Роберто Пацци

В поисках императора

Публикуется по лицензионному соглашению с издательством “Bompiani” (Милан)

© Р. Пацци, 1988

© О. Страда, статья, 2018

© М. Г. Талалай, статья, 2018

© А. Ф. Эбель, пер. на русск. язык, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

***

Посвящается, Э., без которой я не смог бы искать Императора

Предисловие

Семейный портрет в интерьере, черно-белая фотография: в центре – Николай Второй и Александра Феодоровна, вокруг, словно белоснежные лепестки цветка, четыре царевны – Ольга, Анастасия, Татьяна, Мария, у ног Александры Феодоровны – цесаревич Алексей… Снимок, который Роберто Пацци увидел совсем юным, пробудил его воображение. В век, который подверг красоту деконструкции и заменил ее другими понятиями, изысканная и утонченная красота ликов Романовых отсылала к идее бессмертной красоты – той, что согласно Фоме Аквинскому включает цельность, созвучие и claritas, лучезарность.

Роман «В поисках императора» рожден созерцанием образа, несущего не только эстетический, но и этический свет. Так возникло повествование, отчетливо поделенное на два плана: первый проникнут сказочным, фантазийным началом, второй опирается на реальные исторические факты, на сохранившиеся свидетельства и документы.

В 1985 году, когда роман вышел в Италии, гибель царской семьи окутывал густой покров тайны, и до сих пор, несмотря на недавние открытия, покров этот до конца не снят. Среди источников, на которые опирался в своем повествовании Роберто Пацци, – книга следователя Николая Соколова (1882–1924) «Убийство царской семьи», которая вышла в 1925 году в Берлине после смерти автора и в которой собраны свидетельства тюремщиков и участников кровавых событий, произошедших в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, когда были убиты все члены семьи Романовых вместе с доктором Боткиным, поваром Харитоновым, горничной Демидовой и камердинером Труппом. Выжил только спаниель Алексея по кличке Джой, которого по иронии судьбы удалось переправить в Англию, ко двору Георга V, где он и окончил свои дни.

Лишь в 90-е годы в Италии стали появляться новые книги на эту тему – от «Дневников Николая II», под редакцией М. Боттацци, до книги М. Дории де Дзулиани «Царская семья. Последний акт трагедии». В этом смысле Роберто Пацци оказался первопроходцем, особенно если учесть, что его роман вышел в непростое для Италии время, когда еще преобладало пристрастное отношение к истории и стремление пересмотреть привычные взгляды отнюдь не приветствовалось.

И все же, хотя роман «В поисках императора» написан по следам реальных событий, в книге рассказана не произошедшая на самом деле история, а одна из возможных историй, которая разворачивается среди созданных писательским воображением картин России – реальной и одновременно выдуманной, населенной персонажами, которые словно шагнули из сна или старой кинопленки с размытыми краями. Солдаты славного Преображенского полка под предводительством князя Ипсиланти идут по «однообразному, пустынному, безжизненному и бесцветному пейзажу», как писал Астольф де Кюстин. Они преодолевают самые разнообразные трудности, но ничего не добиваются: они словно погружены в густую материю сна, и судорожные попытки вырваться из нее лишь усиливают ощущение неподвижности.

В бесконечном путешествии по просторам Сибири, по «растворившемуся» пространству, которое «утратившие вес и телесность, ставшие тенями солдаты» пересекают в поисках Николая Второго и его семьи, многие критики справедливо подметили сходство с атмосферой романа Дино Буццати «Татарская пустыня», хотя офицер, главный герой романа Буццати, одержим идеей сражения с воображаемым врагом, а у Пацци речь идет о реальном враге – новом режиме, свергающем основы старого мира.

Вместе с тем, книга Пацци перекликается с другими иконографическими источниками – например, в эпизоде с Амброй, тигрицей – символом лесного духа, слышно эхо шедевра Акиро Куросавы «Дерсу Узала». Сцена безумия солдата, увидевшего свое отражение в зеркале, которое словно уводит его в иное психическое измерение, перекликается с историей Антонио Лигабуэ – художника, прожившего сложную и полную горестей жизнь в наполненном символами «лесу» на берегах реки По.

Символическое содержание романа связано с переплетением двух планов повествования: рассказ о походе Преображенского полка через тайгу чередуется с потоком сознания бывшего царя Никола Второго и царевича Алексея – то всплывают обрывки воспоминаний, то вспыхивает и угасает надежда.

Нередко персонажи характеризуются через предметы, как в антикварной лавке, забитой драгоценными рукописями, которые покоряют удивительной красотой, но никак не связаны с сегодняшним днем и словно отсчитывают неумолимо спешащее к рубежу время. Рубежу эпохи, который великий князь Георгий, скончавшийся в 1899 году от чахотки, брат Николая Второго, отказался переступать.

Этому малоизвестному члену семейства Романовых Роберто Пацци посвятил в 1986 году роман «Принцесса и дракон» – побочную тему книги «В поисках императора».

Через оба романа красной нитью проходит глубокое чувство сострадания членам царской семьи, выпавшей им судьбе и особенно страшному концу, которых ждал их в Екатеринбурге, в Ипатьевском доме. «По существу, решение было не только целесообразным, но и необходимым. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем», – отозвался Троцкий.

Но сила сострадания Роберто Пацци такова, что ослепительная красота, поразившая его в юности при виде фотографии царской семьи, заслоняет от наших глаз сцену неумолимо приближавшегося кровавого убийства и дарит читателю на последней странице книги светлый спасительный образ, ту самую claritas.

Ольга Страда

август 2018 г.,

Москва

Вступление

Не знаю, как воспримет русский читатель литературное вторжение в историю своей великой страны, совершенное итальянским поэтом и писателем. Возможно, он спросит себя, достаточно ли у автора знаний, чтобы описать в визионерском романе один из самых мрачных эпизодов российской истории. Возможно, трагедии, подобные той, что пережила царская семья, остаются в памяти всего человечества, а не только одного народа.

Прошло сто лет после убийства Романовых в Екатеринбурге, в подвале Ипатьевского дома, в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Для меня весьма символично, что по случаю этой годовщины петербургское издательство «Алетейя» решило вновь опубликовать «В поисках императора» – мой дебютный роман, повествующий о последних днях Николая II, Александры Феодоровны, юных великих княжон Ольги, Та тьяны, Марии, Анастасии и 14-летного царевича Алексея.

В романе параллельно разворачиваются две истории – история Романовых и история верного им армейского подразделения, которое в созданном моим воображением мире пересекает Сибирь, дабы найти и освободить царя и его семью. Фантастически переосмысляя те трагические события, я представлял себя на месте царя и одновременно на месте одного из солдат, которые хотели его спасти. Как в моих любимых детских играх, когда мне нравилось быть или правителем или его самым верным слугой.

О русской революции в романе рассказано необычно – не с точки зрения победителей, а с точки зрения ее жертв. Поэтому опубликовать книгу в Италии оказалось непросто: в начале 1980-х годов я пытался найти издателя и получил пять отказов, прежде чем в 1985 году издательство «Мариетти» согласилось ее напечатать.

В те годы в Италии в издательском сообществе и среди интеллектуалов еще было сильно влияние марксизма, связанное, прежде всего, с туринским издательством «Эйнауди» и с самой влиятельной в Западной Европе компартией. Это было затяжной реакцией на фашистский режим. Моя фантазия романиста, больше склонного к эпике, чем к воцарившемуся в итальянской прозе реализму, воспринималась как проявление противоположного политического течения. Благодаря силе, которой наделено лишь поэтическое воображение, в какой-то степени роман стал предвестником падения советского строя.

Российский читатель удивится: как же так вышло, что итальянец, родившийся в 1946 году и не знающий по-русски ни слова, у себя дома, в Ферраре, городе Ариосто и Тассо, придумал эту историю, в июле 1980 года приступил к работе над книгой и написал ее на одном дыхании. На самом деле я вынашивал ее замысел свыше двадцати лет – с тех пор, когда в конце пятидесятых, когда мне было лет одиннадцать, впервые увидел в журнале «Эпока», выпускавшемся издательством «Мондадори», фотографию царской семьи, снятую в 1913 году, когда отмечалось трехсотлетие династии Романовых.

Это было подобно удару молнии. Любви с первого взгляда. Отец, мать, дети – все невероятно красивые. Та кой красоты не встретишь среди актеров и футболистов – кумиров, которых заслуживает моя оскверненная массовой культурой эпоха. В их лицах читалось утонченное, непреходящее очарование царственности. Изысканная красота, передающаяся из поколения в поколение благодаря крови и воспитанию. Красота, которую, как и гениальность, нельзя заслужить, нельзя развить или завоевать. С ней рождаются. Это несправедливо, недемократично, однако, благодаря своей таинственной природе, тому, что подобная красота – удел избранных, она по-прежнему воспринимается как символ божественных даров, которые получают не за заслуги, а по воле случая. Случай решает, что кто-то рождается королем, кто-то наделен гением Моцарта, кто-то с чертами Греты Гарбо. Нельзя выучиться на творческого гения, как нельзя заработать лицо божественной Греты. В царственности Романовых я смутно чувствовал тайну того, чего невозможно добиться и что именно поэтому по-прежнему столь желанно. Подобный тип красоты хорошо описал Томас Манн в романах «Королевское высочество» и «Тонио Крегер», а также самый великий итальянский кинорежиссер Лукино Висконти в своих шедеврах «Людвиг» и «Леопард».

Впрочем, фотография царской семьи не поразила бы меня и роман не появился бы на свет, не прочитай я в журнале сопровождавший ее рассказ о страшном убийстве. Совершила которое расстрельная команда уральских большевиков в Екатеринбурге, где удерживали царскую семью: решение принял местный совет, испугавшись, что наступающие белые освободят Романовых. Насколько мне известно, у историков нет единого мнения по поводу того, знал ли Ленин о принятом решении. Одни говорят, что он был с ним согласен, другие – что ему пришлось с ним смириться, хотя он был категорически против. В любом случае в одиннадцать лет знать об этом и задавать себе подобные вопросы невозможно. Ребенку не понять, что такое революционное правосудие, если таковое вообще существует. Он чувствует только, где добро, а где зло. Так и я не мог понять победу варварства над красотой. В моем мозгу что-то щелкнуло и зародилось семя романа, который я написал двадцать три года спустя. Все это время, от одиннадцати до тридцати трех лет, я был буквально одержим этой трагедией, проглатывал все попадавшиеся мне книги о революции и о Романовых, чему способствовала природная тяга к России, которую я ощущал второй родиной. Во многом я открыл Россию благодаря литературе, прочтя в юности «Войну и мир» Толстого, «Идиота» Достоевского, рассказы Чехова, «Тараса Бульбу» Гоголя, «Доктора Живаго» Пастернака, но главное – «Мастера и Маргариту» Булгакова.

Спроси меня сегодня, что меня очаровывает в русском характере, я бы ответил, что это вечная тяга к абсолютному, которое в истории воплощается в крайних формах Добра и Зла, от Ивана Грозного до Сталина. В истории России всегда наблюдался яркий контраст между бесчеловечным насилием и стремлением к крайнему мистицизму, постоянная борьба между плотью и духом, как в характере величайшего русского писателя Льва То лстого сочетались францисканская христианская религиозность и бьющая через край языческая чувственность. Эта далекая от римской цивилизации земля, которую хотели поработить татары, которую в XIX веке Наполеон тщетно пытался присоединить к своей империи, а в XX веке Гитлер закабалить, – мост между Европой и Азией.

Роман «В поисках императора» вышел в Италии в 1985 году и был удостоен Премии Кампьелло, Премии Бергамо и Премии Хемингуэя. Книга неоднократно переиздавалась издательствами «Гардзанти», «Теа», а сегодня – «Бомпьяни», рецензии на нее появлялись во многих газетах, ее перевели на четырнадцать языков и опубликовали в крупнейших издательствах разных стран: «Knopf» (Нью-Йорк), «Grasset» (Париж), «Anagrama» (перевод на кастильский) и «Del quaderns crema» (перевод на каталанский) (Барселона), «André Deutsch» (Лондон), «Otava» (Хельсинки), «Forum» (Копенгаген), «Benziger» (Цюрих), «Bert Bakker» (Амстердам), «Don Quixote» (Лиссабон) и многие другие. Ее издательская история еще не закончилась: в 2016 вышел перевод на арабский язык, а в 2017 году – на корейский.

В 2018 году благодаря издательству «Алетейя» новая редакция перевода романа будет официально представлена на книжной ярмарке Non/Fiction в Москве, почетным гостем которой в этом году является Италия. Впервые роман был издан в 1996 году, в том самом Екатеринбурге, где убили Романовых, по инициативе и в переводе Аллы Эбель (сейчас это издание не найти). Благодарю моего давнего приятеля, историка Михаила Талалая за редакторскую работу.

В 1990-е годы итальянский продюсер Тури Вазиле приобрел права на экранизацию романа и поручил снять фильм словацкому режиссеру Юраю Якубиско, обсудив проект с Никитой Михалковым. Однако из-за противоречий между итальянским продюсером и немецкой фирмой, которая должна была участвовать в производстве, из затеи ничего, увы, не вышло.

Вручаю российскому читателю эту книгу – признание в любви к России и ее истории, которую я поэтически переосмыслил: не столько исторический, сколько метафизический роман – Альфредо Джулиани первым подчеркнул это в рецензии, опубликованной в газете «Репубблика» от 7 марта 1985 года, а затем его мысль подхватил Мичико Какутани в своей рецензии, которая в 1988 году вышла в «Нью-Йорк Таймс».

Фотография Романовых, вдохновившая меня написать это произведение, помогла появиться на свет и другому труду, вышедшему немного спустя, – роману «Принцесса и дракон», который был опубликован в 1986 году издательством «Гардзанти» и попал в финал Премии «Стрега». Это еще более визионерское произведение, главный герой которого – брат Николая II, великий князь Георгий, умерший в двадцать семь лет от туберкулеза на Кавказе в 1899 году.

В июне 1983 года жизнь подарила мне возможность посетить некоторые из описанных мною мест, где разворачивается действие романа. Со мной тогда была спутница, которой и посвящена книга. Позднее, в сентябре 2011 года, по приглашению Пен-клуба и Министерства культуры России я проехал по Транссибирской магистрали до озера Байкал с девятью итальянскими писателями и журналистами. Так я впервые оказался в Екатеринбурге и увидел место, где стоял Ипатьевский дом и где сегодня возвышается храм Спаса-на-Крови.

Феррара,

август 2018 г.

перевод Анны Ямпольской

Глава первая

Телеграф в Вахитино молчал уже несколько месяцев. Городской голова Иван Александрович задумал было послать в То больск нарочных, да потом опомнился – на дворе февраль, не дойдут, замерзнут. Последние, еще летние, августовские сообщения были путаными. Передавали, что в Петербурге – а в Вахитино никто не называл столицу по-новому – происходило что-то странное: войска восстали против царя, но власть его восстановлена. Прошел, правда, слух, что сам царь в Тобольске. Но этому никто в городе не поверил.

– Ох, и языки у наших людей – точно помело! – ворчал, сокрушаясь, Иван Александрович. – Сам государь – и в Тобольске!

Вахитино было местом столь дальним, что татарские купцы, отбывая туда по весне с подводами, оставляли завещание. Теперь у городского головы было достаточно времени, чтобы препираться с супругой, Татьяной Илларионовной, – в его обязанности больше не входило объезжать с проверкой окрестности вдоль реки. Ушли с этих мест люди – слишком суровыми стали зимы, с такой-то стужей не повоюешь. Когда-то, вспоминали старики, и морозы были не такими свирепыми, и земля родила лучше, запасешься на зиму – и живи себе.

Теперь, когда реку сковал лед, Иван Александрович ездил по ней на санях, отводя глаза от брошенных, сразу почерневших и осевших домов, из которых соседи вытаскивали по бревну, словно поленья из поленницы, на обогрев своего жилья. Несложно было догадаться, что скоро зима обезлюдит и Вахитино, но когда об этом говорили в присутствии городского головы, он поднимал смельчака на смех. Ему казалось, что ничто не может помешать степенному чередованию лет, его старости и кончине, такой же умиротворенной, как и у его предшественников. Придет час, и он повторит их последний путь на кладбище за церковью в сопровождении священника и всех горожан, туда, где спят они вечным сном рядом со своими женами.

Но безмолвный телеграфный аппарат все же беспокоил Ивана Александровича.

– Что ж они там, в Тобольске, не понимают, что он сломан? Разве это мыслимо оставлять нас так на всю зиму!

– Ты думаешь, у них есть для тебя новости? Подожди, придет лето, пойдешь, наконец, и пересчитаешь свои столбы один за другим! – даже сейчас не удержалась, чтобы не поперечить мужу, Татьяна Афанасьевна, а ведь молчание губернского центра и вправду не могло затянуться на месяцы.

По воскресеньям Иван Александрович при парадном мундире отправлялся вместе с женой в церковь. Перо на ее шляпе колыхалось в такт пению, а в момент, когда все молились за государя и государыню, и сам голова присоединялся к поющим. Каждый день проверял он крепость, одно из немногих кирпичных строений в городе. «Никаких изменений, извольте осмотреть, все на месте», – докладывал ему комендант. Двадцать вахитинских ссыльных были по-прежнему здесь, так же как были на месте аптекарь, поп, жена городского головы, перо на ее шляпе и собаки за заборами, потому что здесь им и должно было быть.

Самым главным событием года в Вахитино была весенняя ярмарка, но и она не смогла бы наделать такого переполоха, какой вызвали вошедшие в город с юга, со стороны реки, солдаты Преображенского полка.

Тревогу забила Надя-дурочка, дочь прачки Нины, которая принялась метаться по улицам и верещать, как белка:

– Солдаты, солдаты, гляньте, люди добрые!

– Уймись, Надя, что за солдаты тебе мерещатся?!

– А девка-то правду говорит, смотрите!

В город, вслед за конными эстафетными, выспрашивающими, где городское начальство, входил полк. Солдаты шли под полковыми знаменами длинными походными колоннами, а за ними следовали артиллерия, груженые повозки, лошади. Они шли нескончаемым строем, печатая тяжелый и неровный шаг, с истощенными лицами и потухшими взглядами, будто побывали в таком месте, после которого их ничего уже не могло заинтересовать. Казалось, они не видят ни городовых на улице, ни детей, ни женщин, ни вышедших им навстречу священника и коменданта крепости, ни даже самого городского голову.

Полковник князь Ипсиланти возвышался на лошади столь величественно, что казался ожившей статуей святого Георгия, которая стояла в городской церкви[1].

– Смотрите, там флейты и трубы, и еще барабаны! – сыновья Ионы-бакалейщика увидели полковой оркестр и стали пролезать прямо под телегами, на которых он двигался.

Солдаты, несмотря на усталость, шли под звуки марша – так приказал полковник. Едва завидев в свой бинокль городскую колокольню, он отдал распоряжение остановить полк, перестроиться в походные колонны и вступить в город под барабанный бой. Полковник поправил на шее ослепительно-белый шелковый шарф, будто собирался вводить свой полк не в Вахитино, а в сам Петроград, под Арку Главного штаба, навстречу государю императору.

Всегда замкнутый и сдержанный, не допускающий никакой фамильярности, никаких разговоров на дружеской ноге, князь тем не менее разделял все, что выпадало на долю его солдат, – грязь, непосильную бесконечную дорогу, морозы. День за днем он жил их жизнью с тех пор, как была потеряна последняя связь с верховным командованием.

Сам великий князь Николай[2] подал эту идею государю на последнем заседании Государственного совета:

– Не нравится мне наш Преображенский! Разве здесь ему место? Они еще с крымских кампаний с турками воевали, такими молодцами себя на южных границах показывали, ваше императорское величество! Туда их, на юго-восточный фронт!

И царь согласился.

Прежде чем поставить августейшую подпись на указе, Николай II помедлил, и золоченое перо замерло в воздухе.

– Царевич будет вашим почетным шефом.

– Эту честь полк будет отстаивать до последней капли крови, ваше величество! – ответил императору старший адъютант, вытянувшись по стойке смирно и щелкнув каблуками.

И полк из Галиции двинулся по нескончаемым российским дорогам за Каспий.

Командующий Преображенским полком князь Ипсиланти, друг великого князя Николая с детских лет, пытался помешать переброске. Ему претили восточные традиции: вечная азиатская привычка поддерживать мир, исподтишка готовясь к войне, противоречила его представлению о военной славе. Он хотел бы драться в Пруссии и Померании с немцами. Воспитанный в Париже в последние годы царствования Наполеона III матерью, греческой княгиней и дочерью маркиза Санторино, он с детства проникся ненавистью и презрением к азиатам, чувствами, которые греки всегда питали к ним.

И словно кому-то пришло в голову подыграть гордому князю: ни одной стычки с южными соседями. Полк разбивал лагерь за лагерем в поисках возможных врагов, но те, по-видимому, были слишком заняты войной с англичанами.

Однажды мартовским воскресным утром, когда полковой священник заканчивал службу, в лагере раздались громкие крики.

– Полковник, извольте справиться, что там происходит! – бросил Ипсиланти сквозь зубы командующему одного из батальонов.

А случилось вот что: в лагерь завернули торговцы-евреи. Они рассказали, что в Петербурге большие беспорядки.

– А царь-то что же? – спрашивали солдаты.

– Неизвестно, где он. На фронте, наверно. Ходят слухи, что он отрекся.

Все это казалось совершенно невероятным, но князь почувствовал смутное беспокойство. Он изъявил желание лично поговорить с еврейскими торговцами и показать этим грязным людишкам, чья власть в России.

Но те уже исчезли, словно никогда и не появлялись.

– Может, они вашим солдатам во сне привиделись? – спросил князь капитана Кареля, который явился к нему с докладом.

С того дня по полку начала расползаться нервная лихорадка. Многим она не давала уснуть длинными зимними ночами, когда утро все не наступало, а наступив, ничем не отличалось от ночи. Весны ждали как чуда, как освобождения, как подарка.

А зима не кончалась, и ночи не укорачивались. Уже много лет в этих местах не было такой холодной и снежной зимы, с морозами которой не сравниться даже холодам в год японской войны. Вокруг лежали бесконечные пространства без единого признака жилья, и не было никакой возможности понять точно, где же находится полк, помнилось только, что последние городские квартиры он оставил в ноябре.

Как это возможно держать здесь целый полк без единого указания, что делать дальше? Командующий решил сначала выслать на северо-запад десант, но потом передумал: двигаться в путь надо всем вместе. Ему так нужна связь с верховным командованием, чтобы вернуться в зону военных действий на западе, туда, где и должен находиться Преображенский.

А по лагерю продолжали ползти слухи, в которых каждый день появлялись новые подробности. Казалось, торговцы не исчезли, а продолжали нашептывать свое дни и ночи: царь на фронте и отрекся, царицу держат во дворце, как в тюрьме, а в самой столице восставшие части бьются с частями, верными царю. Кто-то даже говорил, что там провозгласили республику.

Это странное, подвешенное состояние не могло более продолжаться. Нужно было что-то делать, но что?

Та к начался этот поход, которому суждено было продлиться почти год.

– Пусть солдаты думают, что нам предписано двигаться в новом направлении с важнейшей стратегической целью. Нужно почаще напоминать им об их верности государю и солдатской чести, и прекратить наконец, слышите, прекратить эти деморализующие слухи! Я на вас рассчитываю, господа офицеры! Попробуем добраться до какого-нибудь города, откуда можно телеграфировать в Петроград. Нам всем ясно, что погода не благоприятствует маршу, но мы не можем находиться здесь вечно. Там льется кровь, там воюют и умирают. Царь не может обойтись без Преображенского полка, а мы – без его приказов. Я напоминаю вам о присяге в вечной верности, которую мы принесли священной персоне императора. Есть вопросы, господа?

– Есть, господин полковник. Сниматься с лагеря в такое время года – разве это не значит погубить людей, еще не добравшись до поля боя? – слово взял было командир второго батальона, полковник, который на штабных заседаниях всегда отмалчивался.

– Поле боя бывает разное, полковник, – ответил князь Ипсиланти. – Лично я полагаю, что погибнуть, выполняя присягу нашему государю – это смерть не менее почетная, чем в стычках с турками. Еще вопросы, господа? Прекрасно. Старший адъютант, сообщите штабу все детали. Мы отбываем сегодня в три часа пополудни. Боже, храни царя!

– Боже, храни царя! – эхом откликнулись офицеры.

В три часа дня полк снялся с лагеря.

Все были убеждены, что держат путь на северо-запад, через Урал, чтобы вернуться в Европу. Но по мере того как они шли, реки и озера, горы и холмы, указанные на карте, исчезали, уступая место бесконечной равнине, покрытой снегом и льдом, безжизненной и безлюдной. «Куда ведет нас этот безумец? Кто выступает походом зимой?» – эти вопросы задавал себе каждый, и чувство протеста все глубже пускало корни в душах офицеров и солдат.

Военврачи, следовавшие за полком в обозе, отмечали первые обморожения, конечности приходилось ампутировать, и были уже случаи со смертельным исходом.

На штабных заседаниях командиры подразделений докладывали князю Ипсиланти, что брожение в частях растет:

– И не потому, что мы двинулись в путь, господин полковник, а потому, что мы не знаем, куда идем. Вчера мой ординарец слышал, как капралы шептались о заговорщиках из какого-то взвода, которые готовят побег.

– Побег? Отсюда? Может, они шутили?

– Господин полковник, припасы заканчиваются, а обозным интендантам рты не заткнешь. А лошади? Нам пришлось пристрелить полсотни, когда началась эпидемия, и их даже нельзя было съесть.

– Побег? И куда же им вздумалось бежать? – князь никак не мог прийти в себя, столь безумной казалось ему подобная мысль. – Господа, я прошу вас поддерживать идеальную дисциплину. Те х, кто не хочет подчиняться, мы будем принуждать силой и наказывать. Если нужно, дезертиров и смутьянов будем расстреливать по законам военного времени. Мы на войне, господа.

Так, с большими потерями, но без остановок, Преображенский продолжал свой поход. В тех немногих селениях, которые встретились им на пути, никто не смог сообщить князю Ипсиланти, что же происходит в столице и на фронте, а разговоры о побеге, как и предполагал князь, прекратились сами собой – в какую сторону ни беги, дальше своей смерти не уйдешь. Запасы уменьшались, будто улетучивались, лошади и люди начали голодать.

Наконец наступило лето, и обозы пополнились мясом, сеном и новыми лошадьми. Князь пересчитал людей и реорганизовал полк так, чтобы меньше чувствовались потери. Он надеялся, что вот-вот удастся выйти на какой-нибудь большой тракт и двинуться по нему к столице. Полк шел все лето, пока впереди не показались столбы телеграфной линии, ведущей к Вахитино. Князь рассчитал, что за два дня они доберутся до города и телеграфного аппарата, и вздохнул с облегчением.

В тот момент, когда прозвучала команда «стой», городской голова уже предстал перед князем с чрезвычайно важным видом:

– Счастлив приветствовать вас в Вахитино, господин полковник! Имею честь представиться – Иван Александрович Тягунов, городской голова.

Князь спрыгнул с лошади.

– Князь Александр Илларионович Ипсиланти, мое почтение, госпожа. – И поцеловал руку Татьяне Афанасьевне, покрасневшей от смущения и удовольствия.

Сбежавшиеся на шум жители Вахитино окружили солдат. Одни протягивали им хлеб и кувшины с водой, другие выспрашивали новости и грустнели, а третьи недобро перешептывались:

– Вот вам, явились! Нам и себя-то невмоготу прокормить, а теперь и солдаты на нашу голову!

– Глянь, что у них за лошади, – кожа да кости. И хворые какие! Сдохнут да еще и наших позаразят…

– Господи, забери их от нас подальше!

– А война? Что, побили уже немцев?

– До самого Берлина дошли?

«Так откуда же вы все-таки идете? Какого полка будете?» – вопрошал чуть позже Иван Александрович в своем кабинете, куда они с супругой пригласили всех полковых офицеров, которым и были по очереди представлены, после чего Та тьяна Афанасьевна бегом бросилась на кухню хлопотать об обеде. «Сам князь Ипсиланти, друг царя, в моем доме обедать будет!» – объявила она кухарке, и они вместе принялись выбирать, чем же попотчевать столь важного и редкого гостя.

В это время полковник докладывал городскому голове о том, в чем нуждаются его солдаты.

Время военное, и Иван Александрович сам прекрасно понимал, что без лошадей, сена, одежды и пищи солдатам не обойтись, даже если их придется добывать принудительным путем. «Ох, уж этот проклятый телеграф, – думал он про себя. – Если бы не поломка, можно было бы попросить инструкций у начальства. Надо ж было Преображенскому полку во всей Сибири выбрать именно наше забытое Богом Вахитино».

Закончив доклад, князь Ипсиланти попросил немедленно связаться с Петроградом.

– Каким образом, князь? Телеграфной связи у нас нет.

– Вы шутите, господин Тягунов?! А те телеграфные столбы, что мы видели вдоль дороги?

– Столбы-то, ваше превосходительство, имеются, да вот связи нет уже несколько месяцев. Где-то оборвалась линия, и починить ее до лета нет никакой возможности.

Тяжелое молчание воцарилось в просторном кабинете вахитинского городского головы. Слышалось лишь поскрипывание под грузом бумаг, хранившихся после всех его предшественников, старых стенных шкафов, источенных древесным жучком.

Все двадцать офицеров Преображенского полка замерли, словно окаменев, и у милейшего Ивана Александровича мурашки побежали по спине: так они походили на статуи, на безжизненные могильные памятники. «Что тут такого, что телеграф не работает? Золотые вы мои, да он уже много месяцев не работает, и никто пока не умер. Все идет своим чередом, царь наш батюшка в Санкт-Петербурге, городской голова, слава Богу, на месте, ссыльные не буянят, курицы несутся, младшая дочь у Бориса трех близнецов родила… Вот зима кончится, придет лето и все наладится. И зачем им этот телеграф?»

Князь Ипсиланти смотрел застывшим взглядом в окно на избы, наполовину занесенные снегом, и до боли сжимал пальцы рук, сомкнутых за спиной. «Значит, сам черт завел меня сюда, – думал он. – Почему мы оказались именно в Вахитино? Один слепой наткнулся на другого. Этот городишко так же погружен в неизвестность, как и мы. Добрались наконец-то до второй половинки одного и того же яблока! Ты ждал нас, глупый городишко, и вот мы явились. Я вел их сюда на верную гибель почти год, от двух тысяч солдат осталась лишь половина! Теперь или мы станем твоей смертью, или ты нашей…»

Он медленно повернулся и, глядя мертвым взглядом куда-то поверх голов, проговорил:

– Господа, я решил продолжить поход через пятнадцать дней. Царь не может обойтись без Преображенского полка! Мы пойдем на запад и доберемся до Европы. Возможно, нам повезет, и мы встретим по пути город, в котором телеграф работает. – И он посмотрел прямо на Ивана Александровича.

«Да он не в себе, – подумал городской голова. – Для нас их уход – благословение Божье, а для них – верная смерть».

Командующий первым батальоном седой полковник Хабалов нарушил молчание и обратился к Тягунову:

– Ваше благородие, какие последние новости были из Петрограда, когда телеграф еще работал?

– Беспокойные, сударь мой, беспокойные! Что-то передавали о беспорядках, о том, что царь в Тобольске… Бессмыслица какая-то!

Князь Ипсиланти резко повернул голову:

– Что вы сказали? Царь в Тобольске?

– Да, князь, было одно сообщение в конце лета, такое путаное, связь то и дело прерывалась. Я понимаю, что дело это невозможное, но информирую вас по долгу своему, – ответил Иван Александрович.

– Что вы можете знать о том, что для нашего государя возможно, а что нет? Почему вы полагаете, что его императорское величество не может посетить своих сибирских владений? В прошлом году я был приглашен к нему на завтрак по случаю годовщины создания нашего полка, и его величество удостоил меня чести знать, что хотел бы посетить эти края и что после поездки на западный фронт собирается прибыть за Урал. Он на самом деле там, в Тобольске, наш царь! Господа офицеры, государь нуждается в нашей помощи! Извините за то, что придется провести заседание штаба в вашем доме, господин Тягунов.

Иван Александрович вышел, а князь Ипсиланти обратился к офицерам:

– Господа, мы с вами здесь, а государь – в Тобольске и ждет нас: вот то, что нужно внушить солдатам. И эту новость мы получили по телеграфу. Государь отдал нам ясный приказ: идти к нему как можно быстрее, чтобы вместе с ним возвратиться в Петроград. Преображенский полк, созданный еще Петром Великим, – это разящий меч в царственной руке! Царь не может вернуться и навести порядок в столице без нас. Господа, я ясно выразил свою мысль?

Офицеры уже поняли, что собирался предпринять их командир.

– А если кто-то из наших солдат уже узнал о том, что телеграф в городе не работает? Они не поверят нам.

– Все очень просто, у нас есть связисты, мы сделаем вид, что проводим операцию по починке линии. Нужно взорвать какой-нибудь холм, во время взрыва погибнут три человека, которых укажу я сам. Губернатор будет молчать. Ему на руку то, что мы покидаем город. Трое погибших спасут сотни жизней. Мои солдаты мне поверят.

Офицеры смотрели на князя в растерянности. И все же его решимость вызывала восхищение. Возразить было нечего. В Вахитино нельзя было больше оставаться, запаса продуктов не хватало даже для самих жителей, не только для солдат. В этих смутных и беспорядочных слухах должна быть хоть крупица правды, недаром вахитинские новости совпадали с болтовней тех торговцев. Царь, вероятно, – в непростом положении. В любом случае стоило сообщить солдатам о том, что он в Тобольске и зовет их, это должно подбодрить бедняг перед новым маршем. Придется снова сыграть на их верности присяге, потому что остаться здесь означает приговорить всех к голодной смерти. Конечно, продолжение похода будет стоить новых жертв, но зато есть шанс выжить и победить, а значит, солгать им необходимо.

Снова был вызван Иван Александрович. Ему рассказали о плане действий, и все произошло именно так, как задумал князь. Трое связистов погибли во время взрыва, успев починить, по официальной версии, телеграфную линию. Жители Вахитино, довольные, что им недолго придется кормить лишние рты, гостеприимно открыли солдатам двери своих домов и свои сердца на шесть дней постоя, которые превратились в один нескончаемый праздник. Выпито было столько, сколько хватило бы на год размеренной жизни. Хотя половина запасов копченого мяса городского головы оказалась в обозе полка, он был доволен, потому что удалось спасти сено и лекарства, а также кое-что еще, предусмотрительно им припрятанное.

Правда, после известия о починке телеграфа в городе началось паломничество на почту, но на дверях ее прибили объявление, собственноручно Иваном Александровичем подписанное: «Телеграфный аппарат реквизирован в обоз Преображенского полка до конца месяца».

Кто-то начал протестовать, как же, мол, это так, но уже на следующий день воцарилось прежнее безмятежное спокойствие, и полицейский караул, выставленный у желтого домика почты, недоумевал, зачем его тут держат: «Мороз трещит, стоим, братцы, зазря у этого объявления. Уже все посмотрели, по второму разу, поди, не пойдут!»

Тобольск был далеко, но все же не на другой стороне земли. В теплое время года туда добирались за несколько недель, но сколько времени для этого потребуется зимой и самому Ивану Александровичу было непросто определить.

Татьяна Афанасьевна, узнав от мужа, что полк отправляется в Тобольск, потихоньку перекрестилась:

– Спаси их, Матерь Божия, спаси и сохрани этих безумцев… Как же вы, Иван Александрович, такое допускаете?!

Впрочем, на этот раз ему довольно быстро удалось убедить супругу в том, что ничего другого и не остается делать, кроме как отпустить их на общее благо.

Князь Ипсиланти сам объявил новость солдатам, собирая батальоны по очереди. Долгих уговоров не потребовалось. Чтобы поднять боевой дух в полку, достаточно было сообщить им о том, что царь в Тобольске и приказывает им идти к нему.

– Государь вернется в Петроград во главе Преображенского полка! – были последние слова князя, обращенные к сильно поредевшему войску. Конца своей фразы он не услышал, потому что мощный хор подхватил:

– В Петроград! В Петроград! Да здравствует государь!

В день отправления старший адъютант отыскал князя Ипсиланти, обходившего с инспекцией полковые орудия:

– Господин полковник, разрешите обратиться! Вас с утра ждет один человек, требует допустить прямо к вашему превосходительству.

– Кто это?

– Местный сапожник, он уже несколько часов стоит у штаба и повторяет, что должен лично поговорить с вами.

Это действительно был сапожник, который пришел, чтобы попроситься в поход вместе с полком. Государь наш батюшка, дескать, призвал всех своих верных слуг на помощь, и он, Борис Черняев, не может оставаться в Вахитино, подбивая подметки.

– Ради всего святого, да кто вам такое сказал?! Государь император по-прежнему у власти и не нуждается в ничьей помощи! Кто распустил эти слухи?

Но немолодой уже сапожник продолжал настаивать на своем. Не такой он дурак, чтобы не понять, что в Тобольске что-то неладно. Он умолял полковника принять его в свой полк и повести в бой, а воевать он умеет, он еще по молодости с турками воевал, а потом ранен был на японской…

Князю пришлось призвать на помощь весь свой дар убеждения, чтобы успокоить странного визитера. Он рассказал ему о своей последней поездке в Царское Село, об акварелях великой княжны Анастасии, о возможной свадьбе княжны Марии, о великом милосердии царицы, которая пожертвовала свои драгоценности иконе Владимирской Божьей Матери, чудотворной иконе, которая когда-то остановила полчища Та мерлана и принесла победу России.

– А наследник? Наследник что же? – допрашивал увлекшийся Борис.

Когда старший адъютант явился, чтобы поставить подпись на очередной приказ, он увидел, что князь Ипсиланти и сапожник сидят рядом и курят сигары. Князь продолжал рассказывать о царской семье, будто бы только что оставил дворец. Он говорил с Черняевым как со старым другом, сетовал на то, что его величество слишком суров со старшими дочерями, Ольгой и Татьяной, а царица чрезмерно балует Алексея – наследник престола не должен быть изнеженным…

Договорились они на том, что, как только полк прибудет в Петроград, князь пошлет телеграмму в Вахитино и вызовет Бориса к себе.

– Не удивляйтесь, майор, эти люди и есть наша великая империя, – сказал полковник после своему старшему адъютанту, изумленному такой снисходительностью обычно столь сдержанного князя.

Борис вернулся домой совершенно успокоенным и разрешил дочерям пойти посмотреть на солдат, покидающих город, продолжая думать об Ольге и Татьяне, о том, как им, бедняжкам, несладко при таких притеснениях в свои двадцать лет.

– Царь, он тоже понимать должен, молодежь – она молодежь и есть, – приговаривал он, вколачивая гвозди в сапоги Гришки-татарина, мясника.

Преображенский полк выступил маршем на Тобольск в последнее воскресенье февраля.

В Вахитино месяц шел за месяцем без всяких известий, а Борис томился от ожидания и грустнел. Его жена заметила, что каждый день после ужина он стал уходить в мастерскую, откуда слышался стук молотка и его бормотанье. Она попыталась выведать, что за таинственную работу нашел себе муж, но тот не пускал ее внутрь, повторяя снова и снова: «Потерпи, скоро увидишь…»

Однажды вечером, уже в апреле, Борис позвал жену к себе и показал ей пару сапог невиданной красоты. Тр удно было поверить в то, что они были сделаны этими самыми руками. Белые с красным кантом, головки у гвоздиков золоченые, а подковы и носочки – серебряные. Борис увидал их в книжке своего младшего сына: на картинке верхом на лошади сидел какой-то важный барин, по всему видать царь или король, и на нем были в точности такие сапоги.

– Андрюха, прочти-ка мне вслух, что тут написано, – попросил он сына, тыкая пальцем в подпись под картинкой.

– На-по-ле-он в Ва-тер-лоо.

Анна, увидев сапоги, так и обмерла, округлив глаза:

– Да ты ли их сделал? Для кого? На кого ж такую красоту надеть можно?

– На государя-батюшку, на кого ж еще.

На следующий день ожил телеграф и вахитинский почтмейстер напряг глаза, чтобы рассмотреть, что написано на узеньких полосках голубой бумаги: «Царь конвоем Тобольске тчк Республика Советов приветствует товарищей Вахитино тчк Тобольский Совет рабочих крестьянских солдатских депутатов тчк».

Глава вторая

Если так напряженно прислушиваться к стрельбе, можно сойти с ума. Целыми днями белые обстреливали город, и звуки канонады раздавались все ближе и ближе. Караульный шепотом рассказал Харитонову, что в двух домах на набережной ударной волной выбило все стекла. Господи, такая духота даже вечером! А окна открывать запрещено. И караульному, молодому парню по имени Дмитрий, отвечать на вопросы тоже запрещено, хотя изредка он все же уступает мольбам бывшего царского повара. Снизу слышен мерный и тяжелый шаг охранников, из кухни доносится неприятный запах вареной фасоли, из прихожей потягивает дымом солдатской трубки. Кажется, этот Дмитрий все чаще заглядывается на Марию. Похоже, из всех охранников царской семьи, перевезенной из Тобольска сюда, в Екатеринбург, в реквизированный большевиками дом инженера Ипатьева, лишь он один чувствует себя не в своей тарелке. Если бы можно было снова оказаться в Тобольске! Там так легко дышалось, все вокруг были предупредительны и, казалось, желали им добра. Частенько охранникам приходилось прекращать прогулку раньше положенного часа, потому что на улице собиралась толпа из желающих поцеловать руку своему государю. В том затерянном в Сибири городке царственным узникам казалось, что они почти на свободе.

Само время в Тобольске, казалось, замедляло свой бег. Город плыл над рекою, плыли одноэтажные халупы бедняков и просторные особняки купечества, плыли бесчисленные монастыри и церкви. Тобольский епископ Гермоген[3], слепой и высохший от старости, регулярно получал послания от императрицы-матери, которая призывала его возглавить контрреволюционное движение во спасение Отечества так же, как когда-то его тезка, святитель Гермоген[4], возглавил борьбу с иноземцами.

Бедная Maman[5]! Если бы она только видела, как обращаются с царем и царицей всея Руси здесь, в Екатеринбурге… Хорошо, что она теперь в Крыму, и свободна, и может сесть на любой английский корабль… Счастлив и его брат Георгий[6], который почил в 1899 году, в период расцвета царского дома, словно отказавшись переступить порог нового века, оставив все муки и бесславные поражения братьям.

Уже давно он, Николай, не тешил себя иллюзиями. Он чувствовал, что его Россия разбужена, растревожена могучими темными силами и не живет более по законам общественным. Она вернулась к инстинктивным, природным и глубоким своим корням, как некогда, под монголо-татарами. Она собирала силы и готовилась к прорыву в будущее, в котором он, Николай, был ей не нужен, и ради которого можно было принести его в жертву. Ни одному белому полку не удастся спасти его. Теперь все они – уже тени. Все кончено.

Он вспомнил, как утром первого марта 1917 года царский поезд прибыл в Псков. На вокзале никто их не ждал, никто не оказывал обычных почестей, на перроне стояли только генерал Рузский[7] и его помощник. Это они объявили ему о том, что гарнизоны Петрограда и Царского Села, а также гвардейцы и казаки императорского эскорта отказались выполнять приказы офицеров и переметнулись на сторону восставших.

Даже в своих самых смелых фантазиях, даже в самых сокровенных снах о долгожданном избавлении от тяжкого бремени власти он не мог представить себе такого стремительного обвала. Старый камердинер его отца принес поднос с завтраком и, прежде чем откланяться, посмотрел на него внимательней обыкновенного. Рузский поспешил связаться с Родзянко[8] в Петрограде, чтобы предложить тому пост премьер-министра со всеми полномочиями внутри страны: другого выбора не было. Аликс звонила из Царского Села, уговаривая пойти на уступки.

Сам он, сидя за письменным столом в ожидании ответа из столицы, нервно вертел в руках нож для открывания писем. Когда-то, много лет назад, он купил этот нож в Париже… Однажды утром он проснулся с желанием прогуляться пешком, без сопровождающих и утомительных церемоний, положенных по протоколу. Его отвели на улицу Фобург-Сент-Оноре, где в витрине ювелирного магазинчика он приметил этот нож с драгоценной рукояткой из слоновой кости, инкрустированной золотом. Изготовленный неизвестным мастером шестнадцатого века, нож пережил множество владельцев, прежде чем октябрьским утром 1896 года оказался в руках русского царя. Последнего русского царя… Он все еще здесь, под рукой, на письменном столе в вагоне императорского поезда, где и был все эти двадцать лет. Так и колокольня псковского кафедрального собора, построенная в пятнадцатом веке, пережив все режимы, войны и нашествия, плывет теперь мимо него, ожидающего с телефонным звонком решения своей судьбы, устремленная в небо и безразличная.

Пока он вертел в руках безделушку, все еще было возможно. Он написал на листке бумаги свое имя и промокнул его, а потом внимательно посмотрел на его зеркальный отпечаток на пресс-папье. Да, пока они одно целое; его власть еще заложена в этих значках на листе бумаги, в подписи, которая за двадцать три года тысячи и тысячи раз размножалась на указах. Пара при дыхании больше не было, выключенные два часа назад обогреватели остывали. Письменный прибор, подаренный ему персидским шахом, был вычищен до блеска, и серебро сияло. Часы, вдавленные в серую стенную обшивку, замерли на одиннадцати часах тридцати шести минутах. Ему не нравилось их назойливое тиканье; пускаясь в путь, он тут же их останавливал. Непонятно зачем, но часы снова и снова заводили, хотя давно пора было понять, что хозяину кабинета они не по душе. Он провел пальцем по комоду – ни одной пылинки. Позвонил в колокольчик, стоявший на письменном столе: пусть принесут газеты. Дверь открылась, и оттуда поплыл аппетитный запах. В кухне, которая размещалась двумя вагонами дальше, Харитонов вместе с помощниками готовил завтрак для всего кортежа, словно дело происходило двумя месяцами раньше. Да, будет еще и завтрак… И тогда они уже узнают ответ, который решит все за всех и навсегда…

Позже Родзянко объявил ему по телефону совершенно твердо, что спасти русскую монархию может только отречение царя от престола в пользу наследника Алексея, который до совершеннолетия будет иметь регентом Михаила. Пока Рузский разговаривал по телефону, лицо Николая странно разгладилось, как будто с него совершенно спало напряжение. Теперь оставалось только связаться со всеми генералами, командующими фронтами, и как можно быстрее. Пусть они решают, что делать с отречением.

Алексеев[9] и Русский вышли из вагона и направились в здание вокзала, чтобы позвонить в штабы фронтов, разбросанных по разным концам России, а Николай снова остался один, чтобы ждать.

Утром второго марта, в четверг, Рузский принес телеграммы с ответами, и камердинер поставил серебряный поднос с конвертами на письменный стол. Николай спокойно взял старинный нож и начал разрезать голубую бумагу конвертов императорской почты, стараясь не повредить штемпелей с указанием даты, времени, места отправления и количества слов. Теперь они важны для истории, не для него. Он уже не царь, если это зависит от ответа собственных генералов. А те были единодушны: он должен отречься. Он поднялся из кресла, открыл окно и приподнял занавеску – он чувствовал, что задыхается. Но это не помогло. Наверное, нужно уехать с этой платформы. Или вообще из города. А если и там, на открытом пространстве, ему не хватит воздуха? Куда ему бежать? Ему придется подписать отречение в поезде. Что ж, самые важные события в России часто происходили на колесах.

Он вспомнил первую ночь после ареста. Его лишили свободы восьмого марта, когда он на своем поезде въехал в Могилев, в Ставку верховного главнокомандующего, чтобы попрощаться с войсками. Той ночью, уединившись в своем купе, он начал неторопливо раздеваться в полутьме. Горели лишь лампады под иконами. Он один и под стражей, в неведении, куда едет и как долго протянется его заточение. Он присел на край кровати и прислушался. Поезд проходил через какую-то крупную узловую станцию, было слышно, как на развилках менялось направление путей, и вагон то и дело кренился из стороны в сторону, когда состав поворачивал. Дрожали и позвякивали хрустальные стаканы на подносе с водой, который ему ставили на ночь рядом с кроватью. Подрагивающая и мерцающая слабыми бликами в тусклом свете лампады вода в графине восхитила его и загипнотизировала; своим непрестанным колыханием она словно подталкивала его посмотреть на происходящее с иной стороны. В любой точке земного шара и в любой момент истории существовали люди, похожие на него, то есть узники, которые не знали ни того, в чем их обвиняют, ни того, когда наступит их последний час. Ах, если бы вдруг открылась дверь и появился сам Царь всех царей, и стал бы ему, Николаю, ближайшим другом и почитаемым отцом, который может все-все объяснить, который сильнее, смелее, умнее его…

Поезд замедлил ход, он подошел к новой станции и пополз мимо перрона, как ползет в узком проходе змея. Он почти остановился, а потом вдруг снова ринулся вперед, словно стремясь убежать от какой-то опасности. Все огни в императорском составе были погашены. В первом и последнем вагонах теперь располагались солдаты восставших против царя частей, представители новой власти.

Он сошел с этого поезда в последний раз девятого марта в Царском Селе, и состав откатили на заброшенный запасной путь, словно в небытие. Князь Долгоруков[10] и старый камердинер пришли, чтобы помочь ему собрать вещи и вынести чемоданы. Французский нож для бумаги был им намеренно оставлен на столе. Пускай он попадет в руки новых властителей и в один прекрасный день послужит и им для того, чтобы вскрыть конверт с «сюрпризом», который, когда наступит их черед, приготовит власть им самим. Он не хотел брать с собой вещей, которые его окружали здесь. Ему казалось, что они должны оставаться на своем месте и тогда, когда самый главный российский поезд, уже без золоченых гербов с голубой эмалью, повезет по необъятным просторам страны новых своих пассажиров, тех, кто придет вслед за ним.

С того дня начался их семейный плен, бессрочное заключение, которое день за днем привело их к душному июльскому вечеру в доме Ипатьева. Он, Николай, изменился, стал молчалив и не участвовал больше в разговорах детей. Раньше всех это заметил Алексей, когда задумался, как теперь они отпразднуют тридцатое июля, его день рождения. Год назад в маленьком празднике приняли участие все, даже солдаты, они тоже пели и танцевали. А сейчас? Что придет в голову этим, новым? Солдаты, которые охраняли их здесь, нисколько не походили на тобольских. А на караул в Царском Селе тем более. Эти только и знали, что унижать их семью. Отца они называли Николашкой Кровавым. Какие они разные, солдаты… В Петрограде солдаты императорской гвардии казались такими счастливыми, когда видели его отца, спускающегося к казармам, расположенным рядом с Зимним дворцом. Нет, они на самом деле любили царя и его, царевича. Разве раньше он мог подумать, что кто-то из солдат не любит царя? А вот эти, ипатьевские? Может быть, у них есть какой-то другой царь, которого они любят? Здесь их начальником был Юровский[11], отвратительный костлявый и длинный человек, от которого никто не ждал ничего хорошего. Но однажды утром этот грубиян остановил доктора, чтобы поговорить о здоровье наследника, и с большим интересом выслушал доклад о лечении, которое проводится против гемофилии. Его мать истолковала это необычное внимание как знак будущих послаблений в режиме, впрочем, она никогда слишком хорошо не разбиралась в ситуации. Когда они вместе с солдатами садились за стол, этот человек никогда не разговаривал, и его ледяное молчание, его презрение замораживали всех вокруг. Выпрямленная спина, мертвенно-бледное лицо. Хотя до него можно было дотронуться рукой, казалось, что он где-то далеко-далеко, совсем отдельно от них…

Вот маме никогда не удавалось быть такой любезной, как отцу, который часто заговаривал с караульными, красными солдатами. Наверное, он очень устал от ее бесконечных вопросов. Как только они оказывались одни в своей спальне, он сразу же притворялся спящим, но это не помогало. Переходя от лихорадочного возбуждения к глубокому отчаянию, она была уверена, что муж от нее что-то утаивает. Сколько раз за эти месяцы маска вынужденного спокойствия слетала с ее лица, как только закрывалась дверь в спальню! Настойчивый и истерический шепот Аликс, еще одна пытка вдобавок ко всем остальным, просверливала царя насквозь:

– …ведь должен быть какой-то способ добраться до белых, Ники. Ты знаешь, ты должен знать кого-то в этом доме, в этом городе, на кого можно положиться, кто будет молчать, кто сохранит тайну, они ждут только сигнала из наших окон. Ты же видишь, как они следят, чтобы мы не открывали окон, всегда закрывают ставни… Мы не можем сидеть здесь вечно, ничего не предпринимая, мы должны что-то сделать, мы не позволим уничтожить нас так просто. Ники, подумай о своих детях… Скажи мне, ты ведь знаешь, как мы можем спастись, не скрывай от меня, что нам нужно сделать, ты давно знаешь это, но ничего не хочешь сказать мне…

Прежде чем нервный всплеск заканчивался неудержимым потоком слез, Николай поднимался с постели, чтобы позвать доктора Боткина[12]. Укол погружал Аликс в беспокойный сон, почти ничем не отличавшийся от искореженной реальности, в которой она жила. Николай молча ждал, пока она затихнет. Приходила желанная тишина, но с нею просыпались призраки, просыпались мучившие его вопросы. Кто на самом деле эти революционеры? Ленин… Может, он лишь один из тех, кого разбушевавшаяся гроза выбрасывает на прибрежный песок, чтобы тут же смыть волной? Где сейчас Керенский, которого тоже затянуло в водоворот, несущий в бездну и хаос всех без разбора?

Однажды много лет назад, когда правил его отец и еще не было принято решение во избежание покушений отправляться в путь на поезде только в сопровождении составов, копировавших царский и шедших один впереди, а другой сзади него, императорскому конвою пришлось остановить поезд царя из-за подложенной в вагон бомбы. Заговорщиков, которые попытались бежать, удалось схватить – они не успели уйти далеко.

Вопреки всем правилам Александр III захотел посмотреть на террористов, и их привели и поставили перед ним, оборванных и избитых в стычке с гвардейцами, которым они пытались оказать сопротивление. Пятнадцатилетнему Николаю они показались прекрасными. Его чувства метались между восхищением и страхом, ему хотелось открыть окно в вагоне и бежать вместе с ними, прорваться сквозь заслон ретивых полицейских, полевых адъютантов, железнодорожных смотрителей, найти укрытие в бесконечных лесах, и разговаривать с ними, и задавать им вопросы, много вопросов, не только тот, который задал его отец – почему они это сделали? И он сбежал, но только не в поле, а в один из последних вагонов, чтобы не видеть, как их волокут прочь. Одного из них, самого опасного из всей четверки, он запомнил на всю жизнь: высокий, светловолосый, крепкий, глаза зеленые и прищуренные. После этот бомбист часто снился Николаю, и всегда в одном и том же сне. В Ливадии, на черноморском пляже, он выходил из воды, улыбался прищуренными глазами. Они бросались друг на друга и начинали бороться, боролись долго, но всегда побеждал тот, другой, оставляя Николая лежать на темном, почти черном песке. Потом бомбист рывком поднимался, бросался в море и исчезал маленькой плывущей точкой вдали. На этом месте сон всегда обрывался. Кто он был? Революционер? Николай знал лишь то, что его противник с зелеными кошачьими глазами – это борец, и борец посильнее его, Николая.

Тогда в поезде отец несколько раз присылал за сыном, справлялся, почему тот убежал так стремительно, не дождавшись, пока, закончится допрос. Николай не знал, что ответить, и отец расценил его молчание и бегство как слабость и инфантильность – ужасные пороки для будущего государя.

Никто и никогда в России не мог понять, что значит быть царским сыном. Эти двое всегда глядели друг на друга словно в зеркало: царь и наследник. Первый мог позволить себе все, а второй – ничего, даже когда речь шла о самом личном, самом сокровенном… Все контролировалось, все обсуждалось и решалось за него другими. Любой мужик, закончив работу, был свободен и мог пойти и спокойно выпить рюмочку-другую, но царевич, пока был жив его отец, не мог почувствовать себя свободным ни на минуту. Потом отец умирал, и сын, прежде самый бесправный раб во всей империи, в один день становился самым могущественным господином и самым свободным человеком. Это фантастическое превращение повторялось из века в век и делало для России недостижимым заветный скипетр свободы. В гнезде, устроенном таким образом, могла вылупиться только власть, подобная уже существующей, с умелым от многократного повторения усердием свобода убивалась сразу же при рождении. Та к шла Россия через века, минуя ловушки опасных иллюзий демократии. Но иллюзией было и то, что царь – свободен, правда, об этом узнавал лишь царевич, и только тогда, когда перед ним, унаследовавшим престол, склонялся весь двор, чтобы поприветствовать Его Императорское Величество. Вместо указов, которые в его мечтах так разительно отличались от отцовских, были такими смелыми, неся народу долгожданную свободу, вместо таких указов после первых же недель правления из-под пера молодого царя выходило нечто мало отличимое от родительского. Царская свобода кончалась в тот же день, когда заканчивалось ее ожидание и наследник становился государем. Но сейчас они оба, и царь и царевич, – в доме Ипатьева и лишены свободы насильственно. Царь не догадывался, что сын во всем винит именно его и никогда не простит ему того, что случилось.

С недавнего времени рядом с Алексеем уже не было его дядьки – матроса Нагорного[13], который прежде сопровождал царевича повсюду, чтобы умерять мальчишеские порывы, опасные при болезни наследника. Теперь Николай сам носил Алексея на руках. Он и представить себе не мог, что его сын не примет отречения. Та к же, как не принял бы отречения и его отец, Александр III. Алексей любил военных, среди них он не чувствовал себя больным. Мальчик не считал свою болезнь причиной, уважительной для отказа от трона, и был абсолютно уверен в своем высоком предназначении для высших обязанностей, которые пока исполнял отец, не вкладывая в них той убежденности и того усердия, которое мог бы вложить он, Алексей. Он бы никогда не позволил дяде Николаю уйти на фронт, чтобы стать таким знаменитым, таким славным военачальником, он бы сам пошел биться с немцами.

Его отец отрекся и за себя и за сына в пользу дяди Михаила[14], такого вялого и чужого России. Как он мог? Только потому, что сын был немного болен и последнее время не вставал на ноги? Ведь он знал, как нравится сыну приходить на заседания верховного главнокомандования, слушать генералов, которые на огромных картах империи показывали царю перемещение войск, сдвигая то туда, то сюда разноцветные флажки полков.

Однажды во время поездки по Днепру в первое лето войны отец приказал своему шоферу оторваться от автомобилей с конвоем и повез Алексея к реке. Небольшой пустынный берег, покрытый темной влажной галькой… Николай стал раздеваться, приглашая сына искупаться. Он играл с Алексеем в воде, стараясь не отходить от берега дальше, чем на несколько метров, нырял и брызгался. Они так увлеклись спором, кто дольше просидит под водой, что забыли о шофере, о генералах, об адъютантах и военных советниках.

– Папа, а если бы появились немцы? Представляешь, какие бы у них были лица, если бы они узнали, кто мы! Вот, если бы они нас так увидели!

– Они бы от души посмеялись и ушли…

Но Алексей вдруг посерьезнел:

– Если бы на нас была форма, они бы забрали нас в плен. Разве мы не остаемся сами собой, когда раздеваемся?

– Это все война, сын.

– Значит, если бы все были голые, войны бы не было?

– Но ведь тебе нравится играть в войну?

– А как же!

И Алексей побежал на берег одеваться, вспомнив, что отец обещал вместе с ним прочитать статью в военном журнале, посвященную отбытию на восточный фронт Преображенского полка, того самого, которым командовал знаменитый полковник Ипсиланти.

Глава третья

Преображенский полк выступил с маршем на Тобольск в последнее воскресенье февраля. Впереди колонны ехал на коне невозмутимый и величественный князь Ипсиланти.

И словно само небо решило вдруг побаловать их хорошей погодой, необычной для этого времени года в Сибири, утихомирив все ветры и рассеяв все тучи. «Возможно ли, чтобы больше не было ни снега, ни вьюги? Сколько продлится это затишье?» – не переставал задавать себе вопросы князь, разглядывая каждый вечер звездное небо, непривычно яркое и прозрачное. Дни шли, вокруг было все то же бесконечное снежное пространство, раскинувшееся на тысячи километров, – беспредельная Россия. Вечером офицеры собирались у костра и Ипсиланти пытался поговорить с ними откровенно: он не слишком-то верил их ежедневным рапортам, подаваемым ему через адъютанта. Могло даже показаться, что князю доставляло удовольствие видеть их колебания и неуверенность. Он словно хотел выбить их из колеи, разрушить то приподнятое настроение, которое царило среди его подчиненных в первые дни марша, когда все мрачные предчувствия были убаюканы покоем бесконечной белизны и благоволением природы, спрятавшей, словно кошка, свои острые когти – вьюги и метели.

– Постарайтесь использовать спирт как можно экономнее… Та кая погода не может стоять вечно, солдаты должны быть готовы к худшему.

– Простите, князь, но уменьшить рацион невозможно…

– А я говорю вам, что спирт им еще понадобится, и скоро. Именно в вашем батальоне, Хабалов, и не далее как вчера, я увидел нечто весьма отталкивающее. Ваши солдаты были так пьяны, словно не переставали пить с первого же дня! Мы что, на пирушку с вами, в кабак собираемся?! Они пели, кричали, требовали, чтобы их пропустили вперед других батальонов, потому что они спешат. В походе, подобном нашему, не может быть спешки, у нас нет ни первых, ни последних, и им не придется долго ждать, чтобы понять это.

«Странный он человек… Разве это плохо, что солдатам весело, и они не задают лишних вопросов?» – подумал граф Хабалов, но князь словно прочел его мысли. Глядя в одну точку перед собой, он произнес тихим голосом:

– Я полагаю легкомыслие большой ошибкой. Человек не может не задумываться о своей судьбе, не может идти вперед, не видя цели и не думая о будущем. Даже если это всего лишь двадцатилетний крестьянский парень, простой солдат…

Дни шли за днями, и ничто не нарушало спокойного ритма марша и умиротворенного состояния природы. Колеса повозок, конские копыта и солдатские сапоги оставляли на запорошенных снегом, едва различимых дорогах Зауралья длинный змеистый след, недолговечный, как любые отпечатки на снегу. Как по волшебству, он снова и снова исчезал, будто никого здесь и не было, словно этому невероятному походу было суждено не оставить никаких следов, словно кому-то хотелось заманить, увести самый верный царский полк, славное детище Петра Великого, как можно дальше от мира.

Каждое утро князь выпивал чашку кофе, приготовленного ординарцем Алексеем, человеком странного происхождения, отец которого был армянином, а мать – француженкой, парижанкой, говорившей с сыном только по-французски, и зарывался в географические карты, подсчитывая, какое расстояние они прошли и в каком месте находятся. Их марш все больше напоминал ему плавание в открытом море…

Он раскрывал папку, где хранил самые важные документы, и всякий раз ему попадался на глаза бумажный свиток, в котором золотыми буквами были вытеснены имена и звания самых близких его друзей, высших офицеров, разбросанных по всей России вместе со своими полками этой войной, такой непостижимой для него самого и для его солдат, бесполезно блуждающих по Сибири ради химеры, ради несуществующей цели. Сердце грустно щемило, когда глаза пробегали по списку таких знакомых и таких далеких имен: Долгоруков, Алексеев, Данилов, Колчак, Непенин… Где сражаются они теперь? Наверное, рядом с царем, если он действительно в опасности. А может, на прежнем месте, в Галиции, под началом великого князя Николая Николаевича, кто знает… Вот уже больше года он не имеет от них никаких известий, между ним и остальным миром день за днем, месяц за месяцем вырастает невидимая стена. Все стало таким призрачным, даже его солдаты кажутся ему иногда невесомыми, бестелесными тенями. Господи, какая печальная им суждена дорога. Вот и небо, оно такое же странное, висит бесцветным полотном, и солнце сибирское, белесое и холодное, выглядывает из-за облаков…

К реальности его возвращали звуки трубы, зовущие в путь. Он смотрел, как быстро строится в идеально ровные колонны самый лучший российский полк, и, понимая бесполезность этих выверенных долгими тренировками движений, бессмысленность отрывистых команд, бесцельность ритуалов, все же забывал на минуту о Вахитино и думал о Тобольске, гордился своими солдатами и надеялся на лучшее. У них был еще один день, чтобы продолжать поиски императора. Еще один невероятный, нереальный день.

А солдаты во время привалов продолжали учения и тренировки. Еще по дороге в Вахитино пришлось переформировать все взводы, чтобы меньше чувствовались потери. Сейчас же казалось, что в испытаниях полк обрел новую мощь и подвижность, и это наполняло гордостью сердце князя. Не хватало только подобающего врага.

В третьем батальоне, в том самом, который благодаря капитану Карелю лучше прочих сохранил свое лицо, поддерживалась самая суровая дисциплина и самый высокий боевой дух. Солдаты стремились найти царя, где бы он ни находился, им казалось невероятным, что кто-то дерзнул восстать против государя. Именно в этот батальон чаще всего направлялся князь Ипсиланти во время своих ночных обходов. Он тешил себя мыслью, что вот оно – воплощение неумирающей верности, самое сердце полка, который во всех боях показывал свое неоспоримое превосходство над врагом.

Однажды вечером, закутанный поверх шинели в плащ так, что его нельзя было узнать, сливающийся с темнотой, он остановился около палатки с кухней. Оттуда доносился разговор двух солдат, от которого у князя защемило сердце.

– Ты думаешь, дойдем мы?

– Что ж, если погода не переменится, вскорости должны в Тобольск прибыть. Не чую часа, когда можно будет в тепле выспаться, да не на шинели, а на печке. Подальше от начальства, поближе к дамочке какой-нибудь, и чтобы было что выпить… Устал я от войны, не могу больше…

– Какая тут война? Если доберемся до Тобольска, с кем там воевать, кроме печки да дамочек! Царь ждет нас, чтобы вернуться в Санкт-Петербург…

– Не понимаю я тебя. Конечно, если прикажут, мы пойдем, но неужто тебе не хочется остановиться на месяц-другой в городе? Знаешь ведь, в Вахитино ни постелей, ни квартир, ни женщин – ничего не было. Тобольск – большой город, Федор там бывал. Царь, он ведь и подождать чуток может, пока мы передохнем! Нет ему нужды в нас – заморенных да заезженных, ему нужны ловкие да умелые.

– Что ты говоришь, Ваня! Совсем ума лишился! Где ж это видано, чтобы царь нас ждал! Это мы его ищем, а не он нас, ни ты ему не нужен, ни я, никто из нас…

Ответа не последовало.

В тишине оба солдата пододвинулись к печке и протянули руки к огню. Пламя осветило их лица с ввалившимися глазами, заросшие: князю показалось, что он впервые видит своих солдат. У одного из них на подбородке виднелся длинный белый шрам от ранения, на котором не росла борода; у него был затравленный и опустившийся вид, скорее всего это был тот, поскромнее, которого пугала мысль о том, что царь должен ждать своих солдат. Второй, худой как скелет, был более аккуратным, прибранным каким-то, его усталое лицо казалось даже красивым.

Ипсиланти отвернулся и пошел дальше. Он поднял глаза к небу, на котором сияли звезды. Та тары, монголы, буряты – сколько еще народов прошло здесь, не оставив следа, растворилось, как пенистый гребень, поднятый океанским кораблем, а вернее, гребни, которые вспениваются и обрушиваются друг на друга, исчезая навсегда. Он, который командовал всеми этими людьми – и теми, кто верил в Христа, и теми, кто почитал Аллаха, и теми, кто оставался приверженцем Иеговы, – чувствовал, как время проходит сквозь него, что они теперь – одно целое, и все стирается, все забывается, и никто не услышит больше тех двух солдат его полка – они навсегда останутся там, у огня. В Тобольске их полк никто не ждет, он прекрасно знал это. Но знал и то, что его героическая и жестокая авантюра растворится в вечности, как растворились все предыдущие, забудется и превратится в пыль на бесконечных сибирских дорогах.

Он вспомнил последнюю встречу с царем в Царском Селе. Да, они виделись после того, как Германия объявила войну. Это не было сном. Они проговорили примерно полчаса о последних телефонных звонках кайзеру. Нет, это был не сон. Ипсиланти повторял себе эти слова, как заклинание, снова и снова, словно кто-то оттуда, из лагеря, все время спорил с ним и шептал на ухо: нет, нет, ты обманываешь, эти зеленые глаза и бородка с проседью, почти стершиеся из твоей памяти, принадлежат вовсе не государю всея Руси, а кому-то другому.

Шли месяцы, и солдаты Ипсиланти с каждым днем все острее чувствовали, что дорога, по которой они движутся, ведет в никуда, что они снова заблудились, как тогда, до Вахитино. Но где же они? Куда их занесло? Что это за земля?

Как-то вечером офицеры собрались в палатке Ипсиланти для обычного рапорта. Вахитино было оставлено много недель назад, и среди офицеров все больше укреплялось мнение, что пятьсот верст, которые прошли они после этого Богом проклятого места, куда завел их сам черт, не слишком-то приблизили полк к Тобольску.

И все же солдаты шли хорошо. Они не давали повода упрекнуть их в лености или безволии. Примерная дисциплина, такая же идеальная, как и погода, позволила им проделать такой путь, дойти сюда. А вот что значило это «сюда»? Сами офицеры тоже не знали, что сказать по этому поводу, поскольку карты империи об этой бесконечной стране лесов, примыкающей к Оби, молчали. Чистое белое бумажное пространство, ни озера, ни города, ни горной гряды, не говоря уж об узенькой красной змейке железной дороги. Только большие черные буквы С и И, две первые буквы от слова «Сибирь». По карте, составленной в петербургском Военно-географическом институте еще во времена Екатерины Великой, полк находился сейчас здесь, где-то около первой таинственной буквы.

– Князь, неужели мы когда-нибудь доберемся до Тобольска?.. – прозвучал тихий вопрос, когда Ипсиланти склонился с секстантом над картой, чтобы проверить положение полка, примерно обозначенное адъютантом. Он сразу же узнал этот голос, голос Кареля, и, не поднимая головы от своих расчетов, сквозь зубы процедил:

– Господин капитан, я вас не понимаю. Безусловно, доберемся. Все знают, что государь ждет нас там. Прошу вас больше подобных вопросов не задавать!

Слова, как шары, падали в напряженное молчание, которое делало их еще безумнее. Значит, этот человек пытается ломать комедию даже перед теми, кто знал, как начиналась их вынужденная авантюра, их рискованный обман? Может, он действительно сошел с ума? Он больше не хочет знать правды! Хабалов повернулся, чтобы сделать знак командирам второго и четвертого батальонов, а потом и самому Карелю, чтобы тот молчал и дал высказаться ему:

– Князь, простите старого солдата, но нельзя отказывать приговоренному к смерти в последнем желании… Скажите, это вы – тот волшебник, который вызвал весну посреди сибирской зимы? Если это так, мы поверим и всему остальному, что вы говорите!

– Вы непочтительны, полковник! Я вам не позволяю говорить со мной, вашим командиром, таким тоном! Из-за уважения, которое я питаю к вашим боевым заслугам, я сделаю вид, что ничего не слышал. Если бы мы сейчас были в штабе верховного главнокомандования, я бы этого так не оставил.

«Но мы-то не в штабе», – подумал старый полковник, глядя на походный столик для военных карт, на котором уместились рамка с портретом императора, серебряный подстаканник с гербом, хлыст с рукояткой из слоновой кости, ручки, компасы, секстант – все эти напоминания о цивилизации, такой непреодолимо далекой от этих мест, куда их занесло. От мест, где на дорогах, запорошенных снегом, не оставалось ни колеи от колес, ни следа от сапог, чтобы подтвердить, что есть еще в мире что-то прочное и постоянное – столица, верховное командование, императорские войска.

Конечно, Ипсиланти мог притвориться, что не слышал вопросов своих офицеров. Здесь не было никого, кто мог бы заставить его слушать. Он мог почувствовать себя Богом в пустыне настолько, чтобы уверовать в правду вместо выдумки. В конце концов, что могло быть правдой в подобном месте? Возможно, и сами солдаты только притворялись уверенными в реальности поставленной цели, тогда как на самом деле были загипнотизированы страхом перед истиной настолько, что теперь им хотелось лжи, а не истины. На днях он слышал один разговор – двое ссорились из-за того, кому стоять в личной охране государя, когда они доберутся до Тобольска. Один из споривших вспоминал тот единственный случай, когда ему посчастливилось увидеть царя, принимавшего на плацу смотр, но вдруг остановился на полуслове: «И все же там ничего не видно, впереди, совсем ничего…» Он со злобой повернулся туда, где солнце опускалось к горизонту меж набухших и низких облаков, холодное сибирское солнце. Его товарищи тоже примолкли, вглядываясь в неподвижную даль.

Несколько дней спустя заледеневшая земная твердь словно дала трещину и выпустила наружу все свои тайные силы. Та лая вода и грязь парализовали движение; весна началась мощно и внезапно, как начинается лихорадка. Пришлось мастерить мостки и переходы, целые настилы из досок; началась многочасовая работа инженеров, саперов, мостостроителей, которые должны были обуздать безумствующую землю, в несколько дней превратившую вечные льды в озера со скользким, либо засасывающим дном. Без этого было бы невозможно перехитрить природу, спасти артиллерию и повозки от топкой грязи. Теперь уже весна, короткая сибирская весна манила эти молодые тела отдохнуть, напоминала о всех оставленных ими удовольствиях и спокойном сне; весеннее брожение и неудовлетворенность были хуже всех зимних мук.

Но сам Ипсиланти был доволен. Он смотрел на лихорадочный энтузиазм своих солдат и думал о том, что поход все-таки удался, несмотря на кое-какие потери, что эта странная, поразительно мягкая зима уступила, наконец, место вполне нормальному, законному лету. Неважно, что Тобольск еще далеко, что им так и не удалось добраться до телеграфа, что они снова заблудились. Он был доволен несмотря ни на что.

– Алексей, принеси мне сигары и одну возьми себе.

Ординарец Ипсиланти, который прислуживал князю вот уже десять лет, не оставляя его даже в заграничных путешествиях, принес круглую шкатулку с выгравированными инициалами, но садиться не стал и закурил стоя. Ипсиланти знал, что не стоит уговаривать ординарца сесть, – у того всегда было собственное представление о порядке и дисциплине.

– Как ты думаешь, завтра можно было бы и птиц пострелять, вспомнить добрые времена?

Князь знал страсть Алексея к охоте и, когда бывал в добром расположении духа, подшучивал над этим.

– Нет, ваше высокопревосходительство, нельзя в эту пору, гнездятся они, нехорошо стрелять, когда у них самая любовь.

– Да, Алеша, ты прав, нельзя трогать природу, беспокоить ее, мы и так от нее такие поблажки получили, наперекор всем законам…

Алексей, привыкший к тому, что князь подолгу может говорить сам с собой и не нуждается в собеседниках, ничего не ответил, только выпустил большое облако дыма.

Глава четвертая

Из окна Ипатьевского дома Николай смотрел на безлюдную аллею. Оттуда не слышалось выстрелов – они всегда доносились с другой стороны. Если бы вдруг… если бы чудо все-таки произошло и эта улица соединила его со всем остальным миром… Но на долю его семьи выпало столько чудес, что нужно быть благодарным и за это и не рассчитывать на большее. Когда четырнадцать лет назад обнаружилось, что его новорожденный мальчик болен гемофилией, спасло сына только чудо, и это чудо, воплотившееся в Распутине, еще не раз приходило на помощь.

Аликс, она просто преклонялась перед Распутиным! Но Николая, хотя и понимавшего, что сыну в лице этого человека ниспослана защита каких-то высших сил, все же ни на минуту не оставляло ощущение опасности, угрозы, которая от того исходила. Старец лишил его, царя, харизмы, сделал то, что когда-то пытался проделать с Петром Великим колдун Симеон. Власть, которую он, царь, не знал куда и как приложить, не могла и не хотела оставаться неиспользованной и сама отправилась на поиски нового хозяина. Эта харизма власти, принадлежавшая еще царю Алексею Михайловичу, Алексею Тишайшему, отцу Петра Великого и самому достойному из предков по мнению самого Николая, – эта харизма всегда была прерогативой истинных монархов. И если сегодня европейские династии в упадке, то причина в том, что короли лишились харизмы, опустились до уровня президентов, чиновников.

Сам он стремился обладать всей полнотой власти и потому не хотел принимать высшего пророческого дара от крестьянина, грубого и полного животных инстинктов. И многим думским реформам нужно и можно было воспротивиться, отвечая лишь одним: «Сердце государя в руках Божьих, поэтому не может ошибаться». Вот чего всегда хотел русский народ, вот чего от него, царя, ждали веками. Но Аликс всеми способами мешала ему. Лишившись покоя из-за того, что родила долгожданного наследника таким больным, негодным для трона с точки зрения всех европейских канцелярий, она поступилась монаршим достоинством, положив его к ногам Распутина, дабы только вылечить царевича. Может, в этом и состоял самый страшный грех самого Николая – тогда он слишком слабо боролся против распространения при дворе, прямо у царского трона, этих чар, не освященных целесообразностью монархии.

Однажды погожим осенним вечером незадолго до начала войны в Царском Селе был устроен ужин в тесном кругу: только его семья и Распутин. Юные великие княжны, одетые в черный шелк по случаю траура по недавно умершему великому князю Алексею Александровичу, дяде отца, казались еще бледнее и красивее. Дикому сибирскому старцу не удавалось сдержать в пылающем, лихорадочном взгляде выражение беспокойства и страдания, и даже старания и особо внимательное обращение императрицы, которая лично за ним ухаживала, не помогали вернуть ему доброе расположение духа. Великая княжна Татьяна, вторая дочь царя, будила в Распутине непотребные мысли и желания; в ее лице была та же холодная красота, что и у сестер, но вместе с тем в ней чувствовалась древняя и роковая сила, которая помогала ей не отводить глаз, когда он смотрел на нее своим магнетическим, сверлящим взглядом. Аликс казалась отрешенной, ее мысли были где-то там, в комнатах, где лежал ее сын, страдавший от очередного приступа болезни. Николаю хотелось поговорить с Распутиным о русской церкви. Он знал, что тот называет попов паразитами и презирает их за лень, суеверия и неспособность к предвидению. Ему не терпелось переубедить Распутина, утверждавшего, что чудеса – это единственное свидетельство истинности церкви. Религия и церковь только там есть, говаривал старец, где чудо вершится, и где человек имеется, что творить его умеет.

– А не кажется ли вам, дорогой Григорий, что если бы наша церковь держалась только на чудесах, то это значило бы, что люди больше не верят в Бога? – спросил Николай.

– Почему же, царь-батюшка?

– Это значило бы, что люди больше не полагаются на веру, а полагаются только на факты и на сверхъестественное! Где же тогда свобода верить или не верить? Не кажется ли вам, что самый сверхъестественный факт в религии не чудо, а сама вера, сила жить и надеяться, которая дарит свои богатства всем, подумайте хорошенько, всем, а не каким-то исключительным личностям!

К неопределенным, размытым ответам Распутина, который сразу же понял, к чему его хочет подвести августейший собеседник, Николаю хотелось добавить, что, поскольку все божественное подразумевает возможность непризнания, русские могли и должны были верить и далее своей церкви, испорченной богатством и паразитирующей, которая в их вере черпала собственную чистоту.

Царь думал о том, что и его власть, и русская церковь – обе они находятся под угрозой распутинских чудес и пророчеств. Но старец казался тогда таким неуверенным, пытался перевести разговор на другую тему, его взгляд во время разговора то был устремлен в одну точку, то метался от одного из сотрапезников к другому. На помощь Распутину пришла царица с вечным разговором об Алексее и о молитвах, которые могли помочь его выздоровлению. И пока Аликс голосом, полным боли и беспокойства, упрашивала его молить Господа за наследника, Распутин снова подумал о пропасти, что разделяла Татьяну и ее семью, обратив внимание на гордое и какое-то недоброе выражение ее лица.

Недоверчивый и растревоженный взгляд Распутина навсегда остался в памяти Николая. Когда старец подошел, чтобы проститься, и опустился на колени, Николай тут же поднял его, и тот, уставившись на него своими ужасными глазами, сказал:

– Царь-батюшка, если не будет чудес, все будет кончено. – И тень насмешки мелькнула в этом пророческом намеке на будущие несчастья.

Стало огромной ошибкой поддаться жалости к сыну и жене и допустить так близко к власти этого человека, уничтожающего своими чудесами всю мощь монархии, церкви и веры. Распутин был не просто странником из Сибири, он был корнем зла, опутавшего империю. Это его дух витал в воздухе и подбивал требовать от монарха всего сразу, да так, чтобы ощутить перемены всеми порами кожи, всего и немедленно, без полумер и компромиссов.

Николай был убежден в том, что болезнь эта – заразная, и те, кто поражен ею, с их нетерпимостью к реальности, неспособностью просить и привычкой требовать, могут уничтожить весь мир. А в том мире, который они могли бы построить сами, жить совсем не хотелось, да и вряд ли было бы возможно… Если бы не дети, их юная, подростковая, жадная до жизни плоть, которая заставляла его терпеть…

В этой тюрьме у него было достаточно времени подумать. Дни походили один на другой: те же пять комнат с грязными окнами на втором этаже, тот же всегда мрачный сад с вечной тенью, высохшие, какие-то неживые растения со скрюченными ветками. В саду, рядом с забором, росло гранатовое дерево, и плоды его уже начинали поспевать. Они казались отравленными, эти гранаты. А за забором виднелись соседние дома с всегда закрытыми ставнями, как будто их окна никому не хотели рассказывать, что видели узников Ипатьевского дома.

Есть еще кто-то живой в этом городе? Где прячутся его жители? Знают ли они, что Романовы здесь? Или им все уже безразлично? Может быть, и они, эти бывшие царские подданные, хотят от него чудес? Все хотели чуда от свергнутого царя, а он даже не знал, сколько дней ему отпущено тюремщиками. Россия хотела чуда, и дьявол был послан к нему, государю всея Руси, чтобы соблазнить его, чтобы проверить, сможет ли он не воззвать к чуду, к двенадцати чинам ангелов, чтобы спасти себя, царицу, девочек и наследника, а также всю императорскую семью, разбросанную по стране. Какие доказательства требовались от царя, запертого в пяти пыльных комнатах? Да неужели это и есть испытание, от которого зависело будущее его народа? Должен ли он теперь искушать Господа, уступить соблазну, просить, требовать, кричать, учиться у Распутина? В самые тяжелые моменты болезни сына Аликс, вышивая старцу рубашки, говорила: «Николай, ты должен учиться у нашего друга, ты должен быть решительным, не колебаться, когда отдаешь приказы. Тебя должны бояться, ты же царь, помни об этом! Смотри на Григория, как он подавляет, как ставит на место одним только взглядом! Таким должен быть и царь…».

Глава пятая

Василий играл на гармони, рассыпая самую зажигательную из всех мелодий, которые только знал. Под эту песню в его родном крымском селе на день святителя Спиридона устраивали пляски вокруг костров, которые зажигали в каждой деревне и огни которых казались издалека тонкой светящейся полоской вдоль реки, протянувшейся прямо до Феодосийского залива. Этой мелодии его, тогда еще совсем кроху, научил отец, прежде чем совсем обезножил от беспробудного пьянства и был отправлен в городскую больницу, где и умер. Он был лучшим музыкантом в селе, его отец, и не было миски или кастрюли, дудки или просто трубочки с парой отверстий, которая не ожила бы под его волшебными пальцами или большими подвижными губами, которая не превратилась бы в дьявольской силы инструмент, заставляющий приплясывать и хромого и безногого. «Запомни, сын, музыка – она от беса, потому в ней столько силы, потому супротив нее никто не пойдет…» – сказал однажды отец, спустившись нетвердым шагом с колокольни. Он бил в колокола, заткнув уши, чтобы не стать глухим, а чтобы не затухал в груди огонь вдохновения, прихватывал с собой бутылку водки. Два раза в год, на Рождество Христово и в Спиридонов день, отец и дядя поднимались на колокольню и попеременно, словно соревнуясь между собой, вызванивали свои сумасшедшие и ритмичные, могучие и нервные мелодии, соединяя мощные, воинственные удары с легким, невесомым перезвоном, и послушать их собирались люди со всех окрестных деревень.

И как прежде его земляки, обитатели палатки номер сорок семь в этот вечер не могли усидеть на месте, слушая игру Василия. Одни пустились в пляс, другие отбивали ритм каблуками, забыв Ипсиланти, тайгу, загубленные жизни товарищей, свой поход и войну.

– Эх, животом клянусь, как только дойдем до Тобольска, выпью столько водки, чтобы спать без продыха три дня! Хватит с меня дурости нашего князя! – закричал Михаил, остановившись, чтобы схватить бутылку и сделать несколько больших глотков. – А тебе, Игнатик, я оставлю весь мой спирт, ты ведь все равно в нем никакого вкуса не находишь!

Игнат, совсем юный стрелок из первого батальона, сидел в углу рядом с лежаком Михаила и широко распахнутыми голубыми глазами смотрел на товарища, который безудержно хохотал, передавая друзьям бутыль, и хлопал в ладоши, подстегивая Василия играть еще быстрее.

– Поздно уже, мы, наверное, разбудим всех? – Игнат спрашивал скорее глазами, чем голосом, а Михаил снова зашелся смехом:

– Послушайте-ка этого ангелочка! Да ты не слышишь разве, что не у нас одних праздник сегодня? Помолчите все, да послушайте, Бога ради, если еще не перепились окончательно!

Все уже были порядком пьяны и все же, недовольно поворчав, угомонились, каждый там, где его застал приказ Михаила: кто сидя, кто стоя, а кто и лежа.

Да, их друг был прав, в этот вечер праздновали все, и не только люди. Из палаток доносился глухой шум, похожий на далекий гул, изредка прерываемый звонкими, но тут же затухающими взрывами смеха. А на более высоких и сильных нотах в ночной темноте скрипели на ветру ветви деревьев, им аккомпанировало журчание ручья и целый оркестр странных звуков, как будто это рычали, выли, мяукали никому не ведомые звери, собравшиеся в этом бескрайнем лесу именно рядом с тем местом, на которое, пришпорив коня, указал рукой в белой перчатке князь Ипсиланти, приказывая сделать привал.

Тайга появилась ближе к вечеру, после тяжелого, жаркого дня. Ипсиланти заметил ее в бинокль: зеленая полоска вдоль колышущейся линии горизонта. С каждым следующим шагом формы деревьев становились все четче, а глаза солдат оживали. Конечно, в лесу можно потеряться и погибнуть, это правда, но в нем можно жить, потому что можно охотиться и заготовлять дрова, прятаться от солнца в тени деревьев и слушать пенье птиц. Тут же по колонне прошел слух, что царь ждет их там, где кончается этот лес, в Тобольске, до которого несколько дней пути, в городе cв. Алексия, и всем показалось, что конец пути близок. Некоторые из солдат были родом из тобольских деревень. Названия Березово, Ивдель, Лосьва перелетали из уст в уста. Поэтому вечером праздновать начали не только в палатке Василия, в чем и убедились, прислушавшись, его товарищи. Они снова зашумели, зазвенели стаканами, Василий заиграл.

– Давай, братишка, иди сюда! Спляшем вместе, давай!

Пока товарищи хлопали в ладоши и подпевали, Михаил подошел к Игнату почти вплотную, но тот ни в какую не хотел подниматься.

– Смотрите, какой он у нас красивый! Только не больно-то таращьтесь, а то он покраснеет… Знаете, прошлой ночью он говорил во сне и руками махал…

– Нет, Миша! Не надо, я прошу тебя! Оставь меня в покое… – просил Игнат.

– Ну, не бойся, что плохого в том, что тебе снилась мать? Этот ангелочек видел во сне свою мать, святая, видно, женщина, просил ее не верить в то, что он забыл ее и не хочет возвращаться уже три года. Обещал скоро вернуться и отвезти ее в Москву, посмотреть на Кремль и помолиться в Успенском соборе…

– Придется тебе, Игнат, и во сне помнить, что говорят про Москву. Кто знает, что там сейчас… – это сказал Ефим, старший сержант. Он был крив на один глаз, из-за чего стрелял с левого плеча.

После этих слов все посмотрели на него, но ничего не ответили. Никто не хотел задумываться о серьезном в этот вечер. Они были уже сыты дурными новостями и мрачными предчувствиями. Сегодня им не хотелось вспоминать о товарищах, умерших от истощения, о скудности пайков. Не стоило ему портить праздник, этому зануде. Вот он всегда, так – вечно недовольный, вечно лезет спорить. Поэтому и остался до пятидесяти лет сержантом, не поглядели на его раны и повязку на глазу.

И все же он добился своего. Все задумались. О далекой войне, которая забросила их в эту глушь, где они и не солдаты вовсе, потому что не воюют, а словно ищут, ищут чего-то и не находят. Чего они ищут, после стольких месяцев пути? Только ли царя-батюшку? Может, ищут лишь подтверждение тому, что еще живы? Может, именно об этом хотели они забыть, напиться и забыть? Хорошо хоть лето вернулось, самое настоящее лето, жаркий июль 1918 года от Рождества Христова…

– Хватит, Михаил! Я не хочу больше, оставь меня в покое! Что я тебе сделал?!

Красивое и совсем юное лицо Игната стало еще прекраснее, когда из глаз его брызнули и потекли по щекам злые слезы. Михаил, обняв стрелка, потащил его за собой в круг танцевать.

– Ты же такой красавчик, Игнатик! Почище всех девушек! Но мы им этого не скажем, когда придем в город, не бойся, не скажем! А то они по ночам замучают тебя…

Громкий смех приятелей, казалось, все больше подзадоривал Михаила.

– Если ты не перестанешь, ты еще об этом пожалеешь!

Михаил ослабил объятия, Игнат выскользнул из них и выбежал из палатки.

Он любил Игната, который напоминал ему младшего брата Никиту, погибшего двадцатилетним от брюшного тифа в первый год войны. Он узнал об этом из письма матери, дошедшего с шестимесячным опозданием на восточный фронт как раз перед тем, как полк двинулся в Сибирь.

Михаил помнил то утро, теплое, ласковое. Он сидел на кровати, сложив ноги по-турецки, и рассматривал шрам от гранатного ранения у себя на руке. Палатка была открыта, ее заливал розоватый солнечный свет. Когда капрал бросил письмо, Михаил заметил, с какой завистью смотрит на него Игнат, – тому из дома не писали. Михаил вскрывал конверт медленно, весь в предвкушении той радости, которая оставит его на несколько минут один на один с домом, унесет за тысячи километров отсюда. Он сразу же узнал почерк матери, сельской учительницы в одной из деревень Ярославской губернии. Он прочел о смерти брата, и ему показалось, что больше он не сможет ни вставать, ни ходить. Наверное, он переменился в лице, потому что Игнат подбежал к нему и тряхнул за здоровую руку…

– Как по-вашему, мы по лесу наперерез пойдем или будем обходить? – Кирилл задал вопрос, пользуясь паузой, пока Василий переводил дыхание, расправившись со своим полным стаканом.

– Не думаю, что старик захочет пойти в обход! Он скорее прикажет нам прорубать себе дорогу прямо кинжалами, прорезать лес, как нож лепешку.

– Да не сумасшедший же он, тоже, поди, дорожит своей шкурой.

– С чего вы это взяли? Знаете, командир моего батальона иногда позволяет мне входить, когда у него собираются офицеры. Кофе он любит, а готовить его только я умею…

– Ну и что? Что ты знаешь?

– Они все недовольны. Я слышал, что они говорили: Ипсиланти – сумасшедший, он ищет смерти… Конечно, наш полковник имен при мне не называл, но все понятно и так. И они, господа офицеры, называют его «стариком», как и мы с тобой.

Во время рассказа Кирилла Ефим словно очнулся от глубокого раздумья и стал внимательно слушать. В его глазах зажглись огоньки, казалось, тема разговора задела его за живое и он вот-вот откроет рот, чтобы вмешаться. Но тут снова заиграл Василий, да с такой удалью, что разговаривать стало невозможно. Разозлившись, Ефим выскочил из палатки, чтобы глотнуть свежего воздуха. Его раздражали пьяные морды, тупые глаза, товарищи казались ему глупцами, не желавшими понимать, что происходит. Ох, принесет им этот пир да гуляние беду, так и жди! Говорят, у каждого полка своя душа есть… Ой, недоброе с ней творится в этой глухомани…

«Солдаты не были в бою слишком долго… Что от них осталось? Где фронт, а где мы? Я за весь год ни разу из ружья не выстрелил. Каждый день его тру и чищу, чищу и тру, а зачем? Пока дыры не появятся? Это Ипсиланти виноват, тащит нас все дальше и дальше, привирая, будто царя ищем, хочет от Петербурга подальше улизнуть… Он-то знает, что там происходит, он-то знает… Наши, дураки, пьют да веселятся, а тому только этого и надо».

Ефим затаил неприязнь к князю еще тогда, на западном фронте, когда узнал, что тот не подписал приказ о присвоении ему звания прапорщика, о котором ходатайствовал капитан. Ефим знал даже то, что князь сказал: «Теперь ему уже на пенсии нужно звания получать. Не нравится мне, когда в моем полку сержантам столько же лет, сколько полковникам». Эти слова оставили незаживающую рану в душе старого солдата.

В полку не он один копил обиду на Ипсиланти. Ефим был уверен, что командир первого батальона полковник Гудериан тоже терпеть не может князя. Ефим часто наблюдал за ним, когда тот выходил из палатки командующего после вечернего рапорта. Он наблюдал за полковником не только из-за того неутихающего жжения в груди, которое заставляло его обращать внимание на всех обиженных и недооцененных, – он выполнял работу личного секретаря командира батальона. Гудериан желал Ипсиланти смерти точно так же, как и сам Ефим. Он слишком часто выслушивал от князя упреки в безалаберности, рассеянности, неспособности командовать. Когда князь терял над собой контроль, то не следил ни за тоном, ни за выражениями, отчитывая подчиненных офицеров, но солдатам всегда сочувствовал. Однажды, когда полковник вернулся после очередной унизительной выволочки у князя, Ефим решился и позволил себе заговорить с командиром батальона слишком доверительно. Он притворился, что берет со стола какой-то листок и приблизился к трясущемуся от ярости полковнику:

– Ваше высокопревосходительство, это же сумасшествие, настоящее сумасшествие…

Но Гудериан тут же пришел в себя и смерил сержанта обычным ледяным взглядом, дав тому почувствовать всю глубину пропасти, которая лежала между ними. А Ефим, сам не понимая зачем, вытянулся по стойке смирно, отдав честь офицеру Его Императорского Величества.

Глава шестая

Громкий свисток резанул уши. По Транссибирской магистрали, проходящей рядом с Ипатьевским домом, мчался поезд. И все его пассажиры были свободны.

Сам он тоже был когда-то свободен, но в конце концов оказался в этом доме и у потного охранника с монголоидным разрезом глаз должен был выпрашивать разрешение открыть ставни, получая недовольную гримасу вместо ответа. Когда его жизнь была настоящей? Та м, в прожитых годах, в том 1897, или 1909, или 1912, в тех месяцах и днях, которых больше не было, или теперь, здесь, когда вся она сосредоточена в нескольких словах с просительной интонацией? Жизнь давалась ему последним, жадным глотком, она утекала сквозь пальцы, он ощущал эту непрерывную утечку, как ощущают потерю крови. Его жизнь почти не существовала, изношенная вместе с сапогами, которые Трупп[15] напрасно пытался начистить до блеска, стараясь не порвать их окончательно. Жизнь истиралась, обнажая свою основу. Он, Николай, еще жил, двигался, разговаривал, как и все те, кто над этим никогда не задумывался, как беззаботные путешественники в поезде, проезжающие мимо города Екатерины, где держат взаперти царя вместе с женой и пятью детьми. Пожалуй, путь на страшную сибирскую каторгу, проклятый тысячами судеб, полный ненависти и сопротивления, начинался действительно здесь. Здесь, за Уральскими горами, кончалась Европа, кончалась Россия, кончался привычный мир. И начинался иной, незнакомый. Николай II, как и его предшественники, правил и Европой и Азией, по ту и по другую сторону Уральской гряды. Теперь семья Романовых, заброшенная в центр собственной империи, оказалась на границе привычного мира.

«Мир бесконечен», – прошептал Алексей, пытаясь однажды ночью сосчитать звезды, которые отец показывал ему из окна их тюрьмы. Мальчик кивал головой и старался запомнить все названия, то и дело переводя взгляд с огромного ночного неба на казавшегося теперь таким маленьким царя, который к тому же им уже и не был, а потом снова всматривался в темную бездну новолуния, в ночь. Им оставалось теперь единственное – ждать, здесь, «на краю света», как говорила Аликс, которая не любила собственных азиатских владений.

Для высланных в Сибирь разрешение остаться в Екатеринбурге уже было царской милостью; разрешение выбраться из Сибири и поселиться в этом заводском городе возвращало надежду на встречу с женой, детьми, родителями. Алексей спрашивал отца, сколько верст отсюда до Петрограда, сколько дней пути, и часами напролет рассматривал карту России, зарываясь в книги по географии. Он смотрел и смотрел на раскрашенные зеленым равнины, желтоватые холмы, голубые моря и синие реки, на темно-коричневую линию Уральских гор. Он вел пальцем по красной ниточке железной дороги, представляя, что едет в Петербург. Он слышал стук колес: тук-тук, тук-тук, тук-тук; видел мосты, вокзалы, разъезды и, наконец, протыкающий небо золоченый шпиль Петропавловской крепости. «Мы дома, мамочка!» – с этим криком он проснулся однажды ночью.

У мальчика была любимая игрушка – пароход, напоминание об одном необычном случае. С нею, перепрыгивая через кровати и стулья, он пускался в путешествие по Черному морю, каждый раз отправляясь из Ливадии. Алексей никогда не был в Европе, он ни разу не покидал России: царь и царица не решались брать его с собой в утомительные государственные поездки. Но он помнил, как однажды к «Штандарту», их яхте, вышедшей в море, подплыли два военных турецких крейсера и сопроводили ее до другого корабля, на котором его отец должен был встретиться с турецким султаном. Алеша помнил, как Нагорный, его верный дядька-моряк, сказал ему: «Мы уже не в России, мы в турецких территориальных водах».

Все познание мира за пределами России заключалось для Алеши в нескольких впечатлениях: ощущение синего спокойного моря за кормой, два крейсера, длинный корабль и сутулый старик, завернутый в золоченые и белые куски ткани, с крючковатым носом и торопливой речью, которая походила на бормотание попугая, привезенного тетей Елизаветой из Америки. Отец и султан обменялись визитами: странный старик тоже поднялся на «Штандарт», чтобы пообедать вместе с ними. Он был окружен роем юных рабов, которые в мановение ока рассыпались по всей яхте. А настоящих министров с ним было очень мало. Сидя за столом, он давал то одному, то другому юноше гладить свою бороду, а остальные, смеясь, выбирали ему лучшие куски и наливали шампанское. Алексею он подарил замечательный военный корабль, пароход длиною почти в метр, с моряками на мостках и у руля, с позолоченными пушками, расположенными в две линии у бортов, и с флагом, на котором был нарисован большой белый полумесяц. Подарок был вручен перед обедом, чтобы Нагорный мог тут же унести его, и темная рука, высохшая и почти просвечивающая, тонкая и цепкая, как коготь, потрепала мальчика за подбородок. Неизвестно, как это ему удалось, но Алексей сохранил и привез сюда единственную оставшуюся у него игрушку – корабль турецкого султана.

Чтобы заполнить чем-то день и отвлечь сына, Николай рассказывал ему о близком конце войны, который станет и окончанием их заточения, вспоминал историю легендарного Преображенского полка, куда он всегда хотел послать сына. По его словам, все должно было наладиться, с течением времени и с помощью белых.

– Ты слышишь, Алексей, – шептал он сыну, – слышишь, как стреляют?.. Это верные нам войска, их много, они по всей России.

Алексей смотрел на отца молча. Преображенский… Кто знает, существует ли он еще?.. Но лучше пусть отец думает, что я ему верю, а то он такой бледный, борода совсем седая, и под глазами, самыми красивыми в мире папочкиными глазами, залегли глубокие тени. Николай, понимая, о чем думает сын, замолкал и принимался за книгу.

Откуда-то доносился режущий уши, словно бритва, голос Аликс. Еще не успев расслышать слов, Николай уже различил в ее голосе вечное недовольство. Но удар приняла на себя Ольга, старшая из дочерей, самая нежная и очень привязанная к семье, всегда готовая сглаживать конфликты и снимать приступы нервного напряжения у матери. Крупные черты лица, широкие скулы дедушки Александра III в ее облике смягчились, приобрели умиротворенное, ласковое выражение. Чтобы не уходить из семьи, она отказала румынскому принцу Каролю, предложившему ей руку и сердце. Николая часто посещали грустные мысли о том, как сложилась бы судьба дочерей, выйди они тогда замуж. После отказа Ольги Кароль Румынский не отчаялся и выбрал новым своим объектом вторую сестру, Марию. «Даже и не думайте об этом, – смеясь, ответила Николай. – Мария еще девочка, ей всего шестнадцать лет, ваше высочество, поймите это, прошу вас!» Потом пришла очередь красавца Эдуарда, принца Уэльского, сына его двоюродного брата короля Георга, но из этого тоже ничего не вышло. Ольга и слышать об этом не хотела: «Папа обещал не принуждать меня, а я не хочу уезжать из России! Я русская и таковой собираюсь остаться».

«Ты осталась русской, бедная моя деточка, ты останешься ей навсегда. Ты могла спастись и спасти свою семью. Может быть, для будущей королевы Англии и Ллойд Джордж повел бы себя иначе, послал бы в Петроград один из кораблей своей непобедимой флотилии и спас бы моих детей». Для себя он не видел спасения даже в мечтах. Пока война с Германией не закончена, революционное правительство все равно будет требовать, чтобы он оставался в России. Он не верил известию о том, что в Брест-Литовске подписан мир, не мог он поверить тому, что русский, пусть даже революционер, способен сесть за стол переговоров с немцами и уступить половину российской территории росчерком пера под договором. Должно быть, эта очередная выдумка нужна его тюремщикам, чтобы завлечь его в ловушку. И Аликс все время повторяет по ночам: «Не верь им, они опять что-то замышляют против тебя!»

Он знал, что большевики возвращались в Россию из дальних стран после долгих лет эмиграции; они не были больше русскими, должно быть, они просто потеряли чувство родины. Это было единственное возможное объяснение такого договора. Из всех европейских стран только Россия убереглась от Просвещения, и в этом была ее сила. Это убеждение вызрело у него во время его поездок по империи, поддерживалось оно и той уверенностью, которую давала ему память об умерших предшественниках. Каждый раз, когда первого ноября, в годовщину смерти своего отца, он входил в собор апостолов Петра и Павла, они, покоящиеся здесь его предки, словно предлагали ему свою помощь, и он набирался от них силы. В соборе были захоронены почти все цари и царицы его династии. Они лежали здесь в своих плащах и мундирах под белыми плитами саркофагов с позолоченными крестами и орлами и ждали трубного сигнала к Страшному Суду. У царской династии была с Господом какая-то непрерывная связь, которую Россия пронесла через бесконечность перемен. Россия не брала ни от Европы, ни от Азии – она брала от Бога. Войдя в эту церковь, он терял ощущение времени и пространства, двадцать шагов до алтаря становились двумя сотнями лет.

Именно поэтому он пожелал показать это место своему кузену кайзеру, дабы тот понял, что величие молчаливо. Вильгельм был самым нестерпимым и тщеславным бахвалом из всех европейских властителей; Николай не мог спокойно выносить его нахальства. Он помнил их последний разговор по телефону, в конце июля 1914 года, когда войска европейских государств уже готовились к схватке на поле боя. Он был тогда в Царском Селе, в Александровском дворце, наконец-то добравшись до постели после напряженнейшего дня. Около двух часов ночи его разбудил старик Андрей, служивший камердинером еще у его отца, с известием, что кайзер ждет у телефона. Весь тот день Николай провел в консультациях с английскими и французскими союзниками, в бесчисленных обменах нотами с австрийской и немецкой канцеляриями и уже получил две телеграммы от Вильгельма. Когда он подошел к аппарату, кайзер начал говорить, постепенно повышая голос, но Николай не слушал его. Он словно утонул в шорохах и помехах на линии, вдруг представив тысячи верст, разделявших Петербург и Берлин, ритмичную эстафету верстовых столбов с двуглавым имперским орлом, протянувшуюся до границы. На этой огромной территории жили миллионы людей, которые ждали сейчас мира или войны: такие же мужчины, как он сам, такие же женщины, как Аликс, мальчишки, похожие на Алешу, старухи, напоминающие Марию Феодоровну, императрицу-мать. Все они были близки ему, он не мог отделить себя от них, он должен был решить их судьбу.

Вильгельм сделал неожиданную паузу, и Николай постарался сосредоточиться и вспомнить последние слова кузена; тому пришлось сказать, что после вовлечения в войну Австро-Венгрии он не мог поступить иначе. Николаю было стыдно за кайзера, который пытался тянуть время, используя дружеские и родственные связи, хотел выиграть несколько часов для своих фельдмаршалов. Николай уже знал от тайных агентов, что объявление Германией войны России уже подписано. И когда наконец после неопределенных и обманных посулов о новых консультациях Николаю стало абсолютно ясно, что для миллионов его подданных война все-таки началась, он признал правоту своего отца. Тот говорил, что настоящему государю невозможно пользоваться телефоном, не теряя своего монаршего достоинства, потому что этот дьявольский аппарат словно предназначен для вранья и притворства таких дурных актеров, как Вильгельм, с легкостью прибегающих к нему даже в подобных трагических ситуациях.

Глава седьмая

– Пустите меня, или я буду стрелять! Пустите! Ипсиланти – дьявол, это он из зимы сделал лето… Оставьте меня, проклятые, или я убью вас! Вы все с ним заодно, продали душу черту, я знаю, вы все против меня… Пустите, говорю, или я вас всех перестреляю!

Его пытались схватить прежде, чем он начнет стрелять, этот сумасшедший. Со всех сторон бежали на помощь, но прибежавших останавливали и отправляли назад, – это был приказ капитана Кареля, который пытался вместе с пятью помощниками оттащить буйного как можно дальше от палаток лагеря. Какой вред боевому духу полка могут нанести эти крики, если сумасшедшего не остановить сразу же, капитан понял мгновенно, еще до того, как на месте происшествия появился князь Ипсиланти.

Сумасшедший, конюх из эскадрона для особых поручений при командующем, слыл добрым, мягкосердечным человеком, он всегда первым делал шаг вперед, когда вызывали добровольцев для выполнения самых трудных поручений, и никогда не жаловался на тяжести похода. Его товарищи знали о нем немного. Он был родом из далекого села на полуострове Рыбацком, что в Северной Карелии, где ночь длилась шесть месяцев, как и день. В последнее время он действительно казался каким-то странным, но кого можно было считать нормальным в этом полку? Ночью он вскакивал с постели и начинал рыться в своем рюкзаке, будто боялся потерять что-то очень важное, и, если не находил сразу то, что искал, начинал оглядывать всех налитыми кровью глазами, словно обвиняя товарищей в краже этого необходимейшего предмета – крошечного обломка зеркала! Кто-нибудь бросал в него сапогом, требуя, чтобы тот угомонился и дал людям спать, но он, обнаружив свое сокровище, зажигал огрызок свечи и принимался смотреть на свое отражение неподвижным взглядом. Только теперь он успокаивался, убедившись, что голова его все еще на плечах, а глазами и волосами он по-прежнему походит на мать, умершую, когда он был еще ребенком. Дома осталась ее большая фотография, на которой она улыбалась точно такой же улыбкой, какой он улыбался сейчас, умиротворенный и готовый снова забыться сном. Он вспоминал день, когда они с матерью, уже заболевшей, отправились с побережья в село ради этой фотографии. Как живая, мать стояла перед его глазами в том разноцветном платье и черной шали, а рядом был он сам, четырехлетний.

Они отправились к Билибису. Этот человек приехал откуда-то с юга и в своем магазинчике продавал все, что только можно было придумать, женские платья и шали тоже. В каморке за прилавком у него был фотоаппарат на высоком треножнике. Когда мать вошла внутрь, оставив сына у витрины, из лавки выскользнул сам хозяин, чтобы подарить ему шоколадку и попросить подождать свою «удивительную мамочку» на улице. Через окно было видно, как она снимает шаль, смеется и направляется за прилавок туда, где Билибис держал свой аппарат. Рука Билибиса на плече матери показалась ему чернее самой ткани, такой отвратительной и грязной, что он выронил шоколадку. Бесшумно, на цыпочках, приоткрыв дверь лишь настолько, чтобы можно было проскользнуть внутрь, он вошел в магазин. Казалось, в каморке шептались, но разноцветное праздничное платье его матери шуршало, и шорох глушил, размывал слова так, что они становились неузнаваемыми, непохожими на человеческую речь звуками.

Мальчик переводил взгляд с ваз на шкафу, полных конфет, на сосновую мебель, на короб с мукой, на рулоны тканей на прилавке, на сети и выстроенные в ряд трезубцы для рыбной ловли, на картину на стене. Наверное, на этой картине был сам Билибис в молодости, он стоял на опушке леса, где-то там, у себя на родине. У него уже тогда были непроницаемые, какие-то деревянные, без всякого блеска глаза, такие же темные, как и руки. В этот момент мальчик услышал крик, нет, не крик, а какой-то звук слабее крика, но сильнее вздоха, который заставил его задрожать от непреодолимого желания поднять зеленую занавеску и посмотреть, как фотографируют его мать. От волнения он потерял равновесие и наступил на одну из железяк, которая со страшным шумом повалилась на башню из жестянок. Он выскочил из магазина, и через минуту вышла его мать, раскрасневшаяся, разгоряченная и без шали. Она взяла его за руку и направилась домой, а Билибис улыбался ей через стекло. Он так и не увидел, что произошло за зеленой занавеской, а фотография появилась в доме через несколько месяцев, когда мать уже умерла. Она улыбалась, но не ему, а Билибису, у которого руки были такими же черными, как и глаза. Для Билибиса она прихорашивалась в каморке за зеленой занавесью и смотрелась в зеркало точно так же, как смотрится сейчас ее сын.

Но, кроме этих ночных странностей, больше за ним, Петром Ивановичем Остовым, ничего не замечали.

– Когда вы обнаружили этого мерзавца, Карель? – прогремел Ипсиланти, пока взвод стрелков окружал безумца, который пытался уйти в тайгу.

– Выше высокопревосходительство, час назад послышался шум из санитарной палатки третьего батальона, но было уже слишком поздно, чтобы остановить его, он уже схватил оружие и патроны. Вчера он сказался больным и обратился к врачу.

А крики все не смолкали:

– Ипсиланти – дьявол! Пустите меня, я хочу домой, я не хочу умирать!

Вокруг уже собралось много солдат, которые следили за развитием событий в полном молчании. Ипсиланти решил, что его достоинство не позволяет ему выслушивать бредовые оскорбления сумасшедшего, пришпорил коня и ускакал. Ему нужно было немедленно принять решение, он не мог оставить безумца кричать, а солдат – слушать. Вопли Остова словно отравляли воздух и оживляли всех призраков, тени которых князь видел теперь слишком ясно над палаточным лагерем в тайге. Они только и ждали сигнала, чтобы отправиться на поиски тех, кто слабее духом, чтобы вселиться в их тела и обрести голос. Князь потребовал к себе командира эскадрона.

– Кто из ваших близко знаком с солдатом?

– Пожалуй, только соседи по палатке.

– Срочно ко мне! Если нам не удастся его успокоить, я дам приказ стрелять.

Через минуту соседи Остова стояли навытяжку перед князем. От страха они лепетали что-то невнятное, и из их бессвязного бормотания невозможно было вычленить ничего полезного. И Ипсиланти был уже готов дать приказ стрелять, как вдруг заметил кровь на руке самого старшего из трех солдат, когда тот отдавал честь.

– Что это? – неожиданно для самого себя поинтересовался князь.

– Да зеркалом Петровым порезался… – ответил тот. И добавил почти про себя, но не настолько тихо, чтобы князь не услышал: – Теперь уж он не будет будить нас, чтобы смотреться в него…

Ипсиланти заставил солдата подробно рассказать о странной привычке соседа и выслушал его с неподвижным взглядом, устремленным в пустоту. Как только тот закончил, князь резко встрепенулся и крикнул Алексею принести из его палатки большое зеркало, то самое, что стояло рядом с портретами царя и царицы, перед которыми рекруты приносили присягу на верность. Через несколько минут овальное зеркало было вынесено и установлено на деревянных подпорках как можно ближе к Остову так, чтобы он мог видеть свое отражение. Ипсиланти старался не попасть на глаза сумасшедшему и следил за происходящим из-за лафета одной из пушек, устроившись таким образом, чтобы при необходимости отмахнуть белой перчаткой последний, непоправимый приказ Карелю.

Увидев, что между ним и сгрудившимися в толпу однополчанами появилась зеркальная преграда и его больше не держат и не преследуют, Остов опустил ружье, оставаясь, однако, наготове, чтобы снова подхватить его на плечо. Охваченный любопытством, он сделал несколько шагов вперед и оказался прямо перед зеркалом, в котором двигалось его собственное отражение, чуть-чуть под наклоном к земле, на фоне деревьев. Он никогда не видел такого большого зеркала, ему всегда приходилось рассматривать свое лицо по частям в зеркальце размером с ладонь. Теперь он понял, как выглядит во весь рост, и это открытие одновременно и пугало, и притягивало его, будто в серебристом овале жил какой-то совершенно незнакомый ему человек.

Он двигал то руками, то ногами, трогал свое отражение, словно хотел прощупать его насквозь, не доверяя знакомым чертам лица. Казалось, он пытался что-то выразить жестами, поскольку не справлялся с нахлынувшими чувствами. Потом со странной улыбкой на лице он начал медленно раздеваться, стараясь при этом не отпускать ружья. Теперь он видел перед собой того, кому с фотографии улыбалась его мать: перед ним в зеркале был Билибис, за которым шумел лес точно так же, как двадцать лет назад на том портрете в убогой лавке, между снастями для рыбной ловли и рулонами ткани, мешками с крупой и конфетными вазами. Он сам был Билибисом. Медленно падала под ноги одежда: сначала китель, потом ремень, потом фуражка, ботинки, брюки. Он остался нагишом. Теперь он улыбнулся, полуприкрыв глаза, нагнулся, поднял рубашку и начал растирать ей свое тело, бормоча под нос непонятные слова, те самые, которые услышал когда-то из-за зеленой занавеси в магазинчике Билибиса. Наконец-то занавесь была приподнята, и он был там, внутри, вместе с матерью. Теперь он уведет ее с собой в тайгу. Он медленно повернулся, не обращая больше внимания на зеркало и ружье, и двинулся к лесу легкими короткими шагами, почти на цыпочках.

Остов больше не казался Ипсиланти одним из солдат, одним из подчиненных ему людей, которые шли за ним и выполняли все его приказы. Теперь это было свободное животное, принадлежавшее другому миру. Капитан Карель сделал своему взводу стрелков знак прицелиться и повернулся к князю, ожидая приказа. Но князь как можно медленнее опустил руку; это значило – не стрелять. Князь неотрывным взглядом провожал человека, удалявшегося все глубже в лес, пока тот не исчез.

Той ночью полная луна сияла так, как не случалось за все долгие месяцы блужданий Преображенского полка по Сибири. Новость о сумасшествии конюха Петра Остова перелетала из уст в уста – свидетели не смогли промолчать, несмотря на жесткий приказ полковника, – она бередила солдатские души. К полуночи в полку не осталось ни одного человека, который не слышал бы рассказа о том, что кричал, как раздевался и уходил несчастный безумец. Уже все знали, что он осмелился назвать князя Ипсиланти дьяволом, а их самих – его прислужниками. Зеркало, то самое зеркало, которое всегда устанавливали рядом с портретами царя и царицы, перед которыми новички приносили присягу, а сам князь стоял рядом в парадной форме, торжественный и неподвижный, перед этим зеркалом несчастный раздевался и таращился на свое тело, будто впервые увидел, каким его родила мать, шептал какие-то непонятные слова. Неужели правда, что сам князь, «ужасный полковник», как его часто называли за смертные приговоры, которые он по законам военного времени выносил дезертирам и мародерам прямо в лагере, ни секунды не колеблясь, неужели этот самый, заслуживший славу бесстрашного полководца во многих битвах человек пожалел и отпустил на свободу нового дезертира? Пускай он сумасшедший, но он ведь сбежал в тайгу под самым носом у своих офицеров и оскорбил этим всех.

Теперь их бывший товарищ был свободен, там, среди высоких вековых елей, где чем-то нестерпимо манящим пахнет трава и цветущий кустарник, там, где слышатся крики загадочных животных. Но эта свобода была только свободой потеряться и умереть, неизбежной для всех тех, кто попадал в тайгу без опытного проводника. Все солдаты против воли прислушивались к звукам, доносившимся из леса, будто надеялись среди птичьих пересвистов и ночных звериных шорохов вдруг услышать голос Петра Остова, зовущего товарищей, чтобы вернуться к ним в лагерь.

Больше всего переживали из-за случившегося соседи Остова по палатке номер семьдесят два эскадрона для особых поручений, его товарищи. Федор, с продезинфицированной и забинтованной раной, спасшей жизнь Петру, рассматривал вещи беглеца, его икону и осколок зеркала, который никто больше не будет судорожно искать в рюкзаке по ночам и в который никто не будет так напряженно всматриваться.

– Ты думаешь, он еще вернется? – спросил сосед.

– А зачем? Если у него в голове еще что-то осталось, зачем ему сюда возвращаться?.. – со злостью ответил Федор.

Остальные молчали, опустив головы. Они понимали, что Федор прав.

Глава восьмая

Ему не читалось, просто не читалось, и все. С двух пополудни белые войска бомбили город. Николаю казалось, что снаряды падают значительно ближе, чем вчера, но он постарался успокоиться и выглядеть таким же ровно-бесстрастным, как обычно, поскольку в комнате появился Юровский – глаза опущены, лицо темнее тучи.

– Я хочу чтобы вы, гражданин Романов, знали: белые отряды обстреливают город который день, но наши хорошо держатся. Как бы ни обернулось дело, ваше положение не изменится, вы последуете за нами. Я пришел сообщить вам, чтобы вы не слишком беспокоились из-за стрельбы, а то мы быстро выбьем у вас из головы кое-какие мысли. Ваши дочери не перестают упрашивать охранников открыть окна из-за жары. Скажите им, чтобы они перестали, скажите, что в этом доме больше не существует окон! – Ударив кулаком по столу, Юровский наклонился ближе к царю, который не двинулся с места, глядя на запотевшие от жары окна. – Окон здесь больше нет, поняли? И не должно быть. Если они откроются, все вы, слышите, Николай Романов, все вы ой как пожалеете об этом! В доме есть еще и подвал, не забывайте об этом!

Что у него за беспокойный голос, у этого отвратительного головореза. Казалось, сегодня что-то мешает ему, всегда бесстрастному, держать себя в руках и использовать свое главное оружие – запугивание: напряженное молчание, долгие, настойчивые, неотвязные взгляды. Значит, красные бойцы уже не владеют ситуацией настолько, насколько хотели бы показать. Повар, который при случае всегда пытался соблазнить вечно голодную охрану каким-нибудь кусочком пожирнее, чтобы вытянуть побольше новостей, похоже, был прав, когда говорил о переменах. Но чем хуже для красных ситуация на фронте, тем сложнее положение тех, кто у них в плену, потому что тюремщики злятся и теряют контроль над собой. Та к что не надо строить радужных планов, в этом Юровский прав.

Юровский встал и вышел, но прежде прошептал на ухо солдату в дверях несколько слов, от которых тот зашелся смехом и обернулся, чтобы посмотреть на Николая. Проклятые… Нужно объяснить девочкам, что они должны притворяться равнодушными ко всему происходящему вокруг, чтобы не ухудшить своего положения. Ах, если бы он только мог узнать что-нибудь о тех, кто стреляет, кто они, полки ли это его армий или просто восставшие против красных новички… Та к, между надеждой и страхом, можно сойти с ума. Николай вспоминал о самых верных ему частях, которые могли бы оказаться здесь, на границе Европы. Он взял учебник географии сына и развернул карту империи.

Там, в степях за Каспием, еще по приказу его отца было размещено войско из двухсот или двухсот пятидесяти тысяч штыков, чтобы защищаться от турок. Теперь он уже не помнил их точного количества. Но прочитав на карте название маленького городка, уездного центра, – Богданович, он неожиданно вспомнил, что когда в 1914 году развернулась мобилизация, там размещался Волынский конный отряд, почетным покровителем которого была Аликс. Это в сотне километров от Екатеринбурга. А в казахских степях были казаки дяди Павла[16].

Так, цепляясь за тонкую ниточку памяти, он расставлял на карте свои полки. Это была игра, подобная Алешиной, когда тот в своей комнате устраивал Черное море и путешествовал по нему на корабле турецкого султана. Николай вспоминал, как обходил на строевых смотрах Семеновский, Измайловский, Литовский полки, Царскосельских гвардейских стрелков – все самые старые и самые лучшие свои части – и самый легендарный среди них, созданный Петром Великим гвардейский Преображенский… Николай представлял полк таким, каким впервые увидел его на плацу[17]. Как давно это было! – в июле 1890 года. Во всем блеске боевой славы стояли четыре батальона полка с офицерами впереди, знамена были развернуты, играл оркестр, и командующий, отдав цесаревичу честь, показывал ему свой полк. Возвратившись из путешествия в Азию вместе с братом Георгием, Николай целый месяц провел с этим полком на летних маневрах с французами. Тогда он был еще только наследником, и где-то рядом была Матильда, балерина Императорских театров, потому что он сумел вызвать ее к себе в Вильну, туда, где стоял Преображенский.

Каждый вечер после ужина вместе с офицерами Николай садился в экипаж и отправлялся на квартиру, которую снял для нее и которую они делили с великим князем Александром[18] и скрипачкой Ларисой, подружкой Матильды. С тех пор как Николай разделил полувоенную жизнь кузена, они вчетвером словно заключили тайное соглашение друг с другом. Матильда, миниатюрная, очень подвижная, с пышной грудью и выгнутой длинной шеей, темными кудрями и живыми голубыми глазами, имела характер, способный на перепады самые быстрые и непредсказуемые. В такие моменты Николаю казалось, что у нее меняется и лицо, и цвет глаз, и даже голос. Внезапно на нее нападала какая-то застарелая меланхолия, которую она умела распространить на все вокруг: на свою одежду, на постель, на драгоценности. У нее был дар превращать вино в воду, голубиное курлыканье в саду в отчаянные всхлипывания, а потом, несколько мгновений спустя, уже сияя от счастья, она снова превращала воду в вино, рыдания и жалобы – в нежное воркование.

В те вильненские, полные любви, ночи Николай тщетно пытался понять, откуда берет эта женщина свою необыкновенную силу, которая поразила даже его отца в тот вечер, когда он посетил один из балетов Чайковского с ее участием.

«А где же Кшесинская?» – спросил он. С сердцем, готовым выскочить из груди, она поднялась в императорскую ложу под завистливыми взглядами менее удачливых балерин-товарок, и к явному неудовольствию своей танцевальной репетиторши, бывшей артистки, которая тоже когда-то была представлена царю, предшественнику этого. У той, кто танцует, всегда есть царь, для которого можно порхать по сцене так, будто никогда не остановишься и не состаришься.

– Вы – бриллиант и слава нашего балета, – сказал ей царь, поднимая ее из глубокого реверанса и прикладывая свою изящную небольшую руку к груди, к мундиру, расшитому золотом. В этот момент Николай вошел в ложу.

– Николай, проводи мадемуазель в ее гримерную. Для нас было великим счастьем посетить ваш спектакль, мы благодарим вас, мадемуазель.

И все началось прямо здесь, на глазах царя, так мало расположенного к искусству.

Когда Матильда входила в комнату, все, кто в ней находился, сразу же оборачивались, чтобы посмотреть на нее. Но ее фантастическая притягательность только отчасти объяснялась красотой, она обладала каким-то особым обаянием, устоять перед которым было невозможно. Однажды, когда они вместе отправились в Варшаву, Николай сказал ей, прижимая к себе в карете:

– Дорогая, как было бы замечательно, если бы все жители вдруг почувствовали, что мы въезжаем в город, и вышли на улицы, на площади, чтобы поприветствовать нас…

– Нет, не так! Мне бы хотелось, чтобы город остановился, замер. Застывший воздух, неподвижные облака, птицы, остановившиеся на полувзмахе крыльев, Висла, которая больше не течет, крестьянские овцы, которые не двигаются и не жуют, и пастух, поднявший хворостину, чтобы погнать их домой и не способный опустить руку… – И она подняла руку, словно сама была пастухом, и устремила взгляд куда-то вперед, как если бы там были овцы, и луг, и деревня. Николай был растроган тем, как она без остатка погрузилась в фантазию, и крепче обнял ее, словно боялся, что она исчезнет, уйдет в свой придуманный мир насовсем.

Матильда была любопытна чрезмерно, постоянно искала новых развлечений и необычных удовольствий, которыми можно было бы заполнить жизнь Николая, когда он был свободен от службы и представительских обязанностей. В Вильне она разыскала старуху-гадалку, которая по костям предсказала императрице Евгении[19] победу под Севастополем и поражение под Седаном в первый год правления ее мужа.

– Милая, неужели ты веришь всем этим глупостям? – робко спросил ее Николай.

– Конечно. Самое простое – это ничему не верить. Вот увидишь, будет необыкновенно интересно! И не нужно смеяться, это очень, очень серьезные вещи… – Она внезапно замолчала, словно онемела. Николай подумал, что она сейчас заплачет.

Когда вечером они снова увиделись, Матильда попросила его побыть с нею и не ехать никуда с Александром и Ларисой. Она должна была поговорить с ним.

– Что случилось, милая? – спросил он, притворяя дверь в их комнату.

– Она предсказала тебе какую-то армию, которая отправится тебе на помощь и будет искать тебя месяцы, может быть, даже годы; твои верные солдаты готовы умереть за тебя, они только ждут приказа, но приказа все нет, они непобедимы, но тебя нет с ними, хотя они и не верят, что в России больше нет царя.

– Что это значит, Матильда?

– То, что я сказала, любовь моя, я все это видела там, у предсказательницы, еще до того, как она заговорила… Это было ужасно, никто не мог освободить их от присяги и решить их судьбу, а ты ничего не знал! И никто не мог предупредить тебя о том, что они ждут!..

– Ты с ума сошла, что ты говоришь?

– Я не сумасшедшая, хотя сегодня мне было бы лучше быть ею. Я вижу, что с тобой случится, а меня… меня уже не будет рядом с тобой!

Матильда потеряла сознание, а он метался вокруг, растерянный и сбитый с толку. Потом она пришла в себя, и Николай потребовал объяснить, что произошло, но танцовщица с непостижимой быстротой переменила настроение и бросилась открывать бутылку «Сан-Рафаэля». Тут пришли Александр с Ларисой, она позвала их, и все завертелось в бешеном вихре, который умела закрутить только она одна. С тех пор Матильда ни разу не возвращалась к этой истории, до последних дней их связи, когда в газетах по всей Европе уже появилось объявление о помолвке наследника российского престола с Алисой Гессенской.

Ночью она прошептала:

– Запомни, эти солдаты доберутся до тебя, но они станут маленькими-маленькими, такими, что никто их больше не узнает…

Матильда исчезла из его жизни, растворилась, как растворяются призраки, когда Алиса стала его невестой, приняла православие и была наречена русским именем Александра Феодоровна. Те странные слова растаяли вместе с ней, будто никогда и не были сказаны, пока не настал день, когда Николай II принялся разыскивать на карте армию, которая пойдет на смерть, чтобы выполнить приказ и спасти его. Предсказания Матильды ожили в его памяти. Теперь он понял, что для того, кто талантом приближен к божественной сущности вещей, время всегда показывает один и тот же час, и все уже произошло и застыло, как Варшава и Висла, в глазах ясновидящей балерины.

Может, в Чистополе? Может, там находится армия, которая ищет царя? Или в Самаре? А может, это уральские казаки? От названия к названию, от города к городу протягивалась нить верности туда, где в очередной раз останавливался взгляд Николая. Ему казалось, что теперь он, как и Матильда, понимает тайную суть вещей: название города «Са-ма-ра» тремя своими слогами свидетельствовало о том, что старого города более нет на свете, и словно дарило ему ключи от нового. Прежде у императора был совсем другой город, там был митрополит, суд, университет, а теперь он вступал во владение этим волшебным городом без истории, звуком повисшим в воздухе, и этот город стал ему ближе, чем прежний, которого тянули вниз века и камни. «Наверно, я схожу с ума, – подумал он, вырванный из своих фантазий приходом Аликс. – Видимо, так и сходят с ума, уставившись в детский атлас. Но она-то не даст мне забыть о реальности».

Аликс хотела узнать, что сказал Юровский: девочки видели, как он поднимался к отцу.

– Нас снова хотят куда-то перевозить? Он передал тебе приказ их правительства? Он видел Алексея? Он и с вами говорил, доктор? Не скрывай от меня, Ники, я прошу тебя!

«Бедная Аликс! Что еще я мог бы скрыть от тебя?..» И все же нужно было что-то ответить, чтобы успокоить ее, он до боли в груди жалел ее такую, взвинченную, торопливо выстреливающую фразами.

– Дорогая, он приходил, чтобы сказать, что нельзя открывать окон; белые подходят к городу… не беспокойся, пойдем лучше в сад.

Аликс смотрела на него, но не слушала; от нее шла какая-то необычная энергия, прямо из глаз. От нее не укрылось, что он бледен больше обычного и руки у него немного дрожат. При этом он казался выше и суровее, как будто вдруг овладел силой, которой у него никогда прежде не было. Он никогда не был борцом, в отличие от нее самой. Ее муж был таким милым со своими тюремщиками, таким удобным. Он смирился со всем еще до того, как это произошло.

Спускаясь в сад, царская семья наткнулась на охрану, готовую сопровождать их повсюду. Николай предложил Аликс руку, сзади шли великие княжны, потом доктор, Трупп, фрейлина Демидова[20]. Эта часовая прогулка прошла в молчании, лишь несколько раз прерванном перешептыванием девушек. Туда и обратно, туда и обратно, сначала по аллее, где росло унылое гранатовое дерево, на котором зрели заранее негодные плоды, потом по тропинке между кустов сирени до скамеек. Трое солдат без ремней и в рубахах навыпуск смотрели на них из окон первого этажа и курили. Аликс, бесстрастная, словно статуя, села на скамейку и подозвала дочерей. «Ваше величество, вам было бы полезнее погулять», – сказал Боткин. Все снова встали и двинулись по привычному кругу, сопровождаемые конвоем. Потом Николай поднялся на второй этаж, чтобы вынести на прогулку сына. Алексей не мог ходить уже несколько месяцев из-за падения с санок еще в Тобольске, которое снова обострило болезнь.

– Зачем мы идем туда, папа? Они такие злые, эти солдаты! Давай побудем наверху! – начал упрашивать мальчик, когда увидел отца.

– Тебе нельзя оставаться в закрытом помещении целый день. Разве ты не хочешь выйти?

– Куда выйти, папа? – мальчик смотрел прямо в глаза отца, когда тот подхватил его на руки. Он смотрел на красивое лицо, казавшееся ожившим изображением с марок, которые он наклеивал на открытки гессенским кузинам, чтобы они увидели и Петербург, и его отца вместе, или же с рублей, на которых отец был еще и в короне. Он так и не понял как следует, для чего они нужны, эти рубли, тем более в семье никто их при себе не имел.

И теперь, в Ипатьевском доме, денег у них тоже не было, равно как и в Зимнем дворце. Однажды в поместье Ловиса они вместе с отцом и его кузеном кайзером Вильгельмом пошли ловить рыбу. Алеше было непривычно подолгу стоять без движения на одном месте и ждать эту рыбу, которая все не ловилась и не ловилась.

– Тебя тоже печатают на рублях, как и папу? – спросил он Вильгельма, вызвав у того улыбку.

– Конечно, Алеша, только мы в Германии называем их не рублями.

– А как?

– Марки.

– Покажи мне их!

– Извини, но я никогда не ношу их с собой. Давай попросим у моего секретаря.

Князь Гогенлоу вручил кайзеру кошелек, но мальчик, пораженный ответом дяди, еще не успев взглянуть на немецкие рубли, сказал очень серьезно:

– Значит, ты тоже бедный, мы все бедные.

– Да, Алеша, в один прекрасный день, когда твое изображение появится на денежных знаках твоей страны, ты тоже станешь очень бедным, а теперь оставь дядю Вильгельма в покое и дай ему порыбачить, – с улыбкой вмешался Николай.

Алексей попытался представить свой портрет с короной на голове, изображенный на рублях, но сразу же погрустнел. Ему стало жалко отца, который к тому времени уже умрет. Как жаль, что нельзя править вдвоем. Мальчик еще не чувствовал своей причастности к цепочке людей, которые приходили в свой черед и в свой черед уходили, уступая место следующим, к цепочке, которая никогда не должна прерываться. И он сам стал царем всея Руси с трех до семи пополудни второго марта 1917 года. В темно-синем императорском поезде, в Пскове, Николай отрекся от престола в пользу сына, который стал царем Алексеем II на три часа. До тех пор пока Николай, не оставляемый мучительными мыслями о здоровье сына, не встретился в шесть часов с депутатами Думы, прибывшими из Петрограда для того, чтобы засвидетельствовать отречение, и не переписал акта в пользу брата. Аликс одобрила то, что Николай ничего не сказал об этом сыну, ужаснувшись самой мысли, что того можно было хоть на минуту представить наследником престола в такое время.

– От этого трехчасового фарса ты мог бы нас избавить! Будем надеяться, что мальчик никогда ничего не узнает.

– Если бы я не сделал этого, однажды он упрекнул бы меня, разве не так?

– Когда? Во время следующего кровотечения? Только Распутин, останься он в живых, смог бы гарантировать Алеше трон.

Распутин… Пожалуй, Аликс на самом деле любила этого человека, который держал в своих руках жизнь и здоровье ее сына. Иногда Николай видел в ней двух разных женщин: одну, которая до рождения Алексея так его любила, и вторую, которая выбросила его из жизни как человека, не способного вылечить сына, и посвятила себя тому, кто мог это сделать. Вторая Аликс была только матерью, а первая – только женой. Николай любил первую и защищал вторую, особенно после революции, от лишних волнений, зная ее неумение приспосабливаться к переменам. Она не понимала, как могло случиться, что крестьяне восстали и принудили ее, царицу, гулять по аллейкам убогого садика взад и вперед под конвоем. Они напугали ее, эти крестьяне, на вокзале Екатеринбурга, когда она вышла из поезда. Ей пришлось прокладывать себе дорогу в толпе простолюдинов, чтобы добраться до машины, а те молчали и мрачно давили, сгрудившись вокруг. Валенки, тулупы, драные шапки и платки и отвратительный, прилипчивый запах. Такие же люди, как и те, что каждый год приглашались из Царского Села на Рождество, собирались вокруг большой украшенной ели и вместе с царем-батюшкой пели божественные гимны, сняв шапки и держа в руках корзинки с приношениями. Теперь говорят (она прочитала об этом в революционных газетах), что вся земля принадлежит крестьянам. Она и раньше читала об этом в самых абсурдных романах прошлого века. «Этой безумной надежды достаточно, чтобы переморить их миллионами. Чтобы власть потом вернулась на место еще более нерушимой. Но Николай не способен удержать ее, придется им искать другого царя. Да где же во вселенной то место, откуда бы взялся царь для русских крестьян?»

Александра Феодоровна была убеждена, что простолюдинов подбил на восстание кто-то из их семьи, какой-то бравый вояка. Король Людовик и Мария-Антуанетта были преданы Филиппом Эгалите[21]; какую же змею пригрела на груди русская императорская фамилия? Кто это? Павел? Михаил? Александр? Или верховный главнокомандующий Николай? Кто из братьев, кузенов, дядей стоял за этими чрезвычайными народными комиссарами, поезд с которыми несся прямо перед составом с ее семьей в Тобольск и гудел, словно дьявол, который торопится урвать себе еще чью-то душу? Переменив золотое шитье погон и знаки императорской армии на красноармейские буденовки и шинели, они все ищут агонизирующей власти, и им наплевать, если это будет им стоить еще нескольких жизней – царя и его детей.

– Более того, им было бы удобнее еще раньше вывести нас из игры, – заключала обычно Аликс.

Вот почему каждую ночь в спальне на первом этаже Ипатьевского дома Николаю приходилось выслушивать нескончаемые упреки жены, которые он выносил в полном молчании.

– Ты не должен был отдавать кавалерийскую бригаду Павлу, тебя должна была насторожить его мания походить на деда… Он себя почувствовал претендентом сразу же после заключения союза с французами! А все эти годы, проведенные во Франции и Швейцарии? Неужели ты ему веришь? Во Франции он встречался с социалистами, он уже там с ними сговорился…

Иногда ее бред словно вызывал призраков, и Николай видел всех своих родственников, таких же узников, только разбросанных по миру и России. Нет, никто из них не предавал его. То, как они жили прежде, закрывало им возможность войти в этот новый мир, так же как и его детям, даже если бы они стали вдруг маленькими-маленькими, как когда-то сказала Матильда. Где можно спрятаться от этого нового мира? Их мог спасти лишь ангел, только ангел, который прилетел бы и вырвал бы их из этой мрачной ночи в июле 1918 года, дабы перенести на сто или двести лет назад. Но время нельзя обратить вспять, даже в России. Цари умели лишь оставлять в неприкосновенности ее территориальные границы, лелеять их, смотреться в эти горы и равнины, как в зеркало своей безграничной власти! Царь и Россия были неразлучны, они любовались друг другом, как влюбленные, как новобрачные.

Только Богу было доступно остановить время, а ему, Николаю, – нет. И, находясь где-то на середине пути от его подданных до Господа, Николай смотрел на карту и не видел там, на бескрайних землях российских, того, чего так искали его добрейшие голубые глаза, отбросив мысли о спасительном путешествии во времени. Империя оказалась вечной только наполовину.

Та к думал царь Николай душным июльским вечером в Ипатьевском доме, когда нежные звуки вдруг отвлекли его от мрачных мыслей: «Что за ангел поет?.. Даже охранник улыбается… Это же Анастасия, моя маленькая Анастасия…» Словно нежная, мягкая и ласковая рука вдруг притронулась к сердцу каждого обитателя дома, растопила самые неприступные, ледяные стены.

Почему гувернантка вдруг перестала шить, а великие княжны отложили чтение? А вот и доктор с Алексеем появились в комнате… И это глубокое молчание внизу, в комнатах охраны. Запела Анастасия… Казалось, вся ее жизнь – в этой песне, в ней она и девочка, и мать, и бабушка одновременно. Мелодия трепетала, заставляя саму смерть расчувствоваться и отступить подобно тому, как петушиный крик заставляет исчезнуть ночную нечисть.

– Спой, Анастасия, спой еще! – просил Алеша, вытирая слезы. Но Анастасия вышла из комнаты, как будто никого не видела, и не слышала, и спряталась в спальне сестер, обхватив себя руками за плечи, – маленькое белое пятнышко в несмываемой черноте ночи.

Глава девятая

Солдаты затерявшегося в Сибири полка были большей частью молоды, и вот уже почти два года они обходились без женщин. С какой бы темы ни начинался разговор между ними, кончался он всегда одним и тем же: воспоминаниями о женах, подружках, случайных знакомствах. Имена оставленных дома женщин вызывали острые приступы желания, будили воображение и вызывали к жизни призраков, неотступных и почти телесных в таинственных таежных сумерках, когда разнообразные шорохи и звуки, издаваемые лесными обитателями, сливались в хор, поющий славу силе, плоти и молодости.

Ночью дежурные офицеры, обходившие лагерь, слышали, как солдаты во сне шептали, вздыхали, даже всхлипывали. Удушливые путы вожделения, не находившего себе выхода, мучили их спящие тела. Та кие же сны приходили и к офицерам, когда они растягивались наконец в постели, чувствуя смертельную усталость после обхода. Если остановиться в темноте и прислушаться к этому непрерывному плеску ночных звуков, то кажется, что там, в лесу, и здесь, в лагере, шорохи перекликаются, переплетаются и переполняются общей, единой силой, словно под зеленым покровом бьется единое сердце земли.

«Дьявол – это женщина…» – вздыхал князь Ипсиланти, глядя на двадцать офицеров, которые обедали вместе с ним и рассказывали, не придавая своим словам слишком большого значения и перебрасываясь шутками, о волнении, царившем в полку, о странном поведении многих прежде спокойных солдат, которые бросались теперь в драку из-за пустяка, об этой нервной лихорадке (такой диагноз поставил полковой врач), превращавшей в пытку сны и самых уравновешенных, и самых беспокойных. Князь, хорошо разбиравшийся в людях, отметил про себя, что никто из офицеров не осмелился заговорить о настоящей причине происходящего. Да и с каких это пор солдаты могли роптать на отсутствие женщин в армии, а офицеры – оправдывать подобные разговоры? Но эти бедняги давно уже не были солдатами, они не воевали, а брели и брели по бескрайней Сибири… И все же он не мог их оправдывать, не мог и не хотел. Пусть все идет так, как предписывают правила, как и должно идти.

– Господа офицеры, подумаем о более серьезных вещах. Видеть всех вас за моим столом – это не только удовольствие, но и возможность напомнить вам, что всего несколько недель осталось до дня рождения Его Императорского Высочества царевича Алексея Николаевича. Как вы знаете, наш царь оказал нам честь, присвоив наследнику престола звание шефа Преображенского полка, и мы не можем оставить подобную дату без надлежащих церемоний. Если, как я надеюсь, мы быстро доберемся до нашего государя в Тобольске, – в этом месте медленный и глухой голос князя стал резким и настойчивым, а фигуры за столом вдруг всколыхнулись и напряглись, прислушиваясь к тому, что говорил начальник, – я бы хотел в этот торжественный день пригласить царевича на обед в наш полк, но сначала надо будет провести войсковой парад и смотр боевой выучки полка, которая, несмотря на все трудности, не утеряна нашими солдатами. Я решил, что завтра утром, отделение за отделением, рота за ротой, мы начнем выполнять специальную программу по боевой и строевой подготовке к параду тридцатого июля. Мы будем тренироваться неделю, а потом разделимся на две колонны. Одна из них, под командованием господина Хабалова, пойдет через тайгу, а другая, под моим началом, двинется в обход тайги с запада ради соединения в Тобольске.

Ипсиланти, не дав никому возможности ответить, встал и направился к карте, которую приказал повесить прямо у обеденного стола. Его объяснения, как обычно краткие и емкие, не должны были, казалось, вызывать вопросов, но как только он замолк, стало понятно, что они появятся и что князь об этом знает. Медленным и тяжелым шагом он вернулся к столу, неторопливо наполнил серебряный бокал.

Первым высказался Хабалов:

– Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, за высокую честь, которая мне оказана назначением командовать половиной Преображенского. Но как можно даже думать о том, чтобы идти напрямик через тайгу? Все знают, что без проводника это верная смерть. Комары, болота, бездорожье, звери, наконец!

– Хабалов, когда в семьдесят восьмом году у меня под началом было только тридцать шесть человек моего взвода и турки отпустили нас в пустыню, уверенные, что мы умрем, они не приняли в расчет бесконечного терпенья русского солдата, его умения приспосабливаться. Вы видите, что я до сих пор жив, и только три человека умерло тогда во время перехода. Вам не кажется, что после того, что мы пережили в пустыне, тайга не должна пугать нас? Наверное, вы хотели спросить у меня о другом: почему я сам не хочу командовать этим переходом через тайгу? Поверьте, страха я не чувствую. Я всего лишь не могу себе этого позволить, я должен прийти к царю непременно и знаю, что могу рассчитывать на вашу преданность и самоотверженность.

– Но, ваше превосходительство, здесь больше никто не знает, где мы находимся, кто мы теперь, что происходит в мире… Война, беспорядки в Петрограде, царь в Тобольске… Да правда ли все это? – это был Гудериан, в минуты волнения грассировавший более обычного. В его голосе было недоверие, которое не ускользнуло от Ипсиланти.

– Может быть, для вас уже не является правдой то, что должно ей быть, Гудериан? Это уже не первый раз, когда я замечаю ваши сомнения!

– Захотят ли солдаты еще раз пойти за нами? – Карель поднялся с места, голос его дрожал, а обведенные бессонными кругами глаза блестели. Он казался совершенно больным. Ходили слухи, что он все чаще прибегает к помощи полкового врача, его волшебного докторского саквояжа, где был и морфий. Но Ипсиланти испытывал уважение к страданиям Кареля, он знал, что на этого человека можно положиться. Князь беспокоился лишь о том, что Карель слишком молод для командующего батальоном и по ночам его должна бить та же лихорадка, что и многих солдат.

– Может быть, вы хотели спросить, способны ли вы сами еще подчиняться приказу?.. – Ипсиланти выговорил это почти шепотом, опустив голову. Он знал, какое серьезное обвинение бросает в лицо офицеру и дворянину.

И на самом деле, Карель тут же сорвался с места и с разъяренным лицом сделал несколько шагов навстречу князю. Вокруг все пришло в движение, офицеры кинулись к нему, чтобы остановить, а он плетью повис на их руках, потеряв сознание. Карелю сделали укол, и несколько минут спустя он уже сидел на прежнем месте, как будто ничего и не случилось. Среди сотрапезников завязался спор о том, как нужно организовать поход через тайгу, но уже почти без участия самого князя.

Ипсиланти смотрел на них, медленно переводил взгляд черных глаз с одного на другого… Видел он совсем не этот стол и совсем не этих людей, а того солдата, убежавшего в лес. Вот он смотрится в зеркало, а вот раздевается и, совершенно свободный и счастливый, уходит в тайгу. На самом деле этот голый солдат – не просто сумасшедший, это весь его Преображенский полк, а может, и более того. Вся Россия в эту минуту, нагая и потерянная, похожа на солдата, который больше не хочет держать ружья. Пожалуй, в вестях, которые принесли им евреи, было немало правды. В глубине души князь сам боялся этого прибытия в Тобольск, боялся той реальности, которая предстанет перед их глазами и от которой уже нельзя будет спрятаться. Тогда многим покажется, что было бы лучше вечно плутать в безлюдном лесу, как в библейские времена иудеи плутали в поисках земли обетованной, и умереть, как Моисей, так и не добравшись до нее. Если в России больше нет царя, то кому он, князь Александр Илларионович Ипсиланти, служит? Перед кем выказывает свою доблесть, ум, опыт? Если на самом деле счастье – это верно служить человеку или идее, если так страшно – никому и ничему не принадлежать, какая у него получится жизнь в этом завтра, где не будет империи, в новой России – как тот солдат, нагих и свободных, брошенных на произвол желаний собственной плоти, алчущей пищи, одежды, тепла; во вселенной, населенной просто телами, у которых равные права и равные требования? Он хотел умереть в старой России и готовился к этому: решение разделить полк пришло к нему именно поэтому. И если он хотел сохранить достоинство, умирая, у него уже почти не оставалось для этого времени.

– Господа офицеры, прошу немного тишины! По-моему, я выразился достаточно ясно, и если у вас нет иных возражений, завтра в десять часов жду вас с детальным планом действий на неделю. А теперь, надеюсь, вы присоединитесь ко мне, чтобы выпить за здоровье нашего императора…

Поднявшись со стула, который тотчас же был унесен Алексеем, он обвел взглядом тех, кто был на войне рядом с ним пять долгих лет. Он видел, что некоторые колеблются, оглядываются по сторонам, ищут в глазах товарищей ответы на свои вопросы, а потом медленно встают и поднимают в конце концов бокалы, у кого наполненные наполовину, а у кого и совсем пустые, словно сосуды со своей верой.

– Налейте полковнику Гудериану, майору Степано́вичу, врачу, капитану Карелю… Мне кажется, их бокалы пусты… – громко сказал Ипсиланти Алексею.

Кто знает, кто из них первым предаст его и бросится грабить запасы съестного в обозе? А кто останется верен и не прикоснется к ворованному? Нужно было предвидеть их реакцию и направить самых слабых в тайгу, а самых сильных удержать при себе, чтобы дать им иную смерть. Поэтому он должен разделить свой полк.

Но решимость князя была поколеблена непредвиденным событием. Следующей ночью тигр, ворвавшись в полковую «конюшню» – эскадрон св. Георгия, задрал и покалечил многих лошадей. Был ранен и Фетонт, белый конь князя. Добить его пришлось самому Ипсиланти; разбуженный посреди ночи шумом и криками, он, бросившись на место происшествия, увидел своего коня истекающего кровью. В лагере творилось что-то неописуемое. Казалось, тигр привел с собой из тайги тысячу маленьких бесов, разбудивших в солдатах, для которых вот уже два года ствол ружья служил лишь подпоркой во время передышек, жажду крови и убийства. Они разделились по взводам, по командам и прочесывали тайгу. Многие говорили, что видели тигра и даже преследовали его несколько мгновений. Кто-то с содроганием вспоминал два желтых горящих глаза, вспыхивающих, как угли, все дальше и дальше в зарослях, но никому так и не удалось настигнуть его. Раненые кони ржали, и казалось, это плачут и кричат люди. Солдаты утирали слезы, глядя на муки верных животных, которым ничем нельзя было помочь. Зверь растерзал троих и искалечил по меньшей мере с десяток лошадей, и никто не понимал, по какой причине.

Среди солдат первого батальона был один то ли нанаец, то ли бурят, такой неразговорчивый, что никогда и голоса его толком никто не слышал. Многие офицеры, считая его немым, отправляли на самую черную работу. Та к он и тянул свою солдатскую лямку при кухонных котлах. В ту ночь он, одним из первых бросившись к раненым лошадям, понял, что произошло. Мешая русские слова с какими-то своими, азиатскими, он бросился объяснять, что это дело «амбы» – по всей видимости, так назывался тигр на его тарабарском языке – и что он знает, как найти «амбу» в лесу и как поймать ее, если найдет себе помощников. Он родился в маленьком племени, в стойбище на берегу озера, большого-большого, как море, он тайгу знает, хорошо знает, как ходить, как зверя забивать, как силки ставить. Нельзя бояться, не надо бояться, повторял маленький вдруг преобразившийся таежный охотник, он знает, как «заходить тайга», как «выходить тайга», пусть проверяют, он покажет, как «жить тайга».

Кайджар, так его звали, сразу же решил доказать, что говорит правду. Спросив разрешения у своего капитана, около полудня он ушел в тайгу, взяв рюкзак с провизией, ружье и лук, который к неподдельному изумлению товарищей вырыл из какой-то потайной ямки около своей палатки. Он обещал вернуться к заходу солнца, но прежде – три раза крикнуть, как кричит лось во время гона. Его словно прорвало, он хотел рассказать капитану обо всех обычаях своего племени, а тот слушал его невнимательно, глядя поверх головы маленького таежного человечка в синюю глубину леса. И правда, императорская армия так же непостижима и многоголоса, как сама Россия… Кайджар, бессловесный и прежде ко всему безразличный, которого не знали кем и считать – немым или умственно отсталым, вдруг превратился в древнего азиатского охотника, знатока обычаев, поверий, шаманских талисманов. В кайджаровом взводе только и разговоров было о том, куда он направился, а к вечеру напряжение возросло настолько, что ни о чем другом никто уже и не думал. Вернется ли этот таежный смельчак или исчезнет, как тронувшийся товарищ их Петруха? Чтобы не прослушать трех обещанных лосиных криков, все старались поменьше разговаривать и побольше молчать…

Солнце уже почти село, когда три длинных, вибрирующих, резких звука донеслись из леса, вызвав такую бурю восторга, какую не вызывали и самые большие победы. Это были лосиные, то есть Кайджаровы, крики, и сам он, такой же энергичный, как и утром, вскоре появился из сумрака чащи. Кайджар – и кто бы только мог подумать, что он такой ловкий, – нес за плечами добычу: неведомых птиц с большими переливающимися крыльями, своим блеском напоминавшими павлиньи, тушку горностая и, в небольшой самодельной клетке, маленькую рыжую лисицу, которая тявкала и скалилась, как собака.

В толпе, встречавшей охотника, стоял и Ипсиланти, которого в радостной суматохе не заметили, да он и не старался обратить на себя внимание. Он слушал рассказ этого таежного человека, жуткую смесь знакомых русских слов со странными звуками его родного языка, и думал о том, что так гортанно и отрывисто говорит сама эта земля, таинственная и полная очарования, другая половина России, где ружья и сабли служили не символами власти и верности, а лишь несовершенными орудиями охоты. Что приготовила она им, спасение или погибель? Воспоминание о любимом Фетонте, истерзанном клыками тигра, о смертельной муке, застывшей в глазах коня, и о том, как он, Ипсиланти, заряжал пистолет, чтобы прекратить агонию, вернуло князю привычную уверенность, он протиснулся вперед и обратился к Кайджару:

– Эта «амба», где она сейчас? Сможешь поймать ее? Сто рублей серебром, если принесешь мне ее шкуру, рядовой Кайджар!

Как только Кайджар увидел полковника Ипсиланти, который был на голову выше всех солдат, выражение его лица тут же изменилось, он бросил на землю клетку с лисицей и вытянулся по стойке смирно. Получилось это у него как-то нескладно, его выгибало то вправо, то влево, будто кто-то пытался завернуть его винтом вокруг своей оси. Теперь маленький узкоглазый человечек снова казался немым, как и прежде, когда тигр еще не появлялся из тайги, и Ипсиланти пришлось дважды повторить свой вопрос, который был переведен Кайджару тремя солдатами из Якутии, знавшими язык его народа. Видимо, появление полковника нагнало на Кайджара такого страху, что требовалось какое-то время, чтобы он смог прийти в себя. Князь уж было повернулся, чтобы уйти – он устал от этого ничего не понимавшего дурачка, – но тут Кайджар ожил. Да, он готов ловить «амбу», но это трудно, очень трудно, потому что эта «амба» редкая, очень злая «амба», может «бежать тайга долго, как ветер бежать», то там, то здесь появляться, будто не одна «амба», а много. Но Кайджар – хороший охотник, амба его не обманет, он знает, что она одна в лесу. Одному ему идти нельзя, еще надо людей, десять людей, ловких, как он сам.

– А где их взять? Здесь только три твоих земляка! – раздражаясь, ответил князь.

Но Кайджар закивал головой, показывая, что если полковник разрешит, он сам найдет людей, подходящих для таежной охоты. И действительно, за два дня он набрал не шесть, а целых двадцать солдат из разных батальонов, незнакомых между собой, которых он считал достаточно ловкими. Он наблюдал за ними во время учений, стрельб, езды на лошадях, в бросках и на привале. Смотрел, как двигались их руки, когда они ножом строгали лучину для растопки костра, как они ползли, прижимаясь к земле, чтобы их не заметил враг, как принюхивались к таежным запахам, как уничтожали за собой следы, как умели подделывать голоса зверей и птиц, чтобы перекликаться в лесу, как тщательно прикапывали мочу, опорожнившись. Не зная их имен и званий, он смог бы выделить их в самой плотной толпе. Они были такими же прирожденными охотниками, как и он сам.

Жестокая бойня, устроенная в лагере тигром, которого, если признаться начистоту, никто собственными глазами и не видел, многих солдат заставила задуматься о том, что же это такое на самом деле – тайга. Свою долю внес и Кайджар вместе с тремя якутскими помощниками, и новоиспеченные охотники, неожиданные таланты которых так долго скрывались под армейской формой. Их рассказы у костра о приключениях, о добыче, которая им досталась, медленно, но неизбежно меняли представления солдат о тайге. Теперь она уже не была просто непроходимой чащей, она стала миром, где можно есть, ходить, спать, искать приключений, да таких, что тот, кто не бывал здесь, и вообразить себе не может. Тайга была полна неожиданностей: однажды Кайджар наткнулся в лесу на селение, обитатели которого жили в таких примитивных хижинах, которых в России уже давно не видали. Жители встретили его, одетого в форму Преображенского полка, как какое-то неведомое, но могучее и прекрасное божество, которого надо бояться, как тигра. Они сложили к его ногам еду и приношения, умоляя не причинять им зла и уйти туда, откуда пришел, не тронув их женщин, которых предусмотрительно спрятали в хижинах.

Ипсиланти все понимал. Напряженный труд не давал ему задуматься над абсурдностью происходящего, а тигр и охотники Кайджара делали возможным то, что прежде казалось ему самоубийством: углубиться в тайгу и пересечь ее ради Тобольска. Россия неисчерпаема, у нее много ипостасей, так что можно затеряться в одной из них, продолжая все еще находиться в империи, и даже если его солдаты пойдут в тайгу, они останутся солдатами Преображенского, сохранят форму, оружие, выучку. Ипсиланти приказал солдатам учиться жить в тайге и обходиться тем, что она предлагает, прежде чем будет решено, кто из них последует за Хабаловым, а кто за ним самим. В полку, как он и предвидел, начался какой-то особый подъем, пробудилась жажда приключений, любопытство к этому новому миру, и князь позволил Кайджару организовать экспедицию для поимки тигра.

Глава десятая

Сундуки с их вещами, брошенные в подвал Ипатьевского дома, выдержали еще один воровской набег. Баулы и чемоданы были распахнуты настежь, оттуда торчали какие-то разноцветные куски ткани. Воры похватали все самое яркое и самое непригодное для обычной, не царской жизни: блестящие отрезы, вечерние платья царевен, брошки, сапоги и охотничий костюм царя, парадную форму, широкополые белые шляпы Аликс. Если не считать сапог, все это были вещи, которые никто, кроме членов царской семьи, не умел носить. Николай улыбался, представляя себе, как один из охранников, а это точно был кто-то из них, принеся домой украденное, пытается натянуть на мать или сестру вечернее платье Ольги вместе со шляпой Аликс, одной из ее замечательных снежно-белых шляп, которыми славились в Европе она и ее старшая сестра Елизавета, вдова дяди Сергея. Между Аликс и Елизаветой всегда существовало что-то вроде соперничества, как и между Дагмар, их матерью, и тетей Александрой, английской королевой.

Елизавета обладала неиссякаемой, но неброской внутренней энергией, не угасшей даже после многочисленных траурных событий, которыми была полна ее жизнь. Годы проходили мимо нее каким-то сторонним хороводом, они не трогали ее лица, не оставляли следов на фигуре, словно ей удавалось остановить их одним взглядом.

Однажды он пришел к Елизавете в ее московский особняк. Он нашел ее в саду, на вишневом дереве, разувшуюся, сбрасывающую созревшие ягоды компаньонке, – Аликс не зря называла сестру дикаркой. Увидев императора, Елизавета спрыгнула на землю, гибкая и грациозная, как девочка: «Хотите вишен, ваше величество?» – и, улыбнувшись, присела в реверансе. Возвращаясь из Москвы домой, в Петербург, он не мог не подумать, как сложилась бы его жизнь подле Елизаветы… Своего погибшего мужа она не любила, но истово его уважала, со временем став для всех образом смирения и благочестия.

Сейчас, когда Николай смотрел на сына Алексея во дворе, на качелях, которые ему смастерили лакей Трупп и повар Харитонов, он вспоминал тезку сына, «дядю Лёшу», и собственные к нему чувства. Тот всегда представлялся Николаю самым бесцветным из братьев отца; почему именно ему выпала судьба испытать любовь женщин?

Николаю казалось, что любовное влечение – это чувство, которое дано испытывать другим, что он должен выучиться ему, как некому искусству, которого пока не понимал до конца. Он очень огорчался, когда брак кого-то из родственников распадался и ему как главе семьи приходилось давать разрешение на развод. Нет, он не был моралистом, но он действительно испытывал острое разочарование, потому что верил в слова «яже Бог спряже, человек да не разлучает», которые скрепляют жизни двух людей во время обряда венчания. Что касается собственного брака, то для него литургический союз на небесах был превыше даже любви.

Алексей слез с качелей и двинулся вглубь сада. Николай не терял его из виду. Он знал, что сын начинает игру, в которой ему не нужны товарищи. Николай спустился со второго этажа, чтобы самому присмотреть за сыном и отпустить доктора и камердинера, которые обычно сопровождали мальчика. Алексей начинал игру в путешествия, и все страны: Англия, Италия, Франция и, неизвестно почему, Исландия – были у него давно и четко обозначены. Скамейки Ипатьевского сада превращались в самые красивые города Европы. Аллейка на север, туда, к гранатовому дереву, где всегда царила тень, – это была Исландия, холодный остров в Атлантике. Франция была там, где ворота. Нужно почаще наносить туда визиты, думал Алексей, направляясь к запретной зоне. «А теперь вернемся в нашу Исландию», – сказал он сам себе, оглядываясь, не следит ли кто за ним из дома. И двинулся в самое долгое из своих путешествий, на север, до самого гранатового дерева, откуда обычно его и вытаскивал кто-нибудь из родных. Вот и Рейкьявик, где нет никакого короля. Король Дании туда не приезжает, потому что там слишком холодно. Там только высокие горы да вулканы.

– Если бы я о тебе не помнил, кто бы к тебе еще приехал в такую даль? Но я знаю, в один прекрасный день колдовство кончится, и ты проснешься, прекрасный заколдованный остров, я знаю, что я тебе нужен, чтобы поверить, что ты – самая прекрасная, самая большая, самая сильная страна в мире. Я сам женюсь на тебе, а мой дядя, король Дании, этого даже не заметит…

Алеша садился на теплую землю и, напевая что-то себе под нос, острым камешком принимался чертить прямо на дороге контур обожаемого острова, который превращался в девичье лицо. Ему казалось, что прекрасная девушка подходит к нему легкими шагами, словно не замечая его, не обращая внимания на фигурку, сидящую на земле. Ее ладони сложены вместе, как бутон, закрывшийся к вечеру, а волосы распущены. Алеше не хватало красок, его «кисть» – острый придорожный камешек – была несовершенна и не могла передать то, что хотелось. Потом он уничтожал свой рисунок, сравнивая его с придорожной пылью и запевая новую песню. Иногда, раздражаясь на неповоротливый камень, он выбрасывал его в кусты и искал себе новый, а иногда помогал себе пальцем. Когда какая-нибудь из сестер подходила слишком близко, он злился и краснел. «Не смотри, у меня не получилось!» – прогонял он ее и переделывал рисунок снова.

– Ники, мне кажется, что Алеша слишком часто разговаривает сам с собой. В Тобольске он, по крайней мере, мог играть с солдатами, а теперь он постоянно один, – заметила Аликс.

– Он ребенок, ему еще и четырнадцати нет, пусть играет, как ему хочется, давай оставим его в покое, – отвечал Николай, которому поведение сына казалось совершенно нормальным. Ему тоже хотелось узнать, что это за игра, которую его сын предпочитает всем прочим, что за видения являются к нему в саду. Однажды сын пришел к Николаю, чтобы узнать, где находятся Фолклендские острова, – он увидел это название в английской газете доктора. Николай ответил, что они находятся в Атлантическом океане, там живет тысяча человек и правит английский губернатор.

– Это не те острова, ты ошибаешься; у них такое красивое имя… – И Алексей добавил их к своей садовой карте.

Как-то утром всю семью разбудили охранники, во все горло распевавшие непотребные частушки, в которых упоминались и царица, и великие княжны. Николай собрал детей, жену и всех верных своих слуг и, открыв молитвенник, подаренный ему в детстве отцом, громко запел гимн, который всегда пели они в Пасху. Сначала запела Ольга, потом к хору присоединились Татьяна, Мария, Анастасия, Алексей, Демидова, Харитонов, Тр упп, поваренок Леонид, доктор и наконец сама Аликс. Они пели, когда в комнату ворвался, как буря, Юровский с криком, чтобы они прекратили демонстрацию.

Николай твердо, заранее приготовленными фразами, напомнил тому о международных соглашениях Красного Креста о политических заключенных, но тут же пожалел о том, что сам напомнил этому отвратительному человеку о его безграничной власти над их семьей. Он послушался совета Аликс, и теперь ему казалось, что этот бой он проиграл. «Я не умею быть дипломатом, не умею защищать себя, я никогда ничего подобного в жизни не делал, и сейчас уже поздно учиться. Я начал петь гимн, и это их остановило».

Он вспомнил о смертных приговорах, которые выносились от его имени, от имени царя всея Руси Николая II; ни один из них не лежал грузом на его совести. Это были необходимые акты власти, которая должна не только одаривать милостью, но и карать, как это изображено на великой фреске Микеланджело в Риме, в городе, который он так мечтал увидеть, но так и не увидел во время своего путешествия по Италии в октябре 1909, когда события внутри этой страны не позволили ему добраться до ее столицы. Еще в детстве его наставники рассказали ему, что именно там, у ног нагого Христа, который зло отделяет от добра, выбирают ведомые Святым Духом европейцы их последнего абсолютного монарха, Папу римского. Николай мечтал поговорить с этим человеком, чтобы понять, почему на юге Европы с такой легкостью отказываются от власти, священнейшей и важнейшей из всех человеческих сил, считая ее привилегией загробного мира.

Он хотел попросить Папу развязать этот узел противоречий: почему там и только там, в иной жизни, должно принимать жест Христа, его длань, которая отделяет добрых от злых, а в этом мире должно притворяться. Католическая религия была слишком милостивой к демократическим правлениям, она благословляла их и она еще пожалеет об этом.

Эта фигура из «Страшного Суда» Микеланджело непреодолимо влекла его – один из про́клятых слева от Христа (каждый раз, когда Николай вспоминал его, он переставал понимать, какая стороны была правой, а какая левой), прямо под апостолом Варфоломеем с собственной содранной кожей. Присевший грешник рукой прикрывал один глаз. Ни на одной из русских икон Николай не находил у отверженных Христом подобного выражения лица. Русские про́клятые никогда не казались удивленными, они были убеждены в своей греховности, с детства приученные к такой мысли. Может быть, и им, царем, подготовленные. Та м, в Европе, в Риме, этот черный безумный взгляд, это прозрение вечности между двумя взмахами ресниц, шло из души, словно никогда не слыхавшей о Боге. Никто на той земле не приготовил его душу к суду; короли, помазанные Папой на царство, обманывали его.

В июльской послеполуденной жаре трещали цикады, пели о том, как велика Россия. Николай пытался представить, сколько всего цикад в его огромной стране, сколько сил они тратят на свое пение, безразличные к революциям, к тому, кто правит землей, на которой они живут; он погружался в их цикадную жизнь, забывая о том, кто он и где он, ему казалось, что скоро зайдет солнце и он перестанет петь вместе с ними. Потому что именно солнце заставляло цикад петь, а цикады заставляли подниматься светило. После заката он мирно уснет вместе с невидимыми певцами, дабы назавтра встретить светило новой песней. Как жаль, что люди не умеют превращаться в цикад! В этот момент подошла и села рядом Аликс. Они были одни.

– О чем ты думал, Ники? Твой взгляд был так далеко… Скажи мне, о чем ты думал?

– О Риме. Помнишь поездку в Италию, демонстрацию против нас, которая не позволила нам побывать в Риме? И еще о цикадах… слышишь, как поют? И так многие, многие часы…

– Ты можешь думать о цикадах? Я так устала, так устала, Ники, иногда мне хочется заснуть и больше никогда не просыпаться. Если бы не дети… мне кажется, я прожила уже достаточно.

– Нет, Аликс, жизнь еще не закончена. В глубине души я уверен, что она вообще не закончится…

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, я думал о цикадах…

– Завтра придет священник. Этого тюремщики нас пока не лишили. Я надеялась, ему позволят прийти во вторник, в день св. Алексия, но наш палач велел ему прийти завтра. Может, удастся узнать что-нибудь о белых. В городе еще должен быть Жильяр[22], священник мог с ним встретиться, чтобы передать записку белым офицерам. Будем надеяться, что батюшка достаточно храбр, ведь на предыдущего нельзя было положиться. Я приготовила план дома и сада, он может пригодиться им, если они пойдут на штурм, не так ли? – Она показала Николаю карандашный набросок расположения комнат в доме, о котором уже говорила прошлой ночью.

Ночью снова было душно. «Как тяжело сегодня спать», – думал Алексей. Особенно громко кричали за забором кошки, хотя весна давно закончилась. Дмитрий, дежурный охранник, не знал, как заставить время двигаться побыстрее, ходил по кухне туда и сюда, выглядывая в распахнутое окно в ночную тьму. До смены ему оставалось полтора часа. Он слышал, как великие княжны шепчутся в своей комнате. Ему казалось, что он узнает голос Марии, самой взрослой из сестер. Кошкам в саду нужно было так много сказать друг другу, что бесполезно было швырять в них камни, как делал Харитонов: они замолкали только на несколько секунд. Привычное крестьянское ухо различало и ночное приквохтывание куриц на соседних дворах, и щенячье тявканье, и утиное кряканье, будто дома, на Украине. Да кошки ли это, чтобы так завывать, или души грешников из преисподней?

Харитонов тщетно старался уснуть. В кошачьих воплях ему слышались голоса умерших, которые просили, требовали от живых не забывать о них; он покрывался гусиной кожей, когда различал в их душераздирающих рыданиях свое имя – Пеееетр Хариииииитооонов…

– Вот, слышишь?

– Да успокойся ты, ненормальный! Неужели ты кошек боишься? – спрашивал его полусонный Трупп, переворачиваясь на другой бок.

Дмитрий слушал голос Марии, прикрыв глаза и привалившись к стене. «Господи, сколько мне еще сидеть здесь, сколько ждать этого недоумка Ивана?..» Ему казалось, Мария знает, что он здесь и специально повышает голос. Когда он сопровождал царскую семью на прогулках, она всегда старалась встать к нему поближе и смотрела на него из-за затылков остальных долгим взглядом, который ему не удавалось вынести. В чем она провинилась, что ее держат под стражей? В чем виноват он сам, что должен караулить ее? В том, что он – солдат, а она – дочь Николая Романова? Он уже просил перевести его на другую службу, ему не нравилось быть тюремщиком, но Юровский и слышать об этом не хотел. «Кроме того, осталось совсем немного, товарищ Дмитрий», – сказал он, завершая разговор и поднимая глаза к окнам второго этажа. «Наверное, их повезут дальше, – подумал тогда Дмитрий, – ведь сбежать отсюда невозможно». Однажды ночью ему приснилось, что в доме, реквизированном у инженера Ипатьева, больше никого нет. Проснувшись от нестерпимой жажды, он бросился искать пленников и остановился: «Что со мной происходит? Не хватало только мне искать их… они у себя и спят; сейчас черед Алексея их караулить…» – и вернулся в постель, выпив залпом стакан воды.

Снова эти кошки, да умолкнут они когда-нибудь или нет!

Аликс всхлипывала в своей спальне, но Николай ее не слышал, он был в Ливадии. Ему снился сон. Он разговаривал со своим отцом о том, как закрыть революционерам доступ в Крым; для этого отец предлагал высушить море и начать править новыми землями. Рыбы подплывали во множестве к берегу и звали его: «Николай! Николай! Не соглашайся с отцом… Не соглашайся с отцом…» Но Александр III настаивал: «Запомни, сын мой, нужно собрать на юге самые верные полки, тогда ты без труда сможешь перекрыть полуостров. Я должен отплыть морем, а вы высушите его, когда я отправлюсь. Мой корабль будет последним. Вы будете править всем дном морским».

Аликс молча подошла к кровати сына и наклонилась над ним. – Мама, папа спит, давай не будем будить его.

– Ты тоже не спишь из-за кошек?

– Мама, на что они жалуются? У них такие человеческие голоса.

– Может быть, им больно, Алеша. Попробуй уснуть, сынок. Выйдя из комнаты сына, Аликс наткнулась на Дмитрия. «Ей тоже не спится», – подумал солдат. Она вошла в спальню дочерей, и Дмитрий больше не смог различить го́лоса Марии.

– Ольга, вы не спите? И Алеша не может заснуть. То лько ваш отец спит. Не забудьте, что завтра утром придет батюшка; будем, надеяться, что он сможет что-то для нас сделать…

– Maman, не надо иллюзий, он такой же несчастный человек, как и тот, предыдущий, – ответила ей Ольга.

Демидова присела у окна в своей комнате. Харитонов угомонился только несколько минут назад, и она все еще улыбалась, вспоминая, как он пытался отогнать кошек. Она всегда больше боялась не мертвых, а живых, например этих солдат с каменными лицами; они ведь совсем молодые, недавно присланные Уральским Советом. Совершенно непохожи на солдат из Царского Села и Тобольска. Сама она хоть завтра могла уйти из Ипатьевского дома, она ведь не была членом семьи, но ни на секунду даже не задумалась о такой возможности. Она последует за Романовыми куда угодно. Иначе кто позаботится о ее хозяйке, Александре Феодоровне, которая устроила одного ее брата, больного, в Московскую семинарию, а другого, Андрея, в царскую канцелярию? Они всем были обязаны царице. И они не из тех, кто забывает добро. Она хотела бы объяснить это еще Авдееву[23], предшественнику Юровского, тому, который ее вместе с Труппом и Харитоновым называл «лакеями кровососов». Этот мерзавец каждый день прихватывал то пару туфель, то пальто, то ручку царевича, несчастного ребенка; мелкий воришка, да и только!

«Господи, весь мир вверх дном! Кто знает, где сейчас отец и братья…» – это была единственная мысль, которая мучила ее и не давала уснуть ночами. Было нестерпимо тяжело не знать ничего о своих, о Ниночке, любимой племяннице, которая только начала ходить, когда их увезли в Сибирь на поезде с пулеметчиками впереди и сзади. Нина была там, за этой нескончаемой темнотой, теперь она уже научилась говорить, может, выговаривает и тетино имя… Она походила на маленького пушистого котика, когда засыпала на руках. Будь проклята эта революция! Будь проклята эта война! При чем тут мы, я и Нина? И самая верная камеристка императрицы вытерла слезы уголком передника, подняв глаза к звездам. Джой, спаниель Алексея, радостно подпрыгивал у ее ног.

– Слышишь кошек, Джой? Слышишь, как они плачут? Бедное мое животное, мне совсем нечем тебя угостить. – И она взяла его на руки, думая о Нине.

Глава одиннадцатая

Солдаты Его Императорского Величества, не знавшие о том, что в России больше нет императора, быстро продвигались по тайге, следуя за Кайджаром, который плохо говорил по-русски, зато хорошо знал язык волков, лосей и куропаток. Выученные им во время нескольких коротких вылазок, они уже умели обходиться без слов, сообщая друг другу все необходимое знаками, но еще не научились внезапно исчезать из вида, как Кайджар, который пропадал на глазах, словно сам был одним из лесных призраков, которых так боялся и всегда старался задобрить.

Иногда им казалось, что он рядом, лишь в нескольких шагах, они чувствовали его близость по хрустнувшей под ногами ветке, по шороху травы; но вдруг крик глухаря заставлял их поднять головы вверх, и оказывалось, что это был он, Кайджар, забравшийся на дерево, чтобы высмотреть что-то в этом зеленом море. Те, кто посильнее, пробовали сделать то же самое, и некоторым удалось забраться на самые вершины деревьев. Игнат, добравшись до верхушки, был так поражен увиденным, что попросту забыл об охоте.

Куда бы ни направлял он взгляда, везде было зелено, только зелень эта состояла из мириада разнообразных оттенков, а над бесконечным зеленым морем простиралась синяя бесконечность небес, такая синяя, какой ему еще видывать не приходилось. Вершины деревьев были разными. Некоторые, самые гордые и сильные, словно хотели пронзить небо и вырваться туда, за облака: они с трудом смирялись с невозможностью сделать это немедленно и откладывали решающий рывок на следующую весну. Другие кроны, покруглее и поприветливее, были обеспокоены лишь тем, чтобы дать надежное укрытие всем своим бесчисленным обитателям, ведь тут, в их гнездах, дуплах и норках бурлила жизнь. Было ясно, что они – лесные патриархи, многовековые старейшины. Наверное, когда-то они тоже рвались туда, в высоту, о которой сегодня мечтали молодые деревья, и, может быть, они даже достигли заветной голубой дали, а потом забыли об этом, приняв на себя заботу о всех живых существах, которым дали приют.

Осматривая тайгу с такой высоты, Игнат подумал, что часы, месяцы, годы ничем не отличаются друг от друга и бессмысленно их пересчитывать. Птицы с огромными крыльями камнем падали вниз, наметив какую-то цель между деревьями; краткий крик откуда-то снизу возвещал, что одна лесная жизнь была принесена в жертву другой по самому древнему закону земли, закону сильного. Снова он подумал про «амбу», тигра, убившего кобылу их капитана и выдравшего кусок мяса у жертвы из бедра.

Снизу доносились крики друзей, которые тревожились из-за его долгого отсутствия:

– Игнат! Игнат! Где ты?

Было приятно слышать свое имя и смотреть на бесконечную тайгу у своих ног. Его раздирали противоречивые чувства, хотелось забыть про войну, про полк, про царя, но мешала привязанность к друзьям, к Михаилу и его шуткам, тоска по своему далекому селу. Он медленно начал спускаться вниз, и вот уже показался над головами обеспокоенных товарищей по «охотничьему» взводу.

– Да ты с ума сошел, Игнат? Мы тебя совсем потеряли! Ты ведь не Кайджар, если потеряешься тут, погибнешь! Забыл, чем Петр безумный кончил? – Михаил был вне себя и никак не мог остановиться, но прошло десять минут, и он уже снова сыпал шутками.

– Тебе, Игнат, видать, все крылья за плечами мерещатся? Хочу, мол, до дому полететь, к моей распрекрасной Матрене… Та к ведь, Игнатик? – так дразнили его товарищи, пока не вышли на берег большой реки, где Кайджар объявил капитану, что надо сделать привал и поесть.

– Что это за река? – спросил капитан Кайджара.

Тот посмотрел на него, но не промолвил ни слова. Казалось, он развеселился. За него ответил один из якутов:

– Господин капитан, для него река – это река, зачем ей имя… Простите его, господин капитан.

Не утруждая себя запоминанием названия, Кайджар прекрасно знал подводные течения реки, ее мели, холодные и теплые ключи, пороги, рыб и водоросли, и ни один из почетных географов петербургской Военной академии, из тех самых, которые нанесли на карту Сибири голубую ниточку, обозначающую эту реку, не смог бы с ним соперничать. Повозившись несколько минут, он устроился у маленького спокойного полуозерца, образованного отводком реки, и вскоре достал из зеленых водорослей большую розовую рыбу. Потом он медленно ел, выбирая те куски рыбы, которые могли дать ему больше силы, много пил и часто смачивал лицо и руки водкой. Ни под каким предлогом не соглашался он затушить огонь, послуживший им для того, чтобы поджарить рыбу и подстреленных птиц. Огонь – священный, он для всех. Он может помочь другим людям в этой тайге. Когда солдаты услышали про людей в тайге, они не смогли удержаться от улыбки. Какие люди могут быть в этом бесконечном лесу? Только если поверить тем историям, которые Кайджар рассказывал в лагере, когда любопытные собирались послушать бывалого таежного охотника…

«Амба! Амба!» – Кайджар остановился и сделал знак затаиться. Он изменился мгновенно. Теперь он был не комичным и кривоногим узкоглазым человечком, а статуей, воплощением суровости и тревоги, его взгляд не метался в поисках животного от дерева к дереву, но был обращен внутрь себя, будто бы Кайджар вызывал зверя откуда-то из глубин собственной души. Не говоря ни слова, жестами и глазами он сумел совершенно точно передать всем, что нужно делать. Охотники, обученные Кайджаром, отделились от товарищей и слаженно двинулись в сторону самой густой чащи. Рисунок их перемещений был так запутан, будто они, поддерживая непрерывную связь с Кайджаром благодаря разученным крикам, обманывали не только тигра, мелькнувшего на какую-то долю секунды желтой молнией перед глазами Игната и Михаила, но и всех остальных членов экспедиции.

Самым беспокойным из них оказался капитан, тот самый, который прежде пытался узнать название реки. Помня о своей ответственности перед командиром полка и о том, что через два дня им положено возвратиться, после нескольких часов преследования он уже задавал себе вопрос, не пора ли отдать приказ рядовому Кайджару остановиться. Но рядового Кайджара больше не существовало. Он, как и тигр, сделался совершенно невидимым. Однако солдаты-охотники, которые пошли за ним, ощущали его присутствие, не нуждаясь в зрительном подтверждении.

Кайджар решил перебираться по нижним веткам деревьев, не желая больше двигаться по земле, где запахи, следы, хруст сломанных веток, сдвинутые с места камни и трава, которая приминалась под ногами, могли выдать тигру преследователя. Охотник двигался так же, как его добыча, говорил с ней на одном языке, обхаживал ее, как самец обхаживает самку. Иногда его серая форма показывалась на секунду среди зелени ветвей.

Небо уже потемнело, света в чаще почти не было, до захода солнца оставалось совсем немного. Неужели и ночью он будет продолжать преследование? Капитан уже поднес к губам свисток, чтобы позвать Кайджара, но в воздухе прозвучал сухой хлопок выстрела, потом еще один. Раздалось рычание, от которого мороз пробежал по коже, и воцарилась тишина. Все замерли. Вдруг невероятный, фантастический крик, протяжный и вибрирующий, распорол тишину и перешел в пение, первобытный победный напев, ритмичный и очень монотонный. Это Кайджар возвещал о своей охотничьей удаче и благодарил богов, отдавая им свою добычу.

В считанные минуты все пятьдесят членов экспедиции собрались вокруг Кайджара, который, казалось, совершенно не замечал их, пока не допел своей песни и не закончил обряда. После этого он снова стал рядовым четвертой роты первого батальона и повернулся к капитану, показывая на убитого тигра. Охотники смотрели на Кайджара с восхищением и плохо скрытой завистью, ведь в глубине души каждый из них надеялся, что добыча достанется ему самому… Капитан наклонился над тигром, потом с опаской тронул его носком сапога. Полосатая голова дернулась и из маленького отверстия прямо между желтыми свирепыми глазами выплеснулась струйка крови. Нельзя было не признать, что Кайджар – великий охотник. Можно себе представить, что за встречу устроят ему в полку, когда он явится со шкурой. Игнат вдруг погрустнел, он почувствовал себя неуютно рядом с мертвым звериным телом, еще несколько минут назад полным страшной силы, он был на стороне жертвы, вольной и гордой. Он подумал о том, что вот уже десять минут как высокомерный свободолюбивый хищник принадлежит вечности, он ушел точно так же, как уходят туда презираемые им за покорность человеку кошки, собаки, курицы. Лошадь капитана была отомщена.

Подошел Михаил:

– Ух, и красивая же зверюга! Видал, Игнат? И глаза злющие, вот-вот укусит, а зубы, а мускулы!.. Понятно, как она могла столько лошадей перебить… Мы с тобой последние его живым видели, стрелой мчался, казалось, не остановить никогда…

И действительно, это они последние видели зверя живым. Кайджар повернулся к ним: он услышал их разговор и казался испуганным. Он смотрел на них с явной опаской и, похоже, колебался, заговорить или промолчать. Потом все-таки заговорил на своем ужасном языке, обращаясь к одному из якутских охотников, а Игнат с Михаилом тщетно пытались понять, о чем он твердит. Когда закончилась его возмущенная речь, охотник объяснил, что Кайджар суеверен, как и весь его народ: тот, кто видел тигра последним и не обратился к богам с подношением добычи, лишается их покровительства, этот человек будет приносить окружающим несчастье, и судьба его – затеряться в тайге. Кайджар с испугом смотрел на двоих русских солдат, но остальные уже отвлеклись, капитан приказал готовиться к ночевке, к первой ночевке в тайге, где больше нет ее «амбы».

Михаил, не принимающий всерьез рассказы о таежных духах, сразу же нашелся, чем ответить на слова Кайджара:

– Э-э, да разве ж нам бояться сглаза, правда, Игнат? Князь Ипсиланти его в два счета отведет! Или своим перебьет, у него он, поди-ка, посильнее ваших, таежных, будет, а поскольку мы – его верные служаки, который год под его началом… – Михаил рассмеялся и внезапно вспомнил, что в точности повторил слова сумасшедшего Остова.

В ту ночь уснуть удалось только Кайджару и его охотникам. Остальные солдаты то и дело вздрагивали от таежных шорохов и хватались за ружья. Ночной лес был полон звуков и движенья настолько, что его дневное спокойствие казалось глубоким сном. Палаточный городок на краю леса, где когда-то размещался полк и где они так часто проклинали весь этот поход, теперь казался им пределом мечтаний по сравнению с ночевкой под открытым небом в тайге. Они уже забыли, что значит настоящий дом – они так долго в нем не были, – забыли, что такое стены из кирпича, настоящая дверь и настоящее окно.

Только Игнат думал о другом. Он вспоминал зеленое безбрежное море тайги, которое открылось ему с высоты, и ждал рассвета с надеждой и верой вновь увидеть его, как только взойдет солнце. И начало светать, как будто природа хотела его порадовать, Пока это был не дневной свет, какой они привыкли видеть каждое утро на полковых стоянках, когда выбегали по сигналу трубы на построение к флагштоку, на котором развевалось знамя с имперским орлом на. Медленный, неторопливый свет, плотный, как покрывало, мягкий, как только что выпеченный хлеб. Он проникал в самые дальние углы и, казалось, шел в направлении, противоположном обычному, – расходился от травы, ветвей, камней, обволакивая спящие тела измученных солдат, которые заснули только теперь, когда страх перед ночной тайгой отступил; лишь потом он поднимался по стволам к кроне, добирался до верхушек деревьев и вырывался в небо.

Кайджар проснулся в одно мгновение, как просыпаются животные, которым достаточно только открыть глаза. Он почувствовал змею. И не ошибся. Лежавший рядом с капитаном солдат уже вскочил и выстрелил в нее. Избежав новой опасности, все вспомнили о вчерашней охоте как о чем-то очень далеком – тигр был мертв, еще мертвее, чем накануне. Теперь Кайджару нужно было снять с него шкуру, чтобы вернуться в полк с трофеем, и он отправился на поиски лишь ему известных трав, необходимых, чтобы она лучше сохранилась. Невыспавшиеся и мрачные солдаты рассыпались по берегу, чтобы умыться.

Игнат, пользуясь передышкой, решил найти «свое» дерево и двинулся вдоль реки. Эх, если бы у него была лодка! Правда, в местах столь диких лодки были делом невиданным. Вплавь, конечно, было бы быстрее, но он не решался прыгнуть в воду и продолжал брести по берегу, глядя вверх и спотыкаясь о корни деревьев. Скоро он почувствовал жажду, лег на берег, поросший травой, и опустил голову к воде. Отражение, которое появилось рядом с его лицом на подрагивающей почти зеркальной поверхности, было совершенно незнакомым: смуглое нежное лицо, желтые блестящие глаза. Он хотел вскочить и проверить, не обманывает ли его река, но непонятный страх удержал его, он зажмурился и снова открыл глаза, надеясь увидеть только свое лицо. Женский голос, выговаривающий что-то на незнакомом языке, заставил его подняться. Перед ним стояла юная девушка, наряд которой большей частью состоял из собственных длинных волос. Он опустил глаза, застыдившись не ее наготы, а своей одетости. Девушка улыбнулась и начала что-то долго говорить ему голосом нежным, как у ребенка. Она часто повторяла слово «амба», при этом глаза ее выражали испуг и восхищение, она словно благодарила его за что-то. Пальцем она показывала куда-то в тайгу, а потом прикоснулась к его руке, склонилась к ней и приложилась губами. Когда она взяла его за локоть и попыталась повести за собой, к Игнату вернулся дар речи:

– Кто ты? Ты понимаешь по-русски? Пусти меня, я не могу идти с тобой, я должен вернуться!

Ему стало стыдно за свои слова еще больше, чем за свою одежду. Они были всего лишь странными, чуждыми этому миру звуками, их не принимали ни река, ни деревья, ни синева неба. Зачем он вообще заговорил? И девушка вдруг сникла, почувствовала себя отвергнутой, униженной. Она смотрела на него исподлобья, словно устыдившись того, что обнажена, и, повторяя единственное различимое слово «могу… могу…», удивленно поднимала глаза на Игната, который отдал бы теперь многое за то, чтобы не открывать рта и не произносить тех слов, чтобы не прогонять восхитительную улыбку, сиявшую прежде на ее лице.

Здесь, рядом с нею, все слова теряли свое первоначальное значение. Один за другим падали в пустоту месяцы, годы этой войны, наполненные разговорами о смерти, о плене, о ранах. Он расхохотался, почувствовав, что его снова наполняет тот восторг, который проник в каждую клеточку его существа вчера утром, когда он забрался на дерево и впервые объял глазами бескрайнее зеленое море, где дожидалась встречи с ним невидимая юная таежная богиня.

Он взял ее за руку и прижал ладонь к своим губам, которые все еще улыбались. Теперь и она улыбнулась вместе с ним. Она повторила знак следовать за ней, и Игнат медленно подчинился.

Глава двенадцатая

– Аликс, не зажигай лампы, прошу тебя, пусть останется только свет фонарей с улицы.

Александра Феодоровна вошла в спальню и обнаружила, что муж не спит.

По потолку ползли тени редких прохожих. Николай смотрел на них и считал: уже целых пять, он не знал их имен, знал только число – пять. Шла игра: он воображал себе, что встречается с этими людьми в дороге, во время путешествия, которое всегда дарит возможность быстрого знакомства. После обычных фраз о погоде, рассказа о том, кто, куда и зачем едет, люди начинают чувствовать друг к другу непреодолимый интерес, симпатию и сближаются… Либо не чувствуют ничего подобного и ограничиваются вежливой улыбкой. Потом он вспомнил, что ни разу в жизни не путешествовал по своей воле и так и не смог поиграть в эту игру, побыть незнакомцем, который открывается перед соседом – постепенно, в том, как протягивает сигарету, закидывает ногу на ногу, закрывает окно. Нет, он никогда не был Улиссом, одетым в лохмотья, который приходит, и все в доме сразу же чувствуют, что он вернулся. Николай с первой минуты знакомства стоял на той самой высокой ступени, на которой только может оказаться человек: он был царем. Он никогда не оставлял товарищам по путешествию возможности присмотреться к нему в вагонной полутьме, прорезаемой заоконными огнями, привыкнуть к его лицу.

Что он вообще знал о путешествиях? В его вагоне всегда сияли лампы, шел ли поезд под открытым небом или в туннеле, по морскому побережью или вообще стоял на станциях. Синий царский поезд никогда не должен оставаться в темноте. Царь не может быть без света, его должны видеть. Сам он волен ни на кого не смотреть, но он знает, что за ним всегда следят чьи-то глаза. Для него в империи всегда одно и то же время суток, одно и то же освещение. Потому что империя – это и есть тот поезд, который всегда должен быть освещенным, и днем, и ночью. Не дай Бог, если царь на минуту останется в темноте, если вдруг состав войдет в туннель и невнимательный машинист забудет включить свет! Чем божество становится в темноте? Какой-то телесной формой, которую можно обнаружить лишь на ощупь, ничьим идолом, который не помнит своего имени? Вечный страх не узнать, где в этой темноте выход, где север и юг, верх и низ, правая сторона и левая, – к чему он был прелюдией? Куда вела эта темнота, если вообще куда-то вела?! Может быть, самым важным было именно движение, и его можно было почувствовать только тогда, когда свет исчезал, не существовал больше?

«Смелее, Николай, не бойся бояться!» – ему казалось, что он слышит эти слова от кого-то, кто хочет, чтобы он испугался, наконец-то по-настоящему испугался темноты, бросился в эту темноту, как прыгают с горы на ярмарочных аттракционах, на которых он бывал мальчиком, когда кажется, что ты летишь десятки метров, а прыжок-то был всего ничего, на полметра от силы.

На следующее утро свет был везде, он наполнил весь дом. Николаю казалось, что это награда за прошлую ночь; Аликс удалось вставить нитку в иголку, не надевая очков, и теперь она смотрела на мужа с благодарностью. От золотистого сияния нигде не было спасения, в самых потаенных уголках Ипатьевского дома не только тени, полутени не осталось, солнце позолотило всю пыль и паутину. Лучи, пробивающиеся сквозь давно не мытые оконные стекла, казались Алеше светом, льющимся из огромного ока Господа, каким его изображали на иконах. Женщин этот свет приглашал на танец чистоты: на мазурку Натертого Пола, вальс Вычищенной Мебели – на нечто достойное подобного кавалера. Мужчинам он добавлял капельку необычного вкуса во все, что они делали, заставлял откладывать мысли о будущем, давал острое ощущение настоящей минуты, из которой не хотелось уходить ни назад, в прошлое, ни вперед, в будущее. Солдаты ожидали своей вахты, Юровский – исполнения своих черных замыслов, повар – бифштексов, а доктор – успокоительных капель для Алексея. В таком нестерпимо ярком свете казалось чудом, что все вокруг происходит само по себе, без чьих-либо усилий.

«Что с ними сегодня? Они наэлектризованы, как призраки…» – думал про себя Юровский, глядя на Романовых и их слуг. Время будто бы остановилось немножко передохнуть: Татьяна часто смотрела на часы, но стрелки все не сдвигались с одиннадцати. Может, вся деятельность женщин продиктована лишь страхом перед тем, что время остановится? Может быть, женщины своей суетой хотят заставить день двигаться побыстрее, стремятся сдвинуть с места ослепшие часы? Николай прошелся по комнате туда и обратно, чтобы почувствовать, как напрягаются мускулы ног, как ритмично расширяется при дыхании грудная клетка, как бежит по сосудам кровь. Все, что предстояло сделать за день, сосредотачивалось в трех или четырех делах, и он не пытался думать о том, что было за пределами этих простейших действий, которые занимали его время: урок с детьми, чтение Библии вслух, прогулка по саду, разговор с доктором о здоровье Алеши, ежедневная запись в дневнике, молитва, завтрак, обед и ужин.

Но если этот свет был самим сгустившимся временем, он леденил открывшейся мудростью. Видеть и понимать для Николая значило теперь не интересоваться больше теми тремя-четырьмя привычными занятиями, которые заполняли его время. Тревога, которая не оставляла его прежде ни на минуту, была гарантией того, что он сможет вытерпеть нескончаемые часы в Екатеринбурге хотя бы из-за надежды уехать отсюда, спасти себя и свою семью. Надежда была теплой, полной любви к жизни, но она была жива лишь благодаря беспокойству и самообману. Шахматная доска дней и ночей казалась более белой и более черной, чем когда-либо прежде; Николаю чудилось, что переход света в тень и тени в свет происходит в сумасшедшем ритме, который уже не остановить. Это мелькание, неизвестно почему, напомнило ему о брате Михаиле, единственном из Романовых, кто умел забывать о своей крови, о том, что принадлежал к царской семье.

– Когда же ты, Николай, решишься поехать со мной, на первом же поезде, переодевшись коммивояжером? Увидишь, что будет! Не быть более никем… Представляешь, какое новое ощущение для одного из нас!

Николай всегда считал Михаила экстравагантным. Брат не производил впечатления человека, убежденного в важности собственной роли, он часто сбегал из Петербурга на Запад, хотя теперь Николай жалел, что все его родственники не сделали того же и вовремя. Годами Михаил жил за границей, а когда возвращался в Россию, окружал себя слугами, простолюдинами, которых осыпал дарами своей отчаянной царственности. Общество равных себе он отвергал, особенно не любил бывать с семьей: его скорее можно было найти где-нибудь в Орле, на кухне или в конюшне, с неизменным бокалом шампанского в руке, хохочущим в компании поваров и конюхов, соревнующимся с ними в разных глупостях с такой фамильярностью, которая не имела ничего общего с демократичностью и идеями равенства. Самый огромный из поваров Михаила, с толстыми, похожими на сосиски пальцами, увешанными кольцами, подаренными господином, налезающими только на первые фаланги, казался стражником сада земных наслаждений, где все были первыми и никто не мог навязывать своего превосходства силой. Если великому князю казалось, что слуга по-настоящему верен ему, он мог потребовать от того самых безрассудных поступков. Он говорил, например, что если тот испытывает хоть каплю благодарности к своему господину, то должен помочь ему умереть самой страшной смертью, должен тут же убить его. «Держи, стреляй в меня, помоги мне, если любишь меня!» – кричал князь и совал в руку слуге пистолет.

Из одного из своих путешествий брат царя вернулся, женившись на разведенной женщине. Когда они впервые встретились с Николаем после этой свадьбы, Михаил позволил августейшему брату закончить свою речь, полную упреков и неодобрения поступка, столь противного интересам династии, а потом, наклонившись к нему и посмотрев прямо в глаза, сказал:

– Николай, ты никогда ее не видел, иначе понял бы. Если бы ты смог поехать со мной, как обычно ездят люди, ты понял бы…

Те, кто видел Наталью Сергеевну Шереметьевскую, морганатическую супругу Михаила, повторяли слова французского посланника: «Самая очаровательная женщина России». Когда она шла своей легкой и грациозной походкой по улицам Москвы, мужчины украдкой поправляли галстуки и подтягивались: перед нею всем хотелось быть красивыми.

Николай отрекся в пользу Михаила только потому, что тот был единственным оставшимся в живых сыном Александра III. Это была самая отчаянная уступка, крайнее средство: открыть дорогу установлению конституционной монархии. Поэтому брат смог бы стать таким новым царем, которого все ждали. Но Михаил был мертв, и царь не знал об этом[24]; даже Наталья, даже любовь не смогли спасти его; он все-таки остался для тех, новых, Романовым, младшим братом царя. Мир повернулся и к нему другой стороной, изгнал из райского сада. Мир ничего не прощал племени падших ангелов.

Лучше спать, когда Россия бушует. Николай думал, что теперь его очередь помочь злу выпустить весь свой яд, осквернить цикад, лето, солнце… Существует Россия от природы и Россия от истории. В первой был царь, а вторая не имела к нему никакого отношения, она была там, за окнами, за садом. Он посмотрел на часы. Все часы империи показывали три пополудни. Он знал, что часы врут. Чтобы дать его подданным общее время, нужно было согласовать слишком много разных точек отсчета. Прежде чем отправиться в одну из губерний, государь узнавал точное время на месте прибытия, сталкивая медленные часы Востока с торопливыми часами Запада, и через несколько минут он, если должен был ехать в Варшаву, запоминал разницу в час, которой должен был следовать до Варшавы, а если в Сибирь – множество часовых поясов, которые сменились бы, прежде чем он добрался бы до Владивостока.

Николай посмотрел на стакан, который Демидова забыла на подоконнике: этот предмет, лишенный привычного соседства тарелок, ложек и вилок, казалось, походил на него самого. Как много ассоциаций будил обычный стакан! «Поставь стакан с вином и дай напиться ветру»… Он еще был влажным от вина. Кто выпил его? Царица или на самом деле ветер, задумавший пополнить силы от багряной живительной влаги? «Я схожу с ума, – сказал Николай сам себе, когда увидел доктора Боткина. – Я уже разговариваю со стаканами».

Он встал, чтобы вместе с Ольгой и Марией пройти в комнату к Алексею.

– Завтра будет дождь, – сказала Мария, подойдя к окну. – Чувствуете, как жара то накатывает, то отступает. Непонятная погода…

– Мы не понимаем природы, но она знает, что делает, плод для нас скоро созреет, – голос Алексея был чужим, незнакомым.

Николай обернулся и встревоженно посмотрел на доктора, который подтвердил:

– У него жар, он бредит, ему нужны лекарства, которых здесь нет, мы должны потребовать их у Юровского.

Он бредит, но сколько смысла в его бреде, подумал Николай. Мария, присев на край постели, вытирала брату пот со лба и посматривала в сторону охранника, который стоял в открытых дверях родительской спальни. Это был не Дмитрий, и она никогда не видела его прежде – лицо без всякого выражения, не молодое и не старое. Они так отличались от привычных людей, эти красные солдаты, что никогда не получалось толком запомнить их лица. Все они, кроме Дмитрия, совсем молоденького, глядевшего на нее исподтишка большими темными глазами, казались ей одним и тем же солдатом. Несколько дней назад вокруг сада выстроили забор, чтобы совсем закрыть дом от взглядов случайных прохожих. Когда строительство было закончено, Мария заметила, что Дмитрий смущен и расстроен: его взгляд перебегал от нее к забору и обратно. «Странные они люди, революционеры, – подумала тогда Мария, – недостаточно злые…»

Теперь, с новым забором, видеть можно было только небо и надоевший сад. Но небо словно захотело утешить узников: с того дня птичьи стаи в невероятном количестве стали слетаться к Ипатьевскому дому, чтобы поселиться под его крышей. Перелетное время давно уже кончилось, и не было никакой видимой причины, которая заставила бы птиц столь разных видов, никогда прежде не залетавших на Урал, вить гнезда на чердаке дома, ставшего царской тюрьмой. Караульные тоже удивлялись этому и то и дело показывали друг другу на все прибывающих пернатых.

Глава тринадцатая

В этот вечер за тысячи километров от Ипатьевского дома князь Александр Илларионович Ипсиланти тоже был озадачен тем, что стаи самых разных птиц вдруг снялись с места и полетели в сторону Европы, хотя сезон перелетов давно закончился. Многие в Преображенском полку заметили это странное явление и показывали друг другу на живые клинья, избороздившие небо, не слишком, впрочем, удивляясь происходящему. Сибирь научила их ничему не удивляться.

«Теперь и наша очередь сниматься с мест», – сказал Ипсиланти своему денщику, который в этот момент чистил ему сапоги. Пока быстрые руки Алексея колдовали над хромовой кожей, полковник сидел погруженный в свои мрачные мысли о недавних событиях.

Исчез еще один солдат. Если первый ушел в тайгу потому, что лишился рассудка, то второй исчез при совершенно загадочных обстоятельствах – во время охоты на тигра через несколько минут после разговора с товарищами, которым казался спокойным и жизнерадостным. Раздумья князя были прерваны чьим-то кашлем: адъютант ввел полковника Хабалова. Одного взгляда на лицо вошедшего было достаточно, чтобы понять: случилось что-то по-настоящему серьезное. На минуту Хабалов замешкался, словно хотел еще подумать, любым способом отдалить доклад о несчастье, который он обязан был сделать. Но заминка длилась только несколько секунд.

– Я слушаю вас, дорогой Хабалов.

– Ваше высокопревосходительство, срочно требуется ваше вмешательство! У меня есть доказательства, что Кайджар собрал вокруг себя несколько сотен человек, по докладам триста-четыреста, и сегодня ночью они хотят уйти с ним в тайгу, с палатками, оружием и всем снаряжением!

– Их так мало? Я удивлен. Вы, наверное, ошиблись в подсчетах…

Хабалов, сбитый с толку подобным ответом, не знал, что сказать. Ипсиланти тяжело поднялся со стула, оттолкнув Алексея. Значит, эта минута наступила. Он был к ней готов и знал, что делать. Он знал, что все еще умеет заставить солдат подчиниться, что они все еще боятся его. Он сразу почувствовал себя другим человеком. Наконец-то его врожденная способность командовать, ставшая бесполезной, пока невероятная инерция тянула и тянула полк дальше в Сибирь, может снова пригодиться для задачи сверхважной, стратегической – вернуть смысл последним дням своей и их жизни.

– Они немного торопятся, могли бы и подождать, пока я сам дам им приказ… Скажите мне, Хабалов, у вас есть доказательства?

– Да, признание двух солдат моего батальона, приставленных к кухне. Заговорщики собираются там каждый день, ими командует старший сержант из вашего штаба.

– Ефим! Мне никогда не нравилось лицо этого кривого! Я был прав, когда отказал ему в повышении, несмотря на настойчивость Кареля… Хорошо, дорогой Хабалов, если все на самом деле так, как вы говорите, мне не остается ничего другого, как сообщить командирам батальонов об общем сборе на центральной площадке, под знаменем полка. Я сам буду говорить с ними.

– Что вы собираетесь делать, ваше превосходительство?

– Не опережайте событий, друг мой!.. И не бойтесь, я уже давно готовлюсь к этому, с того самого дня, как объявил вам о разделении полка. Вам не слишком понравилась эта новость, не так ли?

– Мы сделаем то, что вы прикажете, ваше превосходительство.

– Подождите, я забыл самое главное! Все офицеры должны быть в парадной форме; подать сигнал к подъему знамени и моему появлению серебряной трубой царя Петра Великого; собрать оркестр, вернее, то, что от него осталось, чтобы сыграть гимн. Всегда важна хорошая постановка… – И после паузы князь добавил: – Знаете, Хабалов, сегодня у нас нечто вроде Страшного Суда, и мне достанется роль Господа, который отделяет плохих от хороших, грешников от праведников. Непростая роль, неправда ли? Теперь идите, уже поздно.

Было нелегко собрать почти тысячу человек, но приказ командующего не допускал возражений, и через несколько часов четыре батальона были выстроены в идеальном порядке у полкового знамени напротив тех четырех музыкантов, которые остались от полкового оркестра, – двух труб, барабана и флейты. Серебряная труба, которую Петр Великий даровал самому первому командующему полка, Юрию фон Менгдену, просигналила подъем флага, солдаты вытянулись по стойке смирно. Еще один сигнал возвестил о появлении командующего, верхом на коне и при полной парадной форме. Ипсиланти приказал своему заместителю графу Хабалову скомандовать «вольно» и начал говорить, привстав немного в седле.

– Солдаты! У нас больше нет времени, чтобы обманывать друг друга! Я уже стар и должен умереть по закону природы, а вы – по закону истории, потому что предатели императора должны быть беспощадно уничтожены! – И он саблей рассек воздух со свистом, похожим на шипение змеи.

– У меня уже есть список тех, кто хотел бежать! Если вы хотите, чтобы я сохранил им жизнь, пусть те, кто собирался уходить этой ночью, выйдут из строя и соберутся вот там! – Он указал на свободную площадку недалеко от орудий.

Ответом было мертвое молчание. Строй колыхнулся, но никто не двинулся. В течение этой нескончаемой минуты полковник Ипсиланти, неподвижный, как статуя, в первый раз в жизни испугался, что потерял контроль над событиями, что не знает больше, где добро, а где зло. Офицеры вокруг князя взмокли от пота. Наконец, все пришло в движение и в беспорядке лиц, бород, ремней, ружей, беретов, ботинок, шинелей несколько сотен солдат вышло из четырех батальонов, чтобы выстроиться на указанной князем площадке около орудий.

Теперь неверные были отделены от верных. И их было много, гораздо больше, чем подсчитал Хабалов. Вероятно, там собралось больше половины полка. Впереди всех, оставшись без сабель, которые они положили перед Ипсиланти, стояли несколько офицеров, и среди них Гудериан, командир второго батальона.

– А-а-а, значит у них будут и офицеры… – вполголоса произнес Ипсиланти.

Теперь солдаты молчали, как будто произошло нечто очень простое, но настолько важное, что все слова становились совершенно бесполезными – и слова, и слезы, и прощания, и проклятия. Те, кто остался в строе верных, стояли и смотрели на своих товарищей, с которыми прошли Европу и Азию, бились с турками и переносили сибирские морозы. Их взгляды были растерянны, словно с этого момента даже для тех, кто остался и не изменил присяге, неотвратимо начиналась новая жизнь, другое, более серьезное служение, поскольку выбор их жизни был сделан и возможности изменить решение уже не будет. Другие, сумевшие решиться на новый жребий, были они предателями или нет, уже отделились, взяли судьбу в собственные руки, перестали пассивно исполнять чужую волю. Теперь им придется нести всю тяжесть выбора на своих плечах.

Ипсиланти не хотел больше никаких отсрочек. В течение нескольких часов после наступления сумерек он распределил запасы на два дня, дал отбой верным и забрал с собой Хабалова и двоих командующих батальонами. Он хотел, чтобы бывшие солдаты его полка покинули лагерь без свидетелей и бесследно растаяли в ночной тьме. Теперь князь вполне успокоился, он считал, что выполнил свой долг, – не стал губить бедных своих солдат, не нарушил присяги царю.

– Мой дорогой Хабалов, теперь вы понимаете, почему это походило на Страшный Суд?

– Конечно. Только мы сами никогда не сможем выбирать, – заметил пожилой офицер, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи палатки: ему слышались шаги уходящих «неверных».

– Почему же нет? Вы же видели, что сделал Гудериан?

– Я не имел в виду измену, ваше превосходительство…

– Дорогой Хабалов, значит, вы просто не хотите рисковать, боитесь ненависти, которая обрушится на вас с противной стороны! Разве вы не знаете, что в истории полно изменников, которые потом становились святыми? Уставы уходят, и остается правда. Теперь, когда мы одни, я скажу вам: сейчас Гудериан мне гораздо симпатичнее, чем был раньше.

– И вы хотели, чтобы ими командовал я?

– Раньше, когда я мог выбирать, хотел. Сейчас это уже невозможно, вам пришлось пойти за мной.

– Только куда, ваше высокопревосходительство?

– Туда, где происходит то же самое, что и в нашем полку. Неважно, что мы торчим посредине Сибири, неважно, что изолированы от мира вот уже два года, все повторяется…

– Значит, вы верите тому, что евреи рассказывали про беспорядки в Петрограде и про отречение государя?

– Я верю моим глазам, милый мой Хабалов, а они немало повидали за шестьдесят лет! Как и ваши, поскольку мы почти ровесники. Сегодня перед нашими глазами была вся Россия, восставшая против меня и против царя. То, что происходит здесь, случилось и там, в Петрограде…

Пока двое немолодых офицеров разговаривали, из леса послышалась песня. Ее запели те, кто уходил из лагеря, те, кто решил стать свободным. Это была песня про девушку, которая ждет в деревне солдата, но когда он возвращается через много лет домой, то не находит ее. Солдат бросается на поиски, но все бесполезно, тогда он решает пойти к царю и попросить, чтобы тот отправил своих казаков искать девушку. Но царь, выслушав просителя, переодевается в солдатскую одежду и сам отправляется искать пропавшую возлюбленную солдата…

– Слышите? – сказал Ипсиланти. – Они поют, они счастливы, а это уже немало, не правда ли? Я должен признаться вам в одной забавной вещи: после того как я отдал приказ, я испугался – вдруг никто не сдвинется с места, никто не захочет изменить присяге. В тот момент, вы мне не поверите, я испытал самый сильный страх в моей жизни.

Глава четырнадцатая

Однажды утром огромная беспокойная тень мелькнула в окнах комнаты Николая, Аликс и царевича. Они не обратили бы на нее особого внимания, если бы не странная беготня охраны и пронзительный крик Юровского, требующего закрыть все ставни изнутри. Алексей, все еще в бреду, распахнул окно настежь и увидел огромного орла, усевшегося на крышу сарая. Все бросились укладывать мальчика в постель, но замерли, увидев царственную птицу, расправлявшую крылья, чтобы вот-вот снова взлететь. Николай, не двигаясь, следил, как орел взмывает в воздух и его тень снова накрывает дом. Дождавшись, когда Юровский сам поднялся к ним в комнату, он торопливо закрыл окно. Несколько минут прошли в глубокой тишине. Даже Юровский не вымолвил ни слова. Романовы не двигались с места, глядя на окна, будто те были открыты по-прежнему.

«Ничего особенного, орлы на Урале встречаются, – бормотал Юровский себе под нос, спускаясь по лестнице. – Рады ухватиться за любой повод, чтобы устроить демонстрацию. Но откуда вдруг столько птиц? И все слетелись сюда, будто в городе нет больше места. Каждый вечер заводят свои концерты, это начинает выводить из терпения…»

Днем обитатели второго этажа могли наблюдать кипучую жизнь своих крылатых товарищей, добровольно разделивших с ними заключение. Их пение, такое разное и выразительное, отвлекало узников от тяжелых мыслей. Людям казалось, что они сами становятся легче перышка и вот-вот смогут оторваться от земли и улететь. Птицы выбрали среди всех строений города именно Ипатьевский дом, где томился в заключении царь. Они разделили заключение Романовых по доброй воле, по вдохновению высших сил, а значит, были частью общего плана, который зрел уже давно и вот-вот должен был воплотиться в жизнь, как и предрек в вещем бреду Алеша. Николай видел, как беспокойно на душе у жены и детей, как вздрагивают они при появлении каждой новой птицы. Неуверенность в будущем и жизнь в заточении подталкивали его близких, и с каждым днем все сильнее, на поиски сверхъестественного, в котором мог заключаться какой-то знак небес. Столь напряженное ожидание вмешательства высших сил выдавало беспомощность и потерю надежды. Он и сам теперь часто терял трезвость и ясность взгляда и поддавался общему настроению ожидания, хотя старался не выдавать себя и следил за птицами украдкой.

Но однажды ночью напряжение отпустило узников и их души наполнились радостью. В лунном свете запел соловей, запел о нежности, что только она одна и есть в мире, позвав Николая, Александру, Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию и Алексея. Алексей никогда прежде не слышал соловья и в восхищении припал к окну.

– Его послал орел. Его не видно, потому что он поет. Орла видно, и он не поет.

Николай слушал странные рассуждения сына, вспоминал герб империи и орла на нем, думал о соловье, которого не видно. Алексей прав, никто действительно ни разу не видел соловья и ни разу не слышал, как поет орел. Если власть исходила только от орла, может быть, царю не хватало пенья соловья? Власть, в которой сочетались бы мощь орла и нежность соловья, могла бы изменить историю, никто и никогда не смог бы победить правителя, на гербе которого красовались бы две эти птицы. Какой глубокий смысл заключен в маленьких значках на бумаге, в изображении живых существ на гербе! То т, кто рисовал их, хорошо знал, как проникнуть в лес символов и убедить его обитателей – оленей, орлов, львов, пантер, волков, голубей, грифонов – замереть на одну минуту и позволить воплотить в маленьком рисунке всю их мощь, красоту, мудрость, которая потом навсегда останется на высоких воротах дворцов, на летящих шпилях храмов. Их величие только подчеркивало, какой простой и домашней была правда их добродетелей: верности, силы, смелости, красоты, невинности, они оставались на века, и их значение понимал даже тот, кто не умел читать. Животные принадлежат всем, даже если они – геральдические.

«Новая власть тоже изобретет себе герб, – думал Николай, глядя на красноармейцев. – Кто знает, какие животные будут изображены на нем». В России все было таким быстротечным, неуловимым, что события не успевали воплотиться в символах. Вот и его лицо до сих пор красовалось на банкнотах, подтверждая их силу; старые рубли все еще находились в обороте, потому что новых пока не напечатали. Лишь зачеркнули на них императорские знаки, поставив сверху черную печать нового режима, на которой пока не было ни символов, ни герба, а только длинная надпись.

«Что ж, новая власть пока не сумела сосредоточить свою мощь в нескольких значках. Этому искусству, – думал Николай, – учит только время». Все понятно, но он никак не мог представить себе, какого представителя фауны изберут своим символом большевики. Получалось что-то вроде фантазий Анастасии, часами рисовавшей иллюстрации к книгам, которые читал Алеша. На одной из них был нарисован орел в окружении множества птиц, летящих над тайгой, а на земле, на поляне среди леса, в смертельной схватке сплелись тигр с огромной змеей. «Вот они и будут на новом гербе! Змея и тигр – земные животные, у них нет мечты о полете, нет ни ностальгии, ни грусти, в них только чистая природная сила…»

Он, царь, позволил себе быть растерянным слишком долго, он забыл, что многое может быть прощено политику, но не императору. Вот «керенские», они всегда выкрутятся. В момент отречения, когда побег был еще возможен, на него навалилась эта растерянность, и он потерял драгоценное время. В этом упрекал его Михаил, приехавший в Царское Село, чтобы попрощаться с ними перед отправкой в Тобольск.

– Николай, зачем ты так долго колебался? Почему не бежал сразу после отречения подальше отсюда?

– Что было бы с семьей? Как я мог их бросить?

– Если бы ты остался на свободе, ты мог бы сделать для них значительно больше.

Но такая логика была чужда Николаю, и оба брата это понимали. Они обнялись со слезами на глазах. Керенский, тогда министр-председатель Временного правительства, тоже присутствовал при этой встрече, устроившись в кресле поодаль от братьев.

Алексей, который питал слабость к дяде Михаилу, прокрался в прихожую и подсматривал в замочную скважину. Ему очень хотелось распахнуть двери и подбежать к дяде, такому славному, чтобы спросить у него то, чего не могли объяснить другие взрослые. Почему солдаты, прежде такие почтительные, несколько дней назад рассмеялись ему в лицо и запретили выйти в парк, когда ему так хотелось погулять? Почему из дворца бежали все придворные? Почему его отец и мать теперь спрашивают разрешения у того, кто сидит в углу? Когда он появляется, полубегом, в длинном черном пальто, по дворцу как дрожь проходит. Кто он? Мальчику говорили его имя, но почему он командует здесь, он ведь не князь, не генерал, не адъютант его отца?! Алеша отпрянул от двери: дядя Михаил повернулся и направился к выходу, выпустив брата из объятий.

– Ты здесь, Алеша?

Тот бросился на шею гостю, который прошептал ему на ухо:

– Твой отец и твоя мать нуждаются в тебе, защищай их, но так, чтобы они не заметили. Ты теперь не мальчик, а мужчина.

Та к Михаил уступил трон племяннику, поцеловав его в ухо и потеребив волосы на макушке. Алеша вытер слезы и не стал задавать вопросов.

– Я понял, дядя Миша. Счастливого пути. Возвращайся скорее. – Он старался стоять попрямее, напрягая больную ногу, не думая о боли.

Следом за отцом из зала вышел человек, одетый в черное, пожал ему руку и в первый раз улыбнулся. Потом пришла мама, чтобы увести его на прогулку в парк. Их сопровождали конвойные. Все молчали. Вдруг из-за поворота за решеткой ограды показалась толпа, послышались крики и проклятия. Обеспокоенные конвойные переглядывались. Алеша перевел взгляд на родителей, которые ускорили шаг, почти побежали. То гда он выпрямился, гордо поднял голову и двинулся навстречу толпе, стараясь не торопиться и не отводить глаз. Он выбрал в ней одно лицо, юношу со светлыми волосами, чем-то похожего на него самого, и сосредоточился на нем. «Почему? Почему? – молча, одними глазами спрашивал он незнакомого паренька и звал его: – Иди сюда, пойдем на озеро вместе, только перестань, как тебе не стыдно?» – и остановился в нескольких метрах от решетки. Понемногу крики утихли и все взгляды уперлись в мальчика с бледным лицом. Какая-то женщина заметила, каким усилием воли дается ребенку это противостояние:

– Вернитесь домой, царевич, уходите. Вы только посмотрите, какой он бледный!

Сначала в толпе послышался глухой ропот, потом воцарилось глубокое молчание. Алексей потерял сознание и упал: усилие, которое потребовалось, чтобы заставить служить не подчинявшееся колено, было слишком велико. Аликс, всхлипывая, бросилась к сыну; теперь она уже не могла вызвать Распутина: друг, который из любой точки империи мог посылать мальчику свое благословение и вывести его из кризиса, был мертв.

В эти дни в Екатеринбурге у Алексея снова раздулось колено и поднялась температура. Но между бредом и прояснениями сознания он не терял появившейся вдруг у него очень странной способности предвидеть, как обернутся события. Это новое свойство его болезни слишком сильно напоминало Николаю ясновидение слепых, их пророческое пение, он предпочел бы видеть сына другим, нормальным подростком, играющим в одиночестве в саду и спрашивающим, где находятся Фолклендские острова. Отец не знал, что Алексей ведет теперь молчаливые разговоры с птицами. Мальчику казалось, что птицы знают, зачем он здесь. Они только ждут момента, чтобы начать рассказ о своем долгом путешествии, о бесконечной сибирской равнине, которую им пришлось пересечь, о селе с телеграфом, которое им так и не удалось найти, о суровой зиме, которую они пережили, о том, как ждали весну, о старшем, которому не могли не подчиняться. Они казались мальчику друзьями, вернувшимися после разлуки, частью огромной стаи, направлявшейся к дому, где был царь.

Алексею становилось хуже ночью, когда птицы замолкали в гнездах, и ему казалось, что он одновременно живет и в темноте и при свете. Что за дальние страны снятся ночью птицам? Как долго надо ждать, пока все спят, и не на что смотреть. Постель такая огромная, как мир, и неизвестно, в какой ее части лучше устроиться, когда часы и минуты просят не засыпать, не оставлять их одних. Когда мама вставала и приходила к нему, он мучился. Раз она здесь, птицы молчат, им неудобно мешать и беспокоить. Она могла с минуты на минуту разрушить все, как тогда, когда подняла занавеску, за которой он играл с Джойем: «Алеша, не прикасайся к собаке, подхватишь какую-нибудь болезнь!» Маме неизвестным образом удавалось сделать так, что ему трудно становилось играть, одеваться, вставать. Только тогда, когда он заболевал, она становилась терпеливее, но лишь потому, что все время принуждала себя к этому. Мальчику было так жалко ее, что он изо всех сил притворялся, что ему с ней весело.

Глава пятнадцатая

Первое, что сделал Кайджар, когда восставшие против Ипсиланти солдаты выбрали место для привала в тайге, так это выкинул сто серебряных монет с изображением царя всея Руси Николая II. Он не мог не принять денег, которые командующий полком выдал ему как вознаграждение за убитого тигра, но оставлять их у себя не хотел. «Амба», даже мертвая, принадлежала не ему, а лесным богам. Беда охотнику, если он возьмет эти деньги.

Блестящие кругляши рассыпались серебряным дождем, и несколько солдат кинулись подбирать их. Кайджар насмешливо спросил: «Зачем брать деньги? В тайге деньги не надо». Слова его, хоть и были чистой правдой, не охладили страстей, и трое солдат продолжали делить монеты, ссорясь и обвиняя друг друга в жадности.

И все же теперь, когда все узнали, что в тайге можно жить, как Игнат, можно найти себе женщину, солдаты мечтали не о деньгах… Почему исчез молодой солдат, рассказал им, естественно, сам Кайджар, но не сразу по возвращении, а попозже, после того как Ипсиланти вызвал по одному на доклад всех членов экспедиции: сначала капитана, потом Михаила, потом якутских охотников, затем остальных солдат, и в конце концов самого героя – Кайджара. И Кайджар явился к князю, снова спрятавшись за свое прежнее обличье, в котором всегда представал перед офицерами Преображенского полка. Это был опять исполнительный, но очень отсталый солдат, похожий на немого, который подходит для работ при кухне, но только очень простых, поскольку к обучению непригоден и выходить из своего варварского состояния не хочет, да и не может по скудости ума. С его языка не сорвалось ни единого членораздельного слова, он лишь неопределенно мычал, пока Ипсиланти не махнул на него рукой и не отослал его прочь.

Зато позже, за ужином, когда Кайджар и трое его соседей по палатке собрались вместе, он разговорился, но был задумчив и коверкал русские слова больше обычного: «Игната, не сама ушла, за женщиной ушла…» Сотрапезники слишком громко стучали ложками о котелки и, видно, не расслышали сказанного толком. Тогда Кайджару пришлось повторить фразу, а потом и рассказать, как он, углубившись в чащу, чтобы найти травы и острые камни для выделки шкуры «амбы», обнаружил примятую траву и сильный запах женщины; эта лесная жительница, похоже, и забрала их товарища. Никто не спрячется от Кайджара в тайге – ни человек, ни животное. Тут слушатели всполошились, да так, что Кайджар удивился: ну, ушел человек и ушел, не такое уж важное дело, он и рассказал-то об этом только потому, что хотел еще раз показать свое знание леса, свое мастерство охотника. Ему было совсем неважно, есть ли там, в тайге, человеческие существа или нет. Он ведь и прежде рассказывал, что в лесу есть женщины. Оживление сотрапезников было ему непонятно, и он отстраненно замолчал, уткнувшись в свою миску с кашей.

«Послушай-ка, Кайджар, неужто тебе и бабы не нравятся?» – смеясь, спросил Юрий и подмигнул товарищам. Кайджар не удостоил его вопрос вниманием, продолжая ножом выковыривать кусочки мяса из кости. Но позже, на обратном пути в палатку, он, ни на кого не глядя, рассказал, что две его женщины умерли во время родов там, в его селении на берегу большого озера, и теперь он ищет их в лесу. Все женщины, умирающие во время родов, превращаются в лосих и продолжают жить в тайге. Он искал Йелу и Матшу, двух своих жен. После этого рассказа друзья посмотрели на него по-новому, увидели в этом существе, лишенном, как казалось, пола и возраста, другого человека, и не стали задавать вопроса, который был готов сорваться у них с языка: сколько ему лет. Кайджар сам заговорил об этом, словно прочитал их мысли: «Я видел весну шесть по десять раз, и зиму – шесть по десять раз. Но еще раньше Кайджар был волком, и женщиной, а еще раньше – рыбой». Кайджар прищурился так, что от глаз остались только две тонюсенькие щелки, какие бывают у тех, кто после долгого заточения в темноте выходит на белый свет.

Известие об уходе Игната мгновенно разнеслось по его роте, а потом и по всем другим. Семена упали на благодатную почву. Эти молодые люди будто только и ждали истории об Игнате и девушке из лесного племени, чтобы порвать последние узы присяги, связывающие их с полком. За несколько дней возник и разросся круг заговорщиков, мечтающих о побеге, было решено, кто и за что отвечает, солдат разбили на группы, установили дежурство по охране. И если бы два поваренка с кухни третьего батальона не боялись Кайджара больше, чем Ипсиланти, и не донесли бы о побеге командиру, заговорщики привели бы свой план в исполнение.

Теперь их командиром, правда несколько необычным, стал Кайджар, хотя он и не принимал на себя обязанности командовать. Но именно от него, от того, как он рассказывал о животных и растениях, о событиях своей жизни, будто они произошли с кем-то совсем другим, о приключениях, которые он извлекал из своей бездонной памяти, исходила сила, которая и нужна была солдатам, лишившимся привычных ориентиров. Вся жизнь его прошла так, будто не было ни истории, ни государства, ни знамени, ни царя, а были лишь законы тайги, ее богов. В глазах последовавших за ним этот незаметный таежный человечек обладал мощью и властью не меньшей, чем аристократ Ипсиланти. Они были одного возраста, «шесть по десять весен», только Кайджар родился в хижине, а Ипсиланти был сыном греческой маркизы и родился в Париже, в последние годы правления Наполеона III. То, что история Российской империи и мировая война затянули в свой водоворот маленького азиатского охотника, забросили его в самый прославленный царский полк, не могло быть простым стечением обстоятельств, должно было иметь какую-то цель, какой-то смысл.

За первые дни, проведенные в тайге, солдаты, выученные охоте Кайджаром, сумели поймать столько дичи, что можно было не заботиться о пище еще много недель. Но Кайджара беспокоила не еда: уже сейчас, в июле, он думал о том, как подготовиться к зимовке. Он хорошо знал, как безжалостна сибирская стужа, как глубок летаргический сон животных, как непробиваема корка льда на всех реках и ручьях, как безмолвны и неподвижны деревья, как непоправимо останавливается здесь жизнь. Кайджар не участвовал в беспокойных разговорах молодых, которые пришли сюда с надеждой найти-таки таежное селение, где женщины живут в хижинах отдельно от мужчин, как сам он им рассказывал.

Кайджар начал строить домики, похожие на избы, которые позволили бы укрыться от мороза и пережить зиму, но солдаты, за редким исключением, отказывались от работы, они находили вкус только в охоте – она давала им чувство свободы. Они пускались в экспедиции все более дальние и трудные, надеясь в скитаниях по лесу встретить свою подругу, как это удалось Игнату, поэтому старались уходить по одному. Приготовления к зимовке почти не двигались вперед, и Кайджар с горечью понимал, что скоро над этими молодыми ребятами нависнет опасность пострашнее тигра. Мысли о женщинах ослепили их совершенно, это «амба» мстила за удачную охоту Кайджара, призвав его товарищей в тайгу, спутав их мысли и запалив огонь плоти, который мог погубить их.

Так и случилось. Все чаще кто-нибудь не возвращался с охоты. Полковник Гудериан, который еще сохранял меж ними авторитет прежней власти, каждый вечер делал перекличку, и список его становился все короче. Оставшиеся с завистью думали, что те, кто не вернулся, нашли уже себе женщин, там, в лесу. Никто не верил, что исчезнувшие товарищи могли стать добычей медведя или волчьей стаи, хотя о такой опасности их часто предупреждал Кайджар.

Солдаты думали, что для тех, кто не вернулся, уже сбылся наяву сон любви, дабы увести их еще дальше от реальности, которой они жили еще неделю назад. Та м, в тайге, окончательно растворились последние воспоминания о войне и долге, о товарищах, в глазах которых, как в зеркале, можно было увидеть самого себя и вздрогнуть от того, что ты – дезертир и изменник. Постоянные исчезновения товарищей только возбуждали оставшихся, подталкивали к немедленным поискам своей судьбы, вместо того чтобы предупредить об опасностях. Они рвались найти свою женщину, скорее, скорее, до прихода холодов, до начала ужасной сибирской зимы, которая застанет их здесь уже во второй раз.

Кайджар отказывался спасать солдат. Сначала он пытался протестовать против их отлучек, но в ответ получил лишь злобу и презрение. И Кайджар успокоился, продолжая подготовку к зиме почти в одиночку, не вмешиваясь больше в жизнь этих людей, устремившихся к свободе каждый своей дорогой, которая уже была предопределена судьбой, той самой, что призвала на Урал птиц, так удививших Ипсиланти и его солдат несколько недель назад. Кайджар уже принял решение, он знал, что останется в одиночестве и у него хватит времени подумать о бесполезности своих усилий и о своей мудрости. Судьба призывала и его к иным формам страдания и безумства, туда, где другим пришлось бы еще понять собственную судьбу, вложенную в человеческую или животную форму, судьбу гораздо более древнюю, чем они сами, узники Бога каждый в своей келье.

Среди тех, кто покинул Ипсиланти, был и Михаил. Когда Ипсиланти заставил солдат выбирать, остаться с ним или уйти в тайгу, он одним из первых вышел из строя и направился к площадке, предназначенной для восставших против порядка. Он еще долго передразнивал потом речь полковника, вызывая бурные взрывы смеха у приятелей: «Со-о-олдаты! Закон природы меня приговорил, а вам придется отвечать перед зако-о-оном исто-о-ории!»

Одним из первых он запел песню, когда восставший отряд направился в тайгу, ту самую, о солдате и царе. Он не хотел, чтобы Ипсиланти и его лакеи подумали, что им страшно. Но в лесу Михаил внезапно переменился, отдалился от товарищей, не захотел участвовать в общем воодушевлении. В первый же день на берегу реки он нашел суконный шлем Игната, висевший на ветке, которая покачивалась так, будто ее привела в движение чья-то рука. С этого момента Михаил потерял покой.

Двумя днями позже, углубившись как можно дальше в тайгу, он обратил внимание на какой-то поблескивающий предмет, висящий на ветке, словно змея. Это был ремень Игната. Теперь Михаил первым исчезал по утрам из лагеря и последним туда возвращался, но в отличие от других никогда не приносил никакой добычи. С исцарапанным лицом, в изорванной одежде, пропотевшей рубахе, он имел вид не жалевшего себя охотника, но что же он делал там, в лесу? Кайджар присматривался к нему, пока тот точил стрелы вечером у костра, где собирались все оставшиеся, чтобы поужинать и поговорить. Он заметил мучительное беспокойство и замкнутость того, кто прежде ни минуты не проводил без шутки. Печать смерти лежала на лбу у этого парня.

Теперь Михаил везде стремился быть один. Если в тайге он натыкался на кого-нибудь из товарищей, он прятался и ждал, пока тот не исчезнет из вида. Он хотел найти Игната любой ценой, он должен был увидеться с другом, который был где-то рядом. Ему казалось, что их разделяла преграда такая тонкая, что нужно было сделать лишь малое усилие, чтобы она рассыпалась. Сколько времени прошло с тех пор, как они вместе шли на штурм, а потом маршировали по снегу… Он тосковал по наивной улыбке друга, по жалобным просьбам оставить его в покое, не выдавать друзьям его тайн, по привычке легко краснеть… Михаил вспоминал их остановку в Вахитино, как к Игнату подошла цыганка, неизвестно почему выбравшая из всех солдат именно его, и предложила погадать по руке. Она погладила Игната по щеке и сказала, что совсем скоро ему будет большая любовь…

Михаил искал друга каждый день. Разлука с Игнатом, рядом с которым были прожиты три года испытаний, тяготила его все больше, и он не задумывался о том, насколько опасными становятся его все более длительные отлучки из лагеря. Не обращал он внимания и на то, что круг товарищей, собиравшихся вокруг вечернего костра, все сужался, а список Гудериана все убывал.

Однажды утром Михаил снова отправился в странствие по тайге и через несколько часов остановился, чтобы передохнуть и поесть. Стояла жара. Казалось, адская мука духоты объединила и хищников, и их добычу, вечная схватка за выживание приостановилась: слишком жарко, чтобы убегать и преследовать. Было тихо, и в какой-то момент Михаилу среди бесчисленных шорохов леса послышался звук человеческого голоса, который ни с чем невозможно спутать: люди переговаривались на незнакомом языке. Михаил схватил лук и стрелы, забросал ветками рюкзак с припасами и буквально взлетел на самое высокое дерево из тех, которые были поблизости. Он взобрался на вершину и увидел то же бесконечное зеленое море, что так поразило Игната, испытал тот же восторг и нежелание спускаться на землю, возвращаться вниз. Но внизу, в небольшом просвете между стволами деревьев, виднелись хижины, выстроившиеся в ряд. Там были женщины, которые раскладывали на солнце семена для сушки. Видны были их волосы, руки, спины, а подальше, на другом конце селения, мужчины рубили топорами деревья, забивали большими молотками какие-то сваи. Зрение Михаила обострилось так, что он мгновенно обратил внимание на фигуру мужчины, вынырнувшую из одной из хижин. К нему приблизилась женщина. Мужчина обернулся и посмотрел вверх, прямо на дерево, где сидел Михаил, как будто был уверен, что увидит там кого-то. Это был Игнат. Михаил чувствовал, что Игнат видит его, и именно в этот момент послышался хруст сломавшейся ветки, и вокруг него на несколько восхитительных мгновений, пока он не упал на землю, закрутился водоворот цветов и звуков. Тело, которое принадлежало ему двадцать два года, лежало под деревом, а душа была уже далеко.

Именно в этот вечер Кайджар подбросил в воздух раскрашенный камень, на котором были обозначены четыре стороны света. Выпала синяя сторона; это означало юг. Значит, туда ему и путь лежит. На следующее утро его попытались искать, но безрезультатно: он исчез. Ничье сердце не заболело при этом известии, наоборот, все почувствовали себя еще свободнее. Теперь никто не мешал им взлететь и ринуться навстречу своему будущему.

Глава шестнадцатая

Николаю все труднее становилось оставаться наедине с самим собой. Слава Богу, в пяти небольших комнатках избежать одиночества было несложно. Прежде теснота угнетала, но теперь только присутствие близких спасало его от тревожной лихорадки. Он стал бояться зеркал, потому что в любом из них могло появиться отражение, видимое только ему одному, – мрачная и могучая фигура в черном.

Орел был лишь предупреждением, предвестником прихода кого-то другого. Николай так устал, что не находил больше сил противостоять темной силе, которую просто не замечал, когда был царем и власть принадлежала ему вся, без остатка. Иногда ему чудилось, что кошмар последних месяцев вот-вот исчезнет. Еще несколько минут – и придут белые и разбудят его, отгонят ужасный сон прочь. Просто Господь послал ему столь безумное и дурное видение, чтобы испытать веру своего помазанника. Каждый раз, проходя мимо зеркала, он быстро опускал глаза и все же успевал заметить где-то далеко-далеко присутствие фантома. Он снова видел бесконечную череду комнат в Царском Селе, зал, где каждое утро сидел он в кресле, а придворный парикмахер ухаживал за его бородой. Два огромных зеркала стояли одно напротив другого, поэтому, сидя перед одним, можно было видеть все, что отражалось в другом. Комнат становилось в два раза больше, и, видя себя самого в десятках отражений, уменьшавшихся до бесконечности, Николай испытывал тяжелое, гнетущее чувство.

– Нам больше незачем здесь оставаться. В добрый час, завтра мы покинем эти места.

Кто это сказал? Николай оглянулся, чтобы посмотреть, слышали ли чужой голос все остальные, но Демидова продолжала расставлять посуду, камердинер протирал стол, а Аликс читала молитвенник. И все же голос ему не почудился, он слышал его абсолютно явственно.

После обеда Николай через доктора испросил у Юровского позволения наколоть дров в саду. Он надеялся, что физическое напряжение отвлечет его от странных видений.

Как? Николай Романов хочет поработать? Что ж, топор и колода ему обеспечены!

Он пропустил мимо ушей замечание Юровского и тут же отправился в сад. Он рубил поленья несколько часов без перерыва – лишь бы не думать о зеркале и голосе Распутина.

Татьяна, самая замкнутая из дочерей, раньше других обратила внимание на необычное беспокойство отца, на его желание ни на минуту не оставаться одному и без дела. Сама она никогда не скучала наедине, она ценила одиночество и тишину и могла сидеть в одной и той же позе часами. Она любила Распутина больше матери и не могла простить отцу того, что он пощадил его убийц, Дмитрия и Феликса[25]. Втайне она порицала отца за это прощение еще сильнее, чем Аликс.

Она вовсе не собиралась умереть здесь, в Екатеринбурге, как ее простодушные сестры, она знала, с какой стороны ждать помощи. Распутин научил ее властвовать над вещами, научил превращать их друг в друга, но, пока он был жив, было много проще произносить заклинания, составлять необходимые формулы. Теперь, когда его не было рядом, ей придется собрать все свои силы, если она на самом деле хочет спастись и спасти семью. Она уже пробовала вызвать его, и он ответил ей оттуда, где нет уже ни живых, ни мертвых. Однажды он заговорил и с отцом. И с тех пор тот, бедняжка, не знал, чем заняться, чтобы не думать о знакомом голосе. Ей было жаль отца, царя, которого унизили до того, чтобы выпрашивать у мужиков разрешения открыть окно.

Однажды в Петербурге, три года назад, Распутин появился в ее комнате.

– Я давно знаю, Таня, что ты любишь меня. Ты много раз приходила ко мне во сне, чтобы сказать это. Не сосчитать, сколько раз я просыпался с желанием прийти к тебе, но мне не хватало смелости.

– Это с того дня, когда мы обедали вместе, когда умер дядя Алексей, а потом мы остались на минуту одни…

– Да, с того самого дня я вижу тебя во сне каждую ночь, мне чудится твой голос, без него я не могу уснуть. Мои зеркала знают об этом, они поют и смеются, когда поешь и смеешься ты, здесь, одна в своей комнате. Девочка моя, ты всегда стоишь перед моими глазами, в любое время я знаю, что ты делаешь, во что ты одета…

В последний год своей жизни Распутин научил Татьяну, как побеждать пространство и дух словом, она прочла каббалистические книги, научилась концентрировать в себе силы и находить такую интонацию, чтобы приказу подчинилась материя, реки пересохли, а горы сравнялись с землей.

Она полюбила Распутина за его страшную силу, для которой не было преград. Он предвидел свою гибель, но нисколько не страшился ее, только сожалел, что им мало придется быть вместе. Он умел пробираться в ее комнату, безошибочно ориентируясь в бесконечных галереях дворца, насчитывающего девятьсот помещений, и его ни разу никто не заметил. Ей стали безразличны и мать, и отец, и ее высокое положение: только он сам удерживал ее, отговаривал от побега, тысячу вариантов которого она успела придумать. Ей было девятнадцать лет, но ее воля, разбуженная чарами этого человека, была способна на любое безумство. Распутин любил в ней, царской дочери, эту мощь, которую ее род набирал веками, впитавшую в себя бесконечность российских просторов и силу ветра, свистящего над головами. Он погружался в нее глазами, как в бездну, которую даже его сверхъестественная сила не смогла бы наполнить. Татьяна и не знала, как сильно он боялся потерять ее. За несколько дней до своей смерти он заговорил с ней, и она навсегда запомнила его слова:

– Если я умру, всем вам грозит опасность. Не жить вам без моей силы, но ты, ты должна хорошенько затвердить, чему я учил тебя. Царь слаб и беспомощен, и тебе должно взять от моей силы и укрепиться в ней.

Она, сдерживая слезы, умоляла его не покидать ее.

– Дни царствования твоего отца сочтены. Ты уже поняла, что нет у него абсолютной власти. Но я здесь, я рядом с тобой, Таня. Я буду с тобой и потом, ты сможешь позвать меня, когда захочешь.

Когда ей и сестрам сообщили о смерти Распутина, она уже знала об этом, знала еще с ночи. Она смотрела на почти лишившуюся сознания мать и думала о короне отца, о двуглавом орле, у которого не оказалось достаточно силы, чтобы спасти единственного настоящего мужчину в империи. Ей подумалось, что Распутин просто устал от здешнего слишком узкого для него мира и поэтому ушел в другое измерение, туда, где сможет вздохнуть полной грудью, раскинуть длани так, чтобы ему никто не мешал.

Все эти долгие месяцы в неволе Татьяна то и дело прибегала к тому, чему научилась, но лишь для того, чтобы поговорить с ним. И только в Екатеринбурге к ней пришла мысль о том, что с помощью своей силы она должна разорвать кольцо, которое сжимается вокруг ее семьи. Время уже пришло, однако ей хотелось, чтобы ее отец в этом убедился сам, сам осознал, что ничего другого им не остается, и решился принять помощь Распутина.

Но в последнее время в этом доме стали происходить странности, которые смущали ее все больше. Казалось, что кто-то, остававшийся до этого момента в тени, готовится помешать ее решительному шагу и вводит в игру новые силы, которых она не знает и бороться с которыми не умеет. Птицы на крыше дома, затем орел, а потом, ночью, соловей и странные слова Алексея. Воздух над Ипатьевским домом был пропитан предощущением грозы, схватки между могучими и таинственными силами, тучи сгущались с каждым днем, потому отец и не мог найти себе места.

Ах, если бы только ее близкие знали, как страстно она хочет спасти их, если бы она умела объяснить им, что ее воля, воля Распутина, все еще может спасти их! Но ей приходилось сдерживаться и молчать, и не только потому, что она боялась растревожить их слишком сильно или преждевременно обнадежить. В отце, стоически колющем дрова, и в Алеше, который так спокойно переносил тяжкий приступ болезни, она чувствовала сопротивление – помощи ее покровителя они не хотели. Татьяне приходилось ждать подходящего момента.

Глава семнадцатая

Ипсиланти дал приказ завтра сниматься с лагеря и двигаться на Тобольск. И солдаты принялись закатывать пушки на повозки, собирать палатки, где хранилось оружие, располагались медсанчасть, штаб, кухня, укладывать вяленое мясо и прочие припасы, закатывать на телеги большие бочки с родниковой водой. Некоторые пытались избавиться от вшей. Кисло пахло топленым салом, шкурами, лошадиным навозом. Теперь в каждой палатке, где раньше располагалось по трое солдат, осталось только по одному. Мысли оставшихся часто возвращались к тем, кто ушел с Кайджаром, к тем, для кого возвращение домой стало невозможным. Стоило бы им только объявиться, как военный трибунал сослал бы их снова в Сибирь, в один из каторжных централов, где узники весь остаток жизни проводили в изнурительном труде. Теперь их вечным жребием была дикая жизнь в тайге, безжалостный людской суд, суровая зима и таежные опасности. Тот же, кто остался верен присяге, сохранил хотя бы надежду в один прекрасный день, когда закончится война и этот поход, вернуться домой и увидеть жену, мать, детей.

Проклятый Кайджар, это он подбил их товарищей на побег, это он приговорил их к такой жизни! Ипсиланти должен был расстрелять хитрого азиата, который давно хотел сманить их за собой в лес, а вместо этого князь поддался охотничьей эйфории и даже подарил мерзавцу сто серебряных рублей в награду за убитого тигра. Те, кто остался с полком, были большей частью значительно старше покинувших лагерь, поэтому их не взволновали слухи о жительницах таежного селения, а история Игната вообще дошла до них только слабым эхом. Да и сам Кайджар не был для них значительной фигурой. Они едва помнили этого маленького кривоногого человечка, который взялся обучать солдат охоте и организовал экспедицию для поимки тигра, они помнили лишь, что он плохо говорил по-русски и предпочитал объясняться телодвижениями, как животное.

Они устали от азиатских странностей, им уже невмоготу было оставаться здесь, в этом мире, таком жестоком и непохожем на тот, к которому они привыкли. Они мечтали о родном доме, об уютной печке, о разговорах долгими зимними вечерами у огонька, когда в кладовке достаточно запасов и можно спокойно ждать весны. В деревнях их дожидались поля, каждое лето рожавшие столько зерна, что человеческие руки с трудом могли обмолотить всю эту золотую реку, вскормленную благословленной Богом землей. Они хотели домой несмотря, на то, что там их ждала холопская зависимость от хозяев – графов, князей, важных господ, вроде Ипсиланти и Хабалова, – которые иногда наезжали посмотреть на обмолот, поднося по чарке водки старосте и крестьянам, чтобы потом забрать в свои хранилища большую часть божественной благодати – зерна. Но даже после этого самим работникам оставалось достаточно, чтобы заплатить налоги и не умереть с голоду.

Как, бывало, возвращались они домой с ярмарки и выкладывали деньги за зерно на стол прямо перед носом жены! Это значило, что семья может спокойно жить целый год. «Если снова не начнется война, и тебя не заберут в солдаты, как твоего отца тридцать лет назад, как твоего брата», – отвечали им обычно женщины. Это была самая страшная угроза в их тяжелой, но спокойной и налаженной жизни – война. Она отрывала мужчин от дома, уносила в неизвестные края, заставляла стрелять и убивать незнакомых и непонятно в чем провинившихся людей.

Наконец-то Ипсиланти дал приказ отправляться, и на этот раз они на самом деле вернутся домой, говорили они сами себе, начищая ремни и сапоги, смазывая затворы ружей. Может быть, и к лучшему, что остались в полку только те, кто верен царю, кто не забивал голову странными идеями и мечтал лишь о том, как вернуться в родную деревню. Им казалось, что будет легче добраться до привычного мира, если рядом не будет тех, кто думает иначе. И чем больше размышляли они о том, что случилось с Преображенским полком, тем большей заслугой казалось им собственное их желание вернуться, тем тяжелее становилась вина тех, кто сделал иной выбор. Об ушедших из полка вспоминалось почему-то только плохое, хотя те, ушедшие, всегда были просто горячими головами, не хотели подчиняться приказам, не считали жертвы необходимостью, а тяжкий солдатский труд – первейшим своим долгом.

Тобольск казался преображенцам настолько близким, что они сетовали на тяжесть подвод с провизией. Им в дороге не успеть съесть и малой части заготовленных припасов. Что ж, придется раздать кое-что городским жителям, задобрить тех, кто примет их на постой, пригласит в дом, терпеливо выслушает невероятную историю их похода. О, им было о чем порассказать! Преображенскому довелось пережить то, чем не мог бы похвастаться ни один царский полк. Они до конца остались его частью, они не восстали против Ипсиланти, не изменили присяге. Они уже казались себе немного героями, достойными восхищенных девичьих взглядов и должного почета. Должно быть, тобольский губернатор, давным-давно получивший телеграфное сообщение из Вахитино о том, что Преображенский идет маршем на подмогу царю, уже заждался их, приготовил квартиры.

Царь! Они почти не осмеливались надеяться, что сам царь все еще может быть там, после стольких потерянных ими в дороге месяцев. Это было бы слишком – обнаружить, что он все еще в То больске! Эх, вот бы выстроиться перед ним и показать, как они любят его. Два года поисков – немалый срок. Добрая половина полка не выдержала, а они ничего, добрались!

Отец наш, царь-батюшка, в Тобольске… Если бы это было правдой! Прошло уже слишком много времени с того дня, когда они узнали по телеграфу, что он там и призывает к себе верные ему войска. Что же случилось в далеком Петрограде? Наверняка какой-то бунт, один из тех, которые царю так быстро удавалось подавлять.

Офицеры тоже готовились к тому, чтобы войти в Тобольск, но мысли их были много путанее. Эти люди ни на минуту не могли забыть того, что сказал им Ипсиланти в кабинете городского головы Вахитино, ту жестокую правду, о которой никто из них не обмолвился своим солдатам ни словом.

В последнюю ночь перед маршем в лагере было решено лечь пораньше, чтобы выспаться и накопить сил перед дорогой. Многим долго не удавалось уснуть: из тайги слышались крики ночных зверей и птиц. Если днем обитатели леса были для солдат только охотничьей добычей, которую надо выследить и убить, то ночью они превращались в таинственных и недосягаемых лесных духов. А что если ночью в лагере снова появится тигр, Кайджара-то больше нет с ними? Что теперь делают их товарищи, ушедшие в лес? «Завтра мы уйдем отсюда и больше никогда не услышим ночного таежного шороха, – думали они, – и навсегда потеряем следы наших бывших друзей».

Князь Ипсиланти тоже прислушивался к ночным звукам и думал о том, что эта ночь – последняя. Он не хотел больше слышать ночных концертов и не расстраивался из-за тех, кто ушел в лес, наоборот, он предпочел бы никогда больше о них не слышать. Он был совершенно спокоен и быстро уснул.

Ему приснилось, что он снова в Крыму, в Ливадии, со всей императорской фамилией – царем, царицей, царевичем, великими княжнами Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией. Только сам он был пожилым английским археологом, который прибыл в Крым на раскопки руин античного города. Царская семья приехала, чтобы посмотреть, как идут работы, и тут его подручные отыскали статую, лишенную кистей рук, мраморную фигуру, погруженную в вечный сон.

– Она находилась в земле две тысячи лет, – пояснил он царю, который изъявил желание остаться и посмотреть, как ее очистят от земли.

Наконец, показались колени, складки тоги, ступни.

– Это император, ваше величество, римский император, кажется, Тр аян, – снова пояснил он царю, а Николай II пробормотал:

– И он тоже…

– Но вот что любопытно, – добавил Ипсиланти, пока подручные тонкими кисточками смахивали с мраморного императора комочки земли, – и вы, ваше величество, сами можете убедиться в этом – левое колено торчит из пеплума весьма необычно, и левое плечо ниже правого…

– Значит, он был хром?

– Mon pere, хромым был император Клавдий, – робко вмешалась великая княжна Ольга.

– Та к и есть, ваше высочество, – сказал Ипсиланти. – Это именно он, Клавдий… Не слишком значительный исторический персонаж: довольно слабый политик, из-за мягкого характера не способный управлять людьми. Очень странно, что в провинции оказалась такая красивая мраморная статуя, и такая большая – три метра высотой… Но ошибиться невозможно, именно Клавдий был хром.

Николай II очень внимательно рассматривал статую правителя с мягким характером, неподходящим для управления империей, огромной, как мир; его взгляд замирал на выступающем из складок колене и плече, на физических увечьях, которые так плохо сочетались с могуществом власти. Странно, но теперь только они и указывали на того, кто был их носителем.

– Зато лицо очень красиво, в нем есть и гордость, и величие, – заметил задумчиво царь.

– Это не имеет большого значения, ваше величество. У римлян была привычка заменять на статуях голову одного императора головой другого, пришедшего ему на смену. Эта голова вполне могла принадлежать Траяну, – объяснил Ипсиланти и увидел, что Николай II улыбается:

– Она тоже вышла несколько красивее, чем была в действительности, и должна остаться такой на века… Ах, никто не узнает, кем же мы были на самом деле…

В этом месте контуры фигур царя, царицы, царевича, великих княжон Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии задрожали и стали расплываться, пока совсем не исчезли, и князь Ипсиланти вернулся в свои обычные сны командующего полком.

Глава восемнадцатая

Уже несколько дней стояла жара, и Аликс чувствовала такую слабость, что временами не могла подняться на ноги. Когда наступал час выходить в сад, приходили караульные и вместе со стулом выносили ее на крыльцо. Аликс не любила печальную подконвойную процедуру прогулки, и теперь болезнь давала ей законный повод избежать ежедневного семейного позора. Существовало только одно место в мире, куда в такие моменты ей страстно хотелось вернуться, существовал только один человек, которого ей хотелось увидеть, – ее нянька Катарина.

Около Дармштадта князья Гессенские имели большое поместье, где и выросла Алиса под присмотром Катарины, лучшей травницы тех мест, которая знала все целебные свойства растений и лечила людей, не требуя платы, довольствуясь только благодарностью за исцеление.

Совсем молоденькой осталась она вдовой, ее сын Генрих умер семи месяцев от роду от тифозной лихорадки, ненадолго пережив отца. Именно в тот злосчастный год родилась Алиса, и Катарину выбрали ей в кормилицы. Мать девочки, одна из дочерей королевы Виктории, чуть не умерла во время тяжелых родов и некоторое время отказывалась даже смотреть на новорожденную, причинившую ей столько страданий. Катарина обожала малышку всем сердцем, отдавая ей любовь, предназначенную умершему сыночку. Шли годы. Когда Алисе исполнилось шесть лет, мать ее умерла, оставив девочку сиротой; с тех пор привязанность к кормилице станет для Алисы единственной радостью детских лет.

Катарина и Алиса часто ходили вместе в лес рядом с поместьем, собирали лечебные травы, которые помогали при обычных крестьянских хворях. Собирали они и редкие травы, полные тайных сил, которые излечивали страшные болезни. Пока в их краях таких не случалось, но, кто знает, придет день и… От няньки девочка узнала, как призрачна граница между лекарством и ядом, все зависело только от дозы. Оказалось, что самые волшебно-нежные венчики могли прятать в себе страшную силу, убивающую еще до того, как срезанный цветок успеет завянуть, а скромные, незаметные травки могли будить в умирающем теле могучую волю к жизни.

Девочка быстро поняла, что внешность предметов обманчива, что по ней нельзя судить об их сути, – редко кому она открывается с легкостью и немедленно. Нянька казалась Алисе единственным человеком, который умел защитить ее от страха перед враждебностью мира, – он преследовал девочку с самого рождения и накатывал всегда приступами, неожиданно.

Когда Алиса подросла еще, она все чаще стала вместе с семьей уезжать из Дармштадта. Нянька никогда не спрашивала ее по возвращении о том, где она побывала и какие чудеса видела в дальних странах. Вместо этого Катарина тут же показывала, какие новые травы ей удалось собрать, будто бы и не было долгих дней разлуки, будто бы только вчера они расстались. Ей обязана была Алиса глубокой любовью к земле, пониманием того, что земля – это и мать, и могила; из ее лона происходили и жизнь, и смерть, и восхитительное разнообразие трав и цветов, которые мирно уживались на крохотной полянке, не мешая друг другу и сохраняя свойства своих соков, таких разных, целебных и вредоносных. В нескольких сантиметрах от смертельно ядовитой травы поднимал к солнцу свой бутон цветок, отвар из которого заставлял кровь с новой силой бежать по жилам. Жизнь и смерть находились рядом, на одной и той же поляне.

Алисе очень хотелось иметь такой же острый, как у кормилицы, взгляд, чтобы различать, в каких растениях бегут ядовитые, а в каких – целебные подземные соки. Катарина много раз говорила ей, что нужно искать не только лекарства от обычных деревенских болезней: подагры, простуды, ревматизма, бронхита и дизентерии; мир велик, и трав в нем столько же, сколько и болезней. Алиса хоть и не знала наверное, но догадывалась, что среди тех трав, которые им удалось собрать и насушить, было несколько очень редких и ценных. Ей было жаль, что им не находится применения в дармштадтском поместье, тогда как где-то страдает от боли человек, которому ее травки помогли бы в одну минуту.

Когда Алиса, будущая царица Александра Феодоровна, отправлялась двадцать шесть лет назад из Гессена в Россию, среди ее бесчисленных сундуков и чемоданов была и большая корзина, заполненная мешочками с высушенными травами. На мешочки Катарина пришила этикетки и на каждой из них своим четким, крупным почерком надписала название и свойства растения, которое могло бы когда-нибудь пригодиться ее любимой девочке. Кроме этого, в мешочек ярко-желтого цвета она положила смесь из трех или четырех трав, обладавших могущественной силой, которую ни ей, ни ее бабке ни разу не пришлось проверить на деле. Надпись на мешочке гласила, что применять смесь нужно только в крайнем случае, когда иного выхода нет. Кормилица советовала вспоминать об этих страшных сухих веточках лишь тогда, когда болезнь непобедима.

– Запомни, нам известно совсем немного болезней, а земля знает все, и в ней есть исцеление от каждой.

Сейчас, в июльский полдень, на крыльце Ипатьевского дома, Аликс держала в руках этот мешочек и ее пальцы дрожали. Аликс вспоминала свою Катарину: будь она здесь (кто знает, жива ли она еще, последние известия о ней дошли до Петербурга несколько лет назад), она бы посоветовала, что делать. Аликс думала о болезни Алеши, о Распутине, которого не было рядом, о Николае, который все больше от нее отдалялся. Что она могла сделать для своего сына? Теперь никакие лекарства не помогут ему встать, почувствовать свои ноги, ее мальчику приходится слишком сильно страдать. Может, это и есть тот самый случай, чтобы воспользоваться травами Катерины? Теперь Аликс понимала, какие неизвестные и неизлечимые болезни имела в виду кормилица: спокойное отчаяние Николая, бред Алешеньки, способного предсказывать будущее, томительное ожидание преданных царю войск, которые если и придут, то придут слишком поздно. Значит, настал момент, когда последнее лекарство Катарины нужно всем ее близким, всей семье… Аликс дрожала, сжимая в руках мешочек и растерянно глядя на дочерей, то на одну, то на другую. Потом она подняла голову и посмотрела вверх, на окна комнаты, где лежал сын.

Из-за реки то и дело доносились звуки артиллерийской канонады, вызывавшие волны неприязни во взглядах конвойных солдат. Аликс с радостью пожертвовала бы собой для детей, выпила бы сама настой, если бы это только могло им помочь. Эти травы были даром женщины, которая любила ее, как дочь, тогда как родная мать не хотела даже видеть, а значит, они не могли причинить ей зла. Аликс уже знала, какое последнее лекарство попросила бы она у Катарины. Наверное, его и вложила в корзинку нянька перед тем, как юная принцесса отправилась править Россией, ужасной страной, где добро может быть только абсолютным, как и зло, поскольку является благодатью, доступной только царям. Только цари могут выбрать смерть как последнее лекарство, если нет иного выхода, поэтому они и носили когда-то на пальце кольцо с ядом.

«Ваше величество, царевич просит вас подняться к нему», – сказала ей Демидова. От неожиданности Аликс выронила из рук мешочек. Камеристка тут же наклонилась, но Аликс опередила ее, попыталась вырвать Катаринин подарок у нее из рук. Ветхая ткань от такого резкого и неосторожного обращения рассыпалась в прах. Наружу выпало то, что она так долго хранила: маленькое облачко трухи, которую не смогли бы собрать даже тонкие пальцы царицы. Аликс не хотела верить своим глазам: в драгоценном Катаринином мешочке была только пыль – все истлело, превратилось в ничто за двадцать три года ее брака.

Камеристка никак не могла успокоиться из-за того, что порвала мешочек, наполненный странной пылью, неизвестно почему настолько дорогой ее госпоже. «Наверное, это воспоминание о ком-нибудь очень близком или святые мощи. Там одна труха, и больше ничего нет…» – размышляла она. Медленным шагом Демидова стала подниматься вверх по лестнице вслед за двумя солдатами, которые несли кресло царицы.

Алеша ждал мать с нетерпением.

– Доктор, пожалуйста, оставьте нас одних!

Врач вышел.

– Мамочка, не надо бояться! Почему ты хочешь оставить меня?

Услышав эти слова, Аликс закрыла глаза, пытаясь собраться с силами; она по-настоящему боялась пророческого дара Алеши.

– Алеша, почему ты так говоришь?

– Потому что ты подумала уйти первой, мама…

На комнату обрушилась глубокая тишина. Около окошка слышался шум хлопающих крыльев. Алексей посмотрел в окно таким взглядом, будто был далеко-далеко отсюда, и ему больше нечего было сказать своей матери. Аликс вызвала доктора и Демидову, оставив на них сына. Ей было так стыдно, как никогда прежде в своей жизни. Он смотрел на нее, как на мать не смотрят. Она должна была поговорить о нем с Николаем, если не хотела сойти с ума. Сын упрекнул ее в том, что она хотела смерти, он прочитал ее мысли, ей было нестерпимо стыдно.

Николай узнал о беспокойстве жены несколько позже. Тр упп пришел к нему, чтобы позвать в дом, как раз тогда, когда он позволил себе маленькую передышку и присел рядом с поленницей. Камердинер нашел царя сидящим на колоде, с взглядом, потерянным где-то среди дорожек сада, и в почтительном ожидании замер в двух шагах от него.

Николай слушал, как плещутся волны Исети, которая была совсем рядом: в нескольких метрах от дома крутой спуск – и вот уже вода. Но видел он реку лишь один раз, когда они приехали из Тобольска. Потом он только слышал ее, он учился слушать ее музыку день за днем, и особенно старательно – после того, как вокруг сада возвели забор. Исеть пела с каждым днем все громче, во всяком случае, так ему казалось. Его это отвлекало, сбивало с рабочего ритма, он уже не помнил, сколько раз бросал полено и останавливался, как вкопанный, с топором в руке.

Воды реки бежали так же торопливо, как торопливо жил он сам до недавнего времени, уверенный в себе, но ограниченный давно определенными «берегами», освобожденный от выбора и верный своей судьбе, которая несла его по жизни, часто не считаясь с его собственными желаниями. Бесконечный простор морских волн, куда вливались воды речные, никогда не понял бы радости в чувстве границы, предела течению справа и слева, не понял бы счастья от сознания справедливости жертвы, которое знали все речные потоки, заключенные в русло. Это ограничение, это позволение продолжить свой путь, которое они получали от матери-земли, эти изгибы и пороги, это постепенное замедление течения, этот отказ от спешки были полны самой глубокой любви к жизни. Реки, как и цари, никогда не возносились над земными беспокойствами и тревогами, они считались с ними и зависели от них.

Николай вспомнил день коронации, когда он вместе с Аликс должен был проехать по всей столице, побывать на множестве площадей, где собрался народ со всей страны. Силу и необходимость ограничений он осознал много позже, а тогда, в день коронации, он понял только, что больше уже не является человеком по имени Николай Романов, теперь он – поток, зажатый между двумя берегами, он больше не имеет права на что-то личное точно так же, как река не может отклониться от своего русла, призываемая морем и обнимаемая землей. Но после прихода к власти Николай понял и то, что не может в мире быть большей свободы, чем свобода монарха. Он понял, что полюбить свободу по-настоящему можно, лишь отказываясь от нее. Его народ, который много лет жил в принуждении, в покорности обстоятельствам, теперь хотел воли, хотел открытого моря, безбрежности. Он не собирался больше ждать, пока кто-то избранный осуществит его мечты, нетерпение прорвало веками выстроенные дамбы, и теперь вся мощь российской власти разлилась морем по бескрайним землям.

Разлиться-то разлилась, да только уровень воды был низковат, впрочем, никто и не обманывал себя: от паводковых разливов вряд ли можно требовать морской глубины. В этих водах не проплывет ни один корабль, в этом Николай был уверен. Однажды и революции придется собрать все воды в одно русло, и течение снова понесет их к морю. Он, царь, недавнее живое воплощение власти, знал, что цепи есть и у свободы, знал, сколько насилия нужно, чтобы претворить в жизнь любой абсолютно справедливый закон. Не существовало ни одного акта власти, который не наступал бы кому-нибудь на горло, и сама свобода тоже подчинялась железным правилам.

Николай услышал, что где-то по соседству плачет ребенок. «Этот малыш никогда не сможет объяснить матери, почему он плачет, а мать тоже никогда не узнает, почему всхлипывает ее сын. И все же он продолжает плакать, а она – мучить себя вопросом, откуда эти слезы», – говорил себе Николай. Плач вернул его к реальности, и он наконец заметил терпеливого Труппа.

– Что там, говори, – Николай уже видел, что приближаются надзиратели: время, отпущенное на прогулку, закончилось.

Он уже поднимался по лестнице, а пение реки все еще было слышно. Он прошел в кухню и открыл кран, чтобы напиться. Он пропустил воду, чтобы она стала прохладнее, еще прохладнее, и никак не мог решиться пить, думая о том, какой замечательно прохладной будет вода, если подождать еще немного. Та к он и стоял бы с пустым стаканом в руке целую вечность… Ему казалось, что он помогает реке, которую не видит.

Аликс, наконец, задремала, и Демидова, совершенно расстроенная, рассказала царю, что во всем виновата только она сама: по неосторожности порвала мешочек, который был так дорог царице. Николай, чтобы не будить жену, решил почитать. Но строчки пробегали перед глазами, не оставляя в голове никакого следа, потому что за спиной он чувствовал леденящее присутствие зеркала: откуда-то из бесконечной дали к нему приближался гость. Свет внезапно убавили, предгрозовые серые тучи вплыли через окно в комнату. Как резко все переменилось!

Птицы примолкли перед грозой. Потом, резко и неожиданно, на дом обрушился первый шквал ливня, такой сильный, что, казалось, сама Исеть изменила течение и ринулась на них с неба. Ставни захлопали от ветра, двери распахнуло сильным сквозняком. Аликс проснулась и, не понимая, что происходит, стала звать на помощь; Алексей молча наблюдал за матерью со своей кровати; Татьяна следила за отцом через зеркало, тот оглянулся и встретился с ней взглядом – и все это в одну секунду.

В наступившей темноте почти ничего не было видно, и все же у самого горизонта солнечные лучи прорывались сквозь тучи, но свет их был смазан, размыт дождем. Николаю казалось, что он никогда прежде не видел столь странного неба. Похоже, всю свою мощь гроза обрушила именно на Ипатьевский дом, а сотней метров подальше от него туч как не бывало. Из всех обитателей дома только Татьяна оставалась невозмутимой, будто ничего и не произошло, и в десятый раз перечитывала письмо своей подруги Анны Татищевой, которое получила еще в Тобольске. Николай даже приблизительно не мог бы сказать, сколько времени прошло с того момента, как разразилась гроза. Закончилась она так же неожиданно, как и началась, будто природа решила поиграть с ними. Аликс, похоже, забыла о своем нервическом приступе.

Вечером, прежде чем приступить к ужину, Николай перекрестил всех родных и домочадцев, и тут же дождь обрушился на дом с новой силой. Все начали есть в молчании, то и дело беспокойно поглядывая на окна, залитые потоками воды, подсвеченными кровавыми бликами молний.

– Что это за странный дождь, папа?

– Просто сильная гроза, летом они бывают, Алеша, хотя таких коротких и внезапных мне прежде видеть не случалось. Наверное, для этих мест, для этого климата все в порядке вещей.

– Небо протекло над нами, это Татьяна украла у него воду. Николай ничего не ответил и посмотрел на жену, изумленную и растерянную. Сам он, казалось, все понял.

Ночью он долго не мог заснуть. Цикады пели, как и накануне, а воздух был таким теплым и прозрачным, что жуткая вечерняя гроза, казалось, просто всем приснилась. Высоко в небе повис полумесяц луны, такой неправдоподобно совершенной, идеально правильной формы, будто был нарисован Анастасией к одной из любимых Алешиных сказок. Снова запел соловей. Сегодня он пел совсем по-другому, его песнь была много жалобнее, в конце каждой трели звучала высокая дрожащая нота с какой-то вопросительной интонацией, молчание после которой казалось ожиданием ответа. Николай понимал, что должен слушать, но что-то отвлекало его, что-то связанное с рекой, с кузнечиками, с ночными мотыльками, с луной в небе. Жизнь звала его, было так сложно преодолеть отчаяние от необходимости прощания с нею, жизнь все еще была прекрасна, даже за высоким забором Ипатьевского дома. Но было стыдно не выслушать того, что хотел рассказать ему соловей, такой замечательный певец.

– У меня нет больше ни времени, ни сил, чтобы искать спасения, я больше не могу слушать тебя! – И Николай посмотрел на свое кольцо с сапфиром, отражающее холодное сияние луны. Это было кольцо его отца, оно сидело на пальце так прочно, что снять его было невозможно.

– Дослушай, я перелетел через всю Сибирь, чтобы попасть к тебе, не будем терять времени, – молил соловей. – Ты должен остерегаться того, кто находится здесь, будь осторожен, послушай меня, Николай, послушай, – настаивал жалобный голос.

Вдали за садом Исеть замедлила свой бег, попридержала течение, чтобы не помешать соловью рассказывать царю то, что он должен был рассказать. Юровский спал в своей комнате на первом этаже после вечернего заседания Совета в гостинице «Америка». Дыра в небе, через которую сегодня полилась вода, должна быть заделана, и найдется множество способов навести порядок. Теперь об этом позаботится он, раз сама история оставила белое пятно в судьбе Романовых телеграммой из Москвы Уральскому Совету. В кармане Юровского еще лежали те листки, на которых большевики написали имена одиннадцати узников Ипатьевского дома, чтобы проголосовать за смертный приговор. Их жалость сохранила жизнь только одному человеку – юному поваренку Харитонова, Леониду.

Белые наступали на город с такой же неторопливостью, с какой приближался гость в зеркале. Наверное, они доберутся сюда слишком поздно, и Николай вместе с рекой успеет наконец выйти в открытое море. Наконец-то он понял, что нужно делать. Прочь все сомнения! Он пристально посмотрел в зеркало; ему стоило отчаянных усилий не опустить глаза, выдержать борьбу с темными силами зазеркалья.

То гда в зеркале появился Он, глаза его сохраняли то же выражение, с которым встретили смерть в Юсуповском дворце в Петрограде.

– Уходи, дай нам умереть спокойно.

– Без моей помощи вы не сможете спастись.

– Уходи и оставь в покое мою дочь, ты нам не нужен!

– Я могу погубить твоих врагов, ты – царь, разве тебе не нужна победа? – лицо Распутина подрагивало в чахнущем свете единственного огонька. – Я дам тебе власть над временем, ты сможешь вернуться в тот год своего царствования, который тебе больше по душе, либо к твоему отцу, можешь позвать его на помощь вместе с твоими братьями и всеми твоими войсками, подумай как следует…

И Николай увидел в зеркале своих братьев: сначала бледное и безжизненное лицо Георгия, потом упавшего на землю Михаила, после узнал отца, его руки, протянутые к нему с мольбой освободить их всех из вечности. Он ударил кулаком по зеркалу. Дом дрогнул, залаял Алешин спаниель, но никто не проснулся.

Дрожащий, взмокший от пота, он повесил упавшее зеркало на место. Удивительно, но только одна трещина прорезала серебристую поверхность. Николай увидел свое отражение таким, каким не видел его прежде, – в целом хороводе лиц: Матильда, Аликс, Елизавета, мать, толпа перед Зимним дворцом… Затем он увидел – и это было мучительнее всего – потерянных в бесконечном марше по Сибири солдат, с потрепанными имперскими флагами, услышал последнюю команду полковника, которую уносит ветром, прежде чем тот падает с коня, пораженный пулей. Кто этот человек? Слегка вытянутое лицо, жесткие глаза были ему знакомы, где-то он их уже видел, а последний возглас офицера все звучал в ушах, как бесполезное уже предупреждение…

Глава девятнадцатая

Бродячая цирковая труппа, приехавшая в Тобольск за несколько дней до праздника покровителя города cв. Алексия, который отмечался 17 июля народными гуляньями, сразу же почувствовала, как сильно переменился город за прошедший год. Труппа прибыла на высоких повозках, в которых хранились их чудесные орудия, каждый год обновляемые и тем не менее всегда те же самые. Первую ночь провели они по обыкновению около Свято-Андреевского монастыря, где сестра Владимира была пострижена в монахини. Кривой на один глаз, с черными прямыми волосами, собранными в конский хвост, с тяжелой золотой бляхой на глазу, Владимир всегда заставлял своих артистов благословлять в монастыре весь волшебный реквизит труппы: машину для извлечения громовых ударов, механизм, пускавший дождевые струи на первые ряды зрителей, маски, кривые зеркала, способные исказить реальность так, что человек в них не отражался, взрывчатые смеси, сосуды со смесями наркотического действия, фильтры, эликсиры.

Со всем этим добром благословлялась и Надя, карлица-татарка, которая не переставала говорить во сне вот уже четыреста двадцать восемь дней и столько же ночей. Именно Надя уловила и назвала то, что неопределенной угрозой висело в воздухе. Она почувствовала это сразу же, еще до того, как народ, собравшийся на площади, начал шикать и освистывать неудавшийся иллюзионистский трюк французского мага Атанора – потрясающую воображение вспышку пламени над городом, которая должна была посеять страшную панику, а потом в три секунды исчезнуть, оставив в воздухе нежный запах сирени ради успокоения толпы.

Тоненьким голоском, который звучал постоянно, словно безостановочно тинькал колокольчик, способный прозвенеть тысячи слов в минуту, карлица произнесла:

– Воздух сегодня непростой! Висит, как подушка, вязкий да медленный, вот и не выходит трюк в положенное время…

Владимиру пришлось признать ее правоту: карлица, как и все люди, душа которых заперта в увечном или немощном теле, обладала необычайной интуицией. Действительно, достаточно было повторить трюк, удвоив положенное магической формулой время, и зрелище получилось бы таким, каким и задумывалось. Но народ на площади явно не одобрял фокусов со второй попытки и продолжал свистеть, послышались требования вернуть деньги за представление, по рублю с человека.

– Ваши рубли? Да какие ж это деньги, добрые люди? На ваших монетах даже царя нету! Как мы можем вернуть вам то, чего у вас нет…

Проклятая карлица, она опять распустила свой длинный язык, и Владимир не успел вовремя заткнуть ей рот. Она, видно, совсем доконать их хочет – начала именно здесь разговор о царе на монетах! Разве она не знает, что его держали в заключении в Тобольске восемь месяцев, а потом увезли куда-то под конвоем? Она не должна была заводить разговор на подобную тему, это опасно, в толпе на площади мог оказаться какой-нибудь комиссар.

И зачем он только вышел на сцену, этот осел Атанор, одетый сегодня Нероном! Утро было явно неудачным для бродячей труппы. Но все же, вглядываясь с импровизированной сцены в толпу на площади, Владимир понял, что слова карлицы отвлекли зрителей от проваленного трюка. Со всех сторон послышались голоса:

– Смотри-ка, и правда! Калека точно сказала… Смотрите, братцы, на моих монетах тоже царь пропал!

– И на моих!

– Точно, только год да цифра «один»!

– Что ж это делается? Кто над нами шутит?!

Народ не подозревал, что ему в руки попали первые рубли, выпущенные новой, советской властью, которые дошли наконец и до Тобольска.

Тут Владимир почувствовал, что «обезглавленные» деньги могут стать его фокусом-шедевром, могут загладить неудачу с первым трюком. Он уже открыл было рот, собираясь заявить о том, что это волшебная сила стерла царскую голову с денег, как почувствовал, что кто-то тянет книзу его руку. Карлица сделала ему знак наклониться и зашептала на ухо, чтобы он выбросил непотребные свои мысли из головы, чтоб он даже не смел об этом заговаривать. Головы своей не пожалеть – вот что значит принять на себя вину за подмену денег перед удалым тобольским людом… Этот город всегда стоял на особицу от других – Сибирь, одно слово. С такими людьми лучше шуток не шутить… Суровый народ был, а теперь и совсем озлился, не надо было приезжать сюда, ох, не надо.

На сцену вышли сиамские близнецы, чтобы продолжить балаганный спектакль, но никто не обратил внимания на их появление; все были слишком заняты тем, что произошло с царской головой на рублях. Монеты лежали на ладонях и, поди-ка, в самом деле ничего больше не стоили. Значит, и правда в Петрограде произошла революция и царь больше не был царем…

В августе прошлого года в город прибыл поезд с царем: триста человек придворных, слуг и военных. Часть их разместилась в доме губернатора. Для тех, кому не хватило места – а всего было сорок пять человек свиты, шесть камеристок, два камердинера, десять слуг, три повара, четыре поваренка, мажордом, медик, секретарь, парикмахер, три спаниеля, а также более двухсот гвардейцев полковника Кобылинского[26] – в городе реквизировали жилье. Говорили, что царя держат здесь силой, что в Петрограде произошла революция, но никто так и не поверил этому до конца. Люди каждый день видели своего царя, который прогуливался по городу в один и тот же послеобеденный час, улыбался и разговаривал с дочерьми и придворными, в то время как гвардейцы с трудом сдерживали напор любопытных, желавших облобызать его руку. Все знали, что царица не выходила из дома губернатора, не желая оставлять сына, страдавшего гемофилией. Затем, видно, случилось в далеком Петрограде еще что-то, потому что приехали в апреле за царем новые солдаты, красные, большевистские, и увезли его с семьей из Тобольска. Кортеж за ними не последовал – торопились, наверно, вернуться в Царское Село. Потом пошли слухи, что царь теперь в Екатеринбурге.

Тобольск недолго оставался без власти, вскоре прибыл сюда целый полк красных. Их командир, народный комиссар Никольский, объявил, что не будет в России больше ни богатых, ни царя, что война окончена и землю вскорости раздадут крестьянам. Город не знал, кому теперь верить. С тех пор жизнь в городе пошла совсем другим манером.

Из централа выпустили каторжников. Кованые ворота открылись, и на свет божий вышли бывшие государственные преступники, те, кто покушался на жизнь еще деда нынешнего государя. Они пошатывались от свежего воздуха, жмурились, единожды взглянув на солнце, которого не видели столько лет и которое уже не надеялись увидеть. Но когда самым последним из ворот появился один разжалованный офицер, старый, но все еще могучий, женщины бросились врассыпную, осеняя себя крестом. Этот человек, террорист, был таким высоким и мощным, что много лет назад его так и не смогли втолкнуть в крошечную камеру, которая полагалась арестантам. Поэтому его заперли в угловой башне, из зарешеченного окна которой он все эти годы каждое утро рассказывал детям свою историю, увещевая их никогда не покидать своего города, никогда не повторять ошибки, которую он сам сделал в юности, когда спрятался в купеческой подводе, чтобы тайком пробраться в Петербург.

После этого новые городские власти заставили замолчать юродивого, который в неизменных лохмотьях круглый год бродил по улицам города, летом покрытым пылью и скользким от льда зимой, и рассказывал о том, что происходит в Москве и Петрограде, собирая по вечерам вокруг себя толпы людей, не знавших, чем заняться после работы, и желавших послушать сказки о дальних краях и невероятных событиях.

Председатель городского совета, расположившийся в губернаторском доме, из которого сделали что-то наподобие военного штаба, объявил, что люди не должны слушать всяких сумасшедших, собирающихся на улицах, а должны читать газеты, которые выпускает большевистское правительство и в которых написана чистая правда.

Этот же самый, полный революционного запала, безрассудный комиссар приказал остановить единственные в городе часы на Спасской башне, подарок царицы Елизаветы, с тяжелым календарем из белого мрамора, на котором в течение двух столетий появлялись и исчезали годы, месяцы и дни российского летоисчисления, отстававшего от всего остального мира, в то время как старый часовой механизм отсчитывал минуты. Горожанам предписывалось носить с собой хронометры, чтобы приучиться к точности и не зависеть от частых ошибок старого часовщика Агаджаняна, армянина, получившего эту должность в наследство от отца, который, в свою очередь, унаследовал ее от деда. Старик был уже не тот, что прежде. Зимой он впадал в состояние, близкое к спячке, и часто забывал менять дату, поэтому время в Сибири зимой почти останавливалось.

После всех этих нововведений, после скорых и частых перемен в привычном укладе жизни, после странных и противоречивых новостей, которые долетали сюда из большого мира, толпа, собравшаяся на площади, чтобы всласть повеселиться с балаганными артистами и трюкачами в канун любимого праздника, была до крайности раздражена фокусом с рублями. Владимиру пришлось срочно спрятаться за импровизированным занавесом, чтобы укрыться от града камней и монет, обрушившихся на сцену. Только позже в толпе раздались здравые голоса, что вряд ли Владимир и его акробаты виноваты в случившемся, что эти монеты – настоящие рубли и копейки нового правительства.

Как больной, который только в привычной постели может найти облегчение своим болям и мучается от необходимости вставать, когда приходит доктор, так и Тобольск был городом, мечтавшим вернуться к привычному покою, к своим летним ярмаркам, к празднику Спаса и гуляньям после сбора урожая, к обычаям, освященным веками. Почему бы не оставить город в покое, зачем и кому пришло в голову растревожить его, привезти сюда царя, послать полк красных солдат, нового советского комиссара?

С тех пор как в апреле, том самом апреле, когда царская семья покинула город, снова заработал телеграф, новости обрушились на бедных горожан как дождь, от которого нельзя укрыться. Пришло известие, что с маршем на Тобольск идет под началом князя Ипсиланти знаменитый Преображенский полк, созданный еще Петром Великим. И зачем они только идут сюда? К счастью, эта новость оказалась обычной уткой: месяц проходил за месяцем, а полк все не появлялся, и тогда стало ясно, что опасность нового солдатского нашествия городу не угрожает.

А конца нововведениям все не было. Однажды красный комиссар, предварительно закрыв некоторые церкви по причине «плохого посещения их паствой и ненужности новому обществу» и вернув ключи епископу, предпринял в сопровождении сотни солдат инспекционный обход монастырей. Он желал выяснить, сколько монахинь-затворниц находится за монастырскими стенами. Никто не мог назвать ему точного числа, даже епископ Гермоген, которому было девяносто семь лет и который давно уже одряхлел, обессилел и ослеп. Люди, напуганные таким кощунством, попрятались по домам, чтобы не слышать возмущенных криков и протестов монахинь, которых солдаты прикладами выталкивали из келий для счета. Количество затворниц показалось главному городскому комиссару непомерно большим, и он тут же издал приказ отправить половину монахинь по домам, чтобы они «занимались общественно полезными делами и не валяли дурака».

Сам старый епископ тоже никогда не был в восторге от того, что в городе столько желавших удалиться от мира. Ему не хватало священнослужителей для обычных церквей, а затворниц становилось все больше, и все чаще они требовали от него новых пастырей и исповедников. Он несколько раз позволил себе обратиться к ним, стоявшим тесно на возвышении для хора, чтобы разъяснить: нигде в Священном Писании не сказано, что Бог требует служения в молчании и отказе от семейных обязанностей. Но врываться в монастырь и силой разрывать союз, который эти бедные души заключили с Господом, – неслыханное дело! Иерарх еще раз посетовал на непонятное упрямство Священного Синода, который вот уже много лет как не может послать ему молодого преемника. Тем, кто придет навестить его, он непременно сообщит, как сильно болит душа его за безразличие земляков к тому, что случилось с монахинями.

Но добровольно ушедшие от мира монахини Тобольска, грубой силой революционного оружия вырванные из затворнической жизни, сумели отомстить за оскорбление солдатам и за безразличие горожанам. Они хорошо знали своих земляков, знали, кто чей брат, отец, дядя, это их грехи они отмаливали в своем добровольном заточении. И о грехах они знали немало: многие женщины приходили к насельницам за праведным советом, рассказывая о горестях и тайнах своих семей. Монахини, которым пришлось вернуться домой, увидели, каким камнем на совести их близких лежит трусость, проявленная в день монастырского погрома. Матушка Пульхерия, сестра Владимира и бывшая игуменья, на следующую же ночь после кощунственного набега, учиненного комиссаром, явилась к брату, убравшемуся со своей бродячей труппой на окраину Тобольска и готовому назавтра же отбыть из столь негостеприимного города. Они проговорили один на один два часа кряду. Сразу же после этого Владимир закрылся в своей комнатушке с Атанором, Соланж, Надей и всеми артистами и акробатами.

Две ночи спустя горожане были до смерти напуганы голосами, которые очень напоминали голоса их умерших близких. Обитатели загробного мира угрожали жителям Тобольска самыми страшными несчастьями за их овечью покорность тем, кто правит городом, и тому, что в нем происходит. Многие обыватели, так и не набравшиеся смелости выйти на улицу и зарывшиеся поглубже в одеяла, узнавали в звучащих голосах голоса своих матерей, отцов, братьев, лишь чуть-чуть смягченные странной, слишком женственной интонацией.

В течение двух предшествующих дней без перерыва инокини брали у Владимира и его друзей уроки в оскверненных церквях, ключи от которых им дал епископ. Те превзошли самих себя, обучая эти девственные души, как надо орудовать голосом, чтобы получилась нужная интонация – вечный упрек и вечный плач усопших родственников по несовершенству земной жизни. Память сердца подсказывала монахиням голоса родных, уже несколько стертые, но все еще не забытые. Юродивый, который за тридцать лет своей жизни в этом городе своим собственным голосом проверил, на каких углах города можно добиться наилучшего акустического эффекта, сумел очень точно скопировать баритон умершего епископа Кирилла, самого любимого из пастырей, предшественника Гермогена. Его голос тотчас узнали все старики, помня, как вел он крестные ходы и проповедовал с амвона.

Семья Агаджаняна, вот уже двести лет приставленная к башне с часами и заставляющая время двигаться даже в Тобольске, превратилась во взвод связистов при этой роте сверхбыстрых и сверхэффективных призраков. Самую большую дрожь вызвали крики и вопли бывших политзаключенных, государственных преступников, которых тоже втянули в предприятие Владимира, разыскав в одном из трактиров. Маленьким тоскливым кружком сидели они вокруг стола, даже водка не способна была помочь скоротать их жизни, они клевали носами от скуки и пьянства. Бывшие арестанты с радостью согласились участвовать в отмщении, чтобы напугать отвратительный город, который лишил их способности забывать утекавшее время. Им была предназначена роль святых, почитаемых горожанами в двадцати пока еще открытых церквях, мощи которых были объектом поклонения и святость которых только упрочивали проплывающие мимо века. Бывшие ссыльные превратились в безжалостных судей, они стучали в двери, ворота и требовали ответить им, почему горожане оказались столь неблагодарными, почему ответили злом на милости и благословение.

Бывший офицер, перепугавший женщин своим гигантским ростом и свирепым выражением лица при выходе из крепости, оказался самым убедительным из всех актеров матушки Пульхерии, участвовавших в постановке под названием «Ночь Священного Страха».

Монашенки, которых оскорбили кощунственным вторжением в храмы и монастыри, невиданным на земле русской со времен татаро-монгольского нашествия, вызвали к жизни всех умерших за последние годы жителей города, чтобы те защитили их попранные права. Они шли по улицам вслед за офицером-террористом, а тот выкрикивал проклятия, предавал анафеме отступников с такой силой и убедительностью, какой бедные женщины никогда не слышали в речах епископа, наносившего им архипастырские визиты.

На следующий день совершенно обезумевший город казался мертвым, как кладбище. Только большевики вместе с комиссаром вышли на улицы, попытавшись узнать, куда попрятались те непокорные наглецы, которые посмели покуситься на революционное достоинство города. Но монахини были за дверями своих двадцати церквей, собранные призывом епископа Гермогена, не заставившего себя долго упрашивать, когда матушка Пульхерия пришла к нему за помощью. Несколько дней казалось, что Тобольск никогда не вернется к нормальной жизни. Даже большевики вели себя осторожно, стараясь избегать столкновений с колючими и воинственно настроенными горожанами, реакцию которых на последние события трудно было предугадать. Но когда на площади раздался крик о том, что со стороны реки приближается Преображенский полк, горожане немедленно поняли, что надо делать.

Из домов, лавок, трактиров, церквей стал сбегаться народ: вспыхнуло восстание. Камни, палки, кастрюли, колья, топоры, вилы, старые ружья, рогатины, железные штанги, которыми закладывали засовы, грабли и лопаты – все шло в ход против солдат нового правительства. Восставшие с восхищением обнаружили, что в этом совершенно неорганизованном, стихийном выступлении участвовали и монахини из разогнанных монастырей. Они наравне с мирянами шли в наступление на красных солдат и, как оказалось, очень хорошо знали городские улицы.

Когда к вечеру стало ясно, что город освобожден и владыка Гермоген, облачившись в праздничные ризы и митру, которые надевали и его почтенные предшественники, поддерживаемый под руки Владимиром и Пульхерией, появился, растроганный, на крыльце своей усадьбы, чтобы благословить горожан Тобольска и достойно встретить грозный полк, доказавший в тяжелом походе верность государю всея Руси, а также чтобы вручить командующему ключи от города, оказалось, что дьявол проделал с собравшимися дурную шутку. Перед толпой появилось от силы человек пятьдесят солдат, напуганных и истощенных, несколько измученных и худых офицеров со стертыми лицами – какое-то странное сборище растерянных и поникших духом людей, у которых даже не было командира; князь Ипсиланти застрелился из собственного револьвера, когда вдали на холме показались колокольни Тобольска.

Глава двадцатая

В доме Ипатьева, за многие сотни верст от беспокойного Тобольска, утром 16 июля 1918 года царь почивал крепким сном, несмотря на то что все его близкие уже давно были на ногах.

– Ники, Ники, просыпайся, мы уже позавтракали без тебя, уже девять часов, пора вставать, милый…

Где он? Плотный туман рассеялся, глаза его приоткрылись, и он увидел склонившуюся над ним старуху, грязные окна в незнакомой комнате, уродливую дверь, железную перекладину кровати. Он в Тобольске? Нет, это не Тобольск. Значит, в Царском Селе, потому что из рощи доносится пение птиц. А что здесь делает этот солдат, высунувший голову из-за полуоткрытой двери?

– У Алеши спал жар. Доктор сказал, что кризис миновал.

Наконец-то он узнал голос, это была Аликс, его жена, а сам он был пленником и находился вместе с ней и детьми в мрачном доме в Екатеринбурге.

– Извини, я так долго спал.

– Татьяне сегодня нездоровится.

Аликс произнесла эти слова совсем обычно, но он, еще минуту назад тщетно пытавшийся оторвать голову от подушки и хотя бы сесть в постели, сразу же поднялся. Однако в комнату дочери Николай не пошел, пусть за ней ухаживает мать. Перед его глазами все еще стояло лицо офицера, затерявшегося вместе с солдатами где-то в Сибири, его взгляд, похожий на молчаливый крик. Кто это был?

Алексей снова вернулся к своим играм и не обращал никакого внимания на то, что так удивляло и озадачивало остальных: с самого раннего утра к дому стали слетаться птицы, стая увеличивалась на глазах. Черные дрозды, облепившие всю верхнюю часть крыши, оглашали сад пронзительными криками. Вокруг дома летали голуби, подыскивая место, куда приземлиться. Синицы расположились на ставнях, и их крылья образовали трепещущие наличники. Наверное, царевич предвидел все это в бреду, поэтому сейчас не удивлялся и не беспокоился. Он продолжал листать книгу с занимательными историями и сказками, подарок профессора Жильяра к своему прошлому дню рождения. В книге был и небольшой рассказ о России, который французский наставник особенно часто читал своему ученику.

– Мне бы хотелось попасть вот сюда, папочка.

Алеша развернул перед отцом карту Восточного полушария и показывал пальцем на маленькую, на краю света затерявшуюся Исландию. Четыре завитка по углам карты показывали надутые щеки ветра, позолоченную колесницу солнца, ночь, задремавшую на облаках, обнаженного морского бога на раковине. Но маленький островок, похожий на утиную лапу, вытянутую на запад, казался за пределами мира, невольно заставлял задуматься, все ли вошло на карту в детской книжке, не осталось ли чего-нибудь за ее ровной черной рамочкой.

– Какая огромная была Россия, смотри, папа!

И царь вместе с сыном углубился в древнюю карту земель российских, таких просторных, что вся остальная Европа была вполовину меньше их.

Посредине карты были нарисованы золоченые купола Кремля, там был дворец, который Алеша помнил по лабиринту коридоров, где он терялся даже тогда, когда мама была всего в двух комнатах от него.

– Завтра день святого Алексия, и скоро твой день рождения. Ты должен поправиться, встать на ноги. Главное – не думать о болезни. Четырнадцать лет, Алеша, это много. Я уже был в эти годы совсем подневольным человеком, правда, немного в другом смысле, чем ты сейчас.

– Подневольным, папа?

– Я никогда не был свободен, даже если им казался. Весь мой день расписывали те, кто отвечал за мое воспитание. Когда мы вернемся домой, ты сам убедишься в моей правоте. Наследник престола никогда не бывает свободен.

– Ой, я совсем не хочу становиться старым, но если мне все равно придется, я бы хотел походить на тебя, папочка!

Николай посмотрел на сына с нежностью: даже больной, даже лишенный титула наследника престола, даже в стране, где уже не существует трона, он все равно останется в памяти человечества вместе со всеми монархами, которых рождала Россия.

С того момента, когда силы зла оставили Ипатьевский дом, Николай словно принял последнее причастие. Он рассуждал так, будто жизнь его была уже закончена, а судьбы его близких свершились, исполнились, как и было задумано. Он был и навсегда останется Николаем II, государем всея Руси, а его сын Алексей – наследником. Навсегда. Этого не сможет стереть никакая революция. Он и его дети навсегда останутся в вечности. Николай размышлял о миллионах и миллионах жизней, которые прошли и исчезли, как будто никогда и не существовали, об их тайнах и сокровищах, которые никому не принесли пользы. Он смотрел на свои брюки, уже вытертые и изношенные до блеска, на ткань, которая скоро рассыплется на волокна, и думал о фотографиях, которые вот уже полтора года делали охранники: царь, работающий вместе с детьми в саду, бывший царевич на прогулке с дядькой Нагорным… Николай никогда не любил фотографий, но эти раздражали его так сильно, что он не мог даже взглянуть на них. Возможно, скоро они понадобятся, чтобы напомнить людям о его семье. Его собственный взгляд, неподвижно устремленный в камеру, уже там, в том путешествии без конца и границ. Он больше никогда не посмотрит на эти фотографии, не перелистает страниц семейного альбома, сокрушаясь о том, как бежит время.

Власть, которую он воплощал в течение двадцати пяти лет, зафиксировала эти мгновения, чтобы все периоды его царствования должным образом уважались и изучались. Николай пытался представить себе, что живет в фотографиях, повешенных на стены в домах, которых он никогда не увидит, напечатанных на страницах книг, в которых история этих последних дней никогда не будет правдивой. Теперь он понял, сколько незнакомых людей придет в будущем к этому дому, и его затошнило от истории, он остро позавидовал тем, чья жизнь не оставила никакого следа, после кого не было ни имен, ни воспоминаний, ни даже могилы. Он захотел умереть целиком, навечно, вместе со своим неразлучным спутником – телом.

Но это длилось лишь мгновение. Потом его захлестнула волна жалости к Алексею и дочерям, и утешить его могло лишь то, что после смерти им суждена долгая жизнь и новое возрождение.

– Ты слышишь, папа? Кто-то плачет.

И правда, в соседней комнате плакала одна из его дочерей, и ему не нужно было спрашивать, которая.

Повар Харитонов пел в кухне. Странная веселость, если учесть, что с недавнего времени он больше не мог творить свои кулинарные шедевры: обеды и ужины для царской семьи прибывали готовыми с той же кухни, откуда привозили еду солдатам. Он лишь разогревал эти супы и котлеты, вкладывая в столь несложное дело всю свою любовь, с которой прежде готовил роскошные обеды. Ах, если бы снова оказаться в Царском Селе перед огромной плитой, снова изобретать самые тонкие и изысканные в русской кухне блюда для всех величеств и высочеств, которые наезжали в гости к царю!

Урезанный в своем мастерстве до приготовления кофе с молоком на завтрак, Харитонов проводил целые дни на кухне с несколькими оставшимися здесь кастрюлями, начищая до блеска свой немногочисленный и бесполезный теперь инвентарь и вспоминая банкеты самого пышного двора в Европе. Кастрюли, которые были теперь единственным оправданием его существования, в этот день снова призвали его к работе. Юровский приказал привезти из курятника, который держали в одном из городских монастырей, пятьдесят яиц для узников и не забыл даже о мотке красных ниток, который попросили у него для вышивания великие княжны. Харитонов решил использовать часть яиц для красивого торта и принялся за работу в строгой тайне от царевича: назавтра его именины[27], а через две недели – день рождения, и, кто знает, найдутся ли снова продукты, чтобы приготовить что-нибудь вкусненькое для мальчонки? День рождения царевича, 30 июля, приближался так медленно. «Как неторопливо ползет время в этом проклятом доме, и дни такие одинаковые… К дням рождения царя и царицы, в мае и июне, не было возможности даже вина приличного достать, чтобы выпить за их здоровье, – думал повар, пока его руки двигались в веселом танце, замешивая тесто. – Хотя бы сейчас нужно изобрести что-нибудь совсем особенное, ни на что не похожее». И Харитонов мурлыкал себе под нос утром 16 июля 1918 года так, словно вернулся в роскошную кухню Александровского дворца в Царском Селе и снова готовит завтрак шаху Персии.

Аликс, выйдя из комнаты дочерей, шепнула Николаю на ухо, что у Татьяны начался бред. Доктор предположил, что она чем-то отравилась накануне. Николай ничего не сказал на это, только отметил про себя, что у Аликс явно прибавилось сил. Она уверенно держалась на ногах, не боялась ходить, и Алексей сегодня сделал несколько шагов; между матерью и сыном была такая сильная связь, что как только Алеше становилось лучше, воскресала и Аликс. Как она постарела, канули в Лету те времена, когда она выезжала с Maman, молодой вдовой Александра III, во всем блеске своей красоты, женственное сияние которой придавало монархической династии ореол совершенства. Проснувшись сегодня утром, он просто не узнал ее, принял за незнакомую и очень пожилую женщину. «И все же она выглядит лучше, – подумал Николай, – она такая же оживленная и подвижная, как прежде, когда за утро успевала раздать тысячу поручений и затем проверить, как они выполняются, от начала до конца».

– Папа, смотри, какие интересные солдаты! – позвал Алеша, который продолжал рассматривать свою книгу.

На репродукции с картины итальянского художника изображалась битва между греками и троянцами под стенами Трои. Костюмы были определенно эпохи Возрождения, и Алеша, пусть и не слишком разбираясь в этих исторических несоответствиях, восторженно рассматривал всадников, думая однако, как разительно они отличаются от конных ратников, которых он представлял себе по «Илиаде».

– Сейчас художникам больше не нужно рисовать солдат, потому что есть фотоаппараты. Помнишь фотографии полков, которые мы видели в Ставке?

– А есть фотографии Преображенского полка? И князя Ипсиланти?

Николая молнией пронзила мысль: видение, которое не оставляло его последние дни, вот оно! Князь Ипсиланти, именно он, командующий Преображенским полком! Его вытянутое лицо, горящий взгляд, во главе полка под истрепавшимся и порванным знаменем…

– Никому не разрешается фотографировать Преображенский полк, их позволили нарисовать одному художнику, и картина висит в моем кабинете в Петрограде.

– Папочка, я знаю, тебе не нравятся фотографии, но посмотри вот на эту.

Он показал отцу снимок княжеской четы из Киева, вернее, снимок памятника умерших очень молодыми князя и княгини. Они спали вечным сном в свадебных нарядах, она – в длинной накидке и меховом берете, он – в полном военном обмундировании.

Николай взял книгу и присмотрелся. Он знал эту историю: они умерли три века назад в восемнадцатилетнем возрасте, в день своей свадьбы, и город поставил на их могиле потрясающий памятник жизни. На их лицах было такое выражение, словно они продолжали о чем-то думать и во сне, сразившем их в самом расцвете молодости, оно не оставляло и тени сомнения в том, что они вот-вот проснутся. Но мысли, их мысли были другими, непохожими на мысли обычных спящих. Чтобы понять, добраться до них, Николаю очень хотелось отказаться, уйти от реального мира. Наверное, скульптору как-то удалось заглянуть туда, где двое юных аристократов открыли, наконец, глаза и воспряли ото сна. Ее губы были сжаты плотнее, будто она старалась удержать при себе то, это видела; из них двоих именно воину больше всего хотелось поделиться увиденным – его рот был полуоткрыт, словно на вдохе. Лишь веки выдавали в их отстранении непобедимую силу смерти. Юная княгиня казалась совершенно забывшей о жизни, довольной своей сладкой смертью.

– Ты боишься этой фотографии? – Алексей, глядя на отца, недобро усмехнулся. Он был все более непредсказуем и все меньше походил на ребенка. – Они такие красивые, что забываешь, что они мертвы, правда? Они больше не пугают. И все же я не хотел бы быть скульптором, который изваял их… Смотри, смотри! Еще птицы, смотри, папа! Куда же они усядутся?

Николай повернул голову, подошел к окну и увидел новую стаю, рассевшуюся на проводах.

– Интересно, откуда они? Мне бы очень хотелось научиться летать. Вот ты попробовал, что это такое, пап, там, на балконе дворца, когда объявил войну Германии. Я был болен, и меня там не было, помнишь? Это все равно, что скомандовать войску взлететь…

В голосе сына Николаю почудилась неприязнь, будто бы это он запретил сыну летать.

Алексей, чтобы не расстраивать отца, притворялся, что не знает, откуда прилетели эти птицы, стаи которых рассекали небо то клином, то тонкой линией. Он знал, кто они и откуда, знал причину их сбора, знал цену их мучительного превращения. Он знал, что до того, как обрести крылья и полететь, до того, как собраться на крыше Ипатьевского дома и узнать друг друга после недолгой разлуки, были они солдатами большого полка, исчезнувшего с лица земли во время долгого сибирского марша. Трагическая цепь опозданий, недоговорок, неподчинений сделала полк пленником бесконечности, рассыпала его по тайге. Даже самые последние птицы, только сейчас прилетевшие к дому, которые прежде были солдатами, умершими от эпидемии тифа по дороге в Тобольск, куда их вел на смерть жалостливый обман командующего, пытавшегося в последний раз спрятать от этих несчастных правду об их судьбе, даже они не захотели пропустить самого главного смотра, на котором их ждали ранее погибшие товарищи. Алексей уже знал, что скоро, совсем скоро, прежде, чем снова взойдет солнце, все обитатели дома – он, родители, сестры, четверо верных слуг, один охранник пустятся в вечный полет вместе с крылатыми спутниками.

Татьяна вышла из своей комнаты позже, к вечеру. Она была смертельно бледна. На шее у нее был ярко-красный платок, который она нервно теребила, то стягивая, то расслабляя. Она прижалась лбом к окну, которое утром по приказу Юровского было выкрашено в белый цвет, чтобы заключенные не могли смотреть на улицу. Казалось, для нее нет ни белой краски, ни высокого забора за окнами. Она всем своим существом ощущала, что теперь Распутин оставил их навсегда. Ее отец победил.

Татьяна боялась, что в бреду сказала что-то такое, чего мать и сестры никак не должны были слышать. Она знала, что отец все понимает и с замиранием сердца ждала момента, когда тот обратится к ней. Временами она так его ненавидела! На российском троне мужчины никогда не были примером для подражания, а вот женщины настоящие были, и немало. Она бы правила как Екатерина Великая, без угрызений совести, которые всегда мешали ее отцу принимать важные решения, без оглядки на религиозность народа, о которой он так любил говорить. Она открыла золотой медальон с портретом Екатерины II, который носила на шее, – подарок бабушки Марии Феодоровны. Сильные руки; узловатые, разбитые артритом пальцы, полные энергии; узкие и маленькие ногти. Миниатюрист, должно быть, хорошо рассмотрел их, руки самой безбожной во всей Европе монархини. Татьяна захлопнула крышку медальона, но изображение осталось перед глазами, и она продолжала сравнивать те руки со своими, пока шла в спальню, пока открывала книгу и пыталась читать, пользуясь тем, что осталась одна.

Татьяна страдала от тесноты, ее угнетала необходимость все время быть вместе с родными. Куда бы ни перевозили семью, она бережно хранила все маленькие вещицы, которые ей удалось захватить с собой из Царского Села, в них она искала защиты и утешения. Татьяна сердилась на сестер, если они переставляли их с места на место, требовала абсолютного порядка, где бы им ни приходилось жить. Она знала, что у вещей есть иная ценность, кроме бытовой, и умела обращаться с ними так, что они не боялись показать ей свою суть. В руках Татьяны было что-то такое, что поражало сразу же: нервные и беспокойные, они могли сплетать пальцы самым невероятным образом, а потом становились абсолютно неподвижными, словно были высечены из белого мрамора. Она удивительно умело ими пользовалась, когда шила, готовила, рисовала, у нее все получалось идеально. Вещи с легкостью ее слушались.

Николай, разыскивая жену, вошел в комнату и застал дочь одну, погруженную в чтение. Татьяна резко подняла голову, но выдержала взгляд отца.

– Тебе лучше, Татьяна?

– Как видишь.

– Я бы хотел, чтобы ты наконец успокоилась.

Она не ответила. Николай подошел поближе.

– Бедная моя девочка, ты не можешь примириться со смертью!

– Конечно, я бы сделала что угодно, чтобы не умирать. Я люблю свое тело. Я не могу понять, почему ты так спокоен!

– Ты не веришь ни во что, кроме себя. Ты еще не готова к переменам.

– Но смерть – это же разорванная плоть, мозг, нервы, это кровь, которая заливает все вокруг! Ты видел, как на кухне Харитонов выкручивает курицам головы и вырезает сердце и печень?

– Значит, ты готова разбудить силы всей вселенной, чтобы спасти свою плоть? А как ты справишься со старостью?

– Я не хочу ничего о ней знать, пока у меня есть силы и красота. Я не хочу думать о смерти. Ты же, напротив, всегда правил так, будто тебе жизнь была безразлична!

– По-твоему, революционеры сделали все это и собираются управлять страной из-за любви к жизни? Та кой же, как у тебя?

– Не знаю, они очень разные, поэтому мне трудно судить их. Пока их можно оправдать только тем, что они свергли тебя!

– Ты можешь верить в то, во что веришь, и думать то, что думаешь, но запомни: я никогда не приму спасения из рук того, кого ты вызвала. Я продолжаю быть наместником Господа даже здесь, в доме Ипатьева, и пойду на жертву, которая мне суждена: я – царь.

– Я видела зеркало, можешь быть спокоен. Он больше не придет.

Николай провел рукой по ее мягчайшим светлым волосам, его сердце сжалось от сочувствия к этому молодому телу, которое жаждало жизни, он почувствовал трепет юной плоти и испугался, что отчаяние снова вернется.

«Смелее, Николай. Будь сильным, не бойся страха» – вот голос, который послышался ему из темноты, когда он понял, что не чувствует больше страха перед вечностью. Если бы только Татьяна могла услышать этот голос! Но он говорил с каждым по отдельности. Николай вышел из комнаты в тот момент, когда на пороге появились дочери.

– Алеше лучше, папа! Посмотри, он разговаривает с Юровским…

Та к оно и было, начальник караула уселся рядом с коляской Алексея и разговаривал с Аликс. В комнатах, где размещались его поднадзорные, он прежде никогда не садился; заходил, стоя отдавал несколько сухих распоряжений и быстро покидал комнату. Увидев Николая, он поднялся.

– Ваш сын чувствует себя лучше сегодня.

– Благодарим вас за присланные яйца.

Николаю пришлось подойти и встать рядом со своим улыбающимся тюремщиком. Они разговаривали так, будто Николай все еще был царем, а этот, второй, одним из офицеров. На самом краю пропасти Николай вынужден был терпеливо играть свою роль, притворяться, что он всем доволен, что ему достаточно того, что он имеет, оставлять ее, жизнь, так, будто бы она и могла дать ему больше, да он сам не хотел этого. Наконец он не выдержал и отвез Алексея в его комнату. Юровский тут же исчез.

Прийти сюда, чтобы поиграть со своими жертвами, – это уже слишком! Николай вспомнил полковника Кобылинского, лояльного офицера, который перевозил их из Царского Села в Тобольск. Когда их увозили в Екатеринбург и полковник должен был их покинуть, он встал перед ними на колени. Кто придет караулить нас завтра? Кто последует за Юровским?

Николай думал, уставив взгляд в одну точку поверх той части окна, что была замазана белой краской, – на стаканчик из каолина, прикрепленный к столбу, чтобы изолировать и закрепить провод. Ему хотелось вовсе никогда не родиться или жить в каком-нибудь другом теле, не имеющем отношения к Николаю II. Он завидовал белому стаканчику, подвешенному на столбе, этому безжизненному предмету, и весь словно погружался в форму узкой перевернутой чашечки, из которой никто никогда не пил. Спокойная неподвижность каолина, его никчемность, его повторение в целой серии, в миллионах точно таких же стаканчиков, развешенных на столбах империи, самой большой в мире, чтобы давать свет… Зачем было рождаться царским сыном, а не каолиновой жилой в скале?

Николай взял увеличительное стекло и стал рассматривать свою ладонь, тыльную сторону кисти. Все это и есть он – красные и розовые линии, параллельные полосы, черные и длинные волоски, впадинки, пятна, голубые припухлости вен. Целый пейзаж. Какая-то долина, где много лет назад жили люди. А затем они ушли отсюда, и дикая трава разрослась здесь так, что забила все дороги. Наверное, солнце должно было выжечь долину; и все же когда-то она была полна жизни…

– Папа, что ты делаешь? Ты что, хочешь рассмотреть, как бежит кровь под кожей?..

Алексей появился на пороге неслышно и напугал отца.

– Посмотрим, похожи ли наши руки. Подойди сюда.

Алексей подтолкнул коляску поближе к отцу. Николай взял руки сына, сжал их и поднес к глазам, а потом к губам, чтобы поцеловать.

– Тебе плохо, папа?

– Что тебе сказал этот человек?

– Он говорил с мамой, не со мной.

– Ты ничего не слышал?

– Нет. Я слушал, как внизу поют солдаты. Слышишь? Они все еще поют… Это не частушки, это хорошая песня, об одной девушке, которая ждет в деревне солдата, и солдат возвращается туда после многих лет…

– И чем она заканчивается?

– Солдат возвращается, но девушки там больше нет, и он ищет ее, ищет и не находит.

– Ну, что же ты замолчал? Продолжай.

– Тогда солдат решает пойти к тебе, к царю то есть… и просит его помочь найти девушку, послать казаков, чтобы они отыскали ее, чтобы не возвращались, пока не отыщут…

– А я что сделал?

– Ты переоделся в мундир солдата, а его переодел в царя, сказал ему ждать, потому что скоро вернешься с его девушкой… – Алексей замолчал, глядя на отца.

– А потом?

– Потом… потом ты вошел, и я больше ничего не услышал, теперь они снова запели, но ты начал спрашивать, что это за песня, и так мы никогда не узнаем, чем она заканчивается.

Алеша подошел к окну, но солдаты уже вошли в дом, и пение прекратилось. Мальчик был так разочарован, что Николай притворился, что знает эту песню.

– Это старая песня, я ее слышал. Я тебе сам расскажу, чем она заканчивается. Я спрашивал у тебя, только чтобы убедиться, что это та самая песня.

Алексей повернулся и внимательно слушал.

– Я больше не вернусь в мой дворец, а солдат будет ждать меня и притворяться царем до конца своей жизни.

– Ты не вернешься потому, что не можешь найти девушку, или потому, что не хочешь больше быть царем?

Николай посмотрел прямо в широко распахнутые синие глаза сына. Прежде он никогда не видел их такими.

– В песне ничего об этом не говорится; по крайней мере в той, которую я знаю… – ответил он, улыбаясь.

Алексей задумался. Потом потихоньку, вполголоса, начал напевать мотив. Тут вошел Харитонов и сказал, что ужин подан.

Все были уже за столом: Аликс рядом с Ольгой и Марией, потом Татьяна, Анастасия, два места для царя и наследника, затем доктор и трое караульных. Подавал Тр упп и Демидова, которым помогал сам повар. Прежде чем сесть, Николай поудобнее устроил сына в коляске, перекрестил всех и прочитал вслух молитву. Алексей заметил, что нет Лени, поваренка. В этот день Юровский сказал Леньке, что в нем больше нет нужды, и отослал его к друзьям в дом Попова. Он разрешил ему взять кресло царевича на колесиках, которое так нравилось поваренку, и играть с ним, если ему хочется, потому что у царевича есть еще одно. Солдаты уже приступили к ужину. Николай не знал, что на Кавказе, откуда их привезли сюда, они собственными руками зарыли живыми в землю князей Урусовых, отца и сына. Князь-отец был когда-то секретарем Георгия, брата Николая; сын был товарищем Алеши по детским играм и состоял в императорском пажеском корпусе.

Разговор за столом был необычно веселым. Доктор занимал царицу рассказом о своих детях, оставленных в Берлине, от которых этим утром он получил весточку; царица внимательно слушала, следя за тарелкой Алексея. Царь, оставив Татьяну беседовать с Ольгой, заговорил по-французски с Анастасией. Мария перебивала Татьяну и шептала что-то Ольге на ухо, и обе они прыскали от смеха, поглядывая на солдат, сидящих на другом конце стола, Демидова – даже она была более воодушевленной и веселой, чем обычно, – меняла тарелки раньше, чем они пустели. То и дело она заговаривала с поваром и смеялась, отгоняя прочь камердинера: «Иди, иди к солдатам…»

Все ждали харитоновского торта, но притворялись, что ничего не знают об этом, чтобы не портить повару его затею и сделать сюрприз Алеше, большому любителю сладкого. «Этим типам мы тоже должны дать?» – спросила камеристка царицы у повара, и тот, обхватив себя руками за плечи, покачал головой: «Как мы можем не дать им, ты же сама знаешь».

Доктор углубился в спор с царем о поведении французских войск там, на войне. Он знал, что царь питает слабость к французам и особенно остро переживает их предательство после революции. Николай помнил едкие комментарии во французских газетах о своем отречении. Столько лет верного союзничества с его стороны! Он удерживал немцев под Марной, чтобы они не могли взять Париж, и что получил взамен? Обвинения и презрение.

Пользуясь необычной разговорчивостью царя, доктор хотел подвести его к мысли, что в храбрости и стойкости русские много сильнее французов, солдат слишком легкомысленных и пугливых, эмоциональных, не поддающихся дисциплине. Царь и не возражал ему особенно – растущее беспокойство мешало ему продолжать разговор. Он бы отдал половину своей прежней власти, чтобы узнать, что думают о русских и французах эти трое солдат, жующих в полном молчании. Николай часто поглядывал на них: он знал, что они были из той команды «латышских стрелков» из десяти человек, входившей в секретную комиссию, которых прислали, чтобы сменить прежний караул, поскольку имелся «особый случай и особые обстоятельства». Они не были похожи на литовцев; может быть, молва окрестила их так заодно со всеми инородцами, жившими в империи и плохо говорившими по-русски. Они больше походили на венгров, попавших в плен на войне и оставшихся с красными. Что им за дело до русских солдат и до их боевых качеств! Николай попытался представить себя иностранным солдатом, который рассматривает, как царская семья ужинает под конвоем.

Кем они были для этих троих? Чем отличалась, на их взгляд, от остальных женщин царица? А государь российский? Что было в их молчании – смущение или безразличие? Скорее второе, поскольку ели они медленно, тщательно рассматривая и прожевывая каждый кусочек, и Николаю это было неприятно. Караульные очень редко поднимали свои глаза от тарелок, ни разу не перемолвились словом даже между собой, они спокойно и уверенно накладывали себе еду, словно были в обычном, ничем не примечательном трактире, где не на что смотреть. На тарелках они не оставляли ни кусочка, но и особо голодными не казались.

В какой-то момент Николай почувствовал, что разговор с доктором смешон и тягостен: все они были смешны, абсурдны в глазах этих трех солдат. Вспышка веселости в этот ничем не выделяющийся июльский день 1918 года, устаревшие титулы «ваше величество» и «ваше высочество», патриотические разговоры, урок французского, торт придворного повара – все казалось глупым и смешным рядом с этой тройкой, молча жующей мясо.

Алексей ел очень медленно, все еще думая о песне. Если бы он был царем, он бы точно нашел эту девушку, он бы отправился на ее поиски вместе с солдатами. Почему в песне говорилось, что царь ушел один? Почему он оделся как простой солдат? И почему не вернулся? Вилка царевича застывала на полпути ко рту, он смотрел куда-то вдаль, думая, чем же закончилась песня, та, настоящая, солдатская, а не та, о которой рассказал отец. Ведь отец только пересказал ее, он не стал петь. Теперь солдаты сидели перед ним, ели вместе с ним, и ему так хотелось спросить о песне! Но что бы сказала мама, если бы он решился заговорить с ними? Алексей попытался привлечь внимание невозмутимой троицы, глядя на них в упор. Это было непросто, потому что Та тьяна внимательно следила за ним. То т, который сидел посредине, с бородой, казался посимпатичнее остальных. Вот он даже на секунду посмотрел на мальчика.

Наступил момент триумфального выхода Харитонова с огромным тортом на самодельном картонном подносе. Под аплодисменты, крики восторга и одобрения Трупп с Демидовой освобождали место в центре стола. Алексею положили первому, и Николай тут же позволил ему попробовать. Даже Аликс улыбалась. Неожиданно Алексей перестал есть и вполголоса попросил у отца позволения дать торта и солдатам. Аликс не расслышала его просьбы и склонилась к Николаю, спрашивая, в чем дело, а Алеша, весь напряженный, как струна, уже ставил перед чужаками в военной форме тарелку с тремя кусками. Пока они раскладывали ломтики по своим тарелкам, он спросил у того, бородатого, не они ли с утра пели песню и не могут ли спеть ее еще раз. Трое приняли угощение с тем же молчанием, с которым принимали еду от Труппа или Демидовой. То т, который сидел в центре, жестами дал Алексею понять, что не знает русского языка, не понимает вопроса. Теперь Алексей точно знал, что это были не они, не те солдаты, которые пели, и вернулся к себе на место.

Все, кроме солдат, от души хвалили повара за отменный торт. Разговор возобновился. Ольга, Мария и Анастасия заговорили о подарке для церкви, откуда приходил священник, о рисунках Анастасии, которые сестры хотели вставить в рамки и повесить на мрачные голые стены. Алексей повернулся и посмотрел в окно: он услышал шум крыльев. Прибыли последние, самые усталые и самые верные. Больше уже не будет. Значит, час настал. К нему подошла Татьяна и положила на его тарелку свой кусок торта.

– Алеша, для меня это слишком много. – И погладила его по волосам, а потом вложила в руку первый гранат, который созрел в саду, еще кислый, недоспелый.

– Анастасия хотела подождать твоего дня рождения, но я подумала, что лучше сегодня. Остальные уже попробовали и сказали, что он еще не совсем спелый, но уже ничего. Видишь, как плотно сидят зернышки? – Глаза Татьяны были полны слез, которые она не могла скрыть.

Алексей тут же оторвал кусочек кожуры и принялся рассматривать тесно сидящие красные зернышки.

– Ни одно из них не выпадет, и их так много, так много, что не сосчитаешь…

Царевич взял в рот несколько зернышек и стал высасывать кисловатый, терпкий сок, глядя на круглый плод и думая, что он никогда не доест его до конца. К вечеру он так и уснул со своим гранатом в руке, растянувшись на постели одетым.

Та ким и увидел его Николай. Отец смотрел на сына, вокруг сгущались сумерки. «Дни становятся короче, – подумал он, – середина лета – начало осени». Алексей был так красив в своем доверчивом отстранении, его чело было ясным после такого славного дня, когда он и пел, и играл, и даже ходил. Красная шелковая рубашка, вышитая сестрами, была расстегнута на шее.

– К вечеру моя борода становится спутанной и пыльной, а твоя золотая копна так и остается волосок к волоску, их не раздергивает даже ветер! Кто же ты? – спрашивал Николай, лаская уснувшего сына.

Он взял плод из руки мальчика и положил одно зернышко в рот. Бог рядом, и все уже готово.

В полночь Юровский и вооруженные до зубов солдаты поднялись на второй этаж, в руках они держали пистолеты с взведенным курками. Постучали в комнату пленников, но не услышали никакого ответа. Распахнув двери, они увидели на кроватях тела тех, кого милосердная рука Татьяны усыпила вечным сном с помощью отравленного плода. Гранат так и лежал там, на полу, выпавший из безжизненной руки Татьяны, которая последняя вкусила его сока. Разъяренный Юровский не успел помешать тому, что Дмитрий поднял гранат и положил в рот несколько зерен, а потом медленно сполз на пол.

Нежнейшее пение соловья разбудило всех пернатых обитателей Ипатьевского дома и сада, которые тут же наполнились птичьим гомоном, клекотом, хлопаньем крыльев. Словно разгневанные фурии, птицы набросились на солдат, целясь прямо им в глаза, расцарапывая когтями их лица и руки. С крыши дома поднялся в воздух орел, и Юровский, отмахиваясь от последних ударов, увидел, как выстраивается за своим предводителем в полет все птичье войско. И в то время, когда Господь Бог снова забирал себе ту власть, которую он когда-то передал людям и которой они не сумели распорядиться, в Ипатьевском доме распахнулись настежь окна, прежде закрывавшие от царской семьи весь мир за пределами сада, и теперь уже отчетливо стали слышны выстрелы: в Екатеринбург на помощь царю с боем входили верные ему белые войска, но было уже слишком поздно…

Феррара,

10 июля 1980 – 23 октября 1983

Послесловие редактора, написанное четверть века тому назад

«В поисках императора» – так назван первый роман итальянского писателя Роберто Пацци. В романе, не претендующем на документальность, затерявшийся в Сибири верноподданный полк пытается найти и вызволить из большевистского плена императора Николая Второго и его семью. Уверен, однако, что писатель вложил в название и автобиографический сюжет – свои собственные «поиски императора».

Пацци меня заинтриговал несколько лет тому назад, когда в одной из книжных лавок лигурийского города Специя мне попался роман «Принцесса и дракон». На обложке красовался портрет его главного героя – великого князя Георгия Александровича, о котором мне было известно лишь то, что он юношей умер от чахотки на Кавказе. Хозяин лавки рассказал, что автор его романа – его земляк, но с детства живет в Ферраре, а в литературных кругах знаменит своей странной привязанностью к Дому Романовых. Книготорговец украсил свой рассказ легендой, позднее не подтвержденной, что этот «царист» (по его определению) иногда появляется на публике в форме офицера старой русской армии…

Прошли годы – в списке дел каждого из которых стояло «познакомиться с Пацци» – прежде чем я оказался в доме писателя.

Дом оказался необычным даже по русским меркам, а для Италии, не сомневаюсь, – уникальным. Все стены и вообще свободные поверхности увешаны и уставлены портретами Романовых, их гербами, вензелями, генеалогическими древами. Повсюду – россыпи книг, как написанных хозяином дома, так и других авторов, о последней русской династии. Особенно я был тронут, увидев в спальне Пацци на тумбочке – там, где обычно в рамочке на подставке стоит фотопортрет любимого человека – миниатюрное изображение Николая Второго.

Роберто Пацци признался, что считает российского императора своим покровителем. И действительно любовь к нашему последнему царю видимым образом изменила его жизнь и сформировала его профессиональную карьеру.

Началось все в детстве, когда Пацци было десять лет (сейчас ему под пятьдесят[28]). Случайно, как полагается, ему попался журнал с мемуарами лже-Ольги, жительницы Италии, выдававшей себя за уцелевшую царскую дочь[29]. В них лже-Ольга, тоже обладавшая, видимо, литературным даром, нарисовала необычайно привлекательную обстановку, царившую в семье августейшего «отца», и драматические перипетии своего спасения. Все это было понятно, чистым вымыслом самозванки, но мы знаем, что вымысел, если придуман хорошо, действует на нас сильнее, чем унылая истина.

Роберто (тогда еще Робертино) стал читать книги о Романовых посерьезней. В те годы в Италии почти невозможно было говорить о русской монархии в хорошем тоне. Из-за засилья левых в стране, любой, хотя бы без предубеждения относившийся к Николаю Второму, сразу причислялся к реакционерам и фашистам. Долгое время Пацци пришлось скрывать свои симпатии к Дому Романовых. И это даже укрепило его привязанность: «поиски императора» стали вещью интимной, сокровенной. Писатель полагает, что эта его полуподпольная страсть совпала с важной чертой его характера – сочувствием к поверженным и поруганным.

После окончания университета Пацци работал школьным учителем и лелеял свое тайное увлечение. В России был лишь раз, туристом, при Андропове[30]. Однажды, в тяжелую жизненную минуту, он попробовал писать, и писать, конечно, о Романовых. Роберто стал сочинять почти сказочную историю о том, как полк верных царю солдат пытался его спасти из плена и чуть было не спас[31]. И это творческое усилие, посвященное императору, помогло ему самому. Пацци сочинил целую книгу и стал известным писателем.

Известность пришла не сразу. По тем же политическим причинам автор долго не мог найти издателя. В те годы Пацци написал небольшое стихотворение, в котором как бы оправдывался:

Когда царь Николай и царица Александра

Были убиты вместе с Алексеем, Ольгой, Марией, Татьяной

И Анастасией, с их пятью детьми, палачам

Пришлось потратить три дня, чтобы сжечь их тела дотла.

Мученики и страдальцы, вот кто они, и Святые,

Хоть Святыми не признаны[32].

Зная о смерти такой, как я могу не любить их?

Да, знаю, мне скажут: «Из-за них миллионы погибли других»;

Но, знаешь, их смерти не видел я, имен не слыхал,

Они лишь число, большое, но все ж только цифра…

Не плачется мне за миллион,

За два миллиона тем паче,

Я думать о них лишь могу.

Дебют литератора в 1985 году произвел небольшую сенсацию. О книге заспорили, она получила одну премию за другой, а в последние годы переведена на одиннадцать языков[33]. «Поиски» Пацци не оставили читателей равнодушными: он стал получать из разных стран «романовские» сувениры, реликвии, фотографии.

«Принцесса и дракон», второй роман писателя, о великом князе Георгии Александровиче, также не был историческим повествованием. В кабинете Пацци висит прекрасный портрет русского юноши из царской семьи, который, в соответствии с фантазией автора, не гибнет от чахотки, а, напротив, выучивается у кавказских горцев секретам долголетия…

На этих двух романах русская тема Пацци пока закончилась. Их успех позволил ему стать свободным литератором и выпустить еще четыре романа[34] и несколько сборников стихов. Он развил редкую для итальянской литературы линию, где переплетается реальность и фантазия – критики называют его наследником Итало Кальвино.

В момент нашей встречи Роберто Пацци собирался в Чехию. В Праге только что напечатали «В поисках императора» – первое издание на славянском.

«Мечтаю поехать по такому же поводу в Россию» – признался писатель.

«Русская мысль» (Париж),

№ 4069, 16–22 марта 1995 г.

PS

Первая презентация романа Роберто Пацци была обращена не только к русской диаспоре, где преимущественно циркулировал парижский еженедельник «Русская мысль»: я повторил, в общих чертах, рассказ об итальянском писателе в петербургском еженедельнике «Час Пик»[35]. В новой статье было одно большое дополнение – цитата о Ферраре из «Образов Италии» П. П. Муратова, которую не грех повторить и ныне:

Феррара стала первым городом в Европе, существовавшим от двора и для двора. Здесь было стотысячное население, была промышленность, была торговля, но все это лишь служило праздничной жизни д’Эсте. Герцоги строили дворцы, церкви, укрепления; они, что беспримерно в Италии, строили даже самый город, как впоследствии Людовики строили Версаль и как Петр строил Петербург.

…При нашей давней встрече в Ферраре писатель подарил мне экземпляр своей книги. Итальянским я тогда владел слабо и, пролистав книгу, решил подарить раритет человеку, который оценил бы его, даже не читая – своему доброму приятелю Андрею Барановскому, председателю известного в то время Монархического союза[36]. Последствия оказались неожиданными: мой друг, также пролистав роман, передал его дальше – покойному уже писателю и исследователю Игорю Львовичу Буничу, прославившемуся книгой «Золото партии». Бунич сумел оценить оригинальный замысел автора, более того, свободная фантазия Роберто Пацци расковала его самого и он представил книгу, в схожем духе, «Быль беспредела, или Синдром Николая II» (1995), где семья царя фантастическим образом не погибла. За ней последовали еще несколько романов. Можно сказать, что книга Пацци, еще до ее перевода на русский, повлияла на становление отечественного жанра «исторической фэнтези».

Судьба самого перевода получилась извилистой.

Будучи в Праге, где вышел первый перевод романа на славянский язык (именно туда собирался автор, когда мы с ним впервые беседовали в Ферраре в 1995 году), автор случайно познакомился с молодой дамой из Екатеринбурга, Аллой Эбель, свободно говорившей по-итальянски. Знакомство продолжилось в Италии. Позднее она так вспоминала об этом:

За столиком напротив меня – энергичный, темноволосый и темноглазый человек с аккуратно подстриженной окладистой бородой. Только глаза, в которых, когда он заговаривает о последнем русском царе, вспыхивает и разгорается в пламя искра беспокойства, делают его непохожим на прочих, таких же ухоженных и благополучных итальянцев средних лет. Он рассказывает, что трагическая история последних Романовых вошла в его жизнь с детства и не отпускает по сей день. «Ossessione, наваждение», – повторяет он, рассказывая о совпадениях, своих догадках и прозрениях, которые накрепко привязали его творческую фантазию к этой теме[37].

Встреча, как говорится, была судьбоносной. Алла Эбель взялась за сложную, но увлекательную работу по переводу художественного текста. Выход книги в Екатеринбурге, где произошла описываемая в книге трагедия, можно считать событием символического значения – в ряду других жестов покаяния со стороны русских людей. Однако читателя метрополий роман не достиг…

Теперь, спустя четверть века, передо мной встала приятная задача – вновь представить роман Роберто Пацци русской публике, в надежде, что в год столетия гибели царской семьи он зазвучит сильнее, донеся до нас уникальный «поиск» итальянского автора.

Михаил Талалай,

Милан,

сентябрь 2018 г.

Примечания

1

Нахождение статуи св. Георгия Победоносца в русском храме не следует считать вольностью автора: в Пермском краю, к примеру, была широко распространена деревянная церковная скульптура. – Здесь и далее прим. ред.

2

Великий князь Николай Николаевич младший (1856–1929), в 1914–1915 гг. верховный главнокомандующий Русской армией.

3

Владыка Гермоген (Доганёв), с марта 1917 г. епископ Тобольский и Сибирский; казнен (утоплен в р. Тура близ Тобольска) 29 июня 1918 г.; в 2001 г. причислен РПЦ МП к лику святых.

4

Св. патриарх Гермоген (ок. 1530–1612), церковный и общественный деятель эпохи Смутного времени.

5

Императрица Мария Феодоровна (1847–1928).

6

Великий князь Георгий Александрович (1871–1899). Его судьбе автор посвятил свой второй роман, «La principessa e il drago» (1986).

7

Николай Владимирович Рузский (1854–1918), генерал, главнокомандующий Северным фронтом, заговорщик, участник февральского переворота.

8

Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924), лидер партии октябристов, председатель Государственной думы.

9

Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918), начальник штаба верховного главнокомандующего, в феврале 1917 г. выступил за отречение Николая II.

10

Князь Василий Александрович Долгоруков (1868–1918), генерал-майор свиты Его Императорского Величества.

11

Яков Михайлович Юровский (наст. имя Янкель Хаимович; 1878–1938), революционер, руководитель расстрела царской семьи.

12

Евгений Сергеевич Боткин (1865–1918), царский лейб-медик.

13

Климентий Григорьевич Нагорный (1887–1918), матрос гвардейского экипажа, дядька цесаревича Алексея.

14

Великий князь Михаил Александрович (1878–1918).

15

Алексей Егорович Трупп (Алоиз-Лаурус Труупс; 1856–1918), полковник Русской армии, латышского происхождения, камер-лакей (камердинер) Николая II.

16

Великий князь Павел Александрович (1860–1919).

17

Поскольку Преображенский полк располагался на Миллионной улице, близ Зимнего дворца, наследник видел его в той или иной форме караулов и прохождений уже с детства.

18

Великий князь Александр Михайлович (1866–1933).

19

Евгения, урожд. Эухения Палафокс (1826–1920), супруга Наполеона III, последняя императрица Франции.

20

Анна Степановна Демидова (1878–1918), комнатная девушка Александры Феодоровны.

21

Луи Филипп (II) Жозеф, герцог Орлеанский (1747–1793), с 1792 г. Филипп Эгалите (фр.: равенство), член королевской семьи, примкнувший к революционерам и голосовавший в Конвенте за казнь Людовика XVI и его жены Марии-Антуанетты.

22

Пьер Жильяр (1879–1962), швейцарец по происхождению, с 1913 г. наставник царевича; был в Тобольске в ссылке с царской семьей, но затем от нее отделен.

23

Александр Дмитриевич Авдеев (1887–1947), участник революционного движения на Урале, комендант «дома особого назначения» (Ипатьевского дома) до 4 июля 1918 г.

24

Великий князь Михаил Александрович был убит под Пермью в ночь с 12 на 13 июня 1918 года похитившими его местными чекистами; факт убийства некоторое время скрывался советской властью.

25

Великий князь Дмитрий Павлович и князь Феликс Юсупов.

26

Евгений Степанович Кобылинский (1875–1927), начальник Царскосельского караула и особого отряда по охране царской семьи в То больске.

27

Имеется ввиду праздник св. Алексия Человека Божия, в то время как небесным покровителем наследника был святитель Алексий Московский, память которого совершается 12/25 февраля, 20 мая/ 2 июня и 5/18 октября (именины цесаревича праздновали 18 окт. ст. ст.).

28

Теперь Р. Пацци – 72 года; он родился в 1946 г.

29

Голландка Марга Бодтс (возм., Утрехт, 1895 – Менаджо, 1976) объявила себя великой княжной Ольгой Николаевной во Франции в 1930-х гг.; с конца 1940-х гг. проживала постоянно в Италии. В 1956 г. в нескольких номерах итал. журнала «Epoca» вышли ее «воспоминания». На ее могиле (не сохр.) лежала плита с надписью, на нем.: «В память об Ольге Николаевне, 1895–1976, старшей дочери Россиийкого Императора Николая II».

30

В 1983 г. (в нашей газетной статье было ошибочно написано, со слов Р. Пацци: «при Брежневе»).

31

В действительности, такая попытка существовала, предпринятая в Сибири белым партизанским отрядом под командованием полковника И. С. Смолина.

32

Царская семья была причислена к лику святых Русской Православной Церковью заграницей еще в 1981 г. (в чине мучеников), в то время как РПЦ МП канонизировала ее, не без острых дискуссий, в 2000 г. (в чине страстотерпцев).

33

К настоящему моменту роман переведен на 14 языков.

34

Теперь авторский список насчитывает 20 романов. К печати подготовлен 21-й роман – «Ve rso Sant’Elena» («На Святую Елену») – о последних годах жизни Наполеона. На русский язык, кроме вновь публикуемого романа, переведена еще одна книга Р. Пацци – «Конклав» (СПб.: Лимбус Пресс, 2005; пер. Г. С. Дозмаровой-Харкевич).

35

Номер от 2 марта 1995 г. Редакция дала статье свое собственное, несколько легкомысленное название: «Николай Второй поселился в сердце Робертино».

36

Пользуясь случаем, приношу А. В. Барановскому признательность за внимательное прочтение вновь публикуемого перевода и за ценнейшие замечания.

37

Предисловие переводчика к первому изданию романа (Екатеринбург: Ладъ, 1996, с. 5).

Content

Роберто Пацци
В поисках императора

Предисловие

Вступление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Послесловие редактора, написанное четверть века тому назад

Примечания