индейцем Гуалчи месторождения.

53

В XVII–XVIII вв. в нем жило 160 тыс. человек.

54

Органы сословного представительства.

55

При Павии французская армия (20 тыс. пехоты и 6 тыс. конницы), осадившая эту крепость в Северной Италии (с гарнизоном из 7 тыс. немецких ландскнехтов и 700 испанских солдат), была атакована подошедшими имперскими войсками (20 тыс. пехоты и 2,5 тыс. конницы). Французские войска вводились в бой по частям, кроме того, испанская пехота имела мушкеты, пули которых пробивали доспехи французских рыцарей. С тыла в конце сражения ударил гарнизон Павии. Французская армия была разгромлена, потеряв 10 тыс. убитыми и ранеными, несколько тысяч пленными, артиллерию (53 орудия) и обоз. В плен попал и французский король Франциск I.

56

В 1544 г. французские войска (до 14 тыс. пехоты и 1,5 тыс. конницы, 20 орудий) разбили имперскую армию (до 21 тыс. пехоты, до 1,5 тыс. конницы и 20 орудий) при Черезоле близ Турина в Северной Италии. Имперцы потеряли до 6 тыс. убитыми и ранеными, более 3 тыс. пленными, французы – до 2 тыс. убитыми и ранеными. Но главное – в это время имперцы и англичане пытались вторгнуться вглубь Франции, задействовав и имеющиеся флоты.

57

1526–1588 гг., испанский адмирал.

58

Кумана́ – ныне город на северо-востоке Венесуэлы, столица штата Сукре.

59

Людвиг Пастор (1854–1928) – австрийский историк, его главная работа – «История папства с конца Средних веков» (16 т., 1886–1933).

60

Проходил в 1545–1563 гг. в Триденте (ныне Тренто в Северной Италии). Собор сплотил силы контрреформации против Реформации. Постановлениями собора предавались анафеме все учения протестантов, провозглашалось, что папа римский выше собора, усиливалась власть епископов. Собор принял «Тридентское исповедание веры», сохраняющее догматы католицизма.

61

Испанский король Карл I Габсбург (р. 1500, правил в 1516–1556 гг., умер в 1558 г.). Он же император Священной Римской империи Карл V (правил в 1519–1556 гг.).

62

Основную часть карательного войска составляли союзные индейцы (тласканцы, ацтеки), их было до 30 тыс. Испанцев в числе карателей было около 600 (300 конных, 300 пеших). Имелось также 8 пушек.

63

Альфонсо X Кастильский Мудрый (р. 1221 г., правил 1252–1284).

64

1 акр – 4046,86 м^2, 2–3 акра – около 0,8–1,2 гектара.

65

Здесь дело также в непереносимости лактозы.

66

Район Дарьенского залива.

67

Англии удалось в 1588 г. отразить с помощью голландцев попытку вторжения испанской армии. Испанская Непобедимая армада (128 судов, в том числе 75 военных кораблей, 2430 орудий, 30,5 тыс. человек, в том числе 19 тыс. солдат) не смогла забрать в Испанских Нидерландах еще 25 тыс. солдат, чтобы высадиться в Англии и раздавить ее, – помешали бои на море с англичанами и др. и сильный южный ветер, а затем буря, которая разбросала корабли Армады у берегов Шотландии. Остатки Армады вернулись в Испанию, обойдя Шотландию и Ирландию, потери составили 65 кораблей (в том числе 40 от стихийных бедствий) и 15 тыс. человек (только на западном побережье Ирландии было взято в плен более 5 тыс. выброшенных бурей испанцев).

68

Всем известная битва при Лепанто в 1571 г., где союзный флот Испании, Венеции и др. разгромил турецкий флот.

69

У Нёрдлингена (80 км юго-западнее Нюрнберга) 6 сентября 1634 г. имперская армия эрцгерцога Фердинанда (35 тыс.), осаждавшая этот город, оставив у города 6 тыс., остальными силами приняла бой со шведской армией (25 тыс.) Бернгарда Саксонского и разгромила ее. Шведы потеряли до 12 тыс. человек (в том числе 6 тыс. пленными), 80 орудий и весь обоз. Потери имперцев составили 2 тыс. человек.

70

В двухдневном сражении при Рокруа 18–19 мая 1643 г. испанская армия Ф. де Мело (Меласа), до 28 тыс. человек, 30 орудий, была разбита французской армией принца де Конде, имевшей до 23 тыс. человек и 12 орудий. Испанцы потеряли 8 тыс. убитыми, 6 тыс. пленными и 24 орудия, французы – 2 тыс. убитыми и 4–6 тыс. ранеными.

71

Король Испании Карл I с 1516 г., с 1519 г. стал также императором Карлом V.

72

Мориски – обращенное в христианство после Реконкисты (освобождения Испании от мусульманского ига) мавританское население.

73

Имеются в виду биоресурсы, полезными ископаемыми страна богата.

74

Картофель был завезен в Европу задолго до фаворита английской королевы Елизаветы I Уолтера Роли (Рэли, Рэлея), р. 1552 или 1554 г., казнен в 1618 г. В Испанию картофель был завезен в 1551 г. Сьеса де Леоном и уже позже распространился отсюда в Италию, Бельгию, Нидерланды, Францию, Германию и Англию.

75

Перед этим совершив захват рабов в Западной Африке, а затем нападение на Рио-де-ла-Ача и Картахену в испанской Новой Гранаде.

76

Стороны потеряли по 4 корабля, на 2 небольших кораблях Хокинс и Дрейк едва вырвались.

77

Скорее разбойничал.

78

Который защищали всего 30 солдат.

79

Добыча была немалой – более 100 тыс. дукатов.

80

Островок у побережья о. Гаити в 100 км восточнее Санто-Доминго.

81

В апреле 1657 г. английская эскадра (48 кораблей) адмирала Блейка скрытно подошла к о. Тенерифе (Канарские о-ва) и, используя благоприятный ветер, внезапно проникла в бухту порта Санта-Крус. Здесь англичане, подавив огнем и действиями десанта береговую артиллерию, потопили или захватили все находившиеся здесь испанские корабли (21), взяв богатые трофеи и потеряв всего 1 корабль.

82

Имеется в виду Регенебургский договор 1684 г., заключенный между Францией с одной стороны и Священной Римской империей и Испанией – с другой. Действовал до войны 1688–1697 гг., закончившейся заключением Рисвикского мира 1697 г.

83

«Путешествия» Томаса Гейджа, изданные в Амстердаме в 1699 г., описывают его приключения в Вест-Индии, где он даже был в течение нескольких лет доминиканским монахом, затем бежал, был ограблен голландскими каперами, но все-таки добрался на испанском корабле до Испании, а оттуда на голландском судне до Англии.

84

Намек на начало войны за независимость от Англии североамериканских колоний, где все началось со «стихийно возникших» вооруженных отрядов «людей минуты» или «парней свободы» зимой 1774/75 г.

85

Секты, стремившиеся к отождествлению христианства с иудейством. В России подобная «ересь жидовствующих» активно распространялась в конце XV в. и позже, особенно среди обеспеченных слоев общества. Искоренялась при Иване III Великом, Иване IV Грозном, однако рецидивы возникали и позже.

86

О. Тескоко.

87

Кеведо-и-Вильегас (1580–1645) – выдающийся испанский писатель, происходил из аристократической семьи. Писал в самых различных жанрах (сонеты, романсы, интермедии, переводы древних поэтов, философские и политические трактаты). Но самое ценное в его наследии – сатирическая лирика, в которой он обличал пороки знати, злоупотребления властью, рисовал упадок феодальной Испании.

88

Современные Уругвай и Аргентина.

89

В ходе Войны за испанское наследство Барселона в 1705 г. была захвачена англичанами и присягнула австрийскому Габсбургу Карлу III, однако в 1714 г. Филипп V Бурбон Барселону взял, а жителей наказал.

90

Альберони Джулио (1664–1752) – испанский государственный деятель, дипломат итальянского происхождения. В 1717 г. стал архиепископом Севильским, кардиналом и первым министром Испании. До 1719 г. вместе с королевой Изабеллой (Елизаветой) Фарнезе Пармской был полновластным правителем Испании. Деятельно стремился поднять в Испании торговлю и промышленность, значительно усилил ее армию и флот. Добивался возвращения Испании утраченных ею по Утрехтскому миру владений в Италии. Для этого всеми средствами пытался расстроить антииспанскую коалицию (Австрия, Англия, Голландия), добивался заключения мира между Швецией Карла XII и Россией Петра I для того, чтобы направить их совместно против Англии, подстрекал Турцию против Австрии и т. д. В 1717 г. захватил Сардинию и в 1718 г. Сицилию, но в 1718 г. испанский флот был разбит английским. Франция также объявила войну Испании. Филипп V был вынужден заключить в 1719 г. мир и изгнать Альберони, который позже был папским легатом в Равенне и Болонье.

91

Вице-королевство Новая Гранада (на территории современных Колумбии, Панамы, Эквадора и Венесуэлы) было образовано в 1739 г. Санта-Фе-де-Богота была основана испанцами в 1538 г. на месте индейского поселения Баката и поначалу называлась Санта-Фе-де-Баката.

92

Ла-Плата – залив Атлантического океана, представляет собой эстуарий (затопляемое однорукавное, воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря) р. Парана.

93

Вице-королевство Ла-Плата – в 1776 г.

94

О-в Менорка (Балеарские острова) в 1708–1756 гг. в основном принадлежал Англии, в 1756–1763 гг. – Франции, в 1763–1782 гг. – Англии, в 1783–1798 гг. – Испании, в 1798–1802 гг. – опять Англии и с 1802 г. окончательно отошел к Испании.

95

Уолпол Роберт (1676–1745) – английский государственный деятель, лидер вигов. В 1715–1717 и 1721–1742 гг. премьер-министр.

96

Война за австрийское наследство 1740–1748 гг.

97

Питт Уильям-старший, граф Чатам (1708–1778) – английский государственный деятель, лидер партии вигов. В 1756–1761 гг. (с кратким перерывом в 1757 г.) возглавлял министерство иностранных дел и военное министерство и фактически руководил английской политикой, в 1766–1768 гг. премьер-министр. Был одним из главных организаторов Семилетней войны 1756–1763 гг., в результате которой Англия захватила почти все французские владения в Индии и Северной Америке.

98

Шуазель Этьенн Франсуа (1719–1785) – герцог, граф Стенвиль, государственный деятель Франции. В 1758–1761 гг. министр иностранных дел, 1761–1766 гг. военный и морской министр, в 1766–1770 гг. военный министр и министр иностранных дел. Провел ряд мер по реорганизации армии и флота. Сосредоточил все силы для борьбы против главного противника Франции – Англии (как Питт в Англии – против Франции).

99

В Маниле англичане захватили большое количество секретных отчетов об открытиях испанских и португальских мореплавателей, сделанных в XVI, XVII и XVIII вв. Используя эти отчеты и лоции, англичане позже направляли свои экспедиции, например Кука.

100

В Европе Испании пришлось уступить Англии о. Менорка.

101

Мануэль де Амат и Хуньет (1707–1782) – вице-король Перу 1761–1776 гг.

102

Рейналь Гийом Тома (1713–1796) – французский историк и социолог. Его основной труд – «Философическая и политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих Индиях».

103

Сначала ему вырвали язык, затем пытались четвертовать, разорвав тело 4 лошадьми, затем обезглавили и после этого все же четвертовали.

104

Токвиль Алексис (1805–1859) – граф, французский публицист, политический деятель, историк. В данном случае речь о его работе «Старый порядок и революция».

105

Эскадра Вильнёва (18 французских и 15 испанских линейных кораблей), перехваченная английской эскадрой Нельсона (27 линейных кораблей) у мыса Трафальгар, пыталась прорваться из Кадиса в Средиземное море. В результате боя 8 французских и 9 испанских кораблей были англичанами захвачены (из-за шторма англичане довели до Гибралтара только 4, остальные потонули), 15 кораблей союзной эскадры сумели уйти – 4 на запад, 11 вернулись в Кадис. 1 французский корабль был уничтожен. Англичане тоже умылись кровью – Нельсон был смертельно ранен, 7 кораблей серьезно повреждены.

106

Уэлсли Артур, герцог Веллингон (1769–1852), известен в войне на Пиренейском полуострове в 1808–1813 гг. и победой (совместно с прусским фельдмаршалом Блюхером) над Наполеоном при Ватерлоо в 1815 г.

107

Временное – с 1808 по 1813 г., затем правил до 1833 г.

108

Идальго-и-Костилья Мигель (1753–1811), расстрелян.

109

Итурбиде Августин (1783–1824). В 1810–1816 гг. в составе испанской армии участвовал в подавлении восстания в Мексике. В 1820–1823 гг. один из руководителей борьбы за отделение Мексики от Испании. В 1822 г. провозгласил Мексику наследственной монархией, а себя императором Августином I. В 1823 г. отрекся от престола, выслан в Италию. В 1824 г. тайно вернулся для организации борьбы против республиканцев. Расстрелян.

110

Имеется в виду Доминго Фаустино Альбаррасин Сармьенто (1811–1888), аргентинский военный деятель, масон, педагог, писатель, журналист, губернатор провинции, посол Аргентины в США, министр внутренних дел и просвещения в 1865–1868 гг. и президент Аргентины в 1868–1874 гг. и его книга «Факундо» (сокращенное название).

111

Союз Австрии, Пруссии и России, заключенный 26 сентября 1815 г. в Париже вскоре после вторичного отречения Наполеона I. Целью Священного союза являлось обеспечение решений Венского конгресса 1814–1815 гг., а также подавление возможных революций и бунтов. В ноябре 1815 г. к Священному союзу присоединилась Франция, а затем и большинство других европейских стран. Англия, формально не входя в союз, непременно участвовала в его мероприятиях и конгрессах. Священный союз фактически распался в конце 1820-х – начале 1830-х гг. Основные удары по союзу нанесли Июльская революция 1830 г. во Франции, революция 1830 г. в Бельгии, Польское восстание 1830–1831 гг.

112

Пять раз исполнял обязанности президента Мексики.

113

Останки Кортеса (умершего в 1547 г.), привезенные из Испании в 1566 г., сначала были захоронены в Тескоко в монастыре Сан-Франсиско, затем в монастыре Сан-Франсиско в Мехико (сначала в нише в стене часовни главной монастырской церкви, затем в 1716 г. их перенесли в алтарную часть церкви. В 1794 г. гроб с телом Кортеса перенесли в госпиталь Иисуса Назорея, основанный Кортесом, где был сооружен специальный мавзолей. Перед мавзолеем был установлен бюст Кортеса. В 1823 г., когда в Мексике была развернута кампания за уничтожение останков Кортеса (предполагалось их сжечь на площади), останки великого конкистадора тайно извлекли из мавзолея и спрятали под полом главного алтаря. В 1836 г. останки Кортеса извлекли из алтаря и поместили в стенную нишу в том месте, где стоял бюст завоевателя, и 110 лет место погребения Кортеса оставалось тайной (а тайный меморандум министр Лукас Аламан, спасший в 1823 г. останки, отправил в испанское посольство). И наконец, в 1946 г. ниша была вскрыта, и после исследования, подтвердившего подлинность останков, в 1947 г. их вернули в стенную нишу. Захоронение великого Кортеса отмечено большой латунной пластиной (1,26×0,85 м) с его именем, датами жизни и гербом. Историю надо помнить – «если выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки». Иными словами, кто отвергает свое прошлое, тот остается без будущего.

Content

Джон Перри
Завоевания в Центральной и Южной Америке XV–XIX веков. Под властью испанской короны

Вступление. Традиция завоевания

Часть первая. Создание Империи

Глава 1. Острова и материк в Мировом океане

Глава 2. Севилья и Карибское море

Глава 3. Царства Солнца

Глава 4. Завоеватели

Глава 5. Общество, сложившееся в результате завоевания

Глава 6. Морская «дорога жизни»

Часть вторая. Ответственность Империи

Глава 7. Права и обязанности

Глава 8. Распространение веры

Глава 9. Управление обществом

Глава 10. Обеспечение правопорядка

Часть третья. Цена Империи

Глава 11. Демографическая катастрофа

Глава 12. Экономическая зависимость

Глава 13. Морские опасности

Часть четвертая. Прочность Империи

Глава 14. Спад и подъем

Глава 15. Конфликты в Карибском бассейне

Глава 16. Развитие и реорганизация

Часть пятая. Распад Империи

Глава 17. Испанцы и американцы

Глава 18. Восстание креолов

Заключение. Наследие Империи

Примечания