Виктор Минут

Под большевистским игом. В изгнании. Воспоминания. 1917–1922

© ФКУ «Государственный архив РФ», 2016

© Залесский К. А., вступ. ст., коммент., 2016

© Оформление. ООО «Кучково поле», 2016

Вступительная статья

Эпистолярное наследие русской военной эмиграции огромно. В большинстве своем кадровые офицеры, особенно генштабисты, а тем более дослужившиеся до генеральских званий, умели и любили излагать на бумаге свои мысли, свою точку зрения на практически любое событие военной и гражданской жизни. Эмигрировав, такие офицеры сначала оказывались в плену бытовых проблем: им надо было как-то устраивать свою жизнь на чужбине. Обладая большим количеством свободного времени, они пытались как-то компенсировать серость будней написанием воспоминаний. Другие начинали писать позже, уже в солидном возрасте, задавшись целью поведать потомкам о своих злоключениях и своем пути. Подобные воспоминания имеют целый ряд общих особенностей. Во-первых, написанные по памяти, они часто грешат большим количеством неточностей: авторы путают даты, имена, должности. Во-вторых, они, как и вообще любые мемуары, содержат элемент самооправдания, то есть автор пусть и неосознанно, но всегда выставляет себя в лучшем свете, а если и признает какие-либо свои ошибки, то всегда объясняет их объективными причинами. Наконец, в-третьих, надо всегда иметь в виду, что в воспоминаниях выражается позиция автора на момент их написания, а отнюдь не относительно того времени, которому эти воспоминания посвящены. Но самое главное, что все это нисколько не умаляет ценность мемуаров для современного читателя: они дают возможность не только ознакомиться с нюансами интереснейшего исторического периода, но и узнать оценку этих событий людьми совсем не рядовыми, а часто и игравшими определенную роль в истории. Не говоря уже о том, что нередко история конкретного человека чрезвычайно интересна сама по себе, даже если и не позволяет делать каких-либо масштабных обобщений.

Все вышеизложенное в полной мере относится к написанным в эмиграции в начале 1930-х годов воспоминаниям генерал-лейтенанта Русской императорской армии Виктора Николаевича Минута. Сразу заметим, назвать Минута «боевым генералом» можно с очень большой натяжкой, хотя должность в действующей армии он занимал. Он скорее был администратором. Поскольку мемуары довольно полно описывают период жизни генерала Минута с февраля 1917 по июнь 1922-го, ниже мы кратко остановимся на его биографии до и после данного периода.

* * *

Виктор Николаевич Минут родился 17 августа 1868 года в семье офицера Николая Викторовича Минута (он закончил свою службу генерал-майором) и его законной супруги Ольги Павловны, урожденной Лавреновской. Виктор был третьим ребенком в семье – до него на свет появились сестры Анна (12 ноября 1864) и Наталья (7 января 1866). В то время семьи были многодетными, вот и у Минутов позже родилось еще двое детей – Павел (17 июня 1870), ставший полковником, и Вера (8 марта 1874). Семья была хоть и дворянской, но отнюдь не состоятельной, небольшое имение фактически представляло собой загородную усадьбу – господский дом с небольшим участком земли. Семья жила исключительно на жалование отца, а дети офицеров традиционно получали образование в государственных военных учебных заведениях на государственный кошт. Минут не стал исключением и по достижении необходимого возраста был отправлен в Псков, в местную военную гимназию, которая в 1882 году была преобразована в Кадетский корпус. В 1885 году он успешно окончил курс обучения в корпусе и поступил в Николаевское инженерное училище. По окончании училища Минут был зачислен в гренадерский саперный батальон и 7 августа 1888 года произведен в подпоручики (со старшинством с 7 августа 1887 года). Вскоре он был переведен в лейб-гвардии Саперный батальон с чином подпоручика гвардии (со старшинством с 10 августа 1889 года). После сдачи соответствующих экзаменов в 1892 году был зачислен на 1-й курс Николаевской академии Генштаба, в 1893 году, 10 августа, получил следующее звание поручика. Он успешно окончил два основных и дополнительный курсы и в 1895 году завершил обучение, будучи причислен к 1-му разряду. Здесь надо отметить, что это говорит о достаточно высоком уровне подготовки Минута: во-первых, довольно большой отсев был при поступлении, во-вторых, учеба была делом отнюдь не формальным, и довольно многие после окончания первых двух курсов на дополнительный не попадали, и, наконец, можно было выпуститься по 2-му разряду (впрочем, таковых было меньшинство), и тогда перспективы службы в Генштабе становились довольно призрачными – такому офицеру «светила» скорее карьера в ведомстве военно-учебных заведений. Генштабисты же составляли элиту любой европейской армии того времени, и хотя для достижения высших чинов окончание академии не являлось таким уж обязательным, карьера генштабистов развивалась значительно быстрее, чем у обычных офицеров. Перед Минутом теперь открывались блестящие перспективы. В связи с окончанием академии он 20 августа 1895 года был произведен в чин штабс-капитана гвардии с переименованием в капитаны Генштаба.

После успешной сдачи экзаменов Минут был направлен на стажировку в штаб Варшавского военного округа. 17 декабря 1896 года он занял пост старшего адъютанта штаба 6-го армейского корпуса, который находился в Ломже, а 6 мая 1898 года стал помощником старшего адъютанта штаба Варшавского в военного округа. Во время службы на этой должности Минут с 31 октября 1898 по 10 декабря 1899 года отбывал цензовое командование ротой в 145-м пехотном Новочеркасском Его Императорского Величества Императора Александра III полку в Санкт-Петербурге. Подобная стажировка была в русской армии необходима любому генштабисту, чтобы продолжить службу; предполагалось, что штабной работник должен быть хорошо знаком и со строевой службой, поэтому и шло постоянное чередование штабной и строевой служб. (В армии таких генштабистов, прибывавших на год или менее на должность, не любили, считая их временщиками и карьеристами.) По выслуге лет в 1898 году он был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени. 28 ноября 1899 года Минут был назначен старшим адъютантом штаба 13-го армейского корпуса, штаб которого размещался в Смоленске. Менее чем через пять месяцев – 9 апреля 1900 года – он возглавил штаб Усть-Двинской крепости в Виленском военном округе; его должность приравнивалась к посту начальника штаба бригады.

В ноябре 1899 года возник новый очаг напряженности на Дальнем Востоке: в Китае разразилось Ихэтуаньское восстание, с которым полностью дезорганизованное Циньское правительство справиться не могло. Возникла насущная необходимость введения в Китай международного контингента. Русское правительство воспользовалось ситуацией, чтобы дать возможность своим генштабистам получить бесценный опыт в условиях, «приближенных к боевым». В числе других на Дальний Восток был отправлен и Минут: 21 августа 1900 года он был назначен состоять в распоряжении командующего войсками Приамурского военного округа. На Дальний Восток Минут еще раз вернулся через три года, а пока 3 февраля 1901 года он отбыл в Санкт-Петербург, чтобы занять должность младшего делопроизводителя канцелярии Военно-ученого комитета Главного штаба. Поскольку непосредственного участия в военных действиях Минут не принимал, то и награда ему полагалась «без мечей»: в 1901 году он был награжден орденом Св. Анны 3-й степени. 1 мая 1903 года Минут получил новое повышение, став столоначальником Главного штаба; он проявил себя очень дельным военным чиновником и администратором, об этом в том числе говорит и тот факт, что столоначальником он стал, минуя должность старшего делопроизводителя, что при стандартной карьере было обязательным. Формально продолжая числиться столоначальником, Минут в течение четырех месяцев – с 9 мая по 14 сентября 1903 года – отбывал цензовое командование батальоном в 50-м пехотном Белостокском Его Высочества Герцога Саксен-Альтенбургского полку в Севастополе.

Когда на Дальнем Востоке разразилась Русско-японская война, Минут уже считался офицером, знавшим Дальневосточный театр военных действий. Было вполне логично, что он был направлен не в строевые части, а в штаб: Минут был 12 февраля 1904 года назначен штаб-офицером для поручений при управлении начальника военных сообщений Маньчжурской армии. Здесь он оказался на своем месте. Впрочем, во время Русско-японской войны Минуту удалось приобрести и опыт непосредственного участия в военных действиях. При смене командования 6-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии он был 22 сентября 1904 года назначен начальником ее штаба (днем раньше ее командиром стал генерал-майор Владимир Николаевич Данилов). Должность он принял, когда дивизия уже сражалась на реке Шахэ – сражение продлилось с 22 сентября по 4 октября 1904 года Минут проявил себя вполне достойно, особых нареканий по поводу его действий не было, однако, поскольку изначально его назначение было временным, он уже 29 ноября 1904 года должность свою сдал. 17 августа 1905 года Минут возглавил (в звании правителя) канцелярию начальника военных сообщений при главнокомандующем всеми сухопутными и морскими силами, действующими против Японии. Русско-японская война принесла Минуту новые отличия: 6 декабря 1904 года он был произведен в полковники, а его грудь украсили ордена Св. Станислава 2-й степени с мечами (награжден в 1904 году) и Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом (награждение в 1906 году), кроме того, он получил и награды «без мечей» – Св. Владимира 3-й степени (1905) и Св. Анны 2-й степени (1906).

Служба Минута полностью подготовила его к следующему, очень ответственному назначению. После окончания любой войны Генштаб обязан проанализировать ход военных действий, выявить ошибки с целью не допустить их в будущем, разобрать действия войск и различных служб. И первое, что необходимо, – составить официальный очерк войны. Именно для этого 3 октября 1906 года при Главном управлении Генштаба была создана военно-историческая комиссия по описанию Русско-японской войны 1904–1905 годов. Одним из ее членов и был назначен Минут, причем ему была поручена разработка вопросов, связанных с деятельностью тыла действующей армии. Минут со своей задачей справился блестяще и по завершении подготовки соответствующего тома был 31 декабря 1909 года назначен начальником отделения Главного штаба. 13 октября 1910 года он был переведен на аналогичный пост в Главное управление Генерального штаба и 6 декабря 1910 года произведен в генерал-майоры. Последняя предвоенная должность Минута – управляющий делами Комитета по устройству казарм Главного управления по квартирному довольствию войск Военного министерства, ее он занял 12 марта 1911 г. На этом посту он получил две высокие награды: ордена Св. Станислава 1-й степени (приказ 6 декабря 1911 года) и Св. Анны 1-й степени (приказ 14 апреля 1913 года).

Когда началась Первая мировая война при проведении мобилизации 19 июля 1914 года Минут получил назначение исправляющим должность начальника штаба Минского военного округа. Подобное назначение говорит о многом. С одной стороны, по сравнению с его прошлой должностью это серьезное повышение, должность начальника штаба округа по штату генерал-лейтенантская, почему, собственно, Минут и стал пока что и. д. Таким образом, было признано, что генерал имеет хорошую подготовку и прекрасные характеристики и способности. Но с другой, Минский военный округ являлся прифронтовым (он был создан на базе части штаба Виленского военного округа, переведенного, соответственно, в Минск), а значит, во главе его стоял не «командующий войсками», а «главный начальник» – этот пост занимал генерал от кавалерии барон Евгений Александрович Рауш фон Траубенберг. В его ведении не было соединений действующей армии, а лишь запасные и тыловые части, и, конечно же, штаб такого округа не имел никакого отношения к планированию и осуществлению военных действий, да и сам штаб был сокращенного состава по сравнению с предвоенными штатами. Таким образом, командование посчитало, что Минут более приспособлен к работе по организации обеспечения войск, логистике, боевой подготовке и т. д., а не к непосредственному руководству войсками. И на этом посту, как и на всех других, Минут действовал без каких-либо нареканий. Вообще, можно сказать, что он был блестящим специалистом и прекрасно выполнял любую порученную ему работу. Правда, в нем не было той искры военного гения, которая делает из добротного специалиста военачальника или даже полководца. Но нельзя же этого требовать ото всех! В любой армии и крепкие профессионалы на вес золота. Поэтому начальство всячески отмечало Минута, и уже 5 января 1915 года он был произведен в генерал-лейтенанты, причем старшинство ему было установлено только с 6 декабря 1916 года[1], а 11 августа 1915 года награжден орденом Св. Владимира 2-й степени.

Возможно, именно с этим и был связан столь не характерный для середины войны перевод Минута из окружного штаба в действующую армию. 16 апреля 1916 года он стал начальником штаба 6-й армии генерала от инфантерии В. Н. Горбатовского, входившей в состав Северного фронта. В конце декабря 1916 года армия была передана в состав Румынского фронта и переброшена на юг, Горбатовский же был переведен на пост командующего 10-й армией. За ним последовал и Минут, возглавивший 6 декабря 1916 года штаб этой армии. При планировании кампании 1917 года на 10-ю армию, усиленную до 28 дивизий, возложено было нанесение главного удара фронта на Вильно – Молодечно. Именно такой была карьера генерала Минута к моменту событий, которые он описывает в мемуарах.

В своих воспоминаниях Минут постоянно повторяет, что является монархистом. Возможно, к финалу своей жизни, пройдя через все описанные испытания, генерал и стал убежденным приверженцем абсолютной монархии. Он сам в своих воспоминаниях прекрасно написал об этом: «Если бы я раньше не был монархистом, то после того, что произошло, я стал бы таковым». Скорее, Минут относился к так называемой военной интеллигенции, то есть той категории офицеров, обычно в старших чинах, которые, будучи хорошо образованными и «прогрессивно мыслящими», фактически встали на путь предательства императора и империи. Его критическое отношение к «режиму» и убеждение, что «постоянная смена лиц на высших государственных постах, выбор на них таких личностей, что заставляло пожимать плечами в недоумении самых благонамеренных и преданных верноподданных, ускоряли конец монархии», практически дословно повторяет стенания «общественных кругов» из Государственной думы, организовавших фактическую травлю правительства и окружения царской семьи. Созвучны этому и попытки оправдать случившееся не собственным предательством или по меньшей мере бездействием, а некими «высшими силами». Минут пишет: «Великая война ускорила развязку. Захватив глубоко жизнь всего народа, она запустила свои щупальца до самого дна темного моря народных масс, спавших в пьяном тумане». Поверить ему достаточно сложно.

Монархизм Минута был довольно избирательным. Это была приверженность некой умозрительной форме существования общества, принятым традициям при полной неготовности встать на защиту своих убеждений. Сам генерал пишет: «Отречение государя сняло тяжкое бремя с совести всех тех, кто считал и продолжает считать присягу не пустой формальностью, ни к чему не обязывающей, а словом, связывающим человека, словом, которое нельзя менять как перчатки». Можно не сомневаться, что Минут был среди тех, с кого «тяжкое бремя» было снято. Монархистом называл себя и лидер октябристов А. И. Гучков, столь много сделавший для свержения императора Николая II и, как следствие, монархии в России. На службе этих псевдомонархических, либеральных кругов оказался и Минут. Причем надо заметить, что Минут, скорее всего, имел репутацию либерала, поскольку в течение нескольких недель после февраля 1917 года все генералы, имевшие репутацию монархистов, были благополучно отправлены в отставку. Минут же был выбран Гучковым для занятия чрезвычайно важного поста начальника Главного штаба. Сам он пишет: «Знакомство мое с Гучковым ограничивалось до сего времени лишь редкими встречами в комиссиях в Государственной думе, и общее впечатление, которое он производил на меня, было в его пользу. Помощников же военного министра, в особенности генерала Новицкого, я знал очень близко. С Новицким мы были вместе в Академии… и поддерживали знакомство домами».

Этим в том числе и интересны воспоминания Минута. Этот человек фактически приветствовал свержение монархии, записав, что «победоносному народу, удовлетворенному достигнутым успехом, несвойственно проявление низменных чувств: он не стал бы сводить личных счетов, и все поведение его было бы облагорожено торжеством победы». Он сделал стремительную карьеру после Февраля, обладая в военных и гражданских кругах вполне определенной репутацией: он сам упоминает о том, что ходили – пусть и необоснованные – слухи о назначении его военным министром. Но, к его чести, в отличие от многих своих коллег, у него хватило твердости не пойти на службу к большевикам. Его последующие злоключения стали своеобразным воздаянием за его действия в 1917 году, хотя сам он этого так никогда и не понял. Да и по большому счету, натерпелся генерал в основном в Советской России, а затем остаток Гражданской войны провел в долгих путешествиях на «какой-либо антибольшевистский фронт», до которого он так и не добрался.

В 1922 году генерал Минут достиг Франции и обосновался в Париже, где и прожил почти 12 лет. В 1924 году он возглавил Объединение воспитанников Псковского кадетского корпуса, а через десять лет – 2 января 1934 года – скончался.

* * *

Первую часть своих мемуаров – «Под большевистским игом» – Минут написал, как значится из сопроводительной записки к ним в архиве, в апреле 1919 года, вторую часть – «В изгнании» – начал в марте 1932 года и, скорее всего, в том же году и закончил. После смерти генерала машинописный экземпляр его мемуаров поступил в Русский заграничный исторический архив в Праге (Ruský Zahranični historický Archiv), где части были размещены под № 8616 и 8766 соответственно. Материалы этого архива представляли собой богатейшее собрание документов русской эмиграции, судьба которого оказалась достаточно печальна: после освобождения Чехословакии советские власти вывезли весь Русский заграничный исторический архив в СССР, где он был распределен между несколькими хранилищами. Мемуары Минута, как и большая часть документов архива, поступили в Центральный государственный архив Октябрьской революции и Социалистического строительства СССР (ЦГАОР; ныне – ГА РФ).

Чем они интересны, если автор, занимая руководящие посты, в общем-то, не играл какой-либо значительной роли ни до 1917 году, ни позже и лишь в 1917 года был вхож в более-менее «высшие сферы»? Во-первых, любые мемуары, тем более написанные образованным, умным и проницательным человеком, интересны. Хотя оценка событий очевидцем изначально субъективна, тем не менее человек, давая ее, основывается на большом личном опыте и знании обстановки, в отличие от нас, вынужденных довольствоваться лишь дошедшими до сегодняшних дней документами. Даже при том, что Минут обладал – по крайней мере, такой вывод можно сделать из его мемуаров – полной политической наивностью, все характеристики, которые он дает своих знакомым, представляют огромный интерес. Особенно с позиций потомков, знающих происходившее в те годы на основе фактов, а не личных впечатлений. Так, например, очень интересны наблюдения Минута о А. А. Брусилове, «который после переворота вдруг, словно по мановению волшебной палочки, из верноподданного генерала и к тому же генерал-адъютанта, обласканного царем, превратился в ярого приверженца революции. Он потрясал красным знаменем и убеждал всех и вся, что в душе всегда был революционером».

Также особого внимания заслуживают записки Минута, посвященные его жизни при большевиках в деревне. Они важны тем, что подобных записей до нас дошло крайне мало: крестьяне таковых не оставили, а из оказавшихся в 1918 году в провинции дворян лишь немногие – и среди них Минут – позже смогли выбраться из «красного рая». И конечно, сама история приключений Минута интереснее любого детектива и показывает его как человека целеустремленного, готового к любым трудностям при достижении поставленной себе цели.

Появление мемуаров Минута – событие действительно важное, большой вклад в историю смутного времени России. Они достойная часть огромной многообразной мозаики российской истории 1917–1920-х годов.

В заключение надо отметить, что воспоминания Минута специально подготовлены для этого издания: они систематизированы, уточнены, к ним составлены подробные комментарии, а также именной указатель.

К. А. Залесский

Предисловие автора

Подробное изложение причин и условий возникновения и развития большевизма в России вообще и даже в частности, только в армии, требует всестороннего изучения многоразличных явлений нашей общественной и экономической жизни, продолжительных экскурсов вглубь нашей истории, к тем вехам, которыми обозначены Разинский и Пугачевский бунты{1}, и может быть объектом лишь капитального труда.

Такая задача мне далеко не по силам. Поэтому, приступая к передаче моих наблюдений, впечатлений и переживаний за более чем год, что я прожил под большевистским игом, ограничусь лишь самым кратким изложением тех причин, в силу которых за Февральской революцией 1917 года последовала вторая революция в октябре того же года.

Первое революционное движение в России, вышедшее из рамок тайных заговоров и подпольных конспираций и коснувшееся в большей или меньшей степени широких масс населения в 1905 и 1906 годах, застало эти массы в значительной части их еще не подготовленными к восприятию новых идей и поэтому не имело успеха.

Все усилия агитаторов и апостолов нового социального строя и политических свобод скользили по этим массам, не пуская глубоких корней в народную душу.

Социальные идеи воспринимались поверхностно. Усваивалось из них только то, что было понятно и злободневно. Крестьяне с упоением мечтали о «черном переделе»{2}, то есть наделении их землей из обширных помещичьих угодий, частью остававшихся в руках помещиков после отмены крепостного права, частью благоприобретенных лицами, вкладывавшими свои капиталы в земельные собственности. Надо признать, что почва для пропаганды была благоприятна. Я лично знавал многих собственников, обладавших десятками тысяч десятин[2] в одной меже[3], в то время как окрестные крестьяне имели всего лишь полторы десятины на душу. И добро бы эти крупные владельцы сами занимались хозяйством, давая постоянный заработок населению: нет, они предпочитали без всякого риска от погодных условий отдавать свои земли в аренду тем же крестьянам, повышая из года в год арендную плату. Последним некуда было деться, и волей-неволей они, скрепя сердце, закрепощали себя земельным магнатам. Правительство сознавало ненормальность этого положения, рядом мер старалось урегулировать его, положить предел росту этого крестьянского пролетариата, пыталось создать класс крестьян – мелких собственников{3}. Но меры эти носили долговременный характер и не удовлетворяли массы. Но, несмотря на это, революционные выступления 1905 и 1906 годов были чисто спорадического характера и не свидетельствовали об общем подъеме крестьянской массы.

Солдаты требовали улучшения пищи, хотя она была вовсе недурна и на военной службе простолюдин питался, во всяком случае, не хуже, если не лучше, чем у себя дома.

[Солдаты] охотно прислушивались к критике начальства, к аргументам в пользу неравенства положения между солдатами и офицерами, к жалобам на строгость дисциплины и т. п., но тем не менее революционные беспорядки имели место лишь в тех воинских частях, где не было [должного] надзора и тесного общения между офицерами и солдатами.

Более сознательными революционерами были лишь рабочие, но они не были достаточно организованы, а главное – не имели авторитетных и энергичных вождей.

Значительная часть интеллигенции действительно была настроена революционно, но вследствие ее крайней малочисленности активное участие ее в революционном движении того времени было малозаметным.

Если метафорически уподобить русский народ огромному, глубокому морю темных, малокультурных людей, одурманенных водкой{4}, пропитавшей не одно поколение, – морю, покрытому тонкой пленкой интеллигенции, подобно пленке сливок на снятом молоке, то есть можно сказать, что движение 1905–1906 годов коснулось лишь поверхности этого моря.

Кое-где разбудил его порыв революционного ветра; пошла мелкая рябь по нему; разорвалась и разметалась местами пленка; проглянула находившаяся под нею темная масса, но так как порыв был очень слаб, масса же тяжела и инертна, то вскоре все было подавлено и замерло. Выразилось это, как известно, баррикадами в обеих столицах, бунтами в некоторых войсковых частях, а в особенности во флоте, и аграрными беспорядками.

Принужденные отступить, революционные силы готовятся к новой борьбе. Идет интенсивная подготовка к новой революции двумя путями. Первый путь – прежний, подпольный – организуются тайные союзы, советы, комитеты и пр., причем особое внимание уделяется армии, оказавшейся в большинстве случаев в 1905–1906 годах послушным оружием в руках правительства, и в то же время подпольная литература сеет зерна социальных идей в широких массах. Второй путь – новый, открытый – с трибуны Государственной думы, с которой депутаты, по их собственному, неоднократно повторяемому выражению, «через стены аудитории вещали всей России».

В то время как подпольная пропаганда направляла свои усилия на армию и флот, открытая пропаганда Таврического дворца[4] воспитывала народные массы, неустанно подрывая авторитет правительства, серьезно уже поколебленный волнениями 1905–1906 годов. Необходим был могучий талант Столыпина{5}, чтобы богатырскими усилиями поддерживать колеблемое со всех сторон здание и подводить под него новый фундамент, постепенно меняя форму правления{6}.

Девизом этого одного из величайших, по моему мнению, государственных людей было «на легком тормозе вперед». И действительно, будь он жив, быть может, Россия представила бы счастливое исключение в истории культуры народов и перешла бы к новой форме правления без тех ужасных потрясений, которые являются неизбежными спутниками всех революций, возникающих снизу.

Но Столыпина не стало{7}. Преемники его, не столь дальновидные и талантливые, не в состоянии были противостоять реакции правительственных сфер и некоторых слоев общества, наступившей после 1905–1906 годов, и тем способствовали усилению народного неудовольствия, рас ширению в народных массах оппозиции, а главным образом, твердой организации нелегальных подпольных сообществ, выковываемой молотом правительственного гнета.

От свобод, возвещенных манифестом 17 октября 1905 го да, не осталось почти ничего{8}. Из Государственной думы всячески старались сделать чисто совещательный орган. Это окончательно заставило всех извериться в искренности правительства и сильно уронило престиж монарха; царское слово утратило свое значение незыблемости; ко всему этому присоединился целый ряд эпизодов из интимной жизни высших сановников государства, жизни двора и, наконец, интимной жизни самого монарха, эпизодов, сильно преувеличиваемых и даже искажаемых агентами революции{9}.

Но это, конечно, все лишь поводы к возникновению пожара, а не причины его. Не будь этих эпизодов и лиц, в них фигурировавших, явились бы такими же статистами другие лица и в других эпизодах, но революция все равно была неизбежна, и коль скоро она не производилась постепенно сверху, как предполагал Столыпин, она неминуемо должна была вырваться наружу разом снизу, как оно и случилось на деле, когда напряжение революционных сил превысило правительственный гнет.

Великая война ускорила развязку. Захватив глубоко жизнь всего народа, она запустила свои щупальца до самого дна темного моря народных масс, спавших в пьяном тумане. Целой армии самых испытанных агитаторов в течение целого ряда лет не удалось бы сделать того, что сделала война в течение нескольких месяцев.

Взбудоражив обыденную жизнь, она заставила всех проснуться, оглядеться по сторонам, сознательно отнестись к окружающей обстановке и заметить все недочеты и пробелы современного строя. Миллионы людей были вырваны из узких рамок прозябания в сутолоке местных интересов и брошены в ряды армии. Здесь общение их с новыми лицами, не говоря уже об агентах революции, конечно, не дремавших и воспользовавшихся благоприятной обстановкой, открыло этому темному люду, стекшемуся из разных медвежьих углов необъятной нашей родины, широкие горизонты, которые раньше ему и не грезились.

Мечта хороша тем, что она не имеет предела. Какая же это мечта, если ее ограничивать прозаическими рамками обыденной жизни. Увлекает именно широкий размах мечты, когда всякие желания, как бы они не были утопичны, мысленно представляются вполне осуществимыми. Тот земной рай, который рисовали перед слушателями агитаторы революции, представлял собой резкий контраст с суровыми невзгодами военного положения страны. Горячие головы с нетерпением протягивали руки к столь близкому счастью, и недовольство существующим порядком нарастало и ширилось среди народных масс.

Не буду останавливаться на непосредственных причинах революционного взрыва в последних числах февраля 1917 года, это вышло бы далеко за рамки настоящего очерка.

Постоянная смена лиц на высших государственных постах, выбор на них таких личностей, что заставляло пожимать плечами в недоумении самых благонамеренных и преданных верноподданных, ускоряли конец монархии.

С августа 1916 года, после назначения Штюрмера{10} премьер-министром[5], для всех стало ясно, что монархия катится по наклонной плоскости{11}.

Сигнал к возмущению был подан народными представителями – Государственной думой, авторитет которой за время борьбы с непопулярным правительством сильно вырос в глазах населения.

Борьба из стен парламента была перенесена на улицу. К участию в ней, кроме избранников народа, были привлечены и массы. От слов перешли к делу.

Мое мнение, что без почина Государственной думы переворот в то время навряд ли совершился бы. Конечно, рано ли, поздно ли, это должно было бы совершиться, но не так сравнительно скоро; расстройство внутренней жизни далеко не достигало еще тех размеров, которые полагают предел человеческому долготерпению. Большевистский режим доказал, что можно терпеть несравненно тягчайшие лишения, чем те, которые казались невыносимыми при царском режиме. Совершившийся переворот снял правительственный гнет одновременно со всех политических партий, и тут они оказались в совершенно различных положениях в смысле условий дальнейшей их деятельности.

В то время как все легальные партии, не исключая даже оппозиции в виде кадет (Партии народной свободы){12}, частью пользовавшиеся покровительством правительства, частью им терпимые, были совершенно неорганизованы, так как они, не подвергаясь никакому преследованию, и не нуждались в какой-либо организации для самообороны; нелегальные же партии социалистов-революционеров и социал-демократов{13}, закаленные в долголетней борьбе с правительством, обладающие мощной организацией, раскинувшейся сетью по всей России, спаянные железной партийной дисциплиной, явились во всеоружии и развернулись, как пружины, долго сдерживаемые тисками правительственной власти.

То обстоятельство, что переворот застал эти партии вполне организованными для политической борьбы, дало им громадный перевес, и революционная власть, несмотря на их сравнительную малочисленность, неминуемо должна была перейти в их руки. Подобно тому, как в физике живая сила определяется произведением массы тела на квадрат скорости его движения, точно так же реальная сила политических партий определяется произведением двух множителей: один из них – численность партии, другой – энергия, проявляемая ее членами. Возьмите, с одной стороны, все наши так называемые умеренные элементы; в России они составляют страшно подавляющее большинство, но проявляемая ими энергия близка к нулю, в результате – реальной силы никакой, протест выражается обычно будированием исподтишка, в редких случаях – пассивным сопротивлением.

С другой стороны, малочисленные радикалы, последователи крайних социальных учений, проявляют чрезвычайную энергию; в результате получается сила, которая дает возможность ничтожному меньшинству господствовать над колоссальным большинством.

Не учтя своих сил и не зная той массы, которой придется управлять по свержении правительства, умеренные элементы, составляющие подавляющее большинство Государственной думы, дав сигнал к перевороту, уподобились неумелому укротителю, выпустившему зверя из клетки. Выпустить-то выпустил, а совладать со зверем не может. Ни загнать его обратно в ту же клетку, ни перегнать в другую, более просторную. Зверь остался на свободе. Сначала сам не верил своей свободе, ошалел, что называется, на первых порах. Поэтому первые шаги еще робки, неуверенны: он как бы боится возмездия, чувствуя, что творит что-то незаконное. Затем безнаказанность делает его смелее, окрыляет. Наконец, почуяв свою силу и слабость тех, кто выпустил его на свободу и натравил на правительство, этот многоголовый зверь дает полную волю своим звериным инстинктам и начинает осуществлять по-своему, не считаясь ни с чем, те утопии, которые ему нашептывают агитаторы крайних социальных течений.

Этим замешательством первых дней Временное правительство{14} не воспользовалось для того, чтобы взять власть крепче в свои руки. Большая вина Государственной думы и тех политических деятелей, которые были причастны к перевороту, что, замышляя его, они недостаточно подготовили его, не поставили себе вопроса, а что будет дальше. Здесь опять-таки сказалось это вечное и роковое русское: авось, небось да как-нибудь.

Конечно, странно было бы ожидать, чтобы рабочие и солдаты, фактически произведшие переворот в феврале 1917 года, после совершения его отказались вовсе от власти и сложили бы ее целиком к ногам интеллигенции в лице комитета Государственной думы, дескать, «правьте и владейте нами»{15}.

Но все же думается, что, прояви Временное правительство в первые дни революции, когда оно пользовалось еще большой популярностью, если не в столицах, то во всей стране, побольше твердости, оно значительно отдалило бы время своего крушения и, быть может, ему удалось бы довести войну до победного конца, а это уже существенно могло бы изменить характер дальнейшего революционного движения: не было бы этих настойчивых поисков виновников понесенного поражения для того, чтобы сорвать на них накопившуюся злобу; не было бы этих невинных жертв ярости безумной толпы, направляемой сознательными разрушителями русского государства, на лучших сынов России, стоявших им поперек дороги.

Победоносному народу, удовлетворенному достигнутым успехом, несвойственно проявление низменных чувств: он не стал бы сводить личных счетов, и все поведение его было бы облагорожено торжеством победы.

Под большевистским игом

Глава I. Февральский переворот на фронте

Переворот застал меня начальником штаба 10-й армии{16} на Западном фронте, штаб-квартира которого находилась в местечке Молодечно[6].

Не могу сказать, чтобы событие это произвело сильное впечатление: все ожидали его, так как то, что происходило в последние месяцы, начиная с назначения Протопопова{17} министром внутренних дел, вело к неминуемой катастрофе{18}. Вопрос был только в том, когда она разразится.

Отречение государя{19} сняло тяжкое бремя с совести всех тех, кто считал и продолжает считать присягу не пустой формальностью, ни к чему не обязывающей, а словом, связывающим человека, словом, которое нельзя менять, как перчатки.

Не буду входить в то, был ли акт отречения вполне добровольным или отчасти вынужденным, скажу лишь, что благодаря этому великодушному акту была сохранена жизнь многих и очень многих офицеров, прозревавших неизбежность революции и заранее вычеркнувших себя из списка живых ввиду невозможности освободить себя от данного слова.

Акт отречения был принят в армии совершенно спокойно. Странным казалось, куда испарилось обаяние личности монарха, несомненно существовавшее в прежнее время во всех слоях общества. Помню я свою юность, помню чувства моих сверстников, помню культ монарха, передаваемый из поколения в поколение, не только в военной среде, но и среди прочих членов общества. Куда все это делось? Исчезло без следа. Во всей 10-й армии отказались присягать Временному правительству, несмотря на волю монарха, выраженную в его прощальном приказе, только два человека: один казак Кубанского войска да командир дружины государственного ополчения, да и то последний условно, ожидая приказания великого князя Николая Николаевича{20}, которому государь передал верховное командование.

Рамки настоящего очерка не позволяют мне останавливаться на тяжелых, но вместе с тем интересных подробностях пережитого времени, объясняющих, или вернее, рисующих, ту эволюцию, которая происходила в армии и в короткий срок превратила ее в орду, стихийно бросавшуюся куда угодно по знаку большевистских вожаков.

Одной из главных причин быстрого разложения армии была полная неподготовленность офицерского состава в политическом отношении. Офицеры в подавляющем большинстве, даже на высших ступенях иерархической лестницы, были полнейшими невеждами в социальных вопросах. Любой из митинговых ораторов самого среднего уровня, вооруженный кое-какими цитатами из ходовых произведений апостолов социальной революции, без труда мог одержать победу над офицером, подорвать его авторитет и совершенно лишить престижа. К этому надобно еще добавить, что настоящих кадровых офицеров в то время в войсковых частях было очень мало. Редкий полк имел 7–10 кадровых офицеров; остальные кадровые офицеры или покоились вечным сном на поле брани, или в качестве инвалидов, негодных к строю, служили на тыловых должностях фронта, или в запасных частях [во внутренних районах] империи. Недостаток офицеров в полевых частях восполняли суррогатом не всегда высокого качества, в виде прапорщиков, прошедших лишь 4-месячный курс самой элементарной подготовки{21}. Кроме того, у тех кадровых офицеров, которые хотели и могли бы, быть может, взять хоть отчасти движение в свои руки и руководить им, была вырвана почва из-под ног. Сверху не было никаких указаний. Видимо, высшие власти совершенно потеряли голову и с растерянным видом смотрели на все происходящее, упустили инициативу из своих рук и пассивно подчинились свершившимся фактам.

При такой обстановке последовали пресловутые приказы № 1 и № 2 из военной комиссии Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов{22}. Приказы, передаваемые по радио «всем, всем, всем», доходя до солдатских масс непосредственно, приносили двоякий вред: во-первых, прямой – вследствие своих положений, до основ разрушающих армию, во-вторых, косвенный – тем, что исходили они не от военного начальства, а со стороны власти более сильной, чем это начальство. Начальство, таким образом, отметалось в сторону: революция отмежевывалась от офицеров; между ними и солдатской массой разверзлась пропасть, и с первых же дней революции офицеры, все без различия, были окрещены контрреволюционерами, несмотря на то, что многие из них ни единым актом, ни единым словом не подали повода к этому против них обвинению.

Наконец Верховное командование спохватывается, хочет урегулировать революционное движение в армии: делает попытку созданием солдатских, офицерских и смешанных комитетов создать тот предохранительный клапан, благодаря которому можно было бы спасти армию от взрывов. Тщетная попытка. Комитеты, конечно, не ограничиваются той скромной ролью, которая уделяется им программами штаба Верховного главнокомандующего, и стремятся к полному самоуправлению во всех отношениях, самоуправлению, являющемуся совершенным абсурдом в глазах военных людей, привыкших видеть в армии коллективную силу, объединенную волей одного лица и являющуюся его послушным орудием{23}.

Но как-никак приходилось мириться с фактами, выбирать из зол наименьшее, стараться найти хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения, но, конечно, не из личных выгод, не из опасения потерять место. Боже сохрани. Напротив, гораздо проще и легче для себя было бы вовсе удалиться от дел. Тогда это было очень легко: стоило только немного промедлить с осуществлением «завоеванных свобод» или высказать громко неудовольствие существующим порядком, как всесильный комитет высказывал «недоверие и требовал смещения начальника», не отвечающего современным требованиям, а военный министр немедленно исполнял это требование.

Частная деятельность в то время нуждалась еще в работниках, и выброшенные таким образом за борт военные тотчас же получали заработок, обеспечивающий им кусок хлеба. Но это было бы равносильно подаче рапорта о болезни с целью уклониться от исполнения трудного поручения. Нет, совесть не позволяла покинуть свой пост в такое время, и большинство оставалось на своих местах, переламывая себя, вырывая с корнем убеждения, впитанные с молоком матери, и стараясь, хоть наружи, примениться к новым взглядам и понятиям.

Помню растерянность и подавленное состояние командующего нашей армией, генерала от инфантерии Горбатовского, 67-летнего старика, участника трех компаний: 1877, 1904 и 1914 годов, дважды георгиевского кавалера{24}. Для него комитеты были совершенно непонятны. Когда ему было доложено о сформировании войсковых комитетов, о том, что они приступили уже к своей деятельности и было уже заседание смешанного солдатско-офицерского комитета, на котором председательствовал солдат, а в числе членов были не только обер-офицеры, но даже один молодой, выдающийся во всех отношениях генерал, генерал-майор Марков{25}, столь популярный во время Гражданской войны, то на его лице изобразился чуть ли не ужас. Когда я ему докладывал, что в депутаты от офицеров проходят большей частью молодые люди и что это, по моему мнению, надобно признать не только естественным, но даже и более полезным, так как молодым людям, в которых не так прочно укоренились старые понятия, легче примениться к новой обстановке, он заметил, что, может быть, оно и так, но не следует ли опасаться того, что молодые люди, неустойчивые в своих взглядах, погубят дело. Возражение было вполне справедливо, и последовавшее показало, что старик был прав: много молодых офицеров, увлекшись новой для них политическою деятельностью и дешевыми лаврами в своих невежественных аудиториях, совратились с пути истинного, совершенно утратили облик воина и превратились в политических авантюристов. Но другого выхода не представлялось.

Чтобы развеять хотя бы отчасти тревогу за будущность нашей армии у подобных ветеранов ее, чтобы создать самому себе хотя бы слабый луч надежды на то, что со временем «все образуется», приходилось прибегать к софизмам.

Большая часть нас, людей зрелого возраста, появилась на свет божий уже тогда, когда крепостное право миновало окончательно и сохранилось лишь в памяти наших отцов. Когда мы выросли и развились настолько, чтобы сознательно разбираться во взаимоотношениях членов человеческого общества, то, останавливаясь на крепостном праве, мы не могли себе представить не только то, что мог существовать такой порядок, когда живых людей покупали и продавали, как скот, секли плетьми за всякую провинность, что отнимали детей от родителей, жен от мужей и тому подобное, но что существовали вполне образованные, культурные и даже гуманные люди, которые не только признавали этот порядок совершенно естественным, но даже находили его единственно возможным для спасения России от разрухи.

Мы этим людям, среди которых было много выдающихся государственных деятелей, что называется, и в подметки не годимся, но вместе с тем не можем себе представить, как могли они так уродливо мыслить. И насколько неправы они были в своих зловещих предвещаниях, так как Россия после отмены крепостного права не только не погибла, а, напротив, обрела новые силы и пышный расцвет.

Не ошибаемся ли и мы в настоящее время подобно им? Мы теперь не можем себе представить армию, построенную на комитетских началах, как они не могли себе представить Россию без крепостного права, но пройдут, быть может, те же 60–70 лет, и потомки наши с изумлением будут говорить о наших опасениях, «почему они так боялись комитетов, когда это и есть самый рациональный строй армии»{26}.

Конечно, никого из нас, старых военных, невозможно убедить в целесообразности комитетов. Это не вмещается в нашей голове; мозги наши уложены иначе, но безусловная уверенность в своей правоте, казалось бы, должна быть поколеблена приведенной аналогией.

Подобными софизмами все мы старались успокоить себя, дабы не утратить надежды спасти порученное нам дело и приняться, если не с любовью, то хотя бы без отвращения, за перестройку нашей армии на новых революционных началах, против чего протестовали все наши понятия, чувства и традиции.

Все было тщетно. Покорные неизбежным законам революции, в силу которых начавшееся движение никогда само не останавливается на полпути, а обязательно доходит до того предела, после которого тотчас начинается обратное движение, войсковые комитаты быстро покатились влево и послужили фактором, ускоряющим разложение армии, а вовсе не тем предохранительным клапаном, который имели в виду их учредители.

Мне не пришлось быть постоянным свидетелем последовательного развития событий на фронте, так как вскоре после переворота, в конце марта, последовал целый ряд перемен в высшем командовании, которые коснулись и меня.

Главнокомандующий армиями Западного фронта, генерал от инфантерии Эверт{27}, довольно непопулярный в армии, главным образом благодаря его немецкой фамилии, был сменен, очевидно, в угоду армейскому мнению, так как не думаю, чтобы кто-нибудь мог серьезно дать веру гнусной клевете, пущенной про этого, может быть, и не всем симпатичного, но безусловно честного воина, будто он предлагал государю открыть фронт немцам для бегства Царской семьи. На место Эверта был назначен генерал от кавалерии Гурко{28}, командовавший в то время Особой армией на Юго-Западном фронте.

С генералом Гурко мы были старыми сослуживцами. Я начал службу Генерального штаба в Варшавском военном округе, где служил и он, затем были мы оба делопроизводителями в Военно-ученом комитете Главного штаба, и, наконец, после Русско-японской войны, когда он был назначен председателем военно-исторической комиссии по описанию этой войны{29}, я по его выбору был одним из его сотрудников, причем на мою долю выпало описание организации тыла.

Тотчас по приезде в Минск, где была штаб-квартира фронта, генерал Гурко телеграфировал мне в Молодечно с предложением занять должность главного начальника снабжений армии фронта, каковую занимал в то время член военного совета, инженер-генерал князь Туманов{30}, отзываемый в военный совет.

Хотя мне и грустно было расставаться с таким уважаемым начальником, каким был генерал Горбатовский, и такими чудными сотрудниками, как генерал-квартирмейстер, генерал-майор И. П. Романовский{31} и генерал-майор С. Л. Марков, но, чувствуя себя достаточно подготовленным к предлагаемой должности как теоретически, по опыту Русско-японской войны, так и практически, в бытность в течение полутора лет кампании начальником штаба Минского военного округа на театре войны, я изъявил свое полное согласие и в конце марта отправился в Минск.

Мне было очень интересно узнать, как относился генерал Гурко ко всему происходящему. Зная его за человека очень умного, уравновешенного, по призванию военного, обладающего твердым характером и волей, унаследованной от покойного фельдмаршала[7], я представлял себе его негодование близорукости и слабости Временного правительства, не сумевшего предохранить действующую армию от революционной заразы.

В действительности я нашел его гораздо более спокойным, чем я ожидал. Правда, будущее не представлялось ему таким розовым, как многим оптимистам, которые надеялись, что революционный угар быстро развеется и солдаты вновь станут солдатами, а не распущенным сбродом. На проскользнувшую в нашем разговоре фразу, что, быть может, для России же лучше, что она прямо от автократии перешла к народовластию, что ее как бы прямо бросили на глубокое место, дабы она скорее выучилась плавать, он заметил: «Да иной выучивается плавать, а иной и тонет». В то же время он считал безусловно необходимым приспосабливаться, по возможности, к новым условиям, поступаясь до известного предела своими убеждениями, с целью пытаться удержать в своих руках солдатскую массу, а не отдавать ее в полное распоряжение шайке агитаторов. В виде иллюстрации этого положения он вынул из письменного стола разукрашенный лист большого формата, на котором каллиграфически было написано постановление Армейского комитета Особой армии о том, что командующий ею, генерал Гурко, признается соответствующим современному положению и посту им занимаемому. Было добавлено еще что-то в том же роде.

– Вот видите, в чем секрет: надо было докатиться до левого края, чтобы не только не быть увлеченным массой, а напротив, встретить ее на ее пути с правого края к левому.

«Так-то оно так, – тогда же подумал я, – но если ты останешься стоять на том же месте, то масса перекатится через тебя, и недалек тот момент, когда ты останешься одиноким, далеко вне правого края ее». Так оно вскоре и случилось, да в сущности и не нужно было быть особенным пророком, чтобы предсказать подобный исход.

В тот же день я узнал, что ожидается прибытие в Минск военного министра А. И. Гучкова{32}, некоторых членов правительства и представителей Государственной думы.

Гучков ехал в сопровождении вновь назначенных помощников военного министра, генералов В. Ф. Новицкого{33} и Филатьева{34}.

Знакомство мое с Гучковым ограничивалось до сего времени лишь редкими встречами в комиссиях в Государственной думе, и общее впечатление, которое он производил на меня, было в его пользу. Помощников же военного министра, в особенности генерала Новицкого, я знал очень близко. С Новицким мы были вместе в Академии Генерального штаба, были оба делопроизводителями Военно-ученого комитета Главного штаба с 1901 по 1904 год (перед Японской войной) и поддерживали знакомство домами.

Скажу несколько слов об этом человеке, который по своему характеру и способностям, безусловно, по моему мнению, выделялся из общей массы.

Карьера его началась неудачно. По окончании Полоцкого корпуса в 1886 году он поступил в Михайловское артиллерийское училище, которое нормально окончить ему не удалось.

В 1887 году, когда в некоторых войсковых частях была обнаружена революционная пропаганда среди молодых офицеров, только что окончивших столичные училища, принялись за тщательные розыски очагов этой заразы и открыли в Петербурге и Москве ряд тайных обществ, завлекавших в свои сети военную молодежь. Во всех училищах были произведены аресты юнкеров, посещавших эти собрания. Я был тогда в Николаевском инженерном училище и помню, как в один прекрасный день мы недосчитались двух товарищей, судьба которых для меня осталась неизвестной.

Новицкий, по всей вероятности, был скомпрометирован не особенно серьезно, так как наказание его ограничилось лишь отправкой нижним чином в Туркестан, да и то он вскоре был прощен, произведен в офицеры и не понес никаких ограничений по службе, разве только что навсегда приобрел красный оттенок, который ему при царском режиме не особенно вредил, а после революции, естественно, послужил на пользу.

Касательно его «красной» репутации, вспоминаю интересный случай. Служили мы с ним тогда в Военно-ученом комитете Главного штаба. Он был делопроизводителем по сбору сведений об Англии, я вел текущую переписку канцелярии под начальством достойного и всеми любимого и уважаемого генерала Целебровского{35}. Через мои руки проходили все всеподданнейшие доклады[8] по различным мероприятиям, касавшиеся сферы деятельности комитета.

Государю императору был представлен всеподданнейший доклад о каком-то офицере, предназначаемым в заграничную командировку, политическое прошлое которого имело пятнышко, подобное пятнышку Новицкого, и у государя испрашивалось, не усмотрит ли его величество в этом препятствия к выбору этого лица для ответственного поручения.

Государь изъявил согласие и на полях доклада отметил: «Это не помешало Новицкому поступить в Академию и служить в Генеральном штабе».

Когда Новицкий проходил мимо моей будки, как назывался мой кабинет, с докладом к генералу Целебровскому, я подозвал его и поздравил с высочайшей милостью. Он с удивлением воззрился на меня, и я показал ему высочайшую резолюцию.

– Черт возьми! Вот так память! Лучше забыл бы, – произнес он с досадливой усмешкой.

Но ни эта памятливость монарха, ни не завистливый характер Новицкого не мешали его продвижению по службе; наряду с прочими своими сверстниками он регулярно получал и награды, и повышения и на моей памяти лишь однажды получил официальный выговор за чересчур смелую статью в «Голосе армии» – газете, издававшейся некоторое время после Русско-японской войны и носившей явно выраженную красную окраску.

Не знаю, был ли Новицкий честолюбив или жаждал он только материальных благ. В привычках своих он был скромен, бережлив. Помню, как в бытность в Академии он никогда не говорил «рубль», а всегда «сто копеек». Упертый и очень способный работник, он окончил Академию первым с серебряной медалью, вышел в Петербургский военный округ, который представлял из себя нечто вроде гвардии в Генеральном штабе, но эта карьера, по-видимому, не прельщала его, так как при первой же возможности он перешел в Военно-ученый комитет Главного штаба на работу, которая более отвечала его вкусам.

Как и где познакомился Новицкий с Гучковым, я не знаю, но, видимо, он уже заранее был намечен творцами нашей революции на высшие военные посты.

Другой помощник военного министра, генерал Филатьев, был обычный трудяга, добросовестный работник, но без искры Божией. Он был хороший исполнитель, но не творец.

Прибывшие в Минск гости пробыли там два-три дня. В местном театре был организован грандиозный митинг, на котором военный министр Гучков познакомил аудиторию с задачами Временного правительства, убеждал армию выполнять свой долг перед родиной до конца, иметь полное доверие к своим начальникам, за которыми наблюдает правительство, и в очень лестных выражениях рекомендовал нового главнокомандующего[9], называя его своим старым и близким другом. Конечно, речь его была встречена рукоплесканиями, как, кстати сказать, в то время сознательная аудитория встречала аплодисментами все, что только не говорилось с трибуны. Нередко два оратора диаметрально противоположного направления, говорившие непосредственно один за другим, пожинали одинаковые лавры, так что посторонний зритель оставался в недоумении, из кого же состоит большинство слушателей.

С Новицким мне пришлось провести только несколько минут за завтраком в штабе фронта. Он побывал уже в Петрограде и то, что видел и слышал там, не позволяло ему видеть будущее в розовом свете. Я со своей стороны заметил, что и на фронте обстановка не лучше и надеяться на то, чтобы революция вдохнула энтузиазм, о котором говорил на митинге Гучков, и новые силы в армию, истомленную трехлетней войной, нет никаких оснований.

После отъезда столичных гостей я продолжил прием от генерала князя Туманова должности главного начальника снабжений и утром 2 апреля готовился уже отправиться к главнокомандующему [армиями фронта] с докладом о моем фактическом вступлении в должность, но в этот момент телефонный звонок подозвал меня к аппарату. Говорил генерал Гурко.

– Приняли вы должность от князя Туманова?

Я доложил, что как раз собрался явиться к нему с докладом об этом.

– Так предупредите князя Туманова, чтобы он не сдавал еще должности: вы намечаетесь на нечто другое. Придите ко мне.

Я немедленно поехал к нему, не успев даже создать во время краткого переезда более или менее вероятного предположения о том, что меня ожидает. Когда я вошел в кабинет Гурко, он встретил меня словами:

– Мне очень жаль, но, кажется, нам не удастся служить вместе, – и показал мне телеграмму из Петрограда, подписанную Новицким, в коей было изложено, что военный министр наметил меня на должность начальника Главного штаба{36} и просит командировать к месту служения, дабы я мог немедленно приступить к реорганизации этого учреждения.

На немой вопрос Гурко я ему доложил, что предполагал бы остаться под его начальством на фронте, так как считаю себя несравненно более подготовленным к нынешней своей должности, чем к должности начальника Главного штаба, в особенности ввиду предполагаемого преобразования его. Для того чтобы умело чинить или переделывать какой-либо механизм, естественно, надобно подробно знать его; я, хотя и служил в Главном штабе, но в совершенно особом отделе его (Военно-ученом комитете), сфера деятельности которого обнимала функции Генерального штаба и ничего общего с инспекторской и хозяйственной деятельностью Главного штаба не имела. Мне казалось бы, что там, скорее, было бы на месте такое лицо, которое во время продолжительной службы в этом учреждении могло основательно ознакомиться с его недочетами. Гурко согласился с моими доводами и ответил на телеграмму в том духе, что полагал бы более полезным мое присутствие на фронте, но что если мое назначение признается безусловно необходимым, то не считает себя вправе препятствовать ему, я же, по тем же причинам, не признаю возможным уклоняться.

В тот же день был получен телеграфный ответ, что выбор меня на этот пост установлен окончательно, вследствие чего военный министр просит командировать меня по возможности безотлагательно.

С большой неохотой подчинился я этому приказу: как ни плохо было уже тогда на фронте, но несравненно хуже представлялась мне обстановка в Петрограде, в непосредственной близости и постоянных сношениях с советом солдатских и рабочих депутатов и военной комиссией его, из которой выходили такие шедевры, как приказы № 1 и № 2 и только что появившаяся тогда в газетах в виде проекта «Декларация прав солдата»{37}, с которой, к моему несчастью, мне пришлось познакомиться довольно близко.

Глава II. В центральном аппарате Военного министерства при Гучкове

Прибыв в Петроград в начале апреля 1917 года[10], я застал центральные управления военного министерства уже переустроенными на комитетских началах. В каждом из них действовало три комитета: солдатский, офицерский и смешанный солдатско-офицерский. Та же враждебность между солдатским и офицерским комитатами, что и всюду, те же признаки надвигающегося развала, как и везде. В офицерском комитете, кроме того, существовала рознь между офицерами и [военными] чиновниками, что еще более усложняло работу начальствующих лиц[11].

Поистине Божеское наказание была эта революция во время войны! Ведь три четверти времени, если не более, тратилось на эти бесплодные прения о самых, в сущности, пустячных вопросах, ничего общего с войной не имеющих. Ведь вся энергия, все старания были направлены к тому, чтобы хоть как-нибудь поддерживать, смазывать, скреплять расползающуюся и готовую каждую минуту сойти с рельс машину. О неприятеле в то время все, буквально все, совершенно забыли. Если и вспоминали, то совершенно случайно, да и то сейчас же переставали интересоваться этим предметом, как сравнительно ничтожным в «великий момент завоевания русским народом свободы». И это в то время, когда наша армия, умудренная дорого стоившими опытами предшествовавших двух с половиной лет войны, исправив все свои недочеты и пробелы, была во всеоружии, великолепно и в изобилии была снабжена всем необходимым! Нужно было только приложить еще одно небольшое усилие, и враг был бы сломлен. Но все пропало даром. Утопая в море слов, слов и слов без конца, Россия забыла о целях великой войны, а враг притаился и старался ничем не напоминать о себе. Никогда еще неприятель не действовал на фронте столь пассивно, как во время медового месяца нашей революции. Некоторые удивлялись тому, что германцы, столь осведомленные всегда о состоянии наших войск, ничего не предпринимали против нас во время нашей комитетской разрухи. Но германцы действовали мудро. Если бы они предприняли что-нибудь в то время, когда головы солдат не были еще безнадежно охвачены революционным безумием, весьма вероятно, что их попытка подействовала бы отрезвляюще на русский народ и он бросился бы спасать Россию, а не революцию{38}.

Непосредственно вслед за переворотом равнодействующая энергия народа резко изменила свое направление. Вместо того, чтобы быть направленной против врага, она обернулась внутрь страны на разрушение устоев прежнегогосударственного строя, не разбирая, что вредно и что полезно. Результатом этого было немедленное расстройство всех статей снабжения армии. Все остальное время, до окончательного крушения, наша армия существовала уже не на процент производства страны, а на капитал, оставленный «старым режимом» в наследство революции. Без этого наследства революция не избегла бы краха уже на первых же порах своего существования. Капитал этот был настолько велик, что остатками его до сих пор живет его советское правительство. Сознательно солжет тот, кто осмелится утверждать, что хотя бы в какой-либо части снабжения армии после переворота произошли улучшения. Ложь эта может быть доказана документальными данными{39}. Улучшилось разве только снабжение армии политически развращающей литературой. Да, это бесспорно.

Но вернусь к изложению событий.

По своей должности начальника Главного штаба я вошел в состав комиссии генерала Поливанова{40}, на которую была возложена разработка вопросов по переустройству армий на новых началах. Комиссия[12] эта была создана в первые же дни революции и была завалена массой вопросов, запросов, требований, постановлений, резолюций и тому подобным, сыпавшихся как из рога изобилия по почте и по телеграфу со всех концов как действующей армии, так и всей необъятной России. Для начальствующих лиц, к которым местные комитеты приступали, что называется, с ножом к горлу, требуя утверждения их вздорных постановлений, комиссия генерала Поливанова служила громоотводом, и они передавали ей «по принадлежности» всю эту дребедень.

При этом многими руководила тайная надежда, что переданный в комиссию вопрос, естественно, залежится в ней, на то ведь она и комиссия, а инициаторы, бог даст, забудут о нем среди массы своих других «неотложных дел по углублению революции».

Я попал в комиссию как раз тогда, когда она была занята рассмотрением пресловутой Декларации прав солдата, объявленной во всеобщее сведение в газетах военной комиссией Совета солдатских и рабочих депутатов еще в начале марта, но затем переданной для окончательной обработки в виде правительственного распоряжения в комиссию генерала Поливанова.

По моему мнению, передача этой Декларации в комиссию генерала Поливанова была серьезной ошибкой. Лучше было бы оставить ее, так сказать, без внимания и не браться за ее переработку в официальном и авторитетном военном органе, каковым являлась комиссия генерала Поливанова. Надеяться на какие-либо существенные изменения и уступки в тексте этой декларации при современном бессилии Временного правительства не было никаких оснований. Представлялось неизбежным примириться с нею в том виде, как она есть, но незачем было узаконивать ее, проводя через горнила официального учреждения и выпуская ее под его фирмой. Пусть бы осталась она таким же актом, как принятые поневоле к общему исполнению Приказы № 1 и № 2, но к чему было снабжать ее подписью военного министра?

Была ли эта передача Декларации в комиссию генерала Поливанова умышленна, с целью загнать в тупик неугодного крайним [левым] партиям военного министра Гучкова, или же вытекала эта передача из общего стремления не выпускать дела из своих рук и по возможности руководить им – не знаю. Скажу одно только, что, взявшись за разработку декларации, комиссия на самое себя накинула петлю, а военного министра, действительно, загнала в такой тупик, выходом из которого только и мог быть отказ его от должности.

Состав комиссии генерала Поливанова был очень разнообразен. По должностям в нее входили начальники Генерального и Главного штабов, представители от всех прочих главных управлений военного министерства и делегаты от всех армий по назначению командующих армиями и затем целый ряд лиц уже поименно, независимо от служебного положения, из числа тех, которые так или иначе были прикосновенны к перевороту или оказались захваченными вихрем событий в первые дни революции. Среди лиц последней категории было несколько молодых офицеров Генерального штаба, несколько генералов, бывших не у дел, несколько случайных офицеров, находившихся в командировках и в отпусках, и было даже одно гражданское лицо. Но главную силу комиссии, несмотря на сравнительное меньшинство (два-три, редко четыре человека), составляли представители Совета солдатских и рабочих депутатов.

Не помню хорошо, сколько всего было членов комиссии, знаю лишь, что в дни особенно боевых заседаний участвовало не менее 20–25 человек. Кроме членов комиссий на заседаниях постоянно присутствовали и принимали участие в прениях, но без права голоса, многочисленные делегации из армии, состоявшие исключительно из солдат и командированные армейскими комитетами, чтобы воочию убедиться в том, что творится в Петрограде.

Кстати, надобно заметить, как быстро петроградские мастера от политики успевали обрабатывать этих делегатов. Приезжает свежая делегация из армии, члены ее настроены очень хорошо, суждения очень правильные, трезвые: упоминают даже имя Минина[13], словом, под всеми их словами я готов был бы сам подписаться. Слушая их, мы уже торжествующе поглядывали на представителей Совета солдатских и рабочих депутатов, предъявляющих нам требования от имени солдатской массы, в то время как делегаты от этой же солдатской массы заявляют совершенно иное. Но вот проходит день, другой, и тех же самых делегатов уже не узнать. Их точно подменили. Вчера любовался ими, сегодня противно на них смотреть и слушать их. И вот в таком обработанном виде возвращались они на фронт и там «углубляли революцию».

Комиссия генерала Поливанова была, по существу, смешанной комиссией, поскольку на нее было возложено согласование требований, предъявляемых к армии военной наукой, с требованиями революции, вследствие чего в ней участвовали представители двух противоположных течений. Ее работа была организована, по моему мнению, совершенно неправильно и в ущерб прежде всего военному ведомству. Отсутствовало то, что всегда являлось обязательным в межведомственных комиссиях: не было предварительных совещаний между собою представителей одного и того же ведомства, защитников ее интересов. Эти совещания были необходимы для того, чтобы самим разобраться в своих делах, выработать единство взглядов на рассматриваемые вопросы и затем уже выступать в общих заседаниях с представителями другой стороны, не противореча друг другу во время прений. Результатом этого существенного пробела в организации работы комиссии было то, что в ней вовсе не было той сплоченной военной партии, которая дружно отстаивала бы интересы армии, руководясь как при голосовании, так и во время прений партийной дисциплиной. На деле же был полный сумбур. Вспоминаю такой случай. Обсуждался параграф Декларации [прав солдата] об отдании чести{41}. Несколько представителей военного ведомства более или менее убедительно и горячо доказывали необходимость сохранения этой формы приветствия, отрицая, что это является пережитком крепостного права, каковым его считали представители Совета солдатских и рабочих депутатов, не видя в нем ничего унизительного, а напротив, выражение взаимного уважения членов корпорации друг к другу, и так далее в том же роде. Но вот встает один из представителей военного ведомства, делегат из армии, подполковник, военный юрист, и произносит громовую филиппику против отдания чести, начиная ее словами: «Давно пора бросить эту бессмыслицу, это поклонение шляпе Гойелера, повешенной на шесте, этот пережиток крепостного права и т. п.».

Посудите, какой эффект произвела подобная речь! Какое впечатление остается после этого у многочисленных слушателей из состава солдатских делегаций, присутствовавших на заседаниях комиссии и с живым интересом следивших за прениями. Интересно знать, как они делились своими впечатлениями с пославшими их по возвращении на фронт.

Во время этой речи я не знал, куда глаза деть, и избегал смотреть на представителей Совета солдатских и рабочих депутатов, на губах которых играли иронические улыбки.

В голосованиях представители Совета солдатских и рабочих депутатов не участвовали, так как входили в состав комиссии с правом только совещательного голоса. На самом же деле голоса их были решающими, так как, в случаях несогласия комиссии с их мнением, они прямо заявляли: «Как хотите, но все равно вы не можете заставить солдат отдавать честь или воспретить митинги и политическую пропаганду в казармах или в окопах; вас не послушают и вам все равно придется, волей-неволей, примириться с фактами» и т. д.

В действительности оно так и было. Но подобное положение вещей делало совершенно непонятными как работу комиссии, так и ее значение. К чему же она в таком случае собиралась? К чему же тратилось ежедневно 4–5 часов драгоценного времени? Разве для того только, чтобы, поболтав, погорячившись, потрепав и без того уже расстроенные трехлетней кампанией нервы, принять «к сведению и исполнению» те положения, которые были выработаны Советом солдатских и рабочих депутатов.

Естественно, возникает вопрос, какую же роль играл генерал Поливанов, председатель этой комиссии. Репутация генерала Поливанова была вполне достойной: он был известен за человека умного, очень дельного, строгого начальника, умевшего заставлять работать своих подчиненных, прекрасного знатока технической стороны военного дела, что заслужило ему доверие и всеобщее уважение в думских кругах, как со стороны его друзей, так и врагов. Личное нерасположение государя императора, которое трудно было скрыть{42}, увеличивало его популярность в революционных кругах. Большинство ожидало увидеть генерала Поливанова на посту военного министра, который он покинул год тому назад, и в назначении Гучкова видели лишь попытку круто переделать Россию на западный лад.

Зная лично генерала Поливанова по моей должности до войны, когда мне неоднократно приходилось бывать у него с докладами по Главному комитету по устройству казарм, я совершенно не узнавал его в председателе этой пресловутой комиссии. Куда девались его умелое ведение прений, определенность поставляемых вопросов, точное резюмирование заключений. В сущности, он был не председателем, а делопроизводителем комиссии, роль которого ограничивалась лишь добросовестной записью словопрений. Разочаровался ли генерал Поливанов в происшедшем перевороте, был ли обижен тем, что оставлен был в тени и не занял того выдающегося положения, на которое мог рассчитывать, или, наконец, как умный человек, прозревал будущее и сознавал бесполезность усилий сохранить армию от развала, но на меня он производил впечатление человека, потерявшего веру в самого себя, утратившего интерес к порученному ему делу и пассивно отдававшегося течению событий.

Признавая работу комиссии в такой обстановке, как по ее характеру, так и по существу, совершенно ненормальной, я после первых же двух-трех заседаний доложил свои впечатления помощнику военного министра генерал-лейтенанту Новицкому и просил освободить меня от участия в ней, считая таковое совершенно бесполезным. Ходатайство мое не было удовлетворено, но вскоре последовавшие события и отказ Гучкова от поста военного министра{43} освободили меня от участия в работах этого органа, который до сих пор представляется каким-то кошмаром в моих воспоминаниях.

Не буду останавливаться на последовательном описании горячих дебатов при обсуждении всех параграфов Декларации, обрисую лишь общую картину прений, по поводу самых боевых пунктов декларации: 1) отдания чести; 2) свободы политической пропаганды в войсках и 3) ношения военными гражданского платья в не служебных занятий.

Цель представителей Совета солдатских и рабочих депутатов, в котором в то время большинство принадлежало социалистам-революционерам{44}, была совершенно ясна. Им надо было окончательно уничтожить старую армию, срыть до основания веками возводившееся здание. Имея определенную цель и выработав программу действий, они твердо и уверенно шли к намеченной цели, ни разу не разорвав фронта своей атаки каким-либо случайным противоречием, несмотря на то, что на заседания являлись не одни и те же лица. Говорили они все одно и то же. На любые возражения у них [всегда] были готовые ответы. Видимо, все было заранее обсуждено, продумано, обо всем договорено. Иногда невольно восхищался их находчивостью в репликах и внешней убедительностью их софизмов. В крайних случаях, как я уже упоминал, они прибегали к ultima ratio[14], заявляя, что они всего лишь посланники Совета солдатских и рабочих депутатов, что им даны строгие инструкции и что, волей-неволей, мы должны склониться перед той властью, которая в настоящее время никого над собой не имеет.

С сожалением должен отметить, что присутствие этих представителей в заседаниях комиссии оказывало большое влияние на мнение ее членов при голосовании по спорным вопросам.

Сколько раз в ожидании открытия заседания приходилось обмениваться мнениями с различными членами комиссии об отдании чести, свободе политической пропаганды в войсках. Обыкновенно все они горячо соглашались, что эти параграфы декларации недопустимы, что они разрушат армию и т. п. Да и действительно, казалось бы, у истинно военных людей не может быть двух мнений по этим вопросам. Но вот, по окончании прений, приступают к голосованию. Генерал Поливанов предлагает несогласным на допущение того или другого из этих параграфов встать. Смотришь, тот член комиссии, который только что, каких-нибудь час-два тому назад, был вполне солидарен с вами, сидит себе, скромно потупив взор. И добро бы это были случайные военные люди, только на время войны призванные в ряды войск: прапорщики запаса или отставные, покинувшие военную службу в молодых чинах. Нет, то были кадровые офицеры, профессиональные военные, даже генералы, десятки лет носящие военный мундир. Достаточно сказать, что при голосовании вышеупомянутых кардинальных вопросов нас, несогласных, было всего лишь семь, шесть и четыре человека из двадцати пяти членов комиссии.

Странным в работе комиссии было еще то, что все прения заносились в журнал заседания лишь вкратце и затем резюмировалось решение, принятое большинством. Несогласные даже не упоминались поименно, не говоря уже о том, что никому из них не предлагалось изложить свое особое мнение. Благодаря этому постановления комиссии имели вид ее единогласных решений.

Таким порядком Декларация прошла целиком через горнило комиссии, получила как бы ее полное одобрение и была утверждена. Теперь оставалось только издать ее в виде приказа по военному ведомству. Когда она была представлена на подпись Гучкову, он, естественно, отказался подписывать ее. Представители Совета солдатских и рабочих депутатов, узнав об этом, пришли в страшное волнение. Я сам видел, как один из них, прапорщик Утгоф{45}, даже побледнел от волнения.

– Что же мы скажем в Совете? – в тревоге говорил он. – Ведь вот уже полтора месяца успокаиваем всех, что не сегодня завтра выйдет приказ с Декларацией. Что же будет?

Отложили еще дня на два. Гучков поручил генералу Новицкому собрать комиссию (уже без генерала Поливанова) и добиться существенных уступок в вопросах об отдании чести и свободе политической пропаганды.

Тщетно пытались Новицкий и приглашенный в это же заседание другой помощник военного министра, генерал Филатьев, внести какие-либо хотя бы текстуальные поправки в Декларацию, смягчить если не смысл, то хоть изложение некоторых пунктов. Но и после этого заседания Декларация осталась в том же виде. Гучков решил не подписывать заготовленный приказ и отказался от должности.

В свое время многие ставили Гучкову в упрек, что он покинул свой пост в тяжелую минуту, бросил своих сотоварищей по Временному правительству в то время, когда борьба его с другим, неофициальным, но несравненно более сильным правительством явно складывалась в пользу последнего. Но что же ему оставалось делать? Я думаю, он тогда вполне уже уяснил себе, что взялся не за свое дело, что недостаточно быть дилетантом в военном деле и интересоваться им в качестве постороннего наблюдателя; что для того, чтобы постичь дух армии, мало посвятить всю свою жизнь военной службе, нужно быть солдатом до мозга костей. Понял он, что помочь армии не может, а оставаясь у власти может только навредить ей, продолжая делать те же ошибки, часть которых к тому времени он, я думаю, уже сознавал. Я всегда считал Гучкова искренним патриотом и честным человеком, и он поступил так, как подсказывала ему совесть. Жаль только, что эта мысль не пришла ему раньше.

Подписание Декларации прав солдата, в которой действительно говорилось лишь об одних правах солдата и ни полусловом не упоминалось о его обязанностях, было равносильно окончательному смертельному удару армии, и без того потрясенной до основания Приказами № 1 и № 2.

Могут возразить, что в создавшейся ситуации нельзя было противиться проведению ее в жизнь. Согласен с этим, но не нужно было издавать ее в виде приказа. Представьте себя в положении коменданта осажденной крепости, в которой истощились и продовольственные, и боеприпасы. Падение крепости неизбежно. Коменданту предстоит выбор: или подписать капитуляцию, или предоставить неприятелю овладеть крепостью без всяких условий. Мне кажется, несомненно, предпочтителен последний способ, который избавляет от подписания позорного акта. Так и в данном случае.

Мы не можем заставить солдат отдавать честь, ибо у нас нет реальной силы, на которую мы могли бы опереться, настаивая на выполнении нашего требования. По той же причине мы не можем воспретить митинги в казармах и в окопах. Что же делать, приходится поневоле смотреть сквозь пальцы на происходящее, но не следует узаконивать это официальным актом, каковым является приказ по военному ведомству.

Надо надеяться, что революционный дурман со временем развеется, что можно будет постепенно вновь вводить те правила и установления, которые были самовольно отменены. Тут существование подобного приказа могло бы стать причиной многих неприятностей. Его пришлось бы отменить, а всякая отмена, несомненно, трактовалась бы противниками возрождения армии как реакционная мера, а это, в свою очередь, производило бы неблагоприятное впечатление на массы. Но нет худа без добра, и большевики, в числе многого другого наследства Временного правительства, аннулировали и этот приказ.

Как ни был честолюбив Гучков, как не стремился он к власти, все-таки он, как честный человек, не совершил роковой шаг и предпочел покинуть свой пост и похоронить свои честолюбивые замыслы.

Место Гучкова занял Керенский{46}. Он не колеблясь подписал смертный приговор армии, который в значительной части, быть может, им же и был инспирирован. Это была первая, но очень существенная победа большевиков, которые тогда только начинали поднимать голову. В армию была допущена политическая пропаганда. Временное правительство было лишено оружия самозащиты, и победа крайних левых элементов, несмотря на их сравнительную малочисленность, была неизбежна.

Хотя во время заседаний комиссии [ее члены] и отзывались полупрезрительно о большевиках, когда некоторые указывали на опасность их пацифистской пропаганды в окопах; хотя действительно в то время «большевик» было чуть ли не бранным словом; хотя некоторые из солдат армейских делегаций и убеждали комиссию иметь более доверия к сознательности солдат, которые, дескать, сами разберутся в том, где правда и где ложь, но исторические примеры революций прежних времен указывали на неизбежность перехода власти в руки самых крайних левых партий, а приказ с Декларацией, облегчая пропаганду, ускорял этот переход.

Вновь повторяю, навряд ли мы могли избежать прихода большевиков, как бы мудро ни действовало Временное правительство, но можно было бы оттянуть их торжество до окончания войны, а победное окончание войны, быть может, изменило бы формы господства пролетариата, и России не пришлось бы претерпеть тех бедствий, которые она вынесла и продолжает испытывать и теперь.

С уходом Гучкова в составе военного министерства произошли перемены{47}, которые, к моему великому удовольствию, коснулись и меня. Вряд ли я ошибусь, если предположу, что одной из причин моего удаления из Петрограда были мои взгляды, высказанные во время прений по поводу Декларации прав солдата.

Искренно говорю, я был несказанно рад моему удалению, так как это избавляло меня от активного участия в похоронах нашей армии и от совместной работы и личных сношений с Керенским, которому я лично глубоко не симпатизировал.

При отчислении меня от должности начальника Главного штаба{48} мне было объявлено, что я отнюдь не имею права покидать военную службу, и было предложено на выбор два вакантных в то время поста: начальника штаба Северо-Западного фронта{49} и дежурного генерала Верховного главнокомандующего; первый пост был освобожден генералом Даниловым{50}, получившим корпус{51}, второй генералом Кондзеровским{52}, моим товарищем по Академии и близким приятелем{53}. Генерал Кондзеровский занимал эту должность с самого начала войны при великом князе Николае Николаевиче, затем при государе императоре. Человек честный, беспристрастный, неподкупный, он пользовался неизменным доверием своих начальников, но строгое следование их законам создало ему немало недоброжелателей среди таких лиц, которые ищут для себя всяких исключений и послаблений. Эти лица немало повредили генералу Кондзеровскому, создав ему репутацию человека сухого и недоброжелательного, чего на самом деле вовсе не было. Это послужило поводом к тому, что Гучков, уступая якобы голосу армии, отчислил генерала Кондзеровского от должности дежурного генерала при Верховном главнокомандующем с назначением членом Военного совета.

Напрашиваться самому на какую-либо должность и предлагать себя кандидатом крайне трудно, поэтому я отказался от выбора и предоставил назначение мое решению высшего начальства, о чем и заявил Керенскому, когда мы, то есть генерал Аверьянов{54}, начальник Генерального штаба, и я представлялись ему по случаю отчисления в его распоряжение.

Представлялись мы в Мариинском дворце[15]. Курьезная подробность: у Керенского правая рука была на перевязи, так как накануне или дня за два перед тем, после какого-то ораторского выступления его в каком-то собрании, ему пришлось испытать столько пролетарских рукопожатий, что рука отказалась ему служить.

В тот же день вечером я получил приглашение к прямому проводу с Могилевым[16], и генерал Марков, который был в то время генерал-квартирмейстером штаба Верховного главнокомандующего{55}, передал мне пожелание генерала Алексеева{56}, чтобы я принял должность дежурного генерала Ставки. Я осведомился у него о желании генерала Деникина{57}, начальника штаба Ставки, которому я вовсе не был известен. Генерал Марков ответил, что генерал Деникин, зная меня по его, Маркова, рекомендации, присоединяется к этому пожеланию.

Генерала Алексеева я знал хорошо и с самой лучшей стороны, за время нашей совместной службы в Главном штабе, еще до Японской войны. Генерал Деникин мне был знаком только понаслышке, но то, что я слышал о нем, говорило только в его пользу: в моем представлении это был прямой, честный воин с ореолом героя.

Таким образом, раздумывать мне было нечего. Через два дня после отчисления от должности начальника Главного штаба я был назначен дежурным генералом Ставки, и 14 мая, после сдачи своей должности моему преемнику, генералу Архангельскому{58}, выехал в Могилев.

Глава III. В Ставке Верховного главнокомандующего

В Могилеве я попал в совершенно другую атмосферу, чем в Петрограде. При Алексееве и его начальнике штаба Деникине настроение было совершенно другим. Правда и тут, как и всюду, были те же самые комитеты, но не было того близкого соседства с Советом рабочих и солдатских депутатов, как в Петрограде, не было этого засилья внутренней политики, больше думалось и говорилось о войне. Дышалось гораздо свободнее. Воинский дух еще не совсем угас. На улицах соблюдалось даже отдание чести, а некоторые войсковые части, как, например, Георгиевский батальон{59}, по стройности, выправке и внутреннему порядку совершенно производили впечатление войсковой части прежнего времени.

Но недолго продолжалось это. Неугодный Совету рабочих и солдатских депутатов и Керенскому, Алексеев вскоре ушел.

Здесь я должен отметить, что Алексеев покинул пост Верховного главнокомандующего вовсе не по своей воле, как некоторые тогда думали. В какой форме было сделано ему предложение об этом, я не знаю, но однажды утром, какого числа не помню, но очень скоро после моего прибытия в Ставку, Алексеев по телефону просил меня прибыть к нему для участия в санитарной комиссии, на предмет освидетельствования его здоровья. Я пришел первым и несколько минут в ожидании врачей оставался с ним с глазу на глаз. Он в очень горьких выражениях сетовал на устранение его от должности, и с его языка сорвалось даже выражение, которое я привожу дословно: «Как ненужного денщика увольняют»{60}.

На место Алексеева был назначен Брусилов{61}, который после переворота вдруг, словно по мановению волшебной палочки, из верноподданного генерала и к тому же генерал-адъютанта, обласканного царем, превратился в ярого приверженца революции. Он потрясал красным знаменем и убеждал всех и вся, что в душе всегда был революционером. Деникин – этот прямой, открытый человек, рыцарь без страха и упрека, не мог оставаться с Брусиловым и тоже покинул Ставку, заняв место ушедшего генерала Гурко.

Последний же был отчислен от должности главнокомандующего армиями Западного фронта вследствие своего заявления о том, что при существующем порядке слагает с себя ответственность в командовании армиями. Керенский усмотрел в этом преступление по службе, даже пытался было предать генерала Гурко военному суду, и, во всяком случае, сместить на низшую должность. Такие строгости применялись к начальствующим лицам и к офицерам вообще, а солдат гладили по головке. Отняли власть, подорвали дисциплину и в то же время не освобождали от ответственности, которая только и зиждилась на этих устоях.

С уходом Алексеева и Деникина в Ставке все изменилось. Уже на первых же шагах своего прибытия в Ставку Брусилов подчеркнул свою приверженность к новым порядкам, созданным революцией. Вот, например, сцена, которую я видел собственными глазами.

Выйдя из вагона по своему прибытию на станцию Могилев, Брусилов, как полагается, принял рапорт от начальника штаба (Деникина), затем подошел к правому флангу почетного караула, поздоровался с музыкантами, откозырнул начальствующим лицам, стоявшим на правом фланге караула, поздоровался с караулом, прошел вдоль его фронта и затем на левом фланге его принял назначенных ординарцев: офицера, унтер-офицера и рядового. Принимая от них рапорты, Брусилов подавал каждому из них руку. Офицеру легко было ответить на рукопожатие, что же касается солдат, у которых обе руки были заняты винтовкой, взятой «на караул», то они пришли в некоторое замешательство, не зная, какую руку освободить, чтобы не выронить винтовки. Нечего и говорить, насколько непривычное зрелище рукопожатия в строю произвело на присутствовавших офицеров тяжелое впечатление.

На следующий день после своего прибытия Брусилов созвал всех офицеров штаба Верховного главнокомандующего и сказал речь, общий смысл которой был тот, что каждый народ с течением времени вырастает из той формы правления, которая годилась ему раньше, и, вырастая, старается сбросить старую одежду и заменить ее новой. Если это ему удается, значит он созрел для этого; если нет, значит, не дорос. Революционное движение 1905–1906 годов показало, что русский народ еще не созрел для политической свободы, успех же нынешней революции, напротив, доказал, что время для новой формы государственного устройства пришло. С этим фактом надобно считаться, ибо в нем выражается воля всего народа. Идти наперекор этому – значит изменять народному делу, и лично он, генерал Брусилов, заявляет, что ни при каких обстоятельствах не отделит себя от русского народа и всегда будет с ним.

Сказано это было отчасти для того, чтобы предупредить о новом курсе личный состав Ставки, который считался вообще монархически настроенным и поэтому контрреволюционным.

На первых же порах смены высшего начальства я почувствовал, что не ко двору пришелся и что самое лучшее, что я могу сделать, так это уйти добровольно, пока меня еще не убрали помимо моего желания. Сам по себе незначительный случай послужил окончательным поводом к моему решению. Привожу этот случай потому, что он был одним из тех эпизодов, которые характеризовали образ действий нового Верховного главнокомандующего, немало способствовавший, по моему мнению, расцвету большевизма в армии.

В Могилеве, как и в других городах, образовался местный Совет крестьянских, рабочих и солдатских депутатов. В председатели этого совета буквально сам себя навязал некий прапорщик Гольман{62}, молодой человек, несомненно еврейского происхождения, не имевший никакого отношения не только к крестьянам, но вообще к господину Могилеву{63}. Субъект этот вел самую определенную большевистскую пропаганду, с тем только вариантом, что проповедовал не сепаратный мир, о котором в то время с трибуны не всегда было безопасно говорить, так как слушатели могли поколотить, а сепаратную войну против империализма и капитала со всяким, кто не разделяет идей пролетариата, то есть ясно указывая на необходимость разрыва с союзниками. Местные власти в лице губернского комиссара и прокурора Судебной палаты обратили внимание на его деятельность, конечно, главным образом из опасения аграрных беспорядков в губернии, и так как он был военный, то просили штаб Ставки обуздать его.

Это дело попало в мои руки, и я приказал навести справки, что это за личность. Оказалось, что прапорщик Гольман по окончании школы прапорщиков был направлен в какую-то войсковую часть на фронт, но туда не поехал, а, воспользовавшись тем хаосом, который наступил тотчас после переворота, самовольно, как тогда говорилось, «кооптировал» себя для укрепления революции, – явился в Могилев и занялся политикой. Никаких полномочий от Совета рабочих и солдатских депутатов у него не было, так как на троекратный запрос по этому предмету мы от сего почтенного учреждения никакого ответа не получили. Короче говоря, Гольман был обыкновенным дезертиром.

Узнав об этом, я сделал распоряжение арестовать его, но в тот же день мне было доложено, что Верховный главнокомандующий пригласил Гольмана на чашку чая.

Я сначала даже не поверил этому, но затем из уст самого начальника штаба главнокомандующего, генерала Лукомского{64}, узнал, что это так, что генерал Брусилов, ознакомившись с деятельностью прапорщика Гольмана, вовсе не находит ее вредной, а, напротив, даже признает полезною.

– Со своей стороны, – добавил генерал Лукомский, – я, конечно, не согласен с ним (то есть Брусиловым), но знаете, в настоящее время для общей пользы дела необходимы некоторые компромиссы.

Я ему ответил на это, что вполне согласен с ним и готов был бы пойти на какие угодно компромиссы, даже позорные лично для меня, если бы знал наверное, что этим действительно принесу пользу. Если бы кто-нибудь мог указать мне ту границу, до которой я могу идти по пути компромиссов и уступок, принося пользу, ту границу, перейдя которую я не только перестаю приносить пользу, а, напротив, становлюсь в ряды тех, кто разрушает нашу армию, а с нею губит и Россию, тогда другое дело, я смело и спокойно шел бы до этого предела. К сожалению, никто не может указать этой границы, и полное неведение ее заставляет быть особенно осторожным в своих действиях и поступать лишь так, как подсказывает здравый рассудок и совесть, а не умозрительные видения далекого будущего.

Как бы то ни было, но пришлось подчиниться и оставить Гольмана на свободе, а самому поскорее убираться из Ставки. Впоследствии я узнал, что Гольман был все-таки арестован по приказанию Верховного главнокомандующего генерала Корнилова, сменившего Брусилова.

Удалось мне уйти из Ставки благодаря Деникину, который предложил мне должность главного начальника Минского военного округа на театре войны{65}, то есть того округа, где я был начальником штаба в начале войны. Нечего и говорить, с какой радостью я возвращался вновь под начальство этого человека, превосходные качества которого успел оценить за короткое время совместной службы в Ставке.

В ожидании прибытия в Ставку моего преемника{66} я оставался в Могилеве до 20-х чисел июня. За это время в Ставку дважды приезжал военный министр Керенский. Ему устраивались парадные встречи на вокзале. Говорились речи. Это было в то время, когда Керенский объезжал войска, старался своими речами вдохнуть в них воинский пыл, необходимый для задуманного наступления; при этом неизменным приемом его было обращение к солдатам, что «теперь вы, дескать, можете смело и спокойно идти в бой, это не то, что было при царском режиме, теперь вас не предадут, теперь вас уберегут от напрасных потерь, за вашим начальством следит и о вас заботится недремлющее око революционного правительства, и т. п.».

Неужто не понимал этот человек, что, произнося подобные слова, он окончательно убивал в солдатах веру в тех людей, которые должны были вести их в бой: что он этим еще более расширял пропасть между офицерами и солдатами. Воля ваша, я лучшего мнения об умственных способностях Керенского и скорее готов допустить умысел, чем добросовестное заблуждение вследствие глупости.

Помню, как в один из приездов Керенского на вокзале говорились ему приветственные речи председателем Союза офицеров{67}, подполковником Новосильцевым{68}, и от Солдатского союза каким-то солдатом-армянином. Новосильцев после выражения чувств всех офицеров, объединенных искренним желанием служить новой революционной России, между прочим высказал общее пожелание, чтобы Временное правительство проявило волю, чтобы теперь, пока еще не поздно, твердыми мерами поддержало дисциплину в армии и что все благонамеренные и лучшие элементы армии с нетерпением ожидают этого и окажут ему могучую поддержку. Солдат сказал нечто тоже в этом смысле. В ответ на это Керенский заявил, что из своих частых посещений фронта он вынес впечатление, что к суровым мерам прибегать вовсе не нужно, что суровые меры приводят как раз к нежелательным результатам, что единственно в данное время целесообразно – моральное воздействие и плоды его проявляются все более и более.

На чем основывалось утверждение военного министра о действительности морального воздействия, неизвестно, так как до Ставки чуть ли не ежедневно доходили сведения об антидисциплинарных выступлениях и солдатских эксцессах из разных мест. Во всяком случае, подобное заявление военного министра и в то же время министра председателя, то есть главы правительства, в официальной обстановке, в сердце армии, при многочисленной аудитории, произвело свое действие: развал армии при полной безнаказанности всякого рода своеволий пошел гигантскими шагами, и не прошло и месяца, как министру председателю пришлось отказаться от своего морального воздействия и, по требованию генерала Корнилова, установить смертную казнь за целый ряд воинских преступлений{69}.

Глава IV. В ближнем тылу Западного фронта

Пост, который мне предложил Деникин, – главный начальник Минского военного округа на театре войны. Местом моей службы теперь был Смоленск. Я выехал из Могилева 25 июня, заехал на один день в Минск, чтобы представиться Деникину, и 27 июня прибыл в Смоленск.

Как я уже упомянул выше, я с самого начала кампании до апреля 1916 года был начальником штаба этого округа. Главным начальником его при мне и после моего ухода был генерал от кавалерии барон Рауш фон Траубенберг{70}. Благороднейший, честнейший человек, единственным недостатком которого была, быть может, излишняя мягкость к подчиненным. Управляй он округом в обстановке мирного времени, он, несомненно, был бы обожаем всеми поголовно. Но тут, во время войны, когда состав войсковых частей округа беспрестанно менялся, одни части сменяли другие, люди запасных батальонов шли на пополнение боевых частей, а на смену им приходили выздоравливающие или новобранцы, популярности трудно было установиться, и, напротив, этот переменный состав округа представлял как нельзя более благоприятную почву для агитаторов. Этим последние и воспользовались.

В первые же дни революции они организовали беспорядки в запасном саперном батальоне, стоявшем в Смоленске{71}. Барон Рауш в сопровождении начальника штаба округа генерала Морица{72} и начальника дорожного отдела генерала Миллера{73} отправился в батальон, чтобы урезонить бунтовщиков. Как нарочно, все трое генералов носили немецкие фамилии. Этого было достаточно. Им не только не удалось водворить порядок, но если им самим удалось спастись от смерти и отделаться только смещением с должностей и арестом, так только благодаря тому, что в первые дни революции революционные воины еще не вошли во вкус крови и оглядывались на Временное правительство. Никакого наказания за своевольное смещение начальников бунтовщики не понесли, да никто не ожидал этого. Петроград, Москва, Киев и другие пункты с крупными гарнизонами подали похвальный пример этому.

Вслед за этим должность главного начальника округа временно исправлял начальник инженеров генерал Пыхачев{74}, которого Деникин не хотел утверждать в этой должности и предложил ее мне.

Благодаря моей прежней службе в округе и благодаря тому, что за это время у меня установились очень хорошие отношения как с сослуживцами, так и сподчиненными, я был принят в Смоленске очень радушно, как старый знакомый. Мало того, что лично знавшие меня сохранили ко мне доброе расположение, они создали мне благоприятную репутацию и среди тех лиц, с которыми мне раньше не приходилось иметь дела. Это в высшей степени облегчало мое положение: не было вовсе враждебной предвзятости, напротив, всюду я чувствовал благожелательное ко мне настроение.

В Смоленске я застал съезд делегатов от всех гарнизонов округа, собравшихся для образования окружного комитета во исполнение программы преобразования военного управления на новых началах.

Не отчаявшиеся еще тогда в возможности спасти наше дело, питая еще надежду на то, что здравый рассудок русского народа осилит наконец революционное безумие и все «образуется», я принял горячее участие в работах съезда, ежедневно посвящал этому шесть-семь часов времени и старался незаметно руководить прениями, сидя в качестве присутствующего рядом с председателем за председательским столом.

Занятия съезда шли гладко. Председательствовал молодой прапорщик, но довольно уравновешенный субъект. Ко мне относились очень корректно, никаких резких выступлений лично против меня не было, но были нападки на военное начальство вообще, и в том числе на лиц, мне подчиненных. Эти нападки я никогда не оставлял без объяснения и всякий раз мне удавалось убедить аудиторию в целесообразности и правильности тех распоряжений, которые критиковались ораторами. Но я нисколько не успокаивал себя этими успехами и никаких иллюзий в этом отношении не питал, потому что прекрасно знал, насколько ненадежно и переменчиво в своем настроении сборище малосознательных людей. Иногда дело доходило прямо-таки до смешного.

Помню такой случай. Шел доклад представителей гарнизонов о положении дела на местах. На трибуне появляется солдат одного из конских запасов и начинает: «Вот, товарищи, оглашу я вам один документ. Бланк – Управление конскими запасами Минского военного округа. Адресовано начальнику такого-то отделения конского запаса. Надпись: секретно. Текст: “Вы мне донесли, что, вследствие постановления солдатского комитета, перевели вверенное вам отделение из такой-то деревни в такую-то. Вы поступили совершенно неправильно, ибо комитеты не являются законной властью, постановления которой подлежат исполнению. Ставлю эта вам на вид. Подпись: замначальника конских запасов полковник такой-то”. Так вот, товарищи, как к нам относится высшее начальство. Постановления наших комитетов незаконны. Тех, кто их исполняет, наказывают», – и пошел, пошел в том же духе. Полное одобрение аудитории оратору.

Я просил председателя предоставить мне слово, когда оратор кончит. И когда мне было предоставлено слово, я начал с того, что в оглашенном документе сделал бы только одно изменение: вычеркнул бы слово «секретно», которое считаю неуместным, а под остальным текстом сам подписался бы. На лицах некоторое недоумение. Затем начал объяснять, что ни один из начальствующих лиц не имеет права переуступать свою власть кому-либо другому и перелагать на кого-либо ответственность, возложенную на него, так как в противном случае он является совершенно лишним лицом, незачем его держать, не за что ему жалование платить. Начальник конских запасов мог принять во внимание постановление комитета, мог согласиться с ним, мог не согласиться, но распоряжение он обязан был сделать от своего имени, а не прикрываться постановлением комитета. Если его мнение с желанием комитета совпадало, слава Богу. Если нет, дело высшего начальства рассудить, кто прав, и т. д. И что же, та самая аудитория, которая только что одобряла грозную филиппику против окружного начальства, видимо соглашается с моими доводами. Раздаются отдельные возгласы: «Конечно, правильно, совершенно верно», и конец моей речи перекрывается аплодисментами. И таких случаев было несколько. Не могу сказать, чтобы я был польщен этими дешевыми лаврами, но испытывал некоторое чувство удовлетворения, похожее, мне кажется, на чувство укротителя зверей, держащего в повиновении сборище диких животных. Все время начеку, все время наготове отразить внезапное нападение и осадить на место строптивого.

Открытого большевистского направления среди членов съезда не было. Напротив, все они отрекались от большевиков, и даже совпавшее по времени с заседаниями съезда подавление первого большевистского восстания в Петрограде 3–5 июля было встречено с удовлетворением{75}. В действительности же взгляды и мнения, выражаемые отдельными членами съезда, зачастую были чисто большевистскими. Видимо, пропаганда пустила уже глубокие корни в армии, и многие уже бессознательно становились большевиками, если не по названию, то по духу.

Поражение большевиков в июле 1917 года могло быть использовано Временным правительством в свою пользу. Престиж партии был серьезно поколеблен, во-первых, самой легкостью подавления восстания, во-вторых, и в особенности, тем, что они для своего выступления избрали момент военных неудач на фронте, указывая таким образом на свою солидарность с внешним врагом, ненависть к которому в то время, несмотря на братание на фронте, еще не погасла в народных массах.

Если бы правительство обошлось сурово и решительно с большевиками, а это было возможно, так как оно нашло бы поддержку не только в обществе, но и в войсках, что доказало подавление восстания, то торжество большевиков отодвинулось бы на неопределенный срок, и, опять-таки повторяю, быть может, удалось бы закончить победоносно войну.

Какие причины побудили Временное правительство настолько легко отнестись к виновникам мятежа, что ни один не понес никакого наказания, не знаю. Не знали этих причин никто из тех лиц, с которыми мне приходилось беседовать по этому поводу.

Глава V. Опять на фронте

В Смоленске мне пришлось пробыть лишь недели две. Главный начальник снабжений Западного фронта генерал-лейтенант Кияновский{76}, занявший эту должность, когда я был назначен начальником Главного штаба, скоропостижно скончался, и Деникин предложил ее мне. Таким образом, я вновь занял ту должность, которая была предложена мне генералом Гурко три месяца тому назад.

9 июля я приехал в Минск. В это время как раз окончилась неудачей последняя попытка на Западном фронте перейти к активным действиям. Как сейчас помню глубокую скорбь Деникина, этого истинного воина{77}.

Операция была подготовлена прекрасно. Все было продумано до мельчайших подробностей. Артиллерийская подготовка смела все искусственные препятствия в пунктах удара, разрушила все узлы сопротивления, потрясла морально дух противника. Наши ударные части почти без потерь захватили всю передовую линию противника. Было взято свыше двух с половиной тысяч пленных. Результаты могли быть колоссальны, так как против наших 175 батальонов, сосредоточенных на ударном участке, немцы имели всего лишь 25 батальонов. Более или менее значительные резервы их были далеко. Наступление могло развиться в победоносное шествие чуть ли не до Вильны, так как тыл был тоже подготовлен к тому, чтобы не служить помехой развитию успеха.

Но вот вечером того дня, который дал такие хорошие результаты, когда начали сгущаться сумерки и в сердца малодушных начала закрадываться смутная тревога, неизбежный спутник темноты, по всей линии, как по сигналу, собрались митинги для решения вопроса, что делать дальше. В это же время немцы, кое-где оправившиеся от дневных неудач, начали проявлять активность. Это еще более обескуражило революционных воинов. «Сознательное» воинство решило, что сделало вполне достаточно, выполнило свою задачу, что дальнейшее движение будет уже «аннексией», и поэтому комитеты постановили отойти в исходное положение. Положительно было от чего с ума сойти, когда началось это паническое бегство с захваченных позиций, без всякого повода со стороны противника.

Результат этой попытки принес нашему делу в борьбе с немцами громадный вред. Эта попытка не только не принесла существенного ущерба немцам, но, напротив, еще раз доказала им (после Тарнопольской катастрофы{78}), что наша революционная армия никакого боевого значения не имеет, что сила ее равна нулю, что они смело могут убрать с нашего фронта все, что только есть боеспособного, оставив на нем лишь «обозначенного» противника, используя для этого инвалидов и стариков. В частности нам, русским, она показала, что наш фронт вовсе не обладает устойчивостью, что немцы в любой момент могут прорвать его в любом направлении, что мы всецело находимся в их руках. Нечего сказать – завидное положение. И это при громадном численном превосходстве над врагом, при обильном снабжении боеприпасами и техническими средствами, при вполне достаточном продовольствии. Вот что сделали революционеры, называющие себя русскими, с русской армией, до того времени неоднократно доказавшей, на какие подвиги геройства и самоотвержения она способна! Клеймо измены и позора вечно останется на них!

При таком положении вещей надо было все время оглядываться назад, как бы не оставить немцам, в случае их напора, богатой добычи. Надо было все, что возможно, убрать подальше в тыл, но вместе с тем сделать это осторожно, чтобы заметной эвакуацией фронтового района не породить паники среди храброго революционного воинства и не ускорить пришествия немцев.

Эта деликатная работа, которая и в прежнее время требовала от исполнителей большой выдержки и скрытности, теперь усложнилась до крайности, вследствие вмешательства «товарищей» во все отрасли военного управления.

Фронтовой комитет выделил из среды своей целый ряд разного рода комиссий: комиссию продовольствия, комиссию снабжения боевыми припасами, комиссию эксплуатации, комиссию просвещения (время ли было этим заниматься) и так далее, всех не перечесть{79}.

Члены этих комиссий были одержимы зудом деятельности и положительно не давали покоя. Поднимали какие-нибудь вздорные вопросы и носились с ними как с писаной торбой, требуя, чтобы они были немедленно рассмотрены. При малейшем промедлении в ответах на их вопросы тотчас же жалобы Главнокомандующему в очень строгих выражениях вроде того, что они вынуждены принять решительные меры, что бездействие – смерти подобно, что это саботаж, и т. п. Копии этих жалоб одновременно отсылались в политическую канцелярию военного министра, откуда следовали запросы, что сделано по ним. И без того немалая работа прямо-таки удесятерилась.

В то же время не проходило почти ни одного дня, чтобы не являлись делегации от разных войсковых частей и учреждений фронта с самыми нелепыми требованиями.

Одна делегация от пехотной дивизии требовала устройства особой санатории для солдат, предназначенной специально не для больных и выздоравливающих (так как такие санатории уже были), а для здоровых людей, только «утомленных» долгим пребыванием в окопах. Для этой санатории требовалось отпустить из складов Земского союза{80} шоколаду, сахару, макарон, рису и прочих деликатесов. Когда я ответил, что не могу дать разрешения на отпуск этих продуктов, ибо эти продукты не входят в казенную дачу и закон не предоставляет мне права изменять ее, то один из членов делегации, молодой зауряд-врач[17], ответил: «Ну, знаете, генерал, теперь законы пишут солдаты, и поэтому вы не будете в ответе». На это я ему возразил, что пусть они тогда лично ходатайствуют перед правительством об изменении мешающего им закона, пока же закон не отменен и не изменен, он для меня закон, и никто не в силах заставить меня нарушить его. «Какая бюрократия!» – воскликнул мой оппонент, и вся делегация демонстративно, не попрощавшись, покинула мой кабинет.

Другая делегация от тыловой автомобильной мастерской настаивала на том, чтобы солдатам мастерской выдавалось дополнительное жалование. За основание этого расчета была принята стоимость починки на частных заводах с подробной расценкой разного рода исправлений и замены негодных частей. Следуемая сумма ежемесячно должна была уплачиваться комитету мастерской для распределения между работавшими. Все доводы мои, что служба в мастерской та же военная служба, как и в войсковых частях, что установление дополнительного жалования для тыловых работников было бы несправедливостью по отношении к людям, находящихся в окопах, рискующим каждое мгновение своей жизнью и терпящим все невзгоды полевой жизни, пропадали даром. Приходилось чуть ли не десять раз и без всякого результата повторять сказку про белого бычка, пока наконец не удавалось избавиться от назойливых визитеров обещанием обсудить их требование.

Деньги, деньги и деньги – это было общим лозунгом всех делегаций. За что только не требовалось вознаграждение! При всякого рода командировках требовались суточные, при отпусках требовалось сохранение всего казенного пайка, переведенного на деньги. Члены комитетов, конечно, тоже обеспечили себя суточными, сначала по три, а затем по пять рублей в сутки. Дух наживы охватил все воинство, на фронте он выразился в требовании разных суточных и раздела экономических сумм[18], в тылу в спекуляциях, которыми занялись солдаты, самовольно упразднив все служебные занятия.

Развал армии фронта шел гигантскими шагами. Не буду останавливаться на подробностях этого процесса, с которым энергично и напролом, свойственно его натуре, боролся Деникин, а затем, после его ухода на Юго-Западный фронт, не так уже открыто, а более дипломатично заменивший его Балуев{81}.

Перейду к выступлению Корнилова, или, вернее, к той, по моему мнению, гнусной провокации, жертвой которой сделался этот благороднейший человек и искренний во всех отношениях патриот.

Подробности подстроенной ловушки, в которую так легко дался Корнилов, меряя на свой аршин и поэтому не подозревая западни, мне были известны лишь из вторых и третьих уст, вследствие этого за их достоверность не могу поручиться, а поэтому о них умолчу. Упомяну лишь о самом событии, так как оно послужило толчком к развитию большевизма.

Ведь известно, что государственный переворот, задуманный Керенским, Савинковым{82} и Корниловым, имел целью уничтожение двоевластия в лице советов, в которых большевики забирали все большую и большую силу в качестве оппозиции Временному правительству. Таким образом, это coup d’état[19], в сущности, было направлено против большевиков; так об этом были предуведомлены и войска, направленные Корниловым к Петрограду{83}. И вот, в тот момент, когда вся Россия, затаив дыхание, ожидала восстановления порядка и утверждения власти правительства, когда разнузданные и развращенные безнаказанностью дурные элементы в армии и в народе подтянулись (в Минске в это время солдаты по собственному почину стали исправно отдавать честь и вести себя прилично на улице), в это время Керенский объявляет Корнилова изменником революции, врагом Отечества, призывает всех сплотиться для борьбы с ним{84}. Кто первый откликается на этот призыв? Конечно, те, против которых направлен удар. Немедленно повсюду образуются военно-революционные комитеты, в которые большевики входят в подавляющем количестве. Колебавшиеся до сих пор примыкают к ним. Противники их, не зная истинного положения дел и поверив на слово Керенскому, что Корнилов покушался на свободу, добытую революцией, видя перед собою выбор: Корнилов или большевики, начинают склоняться к последним. Популярность большевиков вырастает до необычайных размеров. Вчерашние бунтовщики и изменники, они становятся спасителями отечества.

Можно определенно сказать, что, предав Корнилова, Керенский в то же время передал власть в руки большевиков. Те два месяца, которые протекли затем до Октябрьского переворота, были лишь агонией Временного правительства, срок которой мог бы быть даже сокращен по желанию большевиков, но они, очевидно, хотели действовать наверняка и довести развал армии до конца.

Недолго пришлось ждать этого момента, и он наступил в конце октября, в дни, заранее и открыто назначенные большевиками, что указывало на сознание ими своей силы.

Не буду останавливаться на тех мерах, которые принимались на фронте для подавления ожидаемого выступления. Не буду описывать и самых событий. Были еще некоторые более или менее надежные войсковые части, были и временные успехи, но они могли только на краткий срок оттянуть падение Временного правительства и торжество большевиков. Победа, естественно, должна была достаться энергичному противнику, идущему к определенной цели, по твердо намеченному пути, а не за безвольным, меняющим чуть ли не ежедневно свое направление и цели.

Совершив громадное преступление вообще против всей России своей деятельностью, сначала в составе и затем во главе Временного правительства, Керенский в дни Октябрьского переворота совершил ужасное преступление, в частности, против русской интеллигенции, бросив цвет и надежду ее, учащуюся молодежь, переполнявшую в то время всякого рода училища и школы, против озверелых орд солдат, матросов и красногвардейцев. Дав большевикам окрепнуть и сорганизоваться, он в то же время, когда ему самому лучше, чем кому-либо другому, было совершенно ясно видно, что победа большевиков несомненна, бросает на жертву им военную молодежь, а сам позорно бежит с поля битвы. Бежит тот самый Керенский, у которого всегда на языке были такие громкие фразы, вроде того, что «скорей перейдут через мой труп, чем…», и т. д. Он бежит, а сотни благородных юношей платят своею жизнью за истерическую выходку политического проходимца. Вечное проклятие ему!

В числе лиц, понесших тяжкую, невознаградимую потерю во время Октябрьского переворота, был и я. Я потерял младшего сына моего, прекрасного во всех отношениях 17-летнего юношу, горячего патриота{85}, поторопившегося добровольно поступить на военную службу, чтобы успеть принять участие в этой великой войне и обретшего, вместо этого, преждевременную гибель в Октябрьские дни.

Вследствие распоряжений Керенского, он в числе семидесяти человек юнкеров Николаевского инженерного училища, в котором он воспитывался, должен был охранять Центральную телефонную станцию в Петрограде, на Морской улице. 29 октября станция была атакована несколькими сотнями кронштадских матросов с броневиками. После продолжительной обороны, стоившей атакующим немалых жертв, отряд юнкеров должен был сдаться и был отвезен в Кронштадт. Отказались от сдачи офицер, начальник отряда, и человек десять юнкеров. В числе их был мой сын. Герои эти пытались спастись через чердак на крыши соседних зданий, некоторым из них удалось спастись переодетыми, благодаря участию служащих телефонной станции, шесть же человек пропали без вести. Через несколько дней был найден труп офицера, весь исколотый штыками и ножами, трупа же моего сына так и не было найдено. По всей вероятности, он был брошен в Мойку. Производившиеся до ледостава водолазные работы извлекли оттуда несколько трупов, но его трупа не успели разыскать. Эти подробности я узнал уже в Петрограде, куда приехал по оставлении своей должности тотчас после большевистского переворота.

Много горя причинила великая война. Редкая семья не оплакивает жертвы; многие оплакивают и не одну. Тяжело вообще потерять близкое, горячо любимое существо, в котором надеялся пережить вторую жизнь, но мне кажется, что мое горе не было бы так нестерпимо, если бы мой сын пал на поле брани с врагом. Помню, как много раз он говорил: «Какое счастье умереть за родину», – и умер бы он счастливым, а тут – за что и за кого он умирал? Как истый воин, он не признавал сдачи, он отверг предложение сдаться, чтобы избежать личного позора, но он в то же время сознавал бесполезность своего подвига. Когда он шел навстречу неминуемой смерти, не было у него утешения в том, что он погибает за родину, за царя. Нет, он знал, что гибнет бесполезной жертвой ошибок человека, на которого тогда уже все истинно русские люди смотрели не иначе как с презрением. Ужасное сознание!

Глава VI. В Петрограде после большевистского переворота

После большевистского переворота исчезла всякая надежда на то, что представится возможность так или иначе руководить порученным делом. Ясно было, что песенка наша спета, что спасти армию уже никак нельзя, что никакие уступки, никакие компромиссы помочь уже не могут. Можно было лишь цепляться за прежние должности из-за куска хлеба, но не для пользы дела. Оставаться на службе в таких условиях было противно, и я решил покинуть свой пост, чувствуя себя совершенно лишним и, может быть, даже вредным, так как не разделял идей правящей партии и никогда не мог сделаться ее усердным сотрудником. В пояснение сказанного должен заметить, что в это время представление о большевиках было несколько иное, чем впоследствии, когда они обнаружили одни разрушительные силы и полное отсутствие созидательных. Тогда, напротив, многие, утомленные бессилием Временного правительства, как бы даже приветствовали большевиков как силу, которая приведет в порядок тот хаос, который создало во всех отраслях жизни России временное правительство. Никто тогда, конечно, не мог себе представить, какие уродливые формы примет деятельность большевиков.

В это же время я получил ужасную весть о том, что мой сын пропал без вести. Это побудило меня немедленно осуществить свое решение, и я подал рапорт главнокомандующему об отчислении меня от должности по болезни. Генерал Балуев пытался отговорить меня, указывая на то, что в работе я скорее отвлекусь от личного горя; что же касается условий работы, то Балуев был убежден, что большевики нуждаются в нас и от нашей работы не откажутся.

Я доказывал ему обратное, утверждая, что первой задачей большевиков будет полное уничтожение старой армии. В конце концов мне удалось настоять на исполнении моей просьбы. 3 ноября я уехал из Минска, а 12 ноября исполнилось мое предсказание, и Балуев должен был уступить свой пост главнокомандующего армиями Западного фронта прапорщику Мясникову{86}.

Покидая фронт, я с большим сожалением расстался с моим денщиком Алексеем Сидоровым, представлявшим такое светлое и редкое исключение среди разнузданного сброда, в который превратилась солдатская масса.

Молодой парень, мещанин города Бирюча Воронежской губернии, Алексей Сидоров был мобилизован как ратник 2-го разряда{87} (единственный сын). В одном из первых боев был ранен в руку, признан неспособным к строю и попал ко мне денщиком. Я относился к нему строго и не допускал никакой фамильярности, но, несмотря на это, он, по-видимому, привязался ко мне. Был например такой случай: когда в марте 1916 года я был еще начальником штаба Минского военного округа в Смоленске, Алексей приходит ко мне и просит разрешения жениться на кухарке того дома, где я квартировал. Баба некрасивая, несомненно старше него. Я посоветовал ему лучше выбрать себе жену из своего города, а то эта будет совсем чужая для его родителей. Он мне ответил, что писал уже отцу, тот препятствий не имеет, к тому же она не нищая: у нее три тысячи денег и три десятины земли под Смоленском. Против этого аргумента я не нашел ничего возразить и позволил ему подать просьбу о разрешении вступить в брак. Недели через три после этого я был назначен начальникам штаба 6-й армии и должен был покинуть Смоленск. Естественно, я не хотел нарушать матримониальных планов Алексея и оставил его в Смоленске. Штаб 6-й армии стоял в то время в Выборге, и по приезде туда я просил коменданта штаба подыскать мне подходящего денщика. Не прошло и недели, как в одно прекрасное утро дежурный жандарм докладывает мне, что явился мой денщик. Я подумал, что речь идет о человеке, которого мне подыскал комендант, но, к моему удивлению, является Алексей.

– Ты как сюда попал? – был первый мой вопрос. – Ведь ты хотел жениться.

– Я раздумал, а писаря штаба сказали мне: «Поезжай-ка лучше к своему генералу».

Так он и остался у меня до конца. Революционный угар вовсе не коснулся Алексея. Скажу даже напротив: когда солдаты, и писаря, и даже полевые жандармы с каждым днем становились все распущеннее и распущеннее, Алексей становился более дисциплинированным, чем был раньше.

Вышел приказ об отмене титулования и о том, чтобы к солдатам обращаться на «вы». Дабы не поставить Алексея в ложное положение к прочей массе, я однажды вечером предупредил его, сказав, чтобы он называл меня впредь не «Ваше Превосходительство», а «господин генерал», а я ему буду говорить «вы». Он выслушал меня смущенно, а затем со слезами на глазах и с дрожью в голосе произнес:

– Ваше Превосходительство, позвольте по-старому.

Что мне было делать: я обнял его и сказал:

– По дружбе к тебе разрешаю, но при посторонних не обмолвись.

– Слушаюсь, – ответил он и при посторонних никогда не появлялся мне на глаза.

Трогательно попрощался я с ним, а месяца три спустя, уже в Петрограде, получил от него письмо из Воронежа, в котором он в очень теплых выражениях справлялся об участи моего сына и моей семьи и говорил, что теперь может откровенно сказать, что привязался ко мне, как к отцу родному. Вслед за тем Воронеж был отрезан от Петрограда военными действиями, и я потерял всякую связь с Алексеем. Быть может, таких солдат, как он, было много, но мало у кого хватало гражданского мужества, чтобы проявлять открыто свои чувства.

Уехал я из Минска в имевшемся в моем распоряжении салон-вагоне и, благодаря ловкости и расторопности проводника, каким-то чудом доехал до Петрограда без всяких приключений в пути, несмотря на то что поезда и все станции были переполнены солдатами, самовольно покидавшими фронт.

По прибытии в Петроград я застал его уже в полной власти большевиков. Во всех центральных военных управлениях, таких как Главный штаб, Генеральный штаб, штаб округа и другие, стояли смешанные караулы от большевистских войск и Красной гвардии: очевидно, солдатам не вполне доверяли. Допуск внутрь разрешался не иначе как по особым пропускам или по проверке личных документов. Внутри тоже кое-где были посты красногвардейцев, которые особой формы не имели, а были в своей «вольной» одежде, чуйках, рубахах{88}.

В остальном жизнь протекала довольно нормально. На улицах иногда собирались митинги, но нельзя сказать, чтобы особенно многочисленные. Настроение публики было какое-то выжидательное. Почти все без исключения были уверены, что торжество большевиков совершенно случайно, что захват ими власти будет чрезвычайно недолгим, недели две-три, не более. Словом, никто не относился к происшедшему серьезно.

Гражданские управления и учреждения верили во всемогущество объявленной ими забастовки (саботаж); были убеждены, что большевики принуждены будут капитулировать перед этой забастовкой служащих и сами отойдут от власти или пойдут на уступки.

Но вот проходит неделя за неделей, проходят месяцы, а власть большевиков вместо того, чтобы пасть, все усиливается да усиливается. Большевики вводят в Петроград надежные части в виде латышских стрелковых полков{89}; постепенно разоружают и распускают своих прежних сотрудников из состава войск Петроградского гарнизона, среди которых было много сторонников социалистов-революционеров и, наконец, заручившись в лице Красной гвардии, матросов и латышей реальной силой, приступили уже с уверенностью к социальным реформам.

Как снег на голову упала на всех национализация банков{90}, лишившая многих противников большевиков материальных ресурсов, а затем последовал целый ряд мер, которые здесь перечислять не буду. Что ни день, то декрет Совета народных комиссаров[20] вещал какую-нибудь новую социальную реформу. Общество положительно было ошеломлено быстротой и радикальностью переустройства его на новых началах. Не успевало оно реагировать на одну реформу, как за ней уже следовала другая.

Национализация банков непосредственным образом коснулась и меня. В Азовско-Донском банке{91}, что был на Большой Морской близ арки Главного штаба, у меня был сейф, в котором я хранил некоторые личные документы и часть процентных бумаг, а также наличные деньги. Документы и процентные бумаги мало тревожили меня, но наличные деньги были крайне нужны. Там было на 10 тысяч 500-сотенных серий Государственного казначейства{92}, которые обращались наравне с разменной монетой и пользовались у населения гораздо большим доверием, чем 20– и 40-рублевые купюры Временного правительства, так называемых «керенки», столь похожие на бутылочные этикетки. Мне во что бы то ни стало надо было их достать. Когда был разрешен доступ к сейфам в присутствии комиссаров, я решил сделать отчаянную попытку. Не сказав ни слова жене, дабы не причинять ей лишнего волнения, я отправился в экспедицию. Заявив о необходимости вынуть кое-какие документы, я получил разрешение открыть мой сейф. Комиссар стоял рядом и следил за мною. Вынимая один пакет за другим, но не вскрывая их, чтобы не показать ему содержимого, я старался угадать тот, который мне был нужен. Найдя, как мне казалось, наконец, таковой я небрежно отложил его в сторону в числе прочих, уже отложенных, и затем, выбрав какое-то метрическое свидетельство, положил его на него. Затем сделав вид, что нашел то, что мне нужно, я торопливо начал укладывать вынутое обратно в ящик, наблюдая искоса за комиссаром, следит ли он за мной. Воспользовавшись моментом, когда он отвернулся, чтобы ответить на вопрос кого-то вошедшего, быстро сунул отложенный пакет в сложенное метрическое свидетельство и как ни в чем не бывало со свидетельством в руках заявил, что окончил выбор того, что мне нужно. Выйдя из банка и идя уже по Дворцовой площади, я осторожно осведомился о содержимом выкраденного пакета, и – о, ужас! – оказались никому в то время не нужные облигации военные займа{93}, в которые мы легкомысленно вложили немало денег. Пришлось еще дважды повторять подобные попытки, пока мне не удалось наконец выудить желаемое, и делать это надо было с перерывами, по крайней мере, в неделю времени, дабы не возбудить подозрения.

При этих посещениях подвалов банка мне пришлось быть свидетелем вскрытия сейфов тех владельцев их, которые не откликнулись на декрет правительства, предупреждавший, что если к определенному сроку владельцы не явятся сами для освидетельствования их сейфов, то таковые будут вскрыты. В большинстве случаев такие сейфы оказывались пустыми, иногда же там находили порядочное количество золотой монеты и иностранной валюты, что, согласно декрету, подлежало конфискации{94}.

Можно себе представить, какое впечатление эти драконовские меры производили на публику. Настроение ее можно было наблюдать в длинных очередях за керосином и другими предметами первой необходимости. В этих хвостах приходилось простаивать часами, и чего только за это время не переслушаешь. Можно было услышать мнение представителей всех слоев общества, так как всем приходилось отбывать здесь свою очередь.

Первое время низшие классы – мелкие ремесленники, мещане, рабочие и пролетариат, в точном значении этого слова[21], – были всецело на стороне большевиков, приветствуя все их мероприятия, направленные против так называемых буржуев, к каковым причисляли не только имущих людей, но вообще всю интеллигенцию, хотя бы у интеллигента и гроша медного за душой не было. Но затем, когда целый ряд стеснений и ограничений, внесенных большевиками в общественную жизнь, коснулся и низших классов общества, мнение их о них начало меняться. Все чаще и чаще начали раздаваться голоса против большевиков, все чаще и чаще указывали на них как на главных виновников происходившей разрухи, от которой одинаково страдали как богатые, так и бедные, последние даже больше, несмотря на все старания большевиков досадить главным образом «буржуям». Большевики, конечно, с помощью прессы и митинговой пропаганды пытались свалить всю вину на саботажников-интеллигентов, но этому уже мало верили. К весне 1918 года редко, редко когда можно было услышать сочувствие большевикам. Всюду их ругали, но с оглядкой, и тотчас же умолкали, как только хотя бы издали появлялся красногвардеец или милиционер. Да и то открыто, на улицах, ругал большевиков только свой брат простолюдин. Забитые, затравленные интеллигенты и «буржуи» не смели громко выразить свой протест и изливали свою скорбь и негодование, сидя у себя дома в четырех стенах, в кругу своих близких и единомышленников. Настолько слабыми и ничтожными считали они себя по сравнению с полными энергии и грубой силы большевиками.

Решив после большевистского переворота оставить службу, дабы советское правительство, основываясь на моих обязательствах как военнослужащего, не могло бы потребовать мое сотрудничество, я начал хлопотать об отставке.

Оставшийся за начальника Генерального штаба и за военного министра генерал-майор Потапов{95}, бывший военный агент в Черногории, мой старый знакомый, уговаривал меня повременить, оттягивая отставку со дня на день. Когда я ему говорил, что при настоящих условиях, когда за спиной у каждого начальника постоянно торчит по комиссару, в атмосфере обидного недоверия я служить положительно не в силах (принципиальный отказ от службы у большевиков в разговоре с ним был неуместен), Потапов обещал устроить меня в Военно-историческую комиссию по описанию настоящей войны{96}, где я буду работать в совершенно нейтральных условиях. Комиссию эту Потапов, по его словам, проектировал именно с той целью, чтобы сохранить офицеров Генерального штаба и не дать им рассеяться так, что потом и не соберешь.

Скажу несколько слов о Потапове, которого не нужно смешивать с другим тоже генералом Потаповым{97}, вошедшим в состав военной комиссии Совета солдатских и рабочих депутатов[22] в первые же дни Февральской революции, комиссии, из которой вышли приказы № 1 и № 2 и проект Декларации прав солдата. Насколько последний был сумасбродный, неуравновешенный субъект и авантюрист, настолько второй, то есть исполняющий должность начальника Генерального штаба, был спокойный, положительный человек. Не думаю, чтобы он сочувствовал большевикам и разделял их идеи или прозревал их окончательное торжество. Нет, он остался на месте потому, что ему не хотелось трогаться с него и было почти безразлично, кто им верховодит{98}.

Припоминается мне по этому случаю характерное выражение из воспоминаний Саблукова{99} о цареубийстве 11 марта 1801 года. Когда весть о смерти императора Павла I разнеслась по городу, военные власти распорядились командировать в Михайловский замок по нескольку нижних чинов от каждой войсковой части Петербургского гарнизона, дабы они могли лично убедиться в действительной смерти императора и тем предупредить возможные беспорядки. Когда вахмистр Конного полка, в котором служил Саблуков, вернулся из замка, Саблуков спросил его, видел ли он усопшего императора.

– Так точно, – ответил тот, – император умер, и крепко умер.

На вопрос же Саблукова о том, что думают по этому поводу солдаты, вахмистр ответил:

– Да нам что же. Нам кто поп, тот и батька.

Недалеко был, по моему мнению, от этого взгляда на вещи и генерал Потапов.

Дело с комиссией все затягивалось, между тем центральные управления собирались уже переезжать из Петрограда в Москву{100}. Опасаясь, что с отъездом их мне совсем не удастся расстаться с военной службой, ставшей мне в современной обстановке совершенно невыносимой, хотя я фактически со времени приезда в Петроград никаких служебных обязанностей не исполнял, а был только под дамокловым мечом возможности этого, я наконец настоял на исполнении моей просьбы и 12 марта 1918 года приказом начальника Генерального штаба был уволен в отставку по болезни. Теперь мне оставалось только дождаться наступления тепла, чтобы уехать к себе в усадьбу в Тверской губернии, где у меня был небольшой домик с двумя десятинами земли.

В это время немцы угрожали Петрограду, и угроза была настолько серьезна, что со дня на день ожидалась оккупация. Среди советских служащих был большой переполох, чему я сам был свидетелем. Дело в том, что, вследствие стесненного материального положения, мне с женой, как и многим другим, пришлось потесниться, насколько возможно, в своей квартире и пустить в свободные комнаты жильцов, чтобы наемной платой за эти комнаты хотя отчасти восполнить потерю содержания. Разборчивым в жильцах нельзя было быть, и вот среди этих жильцов попадались служащие советских учреждений, которые до того времени были бездомными бродягами. Между нашими жильцами был один из служащих в Комиссариате народного хозяйства[23], уже немолодой, лет под 50, пройдисвет[24], скитавшийся бог знает где всю свою жизнь, человек навряд ли с безупречным прошлым. Судя по его словам, он занимал довольно высокий пост в комиссариате. Так вот, однажды, когда немцы ожидались чуть ли не ежечасно, он через прислугу просит меня повидать. Выхожу к нему.

– Ну, генерал, – говорит он, – вынимайте свой мундир из-под спуда, надавайте ваши все ордена, на днях будут немцы здесь, а я сегодня вас покидаю, – и действительно собрал свои немногочисленные пожитки и исчез.

К стыду жителей русской столицы, должен сознаться, что перспектива неприятельской оккупации не только не огорчала подавляющее большинство, но, напротив, эта оккупация ожидалась с нетерпением, и это касалось не одних «буржуев», а всех слоев общества.

Помню, в юмористических листках тогдашней прессы, еще не уничтоженной большевиками, появилась даже довольно удачная острота: «Последнее зверство немцев – до сих пор не берут Петрограда».

Кто хотел избежать позора пленения, были поставлены в затруднительное положение, ибо выезд из Петрограда, вследствие эвакуации из него правительственных учреждений, был затруднен до крайней степени. Выдача разрешения была обставлена такими формальностями, сопряжена с такими хлопотами и, благодаря злоупотреблениям, с такими расходами, что не всякий мог добиться желаемого.

В это критическое время советское правительство обратилось к генералу Шварцу{101}, бывшему в то время начальником Главного инженерного управления[25], с пред ложением взять на себя оборону Петрограда и всего Северного района (примерно той территории, которая впоследствии вошла в Северную коммуну). Одновременно на инженер-генерала Величко{102} было возложено укрепление ближайших подступов к Петрограду.

Несмотря на полную почти безнадежность положения в виду развала армии и недостатка в снабжении, Шварц серьезно и добросовестно принялся за дело. Собрал штаб с генералом Геруа 2-м{103} во главе, и принялся за широкую организацию обороны, предполагая начать формирование новой армии взамен разнузданных, никуда не годных осколков прежней армии и враждебно настроенных против офицеров красногвардейцев{104}.

Величко, со своей стороны, тотчас же принялся за проектирование позиций вдали и вблизи Петрограда, разослал повсюду инженерных офицеров, снабдил их большими суммами с указанием немедленно приступать к фортификационным работам. Последнее было совершенно бессмысленно. Неприятель на носу у Нарвы в расстоянии каких-нибудь 120 верст[26] от Петрограда, у Пскова – 250 верст; естественных преград на пути его движения к Петрограду нет никаких, так как благодаря зимнему времени реки и болота, которыми изобилуют ближайшие подступы к Петрограду, были всюду проходимы; войск для занятия проектируемых позиций не было вовсе, так как жалкие отряды, которые стояли у Ямбурга[27] и Торошина[28], насчитывали в своих рядах всего лишь не сколько тысяч человек. Очевидно, затея была совершенно праздной. Да в этом цинично сознавались участники ее. «Ведь надо же чем-нибудь кормиться», – отвечали они, когда им доказывали полную бесполезность их работы, стоившей при тогдашней дороговизне материалов и рабочих рук громадных денег.

Назначенный начальником обороны Петрограда и Северного района Шварц предложил мне должность его помощника по оперативной части. В разговоре с ним я указал ему на полную безнадежность, по моему мнению, создавшегося положения и высказал свое опасение, как бы его работа не приняла характера работы генерала Величко и его подчиненных – не для пользы Отечества, а для своей личной.

Шварц посвятил меня в свой план обновления армии приблизительно по программе Штейна после разгрома 1807 года{105} и главным образом напирал на то, что в такие критические моменты, когда враг находится у ворот столицы, позорно сидеть сложа руки, сдаваться ему без всякого сопротивления и так далее, против чего трудно было что-либо возразить.

Некоторые из присутствовавших на этом совещании, в котором кроме меня участвовало еще несколько офицеров Генерального штаба, приглашенных Шварцем на различные должности, справедливо заметили, что плодотворная работа по воссозданию армии, а следовательно, и оборона страны возможна лишь тогда, когда будет устранен главный враг Отечества, а именно большевики. На это Шварц ответил, что советским правительством обещана ему полная поддержка, даны большие полномочия и что, если он изверится в плодотворности работы, то тотчас же сам отойдет от дела.

В силу этих доводов пришлось согласиться, и я в тот же день получил от Шварца предписание отправиться в Торошино и Ямбург для того, чтобы ознакомиться с положением находящихся там отрядов, состоявших под общей командой бывшего командующего 12-й армией генерал-лейтенанта Парского{106}. Предписание было скреплено назначенным к Шварцу советским комиссаром{107}.

На следующий день рано утром отправляюсь на вокзал, чтобы ехать в Торошино. Предъявляю коменданту станции предписание, чтобы получить разрешение для проезда по железной дороге. Он направляет меня для этого в штаб революционных псковских отрядов, помещавшийся в вагонах на путях станции. Прихожу туда. В тесном помещении вагона, превращенного в канцелярию, сидят два субъекта: один типичный зауряд-военный чиновник[29], произведенный из писарей, другой – неопределенного типа, но тоже в военной форме без погон. Просматривают мое предписание и заявляют мне: «Знаете, товарищ, предписание Шварца для нас не указ; нам необходима подпись Революционного комитета Петрограда[30]». В ответ на это мне осталось только просить, чтобы мне сделали соответствующую надпись на предписании, дабы я мог доложить своему начальству причину, в силу которой я не исполнил данного мне поручения. Первый субъект сделал просимую надпись, а второй понес бумагу в соседний вагон на подпись комиссару, которого я не удостоился увидеть, минут через пять принес просимую надпись за подписью помощника военного комиссара. Подпись была неразборчива. Спросил, кто это. Оказывается некто «Блейст». А комиссара, как зовут, спрашиваю – «Панах». Блейст и Панах, с меня этого было достаточно.

Тотчас возвратился к Шварцу и просил его освободить меня от должности. Более полугода ломал себя, добросовестно стараясь приспособиться к новому строю армии, более полугода выносил мелочный контроль и самое бессмысленное и нахальное вмешательство в мои распоряжения совершенно несведущих в военном деле людей, большей частью евреев и других инородцев; долее выносить этого не в силах, тем более что уверен в том, что пользы от моей работы не будет никакой.

Несмотря на продолжительное уговаривание Шварца, я остался при своем решении и был освобожден от данного согласия. Шварцу я предсказал, что ему недолго придется работать при этих условиях. Предсказание мое не замедлило оправдаться.

В середине мая, благодаря прежнему знакомству с генералом Парским, заступившим место Шварца, мне удалось без особенных хлопот получить разрешение на выезд из Петрограда, и я наконец оставил его.

Скажу несколько слов о Шварце, Геруа 2-м, Величко и Парском.

Со Шварцем я работал еще до войны в Военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны. Это был честный, прямой человек, прекрасный инженер-фортификатор, мужественный, пользующийся отличной военной репутацией. В процессе Стесселя по сдаче Порт-Артура{108}, когда почти все участники процесса, как обвиняемые, так и свидетели, старательно обливали друг друга грязью, никто из них не коснулся Шварца и его Георгиевского креста, полученного в Порт-Артуре{109}. В великую войну он отличился блестящей обороной Ивангорода, крепости, наполовину разоруженной перед войной, а затем сыгравшей немалую роль в защите линии реки Вислы. Уверен в том, что он принял предложение большевиков не из личных расчетов, а веруя в возможность принести пользу родине. Таково же мое мнение о генерале Геруа 2-м, выдающемся офицере Генерального штаба.

Вряд ли я ошибусь, если причислю Величко к людям иного сорта. Безусловно умный человек, он прекрасно понимал всю бессмысленность принятой на себя работы, но взялся за нее, чтобы как-нибудь не утратить своего места. Все эти лица, конечно, не сочувствовали большевикам, и если согласились работать с ними, то в силу вышеизложенных причин. Парский же, по моему мнению, искренно и по убеждению пошел за большевиками: он не увлекался несбыточной мечтой Шварца, но неспособен был бы идти на компромиссы со своей совестью, следуя примеру Величко.

Что он видел в большевиках, я не знаю, так как во время краткого свидания, которое я имел с ним перед отъездом из Петрограда, мы об этом, конечно, не говорили.

К весне 1918 года недовольство большевиками охватило уже все слои общества. Крайние стеснения и ограничения во всем, беспрестанные обыски по квартирам под предлогом поисков оружия и съестных припасов, чинимые частью по действительным ордерам Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией{110}, а нередко по подложным ордерам обыкновенными грабителями, похищавшими при этом разные ценности; беспрестанные аресты, зачастую по недоразумениям, но иногда оканчивающиеся смертными приговорами, недостаточность продовольственных рационов даже для поддержания жизни и неимоверная дороговизна предметов первой необходимости, продаваемых спекулянтами тайно, что называется из-под полы, все это страшно возбуждало против советского правительства. Только страх перед быстрыми и суровыми мерами, на что большевики не скупились, лишь и удерживал от открытого возмущения.

Даже рабочие, к которым советское правительство относилось со сравнительно большим вниманием, платя им, несмотря на прекращение работ, по 30–40 рублей в сутки, почти поголовно роптали. Оклады эти не спасали их от нужды: «Прежде, – говорили они, – за два-три рубля в сутки я со своим семейством был сыт, обут и одет, теперь же этих 40 рублей не хватает на одного себя».

Борьба со спекуляцией велась довольно странным способом: агенты Чрезвычайной комиссии или облагали большими поборами мешочников[31], отпуская их с товарами на свободу, или же отбирали товар в свою пользу и сами спекулировали. Результатом этих мер было только повышение цен на предметы спекуляции, в первом случае для покрытия расходов по взяткам, во втором случае, для возмещения риска утраты товара при неудачном провозе его; страдал в обоих случаях только умирающий от голода обыватель, спекулянты же не переводились.

Обчистив своими обысками «буржуев», агенты Чрезвычайной комиссии, а также грабители принуждены были в поисках съестных припасов спуститься в подвалы и подняться на чердаки и мансарды. Они пошли грабить мелких мастеровых, швей, прачек, поденщиц и т. п. мелкий рабочий люд. Не брезговали ничем: там конфискуют фунтов пять муки, здесь два-три фунта сахару и т. д. Пострадавшие, ежедневно дожидаясь своей очереди в хвостах, со слезами на главах и с дрожью в голосе от бессильного негодования поверяли свои горести соседям, подробно описывая подвиги ночных рыцарей; обыски эти производились почти исключительно по ночам, хотя, казалось бы, днем было лучше видно.

С уверенностью можно сказать, что сторонником советской власти к этому времени в городах оставался лишь тот бездомный и бесприютный люд, который тунеядствовал при прежнем режиме, чувствовал себя свободнее после разрушения основ бывшего общественного строя, а главным образом, целая армия авантюристов всяких национальностей и всяких классов общества, пристроившихся на службу советскому правительству, обеспеченные громадными денежными окладами, которые она еще больше увеличивала путем злоупотреблений. Люди этой категории, большей частью самая зеленая молодежь и по преимуществу еврейского происхождения, жили себе припеваючи, грабили направо и налево, щедро тратили награбленные деньги, ни в чем себе не отказывая, увеличивая тем и без того страшно прогрессирующую дороговизну.

Засилье евреев на службе советского правительства было поразительным. При моей тщетной попытке выручить законным путем наличные деньги, попавшие под секвестр в сейфе Азовско-Донского банка, мне пришлось пошататься по различным комиссиям и комиссариатам, заменившим министерства: финансов, внутренних дел и военное. Почти все комиссары были евреи или латыши, секретарями же у них были поголовно евреи в возрасте от 18 до 25 лет, при этом преисполненные важности, апломба и нахальства.

Глава VII. В деревне

В деревне, куда я приехал в середине мая 1918 года, я застал сравнительно еще сносные условия жизни. Правда, благодаря лозунгам, брошенным Черновым{111} в деревню еще летом предшествовавшего года, уже происходил самовольный захват помещичьих земель, расхищение лесов и части инвентаря из помещичьих усадеб, но самые усадьбы, по крайней мере в наших местах, были оставлены помещикам, и некоторые из них продолжали еще хозяйничать на тех участках, которые были предоставлены им. Другие же, надеясь спасти свое положение, если пойдут навстречу социальным реформам, образовали из самовольных захватчиков их добра и одиноких бобылей трудовые артели, вступили в них сами как равноправные члены, уступили им всю землю и инвентарь.

Общее настроение крестьян было спокойное. Иногда только проглядывала тревога, как бы не пришлось расплачиваться за самовольные действия, как бы не было возмездия в случае нового переворота, и эта тревога склоняла их в сторону большевистской власти.

Значительная часть крестьян, бывшие солдаты, как с фронта, так и из тыловых частей, вернулась домой с большими деньгами, накопленными путем расхищения казенного имущества, принесла с собой оружие и решила почивать теперь на лаврах, не чувствуя над собой никакой управы, как это и было во время стояния у власти Временного правительства. Только незначительная часть крестьян из числа зажиточных и исправных хозяев ощущала уже смутное беспокойство и тосковала по отсутствию власти. Некоторые из них неоднократно приходили поговорить со мной, порасспросить, что делается на белом свете, и тогда еще, в медовый месяц большевизма в деревне, эти дальновидные люди не раз искренно высказывали пожелание, чтобы вернулась старая дореволюционная власть.

Так прошло лето 1918 года. В августе месяце, после уборки озимых хлебов, пришла весть о выселении помещиков из усадеб. Слухи об этом циркулировали уже раньше, но им не верили, считали их вздорными. Действительно, кому, казалось бы, мог помешать живший в своем доме помещик, и без того уже все отдавший. Но вот слухи подтвердились, и началось выселение. Выселение самое беспощадное, невзирая ни на пол, ни на возраст, ни на самый тяжкие материальные и физические условия. Сердце кровью обливается, когда вспомнишь, как 70–80-летних старух выгоняли из насиженных гнезд, где они провели всю свою жизнь; везли по осенним дорогим в непогоду в уездный город и бросали там на произвол судьбы.

Когда приходилось говорить с исполнителями этого бессмысленного и бесчеловечного распоряжения, с местными милиционерами из отставных солдат, и спрашивать их, к чему это делается, то они отвечали:

– Да нам и самим разве их не жалко? Куда старухам деться? Действительно, только помирать остается, да что ж поделаешь, когда приказ такой пришел из уездного комитета. Не сделаем – самого к стенке. Что ж тут рассуждать – своя шкура ведь дороже.

На место выселенных помещиков насадили коммуны из безземельных крестьян, бывших на отхожих промыслах в столицах и вернувшихся оттуда вследствие безработицы и голодовки, и батраков, кормившихся ранее при помещичьих усадьбах.

Вначале эти люди шли охотно в коммуны, рассчитывая попасть на готовые хлеба из помещичьих запасов, но потом, когда оказалось, что из этих запасов на их долю оставлялся лишь ограниченный рацион, о чем скажу ниже, то стремление их сильно охладело, и почти все окрестные коммуны ко времени моего отъезда из деревни распались.

Нелишнее будет заметить, что, как выяснилось впоследствии, распоряжение о выселении помещиков было получено в уездном комитете еще в апреле месяце, между тем было приведено в исполнение только в августе, то есть тогда, когда помещики произвели на свой счет сенокос и уборку озимых.

Выселение помещиков было встречено крестьянами двулично. Помещикам они высказывали непритворное сожаление, так как в нашей местности, где нет особенно крупных владений и тяжелых условий аренды, крестьяне не ощущали помещичьего гнета, напротив, они всегда получали помощь и заработок в усадьбах; в комитетах же и на сходках эти же самые крестьяне радикально высказывались за выселение.

Высказывались они за выселение отчасти из опасения прослыть сторонниками старой власти, отчасти же потому, что не прочь были выдернуть последнюю доску из-под ног помещика.

Это неприязненное отношение к помещикам как общее явление, по моему мнению, имеет объяснение, во-первых, в воспоминаниях о крепостном праве, живо сохранившемся еще в памяти стариков и передаваемых потомству, во-вторых, в том резком различии в быте помещиков и крестьян: у первых полный комфорт, просторные, светлые хоромы, мягкая мебель, тепло и уют, у вторых – курные избы, которые они разделяли с птицей, а подчас и со скотиной; тайная зависть, несомненно, всегда снедала крестьян, недаром при разгроме усадеб они первым долгом тащили к себе диваны, ковры, пианино, граммофоны и разные предметы роскоши.

В это время советское правительство предусмотрительно приняло две меры: во-первых, обязало всех под страхом немедленного расстрела сдать все оружие и боеприпасы{112}, во-вторых, разместило в волостях отряды Красной гвардии, составленные из городских рабочих, не имеющих ничего общего с местным населением. Страх перед суровой и решительной властью был настолько велик, что те самые солдаты, которые, унося с собой с фронта винтовки и ручные гранаты, а иногда и пулеметы, говорили, что им теперь не страшно никакое начальство, как послушные овечки немедленно сдали все, что у них было, откапывая даже из таких тайников, в которых никому и в голову не пришло бы искать. Сдача оружия и присутствие отрядов Красной гвардии, обеспечивало советскому правительству беспрекословное повиновение населения и возможность, следовательно, проведения своих мероприятий, и таковые последовали одно за другим.

Пошли наборы на сформирование Красной армии. Сначала это коснулось лишь очередных младших возрастов, еще не призывавшихся во время войны, затем начали призывать и запасных.

В это же время, то есть с осени 1918 года, было установлено обязательное военное обучение двух подготовительных возрастов (18 и 19 лет). Учебные сборы начались во второй половине сентября и продолжались 48 дней. Инструкторами были бывшие унтер-офицеры.

В нашей волости сборные пункты для учебных занятий были в трех местах. В каждом собиралось человек 30–50 обучающихся. Винтовки были самые разнообразные, всяких систем, привезенные с разных фронтов и из запасных частей тыла. Для всех обучаемых винтовок не хватало; было не более как на четвертую часть. Обучение было чисто унтер-офицерское, то есть только повороты, вздваивание рядов, шагистика и ружейные приемы; рассыпной строй был пародией на этот отдел подготовки солдата, стрельбу наблюдать не приходилось.

В общем, программа обучения была почти такая же, как у ратников государственного ополчения. Общее руководство этими занятиями лежало на военном комиссаре и военном руководителе волости. Комиссаром был землемер низшего училища, человек, не имевший раньше никакого отношения к военному делу; военным руководителем был прапорщик, произведенный на войне из нижних чинов, после прохождение 4-месячного курса в школе прапорщиков.

Привлечение крестьянской молодежи к этим занятиям не вызвало особого неудовольствия, напротив, я даже скажу, что эти 18–19-летние юноши занимались довольно охотно. Время было выбрано довольно свободное от сельских работ, ходить на сборные пункты было недалеко, погода в прошлую осень была очень благоприятная.

Но вслед за этими сборами были назначены сборы для всех мужчин от 20 до 50 лет, не проходивших военную службу. Эта мера была встречена с большим неудовольствием. Коснулась она всех, не исключая и духовных лиц, и освобождались от этого обучения только по болезненному состоянию. Несмотря на то, что этими занятиями большинство тяготилось, случаев самовольного уклонения от них, по крайней мере в нашей волости, не было. Настолько силен был страх перед красногвардейцами, которые немедленно расправлялись плетью, а то и расстрелом при первых же признаках неповиновения.

Одновременно с призывами людей на укомплектование Красной армии, производились и реквизиции лошадей. На сборный пункт к станции железной дороги, в расстоянии 28 верст от волости, заставляли пригонять всех лошадей без исключения, лишь бы сами могли дойти до пункта. Не допускались даже свидетельства ветеринарного врача о негодности. Например, у меня в усадьбе была водовозка лет 25–28, обыкновенная малорослая крестьянская лошадь, и, несмотря на ее очевидную и полную негодность ни для службы, ни для мяса, ее трижды пришлось гонять на сборный пункт.

Эти сборы, сопряженные с потерей около суток времени, естественно, возбуждали большое неудовольствие, но требование исполнялось беспрекословно.

Бралось лошадей сравнительно немного. За недостатком рослых лошадей брались и недомерки, лишь были бы крепкие. Если подходящая лошадь была единственной у владельца, то она все-таки отбиралась, но взамен ее давалась другая, не удовлетворяющая требованиям военной службы, реквизированная у владельца, имеющего более одной лошади. Какое вознаграждение получали владельцы при такой замене, не знаю, мне известно лишь, что за принятых лошадей уплачивалось 1200 рублей, цена вдвое меньшая, нежели тогдашняя цена рабочей лошади. Эта плата была даже ниже цены лошади, продаваемой на убой, так как в это время цена на конину даже в деревнях поднялась уже до четырех рублей за фунт[32].

Но, как я уже упомянул, ни мобилизация, ни обязательное военное обучение, ни реквизиции лошадей, несмотря на тягость этих повинностей, не возбуждали острого неудовольствия. Они терпелись как нечто необходимое, к чему народ успел уже привыкнуть за время войны. Совершенно иное впечатление произвели на крестьянскую массу реквизиция продовольственных припасов, чрезвычайный налог и предполагаемые социальные реформы в деревне.

Закрытие для Советской России хлеборобных местностей: Украины, южной черноземной полосы и Сибири, – расстройство транспорта, вследствие крайнего недостатка исправных паровозов и топлива, и полная разруха сельского хозяйства в производящих губерниях, откуда с изгнанием помещиков исчезли главные поставщики хлеба, создали крайне тяжелые условия для поставок продовольствия в города.

Большая часть губерний Советской России, в особенности лежащие между двумя столицами и соседние с ними, в обычное время сама жила привозным хлебом. Местное крестьянство большей частью жило отхожим промыслом в столицах или тут же на месте пополняло контингент рабочих на многочисленных фабриках в уездных городах и посадах. Когда в столицах начался голод и на фабриках прекратились работы, весь этот люд хлынул в деревню на деревенские хлеба. Деревня, сама покупавшая в обычное время дешевый привозной хлеб, должна была принять на свои собственные запасы новых нахлебников. Кроме того, города и посады, жившие до сей поры исключительно привозным хлебом, потребовали себе продовольствие из окрестной местности. Создалось крайне тяжелое положение, и советская власть прибегла к решительным мерам путем ограничения продовольственного пайка в деревне. Дело несравненно более трудное, чем ограничение пайка в городе. В городе ограничивается потребитель, который, в сущности, должен быть благодарен и за то, что ему дают, в деревне уже приходилось ограничивать производителя, не давая ему вволю воспользоваться плодами трудов своих. Для большинства мера эта представляется нарушением элементарной справедливости и поэтому возбуждает ропот.

Сначала была установлена норма по 30 фунтов зерна на мужика и по 20 фунтов на бабу в месяц; дети до пяти лет в счет вовсе не шли. Учету подлежали рожь и ячмень, овес и картофель сначала не учитывались.

Эта норма касалась лишь землеробов; лица же, не владеющие землей, получали половину. Особые комиссии, выделенные из состава комитетов, объезжали деревни тотчас же после уборки хлебов, поверяли наличие собранных запасов, высчитывали то, что полагалось на продовольствие собственников с их семьями до нового урожая, излишек же приказывали свозить в сыпные пункты{113}.

Нечего и говорить, что многие крестьяне пытались скрыть свои запасы. Некоторым это удавалось, большей же частью это открывалось, так как односельчане, кто по личным счетам, кто из желания выслужиться перед советскими агентами, выдавали друг друга.

Уже эта первая реквизиция затронула очень больное место крестьянина: ограничивала его в распоряжении собственными запасами. Сам он не мог уже есть вволю своего хлеба и излишек не мог продавать по вольной цене; вместо 200–300 рублей за пуд ржи, как установилась к тому времени цена, он получал всего по 17 рублей 75 копеек.

Конечно, мера эта была на руку безземельным деревенским нахлебникам, получающим благодаря этому рацион по низкой цене, но зато норма их рационов была совершенно недостаточна для жизни, им необходимо было докупать хлеб, предаваемый тайно. Тайная же продажа скрытого хлеба, конечно, производилась, но вследствие большого риска (в случае обнаружения тайного хлеба он не только конфисковался бесплатно, но на владельца налагался еще большой штраф) цена на него начала быстро расти и ко времени моего отъезда из деревни (в марте) дошла до 600 рублей за пуд, что сильно ударило по карману всех, кто был вынужден искать дополнение для своего недостаточного рациона.

Реквизиции хлебных запасов встретили уже активное сопротивление. Даже в нашей, сравнительно смирной волости пришлось командировать красногвардейцев для ареста строптивых крестьян, большей частью из числа хуторян-отрубников[33]. В соседней же волости дело дошло до вооруженного столкновения и кончилось расстрелами.

После этой реквизиции большие караваны хлеба потянулись из волости на станцию железной дороги для отправки в город. Надо было видеть, с какой злобой и негодованием смотрели крестьяне на то, как их добро увозилось в ненавистный город.

Но этой реквизицией дело не кончилось. Вскоре обнаружилась незначительность собранных излишков, и нор ма была убавлена на 5 фунтов. Это было в начале января этого года[34], а затем полтора месяца спустя она была вновь уменьшена до 15 фунтов на душу в месяц, без различия мужчин и женщин, и до 5 фунтов для безземельных нахлебников. При этом были взяты на учет и овес, и картофель. Нечего и говорить, какое впечатление произвели две последние реквизиции.

Почти одновременно с реквизициями хлебных запасов на деревню обрушилась другая беда, которой предшествовали сначала смутные слухи, вскоре оправдавшиеся. Был объявлен чрезвычайный налог на содержание Красной армии{114}.

Судя по газетам, общая сумма налога простиралась до 10 миллиардов. Для нашей волости, насчитывающей до 10 тысяч человек обоего пола, налог этот выразился в сумме 660 000 рублей{115}. Распределение этого налога было предоставлено волостным комитетам, и так как помещиков, этих козлов отпущения, в деревне уже не было, то волей-неволей пришлось разложить его на крестьян. Первыми, конечно, пострадали так называемые богатеи, то есть хуторяне, отрубники, бывшие лавочники или занимающиеся кроме земли каким-либо делом (шерстобиты, кузнецы, бондари и пр.). На них, не стесняясь, накладывали по 5, даже 10 тысяч рублей, но их не хватило, и дело дошло до среднего крестьянина, более или менее исправного; на них пришлось по 1–2 тысячи. Минимальный размер налога на одно лицо был в 500 рублей.

Налог взимался очень сурово. Если отказывались внести его, то отвозили в волость на высидку до выплаты. Сажали на четверть фунта хлеба[35] и на воду, прибавляя за каждый день сидения еще по 15 рублей к назначенной сумме. Если плательщик уже очень упорствовал, то начиналась торговля, и бывали случаи сбавки; при этом недобранная сумма накладывалась на кого-нибудь другого. Если же совершенно отказывались от платежа, то производилась опись и конфискация имущества. На моих глазах в соседней деревне увезли в волость на шестнадцати подводах все имущество бывшего лавочника, отказавшегося платить налог в 5 тысяч рублей. Что предполагалось делать с этим имуществом для обращения его в деньги, не знаю, так как навряд ли могли найтись покупатели ввиду грядущих тогда уже реформ, вовсе уничтожающих право собственности.

Не любит наш крестьянин расставаться с накопленными деньгами. Да кто, собственно говоря, любит! С мясом, что называется, приходилось большевикам вырывать из крестьянских рук этот налог. К тому же многие из дальновидных крестьян прекрасно понимали, что сбором одного этого налога дело не ограничится; что хотя называется этот налог «чрезвычайным», но за ним обязательно последуют другие, и все равно, как только пронюхают, что человек платежный, так не упокоятся до тех пор, пока не оберут его как липку. Поэтому они, имея даже полную возможность уплатить назначенную сумму, сказались неимущими; высидели, что полагается, в кутузке, а затем предоставляли описать их добро: «бери, дескать, все, что есть, благо потом уже нечего будет отнимать, а деньги-то все-таки при мне останутся». Этому уму-разуму научил их пример городов. Дело в том, что месяца за два до общей национализации домов в Петрограде{116} советское правительство, обиравшее тогда «буржуев», издало декрет с обложением домовладельцев большими налогами, в зависимости от ценности и доходности недвижимости, примерно в размере 25–30 % чистого дохода, и определило очень короткий срок для взноса с предупреждением, что у не внесших налога недвижимости будут немедленно отобраны.

Забегали домовладельцы в поисках денег. Некоторым из них удалось раздобыть деньги, и выполнить декрет, и, следовательно, сохранить за собой дома, другим же нет. Но вот через два месяца дома национализируются все без исключения, невзирая на то, вносил ли владелец налог или нет. В результате все домовладельцы потеряли дома, разница заключалась лишь в том, что исполнившие декрет потеряли, кроме домов, и деньги, не исполнившие же остались хотя при деньгах.

Кстати, скажу два слова о составе волостных комитетов, получивших абсолютно неограниченную власть в деревне. Состояли они из местных жителей, но из числа бывших подонков деревни, поднявшихся, как муть, на поверхность революционного моря. Здесь были все пострадавшие при прежнем режиме, без различия на политических и уголовных. Первые, главным образом из числа социалистов-революционеров, оставшиеся верными своим убеждениям, вскоре были выброшены, и остались только вторые. К ним примкнули хулиганы из деревенской молодежи и некоторые наиболее отрицательные типы из рабочих, вернувшихся в деревню из столиц. Все эти Мотьки и Ваньки, как их иначе раньше и не называли, превратились в Матвеев Михайловичей и Иван Ивановичей и получили должности комиссаров земельного, продовольственного, просветительного и прочих отделов. Крестьяне стали ломать перед ними шапки и величать их «вашей милостью», только друг друга они называли «товарищами». За глаза о них крестьяне говорили не иначе как со скрежетом зубовным, и не раз мне приходилось слышать от спокойных, уравновешенных мужиков такие заочные угрозы по адресу этих представителей советской власти, что жутко было представить себя в их шкуре.

Наконец, третья мера – введение коммун в деревне – до моего отъезда из деревни была еще в области предположений. Делались анкеты сочувствующих, причем оказывалось всякого рода давление для сбора большего числа подписей. Достаточно сказать, что безземельные, в случае отказа от записи сочувствующих коммунистам, лишались пайков. Не буду распространяться о том, какое впечатление произвела эта предполагаемая реформа, скажу лишь в двух словах: крестьяне в массе понимают ее не иначе как «я, дескать, буду работать, а сосед трубку курить, а затем, что наработаю – дели пополам». Вывод из этого: «на какого черта я буду работать для другого, буду работать в обрез только для себя».

Не могут себе представить крестьяне, каким образом обрабатываемая ими земля не будет принадлежать им, а будет общим достоянием. К чему он будет удобрять ее, если завтра она достанется другому. В прежней общине не было такой неустойчивости во владении известными участками, какая проектируется в коммунах.

Непонятными и действительно труднообъяснимыми представляются крестьянину исходящие из уездных комитетов распоряжения об ограничении количества домашних животных на каждого хозяина (по одной лошади, по одной корове, по паре овец и т. п.); казалось бы, чем больше скота, тем лучше; чем богаче крестьянин, тем более избытка он может дать городу, тем лучше может удобрить свою землю. Как это ни странно, но такое распоряжение действительно было. Я думаю, что это просто плод невежества исполнительных органов на местах. По всей вероятности, в центральном органе народного хозяйства было выдумано что-нибудь не столь несообразное, но затем, катясь вниз по иерархической лестнице, проектированная мера исказилась до неузнаваемости, а может быть, действительно, имелось в виду уничтожение богатых путем… превращения всех в нищих.

Все это послужило причиной не только неудовольствия, но самого острого негодования против советской власти. Как только, бывало, останешься наедине с каким-либо крестьянином, вовсе не из числа деревенских «буржуев», как тотчас же, оглянувшись по сторонам, он спрашивает: «Ну что, барин, слышно? Скоро ли конец этой власти? Скоро ли наступит новое право?» И так повсюду. Обращались с такими вопросами не только знакомые крестьяне, которые знали или могли угадывать мой образ мыслей, но даже такие, которых мне приходилось видеть в первый раз и которые по внешности моей никак не могли заподозрить во мне «барина».

Помню, в начале декабря 1918 года, когда я был призван в первый раз на службу, в уездном городе на базарной площади подошли ко мне два крестьянина с вопросом, как пройти в Земельный комитет, так как они приехали ходатайствовать о сложении с них непосильного налога. Я ответил, что я сам приезжий по случаю набора. Удивившись, что призывают таких стариков, один из них сильно выругался по адресу советской власти, а затем, опять с оглядкой, спросил:

– Ну а что же союзники? Скоро ли они придут?

Я ответил, что теперь зима и навряд ли можно чего-либо ожидать до весны.

– Ну что же, до весны как-нибудь перетерпим, а дальше невмоготу, – заключил он.

– Бог терпел и нам велел, – сказал я ему.

– Бог-то бог, да сам не будь плох, – ответил он.

А сколько я наслышался разговоров во время переездов по железной дороге, когда меня призывали на службу. Замолкала эта общая ругань по адресу советского правительства или жидовской власти, что считается синонимом, только при приближении кого-либо из чинов железнодорожной охраны.

Советские власти знают о настроении в деревне. Когда во время моего второго призыва я был в волостном комиссариате, то при мне составлялось донесение в уездный комитет, что вследствие хлебных реквизиций и уменьшения нормы пайка, а равно вследствие отсутствия агитационных сил в волости, создалось крайне тревожное настроение и просилась присылка опытных агитаторов.

Острая ненависть прорвалась наконец местными нарывами против волостных комитетов, сопровождаемыми актами самой ужасной жестокости, но, ввиду разрозненности этих взрывов, они легко подавлялись, и виновные, а подчас и невинные, карались расстрелами.

После моего отъезда из деревни в нашей волости произошел подобный взрыв, о котором я узнал уже впоследствии, но из самого достоверного источника. Выведенные из терпения крестьяне разгромили волостной комитет, состоящий из молодых своих же односельчан, перехватали их, били и истязали, как только может делать озверелая толпа, и затем, решив зарыть их живыми, заставили рыть себе общую могилу. Среди обреченных были сыновья палачей. И вот сцена, при описании которой волосы становятся дыбом. У открытой могилы стоят избитые до полусмерти коммунисты, вокруг бородатые мужики с лопатами в руках. Один из них обращается к своему сыну, приговоренному к смерти, и говорит ему: «Скидай-ка твои сапоги, тебе-то они боле не нужны, а мне пригодятся», – и тот покорно снял сапоги, а через несколько минут, на глазах сердобольного отца, зарыли живым и его сына.

Большевики обманули народ по всем статьям. Набирая себе большинство при выборах, они подкупили массы, обещая им: 1 – окончание войны, 2 – дешевый хлеб в достаточном количестве, 3 – мануфактуру[36] и 4 – политические свободы.

На деле же оказалось: война не только не кончилась, а, напротив, разгорелась на всех фронтах; хлеб вздорожал втрое, вчетверо против прежнего и стал редкостью. Мануфактура исчезла вовсе. А свободы выразились в том, что, не говоря уже о полной нетерпимости политических убеждений, советская власть стеснила личную свободу до того, что без разрешения, сопряженного с длинными хлопотами, невозможно никуда передвинуться, нельзя ничего ни купить, ни продать из частной собственности, владелец не имеет права без разрешения комитета заколоть для собственного употребления теленка или ягненка, а когда приходит в комитет за разрешением, то ему цинично говорят: «Приведи, дядя, сюда, мы заколем и за твое здоровье съедим», – и так в действительности и делают.

Когда на жалобы крестьян говоришь им: «Ведь сами виноваты, что поддерживали большевиков и подавали голоса за них», – то чешут затылки и говорят: «Да разве мы знали, что нас так обманут».

В то же время среди местных агентов советской власти беспрерывно идет сдвиг влево. Вчерашние революционеры считаются уже ретроградами, контрреволюционерами, выбрасываются из партийных работников и пополняют ряды недовольных. Например, бывший еще в декабре 1918 года волостным военным комиссаром землемер в январе был смещен с этой должности как политически недостаточно надежный и сам спрашивал меня: «Когда же кончится эта власть?» И это общий вопль.

Но, несмотря на эту всеобщую ненависть, несмотря на невыносимый гнет советской власти, лишившей народ даже тени свободы, надеяться на самовозникновение революции внутри Советской России нет никаких оснований. Слишком все запуганы скорыми расстрелами. Напротив, если бы кто-нибудь и задумал бы собрать единомышленников и организовать восстание, то он совершенно не гарантирован от того, что, несмотря на все сочувствие к успеху, его выдадут, на него донесут из опасения быть обвиненными в укрывательстве или прослыть соучастниками. Расправа же с ними коротка, коль скоро большевики сотнями расстреливают ни в чем не повинных заложников.

Глава VIII. Красная армия

В бытность мою еще в Петрограде, придя как-то раз за справкой о моей отставке в Главный штаб, я на дверях одной комнаты увидел надпись: «Штаб Бежецкого корпуса. Командир корпуса Тележников». Бежецк – уездный город Тверской губернии, мне знакомый. Тележников был генералом Генерального штаба, которого я под фамилией Шрейдера давно и довольно близко знал{117}.

Кстати сказать, как много народу переменили фамилии вслед за переименованием Петербурга в Петроград, некоторые ограничивались русификацией фамилий присоединением окончаний «ин», и «ов» к немецкой фамилии, другие заменяли свою фамилию совсем новой, звучащей по-русски, заимствуя ее или у жены, или у матери, меняли даже отчества. Говорили, не знаю насколько это верно, что Саблер не только переменил свою фамилию на Десятинского, какова была фамилия его матери, но будто бы даже на надгробном камне своего отца переделал Карла в Карпа{118}.

Стали ли от этого лучшими патриотами эти перекрещенные люди, я не знаю, но только под этим же предлогом много разных Шварцов, Вейсов и т. п. превратились в Черновых, Беловых, оставаясь в душе чистокровными немцами, а подчас и шпионами.

Меня заинтересовало, что это за корпус формируется в Бежецке; почему Бежецк выбран пунктом формирования и тот ли это Тележников, которого я предполагал.

Зашел. Оказывается, что это был действительно генерал-лейтенант Тележников, который был теперь назначен командиром Бежецкого корпуса, состоявшего из двух пехотных дивизий: Тверской и Мологской, полки которых будут формироваться по городам, частью Тверской, частью Ярославской губерний.

Из краткого разговора с Тележниковым я узнал, что советское правительство приступает к созданию так называемой Красной армии, предполагает сформировать 66 пехотных дивизий с соответствующим количеством артиллерийских и инженерных частей, со службой связи и пр., придерживаясь той организации, которая существовала в конце войны.

Вскоре затем Тележников со штабом, действительно, переехал в Бежецк, и началось формирование. Шло оно очень вяло, судя по тому, что в августе месяце, когда в штаб одной из дивизий, квартировавшей в Бежецке, поступил один мой знакомый штабс-капитан, полки дивизии насчитывали в своих рядах не более 200 человек.

Эта Красная армия вначале комплектовалась исключительно добровольцами. Очевидно, советское правительство имело в виду создать армию наемников, послушное орудие в их руках; армию, живущую только профессиональными интересами. Но, несмотря на большое жалование (300 рублей в месяц) и хороший сравнительно паек при общей голодовке (2 фунта хлеба, 6 золотников[37] сахару, чай, крупа, мясо или консервы), добровольцев оказалось очень мало. Впрочем, если бы прилив добровольцев оказался большим, быть может, военные власти были бы поставлены в не меньшее затруднение с продовольствием, так как дивизионный интендант, как мне передавали, неоднократно докладывал начальнику дивизии, что по имеющимся запасам он более тысячи человек продовольствовать не может.

Эта последняя причина хозяйственного характера, по всей вероятности, и побудила советское правительство вскоре отказаться от выполнения своей первоначальной программы и сократить армию с 66 дивизий до 16, так как в личном составе, собственно говоря, недостачи уже не должно было бы быть, ибо к тому времени (сентябрь 1918 года) была уже введена обязательная воинская повинность{119}, были призваны очередные возрасты новобранцев, и призывались офицеры в мере надобности в соответствии с ростом армии, начиная тоже с младших возрастов.

Лишние дивизии, подлежавшие расформированию, были распределены по сохраняемым дивизиям. Штаб Бежецкого корпуса был упразднен, а личный состав штаба корпуса и штабов дивизий был разослан по другим городам (Рыбинск, Шуя, Иванов-Вознесенск и др.). Как шло формирование далее, мне неизвестно, так как я утратил всякую связь с Красной армией; знакомый мой попал сначала в штаб стрелковой дивизии в Орле, потом там же перешел в штаб Юго-Западного фронта – и я потерял его из вида.

Другой мой знакомый попал на Северный фронт, в штаб армии[38], действовавший на Котласском направлении. Армией этой в начале сего года командовал генерал Самойло{120}, начальником штаба у него был генерал Петин{121}. Всем Северным фронтом, по дошедшим до меня сведениям, командовал генерал Парский, имея штаб-квартиру в Ярославле. Начальником снабжения у него был генерал Фролов{122}, помощником последнего в Петрограде генерал Тигранов{123}.

Армия генерала Самойло в начале этого года насчитывала в своих рядах всего лишь 5000 человек. Довольствие ее на фронте было довольно сносно: хлеба два фунта, сахару двенадцать золотников[39] и тому подобное в совершенно иных условиях было довольствие тыловых и запасных частей. Получали они всего лишь по одному фунту хлеба, щи с воблой, в редких случаях получали конину (маханину, как говорили солдаты), иногда кашу, не более двух-трех ложек, сахару шесть золотников, чаю – не знаю сколько.

Выдача даже этого скромного довольствия была сопряжена с большими затруднениями, из которых власти выходили тем путем, что распускали призванных в кратковременные отпуска по домам.

Несмотря на дурное питание и вообще малую заботу о солдатах, в казармах поддерживалась строгая дисциплина, так как малейшее проявление неповиновения немедленно сурово каралось.

В Осташкове[40], например, был такой случай. Призванные на службу запасные солдаты вздумали предъявлять требования, как при Временном правительстве. Заявили, что не пойдут на учение, пока им не выдадут сапог и не дадут по два фунта хлеба. Ротный командир сообщил об этом комиссару, тот распорядился выкатить пулеметы и затем предложил протестующим выйти вперед. Конечно, никто не вышел, и учение пошло гладко.

Солдатские комитеты, учрежденные в войсках в начале революции и имевшие, в сущности говоря, безграничную власть, вернее, осуществлявшие своеволие разнузданной солдатской массы, были уничтожены в октябре 1919 года простым приказом{124}. За ними были сохранены права самоуправления только в хозяйственном отношении, все же прочее, то есть вторжение в военные распоряжения, обсуждение вопросов, касающихся обучения, военных действий, суда, назначения начальствующих лиц и тому подобное, – все это было изъято из круга их ведения.

Мера эта прошла в войсках совершенно гладко и не сопровождалась никакими волнениями. Это, собственно говоря, вполне и понятно, так как советское правительство предусмотрительно приступило к ее осуществлению тогда, когда в армии не было уже старых солдат, свидетелей революционных безобразий, и состояла она преимущественно из новобранцев очередных призывов, не вкусивших еще прелести самовластия, вернее своеволия. При дальнейших призывах стали поступать в армию и бывшие солдаты, но тогда они попадали сразу в новую обстановку и, запуганные деспотизмом советской власти в деревне, без протеста покорялись новому режиму.

Узнал я об этом во время своего первого призыва в декабре 1918 года. Сидя на станции уездного города в ожидании поезда, я заметил в толпе солдата, одетого аккуратнее других, с каким-то красным эмалевым значком на груди. Остановил его и спрашиваю, что обозначает этот знак.

Он мне объяснил, что он батальонный комиссар, и на мой вопрос о комитетах рассказал вышеприведенное.

Комиссаров в каждом полку пять: два при полковом командире и по одному в каждом батальоне. Назначение их – политический контроль над командным составом, состоящим большей частью из бывших офицеров. Такие же комиссары существуют во всех штабах. Корпус комиссаров комплектуется надежными партийными работниками, известными своей революционной деятельностью, или такими людьми, за которых поручился кто-либо из главарей революции. В большинстве случаев это не военные люди, а из рабочих или же просто люди, что называется, с ветра. Значительная часть их евреи. Знакомец мой был не еврей, а рабочий с фабрики Рябушинского.

Внешний вид солдат Красной армии довольно приличный. Во всяком случае, не видно теперь обычного типа солдата Временного правительства: расстегнутая шинель, фуражка на затылке и неизменная папироска в зубах. Теперь все чисто и опрятно одеты, даже, можно сказать, подтянуты, несмотря на то что отдание чести при мне еще не существовало.

Что касается духа этой армии, то, судя по тому, что мне пришлось самому наблюдать и слышать от многих, дело обстоит совершенно иначе.

Революционного энтузиазма, подобного тому, который помогал полуодетым, голодным и малообученным солдатам Великой французской революции побеждать испытанные в боях австрийские и прусские войска, конечно, нет и помина. Да откуда же ему и взяться, когда почти вся крестьянская масса, составляющая большую часть контингента Красной армии, только спит и видит, «когда настанет конец этой власти». Когда я был призван первый раз, то некоторые из соседних крестьян, конечно, наедине, говорили мне:

– Барин, идите к нам на службу. Возьмите себе под команду наших парней да обратите их против этой власти. Просто невмочь дольше терпеть.

А вот второй случай во время моего последнего призыва. Иду я с вокзала железной дороги на сборный пункт. Со мной идут одновременно призванные парни в возрасте от 24 до 28 лет. Кое-кто из них, видя мою седую бороду, предлагает понести мешок или помочь чем-либо другим. Наконец остаются при мне двое-трое.

– Ах, барин, – говорит один из них, – уж так неохота идти на службу к этой власти, что и сказать не могу. То ли дело позвали бы свергать ее, так с удовольствием пошел бы. Ну да все равно: пошлют меня на фронт – так сейчас же обернусь против них.

Другие спутники поддакивают.

Фактические подтверждения этого господствующего настроения в Красной армии мне приходилось наблюдать и на фронте во время моего пешего путешествия близ Лиды (Сувалкской губернии)[41], где в середине марта происходили боевые столкновения с незначительными передовыми частями польских войск. Обидно было слушать, когда рассказывали, как целые полки бежали при появлении неприятельских разъездов и останавливались только тогда, когда не видели за собой погони.

Мне самому пришлось встретить несколько дезертиров, но лично их не расспрашивал, избегая вообще соприкосновения с кем-либо, кроме местных крестьян.

Что из себя представляет командный состав и каково его настроение?

Не приходилось мне сталкиваться с офицерами, выпущенными из новых советских [учебных] заведений. Не думаю, чтобы они обладали высокими качествами. Полагаю, что они стоят ниже тех офицеров, которыми пополнялась армия во время войны путем понижения образовательного ценза и ускоренных выпусков. Перейду к офицерам прежней армии, которые, частью по принуждению, частью добровольно, пошли на службу в советские войска.

Призывая офицеров на службу, советское правительство обязало вместе с тем все учреждения и предприятия, в которых служили бывшие офицеры, уволить их от службы. Офицеры, таким образом, были поставлены в положение, из которого было только два выхода: или бежать с риском расстрела в контрреволюционные части, или идти на службу в советские войска. Более решительные и не связанные семьями предпочли первый выход, прочие, скрепя сердце, решились на второй. К последнему решению в значительной степени склоняли, во-первых, казенный продовольственный паек и, во-вторых, громадные денежные оклады, которыми щедро обеспечивало своих служащих советское правительство.

Мой знакомый штабс-капитан, о котором я уже упоминал, бывший в дореволюционное время субалтерн-офицером[42], уже в начале этого года, служа в штабе Юго-Западного фронта, получал 1800 рублей в месяц на одной из адъютантских должностей. Потом, я слышал, оклады были еще повышены.

Лично мне не известно ни одного случая поступления в советскую армию кадровых офицеров по убеждению, вследствие сочувствия осуществляемым большевиками социальным реформам. Слышал о некоторых подобных лицах, но говорить с ними не приходилось. Например, мне говорили, что контрреволюционное восстание в Ярославле было подавлено бывшим ротмистром Декероном{125}. Приводили еще несколько примеров, как Муравьева{126}, победителя Керенского, впоследствии погибшего, полковника Каменьщикова{127}, сорвавшего с себя погоны и попиравшего их ногами, и других, но никого из этих лиц я не знал раньше, не встречал и впоследствии. Подавляющее большинство кадровых офицеров, находящихся на службе у советского правительства, по моему твердому убеждению, служит исключительно по принуждению, втайне приветствуя каждый успех контрреволюции. Если что и удерживает их от активного участия в свержении советской власти, так это страх перед расстрелом, так как за каждым шагом, за каждым их словом следит недремлющее око революционного комиссара, усматривающего контрреволюцию в каждом пустяке, где и помину о ней нет.

Участие бывших офицеров в обучении Красной армии, несомненно, принесло свои плоды и сильно способствовало повышению ее качества, без их инструкторской работы боевое значение ее, конечно, было бы ничтожно, но дух армии, настроение ее от этого не выиграли.

Перейду теперь к высшим начальствующим лицам. Здесь помощь личного состава прежней армии была более необходима, нежели в строю. Если возможно еще хотя отчасти заменить офицерскую работу работой новоиспеченных «красных» офицеров, то для штабной работы, для органов высшего командования, снабжения и организации армии у большевиков своих годных работников не было. Людей с апломбом из среды разных фронтовых, армейских и окружных комитетов, мнящих себя компетентными во всех вопросах, было сколько угодно, но люди эти годны были только для разрушительной работы, которую они выполнили великолепно, уничтожив прежнюю армию в течение нескольких месяцев. Для созидательной же работы эти люди не годились вовсе, и советской власти пришлось прибегнуть к помощи тех же ненавистных «генералов царского режима».

Некоторая часть этих генералов, в особенности в центральных управлениях и учреждениях, и не покидала своих постов, продолжая работу при содействии революционных комиссаров. Мотивом для подобного решения служила опять-таки безвыходность положения людей, большей частью пожилых, обремененных большими семьями. Но этот контингент был недостаточен, кроме того, необходимы были люди и на командные должности в строю, так как все прежнее начальство большевистской революцией было выметено из армии дочиста. Тут советское правительство кликнуло клич, а затем, когда оказалось, что откликнулось очень мало, прибегло и к принуждению, о чем упомяну ниже.

Результаты этого отчасти добровольного, отчасти вынужденного поступления на советскую службу генералов, иногда известных своей деятельностью еще при прежнем режиме, были весьма благоприятны для советской армии. Во-первых, работа опытных в военном деле лиц не замедлила принести свои плоды в смысле упорядочения и улучшения советской армии; во-вторых, явление это произвело сильное впечатление на общество, как доказательство укрепления советской власти. Кроме того, пример таких генералов, которые занимали очень высокие посты в прежней армии, увлекал многих из числа колеблющихся и, я думаю, в настоящее время советская власть, благодаря этому, не испытывает особого недостатка в офицерах, не уклоняющихся от службы в ней.

Во время моего первого призыва мне как-то пришлось ожидать на станции поезда для отправления в уездный город; станционный буфетчик, давно знавший меня, предложил мне последний номер «Известий Совета солдатских и рабочих депутатов» (издание, заменяющее «Правительственный вестник»), в котором был помещен 4-й список лиц, занесенных в кандидатский список на командные должности высшей аттестационной комиссией, спрашивая с усмешкой, не найду ли я здесь знакомых фамилий. Действительно, в этом списке, содержавшем более ста фамилий, я нашел очень много знакомых из бывших начальников дивизий, бригадных командиров и офицеров Генерального штаба. Так, например, алфавитный список начинал генерал Абалешев{128}, бывший генералом Свиты Его Величества. Если допустить, что предшествовавшие три списка были такого же объема, то число бывших начальствующих лиц, перешедших на службу к советскому правительству, в настоящее время должно быть немалым.

Общий вывод из всего сказанного о Красной армии таков: по внешнему виду армия довольно многочисленна, удовлетворительно снабжена, организована, дисциплинирована и хорошо управляется, – по внутреннему своему содержанию представляет, в подавляющем большинстве своем, людей насильно собранных, ярых противников или, в лучшем случае, не сочувствующих правительственной власти, неспособных поэтому проявить какой-либо энтузиазм в той борьбе, которую ведет советское правительство, и втайне приветствующих успехи своего противника.

Довольно остроумное определение Красной армии приписывают Троцкому{129}: «Красная армия что редиска: снаружи красная, а внутри белая».

Казалось бы, при таких условиях советская армия как боевая сила должна была бы распасться, между тем этого не происходит. Спрашивается тогда, чем же она держится?

Да держится она, и крепко еще держится с помощью террора, чинимого сравнительно незначительным меньшинством, состоящим из инородцев[43] и горсти верных агентов советской власти, отчасти убежденных большевиков, отчасти связавших свою судьбу с этим правительством.

Об инородцах – латышах, китайцах, мадьярах – и распространяться не стоит. Роль их совершенно ясна. Это обыкновенные наемники. Служат они советскому правительству потому, что оно поит, кормит их и платит им большие деньги. Элемент этот, быть может, и надежный, но, как совершенно чуждый русскому народу, естественно, обречен на постепенное исчезновение, так как не имеет источников для своего пополнения.

Остаются, таким образом, агенты советской власти из среды русских. Тут первое место принадлежит матросам, этому «цвету русской революции», прославившимся такими злодеяниями, на которые способны только дикие звери. Затем идут красногвардейцы из петроградских и московских рабочих, которых революция подняла со дна и вынесла на поверхность; среди них есть и интеллигенты с темным прошлым, большей же частью просто хулиганы, как городские, так и деревенские.

Весь этот люд прекрасно сознает, что все благополучие его тесно связано с советской властью, что с падением ее он не только лишится всех земных благ, но неминуемо подвергнется жестокому мщению не столько со стороны новой власти, сколько со стороны народных масс. Корабли у них сожжены, и они с мужеством отчаяния отстаивают советскую власть. Это мне пришлось слышать из уст одного из подобных приверженцев советского правительства. На нашей станции, как и везде, имеется пост железнодорожной охраны человек в пятнадцать. Обязанности этого поста, кроме охраны железной дороги, поддержание на ней порядка, борьбы с мешочничеством (что, в сущности, сводится скорее к ограблению обыкновенных пассажиров, так как настоящие мешочники откупаются взятками), заключаются также в поддержании порядка во всем прилегающем районе. Начальником этого поста был некий Шувалов, солдат, умудрившийся провести всю кампанию в запасных батальонах. Сам из крестьян одной из ближайших волостей. Типичный революционный воин: наглая физиономия, передние зубы выбиты, нахальная речь, разухабистые движения. На станции, как она ни значительна, вследствие недостатка поездов и трудности попасть в них всегда скопляется масса пассажиров, до сотни и более. И вот перед этой многочисленной аудиторией этот оратор разглагольствовал о задачах советской власти, толкуя, конечно, их вкривь и вкось, но совершенно определенно понимая свои обязанности: «Нам, большевикам, необходимо отстаивать свою власть до последней крайности. Нам необходимо все время идти вперед. Если мы остановимся, если мы сдадим хоть немного – мы погибли, нас завтра же всех перевешают».

Мужество отчаяния людей, ожидающих за свои дела жестокой кары, – вот в чем сила Красной армии.

Глава IX. Первый призыв меня на службу в Красной армии

Перейду теперь к обстоятельствам, заставившим меня покинуть Советскую Россию.

Как я уже упомянул выше, страшное горе, разбившее мою жизнь, повергло меня в состояние полнейшей апатии. Я думал только о том, как бы скорее дожить свой век, заглушая повседневными заботами и физическим трудом постоянное ощущение невознаградимой потери. Бездействию своему в период ожесточенной борьбы за спасение родины я находил оправдание перед своею совестью в том, что в настоящее время, когда требуются главным образом рядовые бойцы, когда большой спрос на молодых, полных сил и энергии людей, когда для руководства партизанскими отрядами не требуется большого опыта службы, а гораздо ценнее подвижность и физическое здоровье молодых людей, мы, пожилые люди, скорее можем быть обузой, чем принести пользу.

Я всегда предполагал и впоследствии оказался прав, что все организации, боровшиеся с большевиками, страдали избытком генералов. Что пользы в том, что многие из нас по сохранившемуся здоровью и физической крепости не уступают молодым людям. Что пользы в том, что многие из нас во имя спасения родины искренне готовы принять участие в борьбе на каких угодно должностях, хотя бы простыми рядовыми. Это только красивый жест, намерение в сущности неосуществимое.

Поэтому я удалился в деревню. Средств к жизни, кроме самой скудной пенсии и эмеритуры[44], урезанной советским правительством далеко за пределы возможного, и тех незначительных крох, что случайно оказались у меня на момент национализации банков и ареста сейфов, у меня не было никаких. Надо было зарабатывать самому себе кусок хлеба насущного, в буквальном значении этого слова, хлеба, которого я на свою пенсию купить уже не мог.

Во-первых, пришлось вести лично все натуральное хозяйство. Я сам исполнял все полевые работы, косил, убирал сено, молотил, веял, рубил и колол дрова. Но этого было мало, так как земли при моей усадьбе было всего лишь две десятины[45], да и из нее только небольшая часть была возделана. Надо было изыскать еще другие источники для пропитания.

На мое счастье, я смолоду имел склонность к разным видам ручного труда и интересовался всякого рода механизмами. Поэтому у меня постепенно накопился небольшой набор самых необходимых инструментов для слесарных, столярных и переплетных работ. И вот я решил использовать свои знания и кое-какой навык в этих работах.

Обстановка для этого в деревне была благоприятная, вследствие дороговизны всякого рода ремонта и недостатка в хороших, а главное, добросовестных мастерах. Я занялся починкой часов, главным образом стенных и настольных, хотя брался и, не всегда неудачно, за починку карманных, затем замков, граммофонов, которых в деревне, кстати сказать, очень много, и прочей слесарной работой. Иногда перепадали заказы и на переплетные работы. После нескольких удачно исполненных заказов недостатка в заказчиках у меня не было. Стали приносить и привозить вещи в починку не только из соседних деревень, но даже верст за десять от меня. Это сразу поправило мои дела. За свою работу я брал не деньгами, а натурой. Кто чем богат и кто сколько может, тем и платил мне за работу: кто принесет мерку картофеля, кто несколько фунтов овсяной крупы, сушеной рыбы, муки, кто четверть молока, пяток яиц, сухарей, печеного хлеба, творогу и т. п. Все годилось мне и избавляло меня от главной статьи расхода – на продовольствие. На прочие расходы хватало пенсии.

Так как земли у меня было всего две десятины, домик маленький и старый, службы ветхие до того, что едва держались, то на мою усадьбу никто не зарился. Поэтому, когда выселяли помещиков, то волостной комитет меня не тронул, хотя имущество мое не избегло национализации. Приезжали ко мне несколько раз комитетские комиссии, произвели подробную опись всего инвентаря и обстановки, в особенности моей библиотеки (тщательно собираемой мною в течение всей моей жизни и перевезенной на последние деньги из Петрограда), объявили мне, что все это мне уже не принадлежит, а есть достояние нации и оставляется в моем распоряжении лишь до тех пор, пока всему этому не будет дано соответствующего назначения, но на этом дело пока и закончилось.

Так прошло все лето и начало осени 1918 года. Но вот с конца сентября начали присылать мне из волостного военного комиссариата анкеты с вопросами: когда родился, какой бывший чин, где воспитывался, где служил и т. д. – словом, то, что требуется для составления послужного списка или краткой записи о службе. Так как я в это время достиг уже 50-летнего возраста, то есть вышел уже из 45 лет, обязывавших еще военной службой{130}, то я приписывал эти анкеты исключительно усердию и неопытности военного комиссара, не умеющего еще разбираться в своем деле, но желающего проявить свою активность. Но анкеты эти начали повторяться чуть ли не в каждые две недели. Видимо, исходили откуда-то сверху. В общем требовались те же сведения, добавлялись лишь какие-нибудь новые пункты вроде того, что принадлежите ли к каким-либо организациям, каких политических убеждений, служат ли родственники в Красной армии, кто из партийных работников может рекомендовать, был ли под судом и т. п. Такое обилие повторных анкет я приписывал неразберихе, царящей в советских учреждениях, работавших крайне несогласованно, вследствие чего одни и те же сведения собирались по несколько раз, и поэтому относился к ним совершенно спокойно, не придавая им особого значения.

Но вот в начале декабря по новому стилю получаю от волостного военного комиссариата предписание такого содержания, что, согласно декрету Совета народных комиссаров, все бывшие офицеры, не достигшие к 1 января 1918 года 50 лет в обер-офицерском чине, 55 лет в штаб-офицерском и 60 лет – в генеральском, подлежат обязательной военной службе{131}, а посему мне надлежит немедленно отправиться в уездный город для явки на призывной пункт. Срок явки был так близок, что мне надобно было оправляться на следующий же день после получения предписания. Ответственность за мою неявку возлагалась на военного комиссара, иначе говоря, в случае моего отказа исполнить это требование, он отправил бы меня под конвоем. Оставалось ехать в уездный город.

Решив уже заранее ни в каком случае не поступать ни на какую службу к советскому правительству, я в то же время не мог составить определенного плана действия, так как не знал, в какой обстановке окажусь после приема на военную службу, не знал даже, разрешат ли мне после приема вернуться домой для устройства своих дел или же прямо со сборного пункта отправят к месту назначения. Поэтому я решил подготовиться ко всяким случайностям и взял с собою все самое необходимое, но лишь в том количестве, которое мог нести на спине и в руках. Три перемены белья, запасная пара сапог, дорожный несессер и провизии дней на десять. Верхнюю одежду составляла кожаная куртка на бараньем меху. На голове – папаха. Под рубаху и брюки я поддел фуфайку и теплые кальсоны, на ногах теплые носки. В таком одеянии, с мешком за плечами отправился я пешком на станцию железной дороги, находящуюся в 20 верстах от моей усадьбы. Пришлось идти пешком, так как нанять для этого лошадь стоило бы не менее 25 рублей, моя же водовозка по старости не годилась для дальней дороги. Вышел из дому, когда начало смеркаться, часа в четыре. Было полнолуние, чистое звездное небо, довольно крепкий мороз. Спокойно шел я навстречу своей судьбе, всецело положившись на волю божию. Резко выделялась знакомая дорога на освещенном луной снежном фоне, и, подгоняемый бодрящим холодом, я к девяти часам пришел на станцию.

На станции я застал уже в сборе всех призываемых одновременно со мной докторов, фельдшеров и унтер-офицеров специальных войск. Всего было 50–60 человек. Начальник железнодорожной охраны на станции, о котором я уже упоминал выше, узнав о моем призыве, покровительственно заявил мне:

– Ну вот и прекрасно, вместе послужим.

Посадили нас всех в один вагон 4-го класса{132}, нетопленный, освещенный одним огарком. Холодно, тесно, воздух ужасный. Вспомнилось мне при этом, как всего год тому назад в моем распоряжении был роскошный салон-вагон Варшавско-Венской железной дороги, со спальней, рабочим кабинетом и приемной; хорошо освещенный, мягкая мебель, зеркала, бронза. Контраст был довольно резкий, но я уже обтерпелся и не особенно горевал об утраченном благополучии.

Общей командой под начальством бывшего волостного комиссара (землемера), тоже призванного, отправились мы в уездный город. После неимоверных мытарств по железной дороге с пересадкой на узловой станции среди ночи, прибыли на следующий день утром в уездный город и тотчас же отправились на сборный пункт, верстах в двух от центра города и верстах в четырех от вокзала.

На сборном пункте прибытия моего, по-видимому, уже ожидали, так как только я вошел в приемную, ко мне, несмотря на мой костюм, весьма мало отличавший меня от прочей публики, тотчас же подошел какой-то бритый субъект в полусолдатской форме и спросил меня:

– Вы бывший офицер?

– Да.

– Как ваша фамилия?

Я назвался.

– А, бывший генерал-лейтенант такой-то, – причем назвал меня по имени и отчеству.

Я ответил утвердительно.

– Прошу пройти в эту комнату, там свидетельствуют офицеров…

В указанной им комнате приемная комиссия из помощника уездного военного комиссара (бывший рабочий местной прядильной фабрики), военного руководителя (бывший полковник), двух чинов местного совета солдатских и рабочих депутатов и двух докторов производила прием призванных.

Дошла очередь до меня. Доктор участливо спросил меня, могу ли я пожаловаться на какие-либо недомогания. Я ответил, что, достигнув 50 лет, конечно, не могу похвастать таким здоровьем, каким обладал в 25 лет, но особых недомоганий не испытываю. Тогда доктор спросил меня о причине ношения очков. Я сказал, что близорук, и указал номера стекол. На это доктор заметил, что эта степень близорукости освобождает от военной службы по статье 37-й расписания болезней, но что настоящая комиссия не вправе этого сделать и мне придется отправиться в губернский город для переосвидетельствования в окружной комиссии.

В это время один из членов уездного совдепа, обратившись ко мне, сказал, усмехаясь и упирая на слово «генерал»:

– Да, генерал, вам надо, надо послужить, – и затем, повернувшись к соседу, добавил: – Ведь он в свое время пробирался чуть ли не в военные министры, был царь и бог, а теперь, видите ли, не желает служить.

Откуда создалась в нашем городе столь лестная для меня и столь преувеличенная репутация, не знаю, но я, конечно, оставил это замечание без реплики.

На опротестование моего приема на службу по близорукости я, в сущности, не возлагал больших надежд, так как полагал, что не в строй же думали меня поставить в 50 лет. Ведь не предполагали же заставить меня стрелять из винтовки или пулемета. Поэтому, во избежание напрасных мытарств по железной дороге при поездке в губернский город и обратно, я готов был сам отказаться от переосвидетельствования, о чем заявил доктору. Но он мне сказал, чтобы я не уклонялся, так как, по всей вероятности, буду освобожден. Решил последовать этому совету и в числе 57 человек опротестованных от всех волостей уезда отправился в губернский город.

Опять вся ночь без сна, сначала на вокзале нашего уездного города в ожидании поезда, затем четвре-пять часов пути в битком набитом вагоне, взятом чуть ли не с боя, наконец ожидание рассвета на вокзале губернского города. Приехали туда около пяти часов утра. Раньше девяти часов в госпиталь на переосвидетельствование идти было нечего. На вокзале даже и кипятку нельзя было достать. Разбились на небольшие группы и пошли искать ночные пролетарские чайные, открытые всю ночь. Недалеко от вокзала нашли такую чайную. Получили там за 50 копеек порцию кипятку, достаточную примерно на двух-трех человек, без чая, так как его не оказалось. С заваркой чая эта порция стоила бы один рубль. Напились чаю и отправились в госпиталь.

Запасный госпиталь, оставшийся от военного времени, был полон испытуемыми новобранцами. Все это был молодой народ болезненного вида, как это и соответствовало месту их нахождения. Настроение этих новобранцев было спокойно, видимо, безропотно покорились своей участи.

Долго пришлось ожидать прибытия врачей. Наконец, часов около 10, явился старший врач госпиталя, как оказалось специалист по глазным болезням, и начал освидетельствование. Свидетельствовал очень долго и тщательно. Меня признал негодным к военной службе по статье 37-й расписания болезней, но это было еще не все. Его мнение должна была утвердить вся комиссия, примерно такого же состава, как и приемная комиссия в уездном городе.

Комиссия эта собралась только тогда, когда окончилось освидетельствование всех опротестованных, съехавшихся со всех городов губернии, так около двух часов пополудни.

Обедать нам не дали, а выдали по фунту черного хлеба из довольно хорошо просеянной муки и прекрасно выпеченного. Быть может, он показался таким на голодный желудок, но съели его с большим аппетитом.

Самая процедура в комиссии была коротка. Свидетельствуемый подходил к столу, врач докладывал свое заключение, и большей частью этим дело и кончалось, то есть комиссия утверждала его заключение, в редких случаях производилась проверка, да и то только тогда, когда свидетельствуемый заявлял протест против заключения врача.

Меня признали негодным и выдали удостоверение, которое я должен был предъявить в уездный комиссариат.

При обратной поездке из губернского города в уездный я был назначен старшим в команде, состоявшей из тех пятидесяти семи человек, которые были командированы на переосвидетельствование. Мне были выданы перевозочные документы и список с отметками о годности и негодности. С большими хлопотами опять ночью при сильном морозе вернулись в уездный город, где на вокзале, на полу, пришлось провести остаток ночи до рассвета. Третья ночь абсолютно без сна, три дня все время на ногах дали себя знать и, как ни жестко и неудобно было лежать на каменном полу с жестким мешком вместо подушки под головой, я все-таки подкрепился трехчасовым крепким сном.

В ожидании вечернего поезда, с которым я только и мог уехать, я зашел в земельный отдел уездного комиссариата, чтобы там заодно уже справиться, насколько обеспечено пребывание мое в деревне и не грозит ли мне выселение, несмотря на мою малоземельность и собственную обработку своего участка. Мне заявили, что я подлежу, безусловно, выселению, и чем скорее это сделаю сам, тем для меня же лучше. Когда я спросил, на основании какого декрета я подлежу выселению, мне было отвечено, что все нетрудовые хозяйства поступают в распоряжение земельного отдела независимо от их величины, и этот отдел распределяет их по своему усмотрению. Я возразил на это, что мое хозяйство не может быть причислено к разряду нетрудовых, ибо я сам работаю и не пользуюсь наемным трудом.

– Полноте, генерал, – ответил мне на это комиссар земельного отдела, – ведь не собираетесь же вы убедить нас, что вы живете трудами своих рук, обрабатывая свои две десятины.

– Конечно, этого недостаточно, но я прирабатываю себе починкой часов и слесарными работами.

– Ну уж это ни в чем не сообразнее. Генерал, и чинит часы! Нет уж, поезжайте лучше в город подобру-поздорову.

– Куда же я поеду, когда в городе нигде у меня нет пристанища и нет средств для жизни.

– А это уже не наше дело. Вы в свое время, перегоняя нас с места на место, выселяя из одного города, не разрешая жить в другом, не заботились о том, куда нам деться. Теперь нас так же мало интересует, куда вы денетесь.

Комиссар был из евреев и, очевидно, намекал на черту оседлости{133}. Тем разговор и кончился.

В тот же день из любопытства пошел я в пролетарскую столовую «Имени комиссара Володарского» (он же Коган){134}, убитого в Петрограде весной 1918 года. На видном месте, подобно царским портретам, висели большие фототипические портреты Ленина, Троцкого и Володарского. Вокруг грязь, мерзость, беспорядок. Обед стоил четыре рубля и состоял из так называемых щей, в сущности воды, в которой плавало несколько лепестков кислой капусты и маленькие кусочки сушеной воблы, и затем полрыбки той же сушеной воблы, поджаренной на каком-то жиру и обсыпанной вместо сухарей овсяными высевками, и двух отварных картофелин. Хлеба ни крошки. Для того чтобы утолить нормальный аппетит, надобно было бы съесть по крайней мере четыре таких обеда. Несмотря на такую высокую цену и скудность обеда, столовая была полна, и все заготовленные обеды не только расходились полностью, но даже не хватало многим желающим.

Глава X. Вторичный призыв меня на службу и мое бегство

Итак, когда я избавился от одной беды, пришла другая. Я освободился от службы в Красной армии, но надо мной повис дамоклов меч выселения. По собственному почину выселяться я не хотел, поэтому решил ждать принудительного выселения. К этому я начал постепенно готовиться, ликвидируя свои дела в деревне и строя различные предположения, как и чем я буду жить в городе и в каком. Но вот новая беда пришла не с той стороны, откуда я ожидал ее.

Но прошло и месяца после моего возращения к себе в усадьбу, как в январе 1919 года ко мне вновь начали присылать анкеты из волостного комиссариата, опять все с теми же пунктами, иногда лишь стоящими в другом порядке.

Я приписывал это тому, что сменились военные комиссары. После землемера, который был очень приличным человеком, был назначен бывший урядник[46], «пострадавший» при старом режиме за взяточничество и какую-то уголовщину. Его сменил какой-то бывший солдат. Но причина, как оказалось, была иная. И вот в начале марта (по новому стилю) я получил так же внезапно, как и в первый раз, предписание явиться в уездный город на переосвидетельствование, которому подлежат все офицеры без исключения, независимо оттого, по каким болезням они не были бы освобождены. Кроме того, там же упоминалось, что ст. 37 расписания болезней, в числе некоторых других статей, отменялась{135}. Предписание я получил утром 5 марта, а переосвидетельствование в уездном городе было назначено на 6 марта. Таким образом, на сборы в дорогу у меня было только несколько часов времени. Соседний дьякон, которому я выполнил несколько заказов безвозмездно, предложил мне отвезти меня на своей лошади на станцию. Это дало мне экономии два часа времени.

Имея уже опыт первой своей поездки в уездный город, я сделал некоторые изменения в составе тех вещей, которые брал с собою. Так, например, я отказался от второй пары сапог, занимавшей много места и тяжелой, а взамен того я взял с собой весь имевшийся у меня запас сахара (фунта три с лишком), махорки (четверть фунта) и папирос (около 300 штук), так как все эти предметы очень выгодно можно было менять на хлеб. Кроме того взял самые необходимые мелкие слесарные инструменты, предвидя возможность путешествия пешком по деревням. Все эти вещи я разместил в альпийском мешке, носимом за плечами, и в ручном кожаном саквояже. Последний за время моего пешего путешествия немало смущал меня, так как своим опрятным видом нарушал общий мой ансамбль.

Денег у меня нашлось всего лишь около 350 рублей николаевскими кредитками и рублей около 100 керенками[47].

Провизии захватил с собой на 10 дней, общим весом в 10 фунтов[48]. Весь багаж весил немногим более пуда[49].

В уездном городе на следующий день, то есть 6 марта, явился я в ту же приемную комиссию, как и в первый раз. Состав ее только был несколько иной, но председатель, помощник уездного военного комиссара и военный руководитель были те же. Доктор задал мне тот же стереотипный вопрос о том, что не могу ли я на что-либо пожаловаться, я так же, как и в первый раз ответил, что, кроме близорукости, никаких органических недостатков за собою не знаю. В результате на выданном мне ранее удостоверении о негодности была сделана отметка, что я признан годным на административные должности.

Тотчас же из приемной комиссии отправился я в комиссариат, чтобы узнать, чего мне ожидать дальше. Так как прием еще не окончился, то в комиссариате я не застал ни комиссара, ни его помощника, занятых приемом, а от начальника мобилизационного отдела, бывшего офицера (как выяснилось из разговора с ним, служившего во время войны этапным комендантом[50] на Западном фронте и знавшего меня по фамилии) я узнал, что теперь могу возвратиться к себе домой и там ожидать вызова; что приемные списки уездный комиссариат должен представить в штаб округа к 10 марта, и затем уже оттуда, а то, может быть, из Москвы, последует мое назначение, но что, по всей вероятности, ждать мне придется недолго, так как, судя по всему, советское правительство нуждается в офицерах со служебной подготовкой, подобной моей, в частности же обо мне был уже запрос.

Я выслушал эти сведения с таким видом, что мне очень приятна перспектива скорого назначения, а следовательно, и материального благополучия, и, поблагодарив его, ушел из комиссариата. Это было около четырех часов дня. В этот день все равно ничего нельзя было предпринять, кроме того, надо было обдумать, что мне делать. Поэтому я решил переночевать в гостинице, запастись свежими силами после проведенной без сна во время переезда ночи и на следующий день уже отправиться туда, куда Бог на душу положит.

Мне представлялось два решения: ехать к себе домой и ждать вызова или скрыться куда-либо сейчас же. Первое решение, которое сулило мне некоторую отсрочку в совершении бесповоротного шага, в то же время было рискованно в том отношении, что, коль скоро я получил бы назначение, я должен был бы немедленно отправиться к месту служения. Всякое промедление мое могло быть тотчас же замечено, обо мне могли бы моментально спохватиться и приступить к розыскам. Если же я скрылся бы немедленно, то у меня впереди было бы почти полторы недели времени, в течение которого никто обо мне не думал, так как было только 6 марта, к 10-му списки поступали в штаб округа, в них нужно было еще разобраться, а тут подходило еще трехдневное празднование годовщины первой революции (12 марта). За это время я мог быть уже далеко. Возвращаться домой особенной надобности у меня не было, так как все мои близкие были предупреждены о том, что я могу не вернуться с призыва. Поэтому я и решил немедленно уехать из пределов Советской России.

Но куда и каким образом ехать? Для проезда по железным дорогам необходимо разрешение от советских властей, иначе не выдадут билета. Можно, правда, сеть без билета и платить при контроле штрафную двойную плату, но дело в том, что сплошь да рядом не ограничиваются этим штрафом, а проверяют документы. Тут уже не миновать лап «чрезвычайки»[51]. Последнее же для меня было бы зарезом, так как никаких подложных документов у меня не было; напротив, самые уличающие, включительно до фотографической карточки с удостоверением командующего армией, у которого я был начальником штаба. Следовательно, надо было получить под тем или иным предлогом разрешение для проезда по железной дороге в какой-либо пункт, ближайший к внешним границам советской территории. Предлог надо было изобрести наиболее естественный и убедительный.

С этой задачей пошел я в гостиницу, решив на следующий день, как только откроется присутствие в военном комиссариате, сделать попытку получить столь нужное мне разрешение.

За маленький номерок на самом верху я заплатил десять рублей. Напился чаю при свете собственной свечки, так как никакого освещения вовсе не было, и часов в восемь вечера лег спать. Несмотря на то что наступал один из решительных дней в моей жизни, заснул быстро, спал крепко, невзирая на клопов, неизбежных обитателей захолустных гостиниц, и на следующий день встал бодрым и готовым ко всякого рода случайностям.

Как только открылось присутствие, я был уже в комиссариате. Дождался прихода помощника военного комиссара, бывшего накануне председателем приемной комиссии, и изложил ему свою просьбу в следующем виде.

Коль скоро мне уже необходимо служить в Красной армии, куда я до сей поры добровольно не шел, не чувствуя ни бывших сил, ни прежней энергии, я желал бы служить в такой обстановке, в которой я мог бы принести большую пользу. Так как вся моя служба во время войны, как это ему известно из заполненных мною анкетных листов, протекала на Западном фронте, то Западный фронт наиболее соответствует моему желанию, ибо местные условия мне хорошо известны, организация тыла тоже создалась на моих глазах, да и личный состав, быть может, отчасти сохранился тот же, который был при мне. Таким образом, я могу найти знакомых сотрудников.

Эти доводы убедили помощника комиссара, и он обещал мне в приемном списке против моей фамилии сделать отметку о выраженном мною желании. Я поблагодарил его, но вместе с тем заметил, что на подобную заметку могут не обратить внимания, тем более, что в окружном штабе, быть может, меня никто не знает, и что было бы гораздо надежнее, если бы ходатайство о моем назначении последовало с места, то есть из штаба Западного фронта, и что для этого лучше было бы мне проехать в штаб фронта и лично похлопотать о себе.

– Но ведь я не имею права командировать вас туда без распоряжения округа, – возразил он мне.

Я ему объяснил, что я прошу вовсе не о командировании, о том не может быть и речи, так как это мое личное, а не служебное дело, а прошу лишь разрешения на эту поездку за свой счет, ибо без этого разрешения мне не продадут билета в железнодорожной кассе.

Заметив его колебания, я добавил, что, как я слышал, списки пойдут в штаб округа только к 10 марта, затем три дня праздника, назначение мое, значит, последует не ранее как через неделю, за это время я успею проехать в штаб фронта, устроить, что мне нужно, и вернуться назад. Сказал и с замиранием сердца ожидаю, согласится ли он или нет. После некоторого раздумия, которое мне казалось вечностью, он сказал: «Пожалуй, это можно», – и дал мне записку к начальнику мобилизационного отдела. Тотчас же пошел я к последнему, повторил то же, что говорил помощнику комиссара, и просил возможно скорее приготовить разрешение.

Начальник мобилизационного отдела, как бывший ранее на военной службе, заметил некоторую сложность моего намерения, так как, конечно, гораздо проще было ехать мне в губернский город в штаб округа, с тем чтобы штаб снесся по телеграфу со штабом фронта, но ограничился этим замечанием и не сделал никаких препятствий, и приказал приготовить просимый документ.

Наконец разрешение готово. Понесли наверх на подпись помощнику комиссара, жду с тревогой, почему писарь так долго не возвращается? Но вот он принес бумагу. Слава богу, подписана! Заносят в журнал, прикладывают печать. Время тянется бесконечно долго. Внутренне я страшно волнуюсь. А вдруг помощник комиссара раздумает или почует что-либо недоброе? Конечно, волнение это я тщательно скрывал и с самым спокойным видом разговаривал с начальником мобилизационного отдела и его подчиненными, молодыми офицерами, видимо прежней армии, о том, какая примерно должность могла бы быть мне предложена, как эти должности оплачиваются и т. п.

Наконец все формальности были исполнены, и я держал заветный документ в своих руках. В данном мне удостоверении было сказано, что предъявителю сего, бывшему генерал-лейтенанту Минуту, разрешен проезд до станции Смоленск и обратно для назначения на должность в штаб Западного фронта.

Сдерживая свои шаги, чтобы только не бежать, так как земля подо мною горела, вышел я из комиссариата и отправился прямо на вокзал. Было 11 часов утра. Спросил, когда отходит ближайший поезд по направлению к Москве, так как стремился как можно скорее убраться из уездного города, опасаясь, как бы в комиссариате не спохватились и не отобрали бы выданного документа.

Ближайший поезд был служебный и шел только на несколько станций на юг и не доходил даже до станции Лихославль[52], откуда шла дорога на Вязьму и далее на Смоленск. Решил ехать на этом поезде и через два часа выехал из уездного города. Первое препятствие было взято.

Отъехал я на четыре станции на юг и вышел: поезд дальше не шел. Сначала я предполагал каким-либо, хотя бы товарным поездом, добраться до Лихославля, а оттуда такими же способами ехать дальше, лишь бы не терять ни минуты времени, не упустить ни малейшей возможности увеличить расстояние между собою и призывным пунктом. Оказалось, что прямой поезд из Петрограда в Вязьму проходил только в 11 часов ночи, до этого был только один поезд на Москву. На товарный поезд можно было попасть не иначе как по разрешению начальника станции. Сделал попытку в этом направлении, но получил суровый отказ. Можно было бы, конечно, вскочить на буферную площадку с риском быть снятым чинами охраны, но тут из разговоров на станции я узнал, что в Лихославле я имею еще менее шансов попасть на проходящие поезда, так как на узловой станции скопляется гораздо более пассажиров и что поэтому лучше уже здесь дождаться Вяземского поезда. Пришлось покориться участи.

В то время как я в ожидании поезда бродил по станции, обратил я на себя внимание комиссара чрезвычайной комиссии («чрезвычайки»), каковые существуют на всех более или менее крупных станциях и которым подчинена охрана железной дороги. Он потребовал от меня документы. Я предъявил ему удостоверение, только что полученное мною для проезда в Смоленск. Узнав мое звание и цель поездки, он удовлетворился. Я, воспользовавшись случаем, просил его оказать мне содействие в посадке на поезд, объясняя свою торопливость служебной надобностью, так как текст выданного мне документа можно было понять и в том смысле, что я уже назначен и еду к месту служения. Надо было извлекать возможную пользу из невольного знакомства с советскими служащими. Он обещал.

Пришел поезд, по обыкновению переполненный до крайности. Несмотря на все, действительно искренние, старания комиссара, ему не удалось втиснуть меня ни в один вагон, и его содействие моему отъезду могло выразиться лишь в том, что он разрешил мне поместиться на железных мостиках, соединяющих между собою два вагона 3-го класса, то есть на буферах, откуда обыкновенно пассажиры удаляются силой.

Воспользовавшись разрешением, мне данным, на этих мостиках поместилось еще четыре таких же пассажира, как я. Я стоял ближайшим к двери, ведущей на тормозную площадку вагона. Проникнуть в вагон, действительно, не было никакой возможности. Буквально нельзя было просунуть даже руку: так плотно набито было все людьми.

Я поставил свои вещи на мостик, стал так, чтобы придерживать их коленями, так как иначе при движении поезда они неминуемо свалились бы под колеса вагона, руками же схватился за коротенькие поручни. Было около десяти градусов мороза. Шел небольшой снежок при слабом ветре. Одет я был, как я уже упоминал выше, в бумазейную[53] рубашку и суконные брюки, под которыми были поддеты фуфайка и теплые кальсоны. Верхнюю одежду составляла кожаная куртка на бараньем меху. На ногах сапоги черного товара с поддетыми шерстяными и бумажными носками, на руках шерстяные перчатки, на голове папаха с опущенным тыльником.

Во время ходьбы одежда эта вполне предохраняла от холода. Сносна она была и во время остановок поезда, но во время движения поезда, когда поднимался сильный ветер, она казалась совершенно недостаточной. Сначала у меня начали стыть ноги, стоявшие на железном мостике, затем руки, державшие железные поручни, потом холод начал распространяться по всему телу. Попасть в вагон не было никакой физической возможности. В ответ на мои попытки отодвинуть дверь и втиснуться хоть как-нибудь на заветную тормозную площадку, которая представлялась мне раем, я получал лишь крепкую русскую ругань. По справедливости должен заметить, что даже при желании этих счастливцев помочь мне они не могли бы исполнить моей просьбы. Молил их потому, что положительно изнемогал от холода. Наконец дошел до такого состояния, что решил: если в Торжке[54] никто не выйдет из вагона и мне не удастся в него проникнуть, то сойти с поезда, так как для меня было совершенно безразлично, быть ли расстрелянным большевиками или, замерзнув, упасть под колеса поезда. Первый род смерти был менее мучителен. К счастью, в Торжке вылезли из вагона человек пять, и мне удалось наконец втиснуться на тормозную площадку, после того как я проехал 75 верст на буфере.

Не буду описывать, какая теснота была внутри вагона. Самое богатое воображение не может себе представить этого. Достаточно сказать, что, когда пассажирам, находящимся посредине вагона, нужно выйти, то они вылезают по плечам и спинам остальных. Уборные битком набиты пассажирами, и пользоваться ими, конечно, нельзя. А ведь некоторым приходится ехать несколько суток.

В такой обстановке часам к пяти вечера 8 марта доехал я до Вязьмы, где была пересадка и где нужно было взять билет для дальнейшего пути, так как билеты продаются только до узловых станций. В Вязьме[55] застал громадное скопление пассажиров, ожидающих по несколько дней возможности попасть на проходящие поезда. Собралось несколько тысяч человек.

Публика эта состояла из людей, едущих из северных голодных губерний на юг, где кое-как можно еще достать сравнительно дешевый хлеб, и возвращающихся домой после этой поездки; вторых было меньше.

Едущих на юг можно разделить на три категории: первые – люди, отправляющиеся в хлебородные местности, чтобы закупить хлеб для своих семей и вернуться назад. Вторая – люди, совсем уезжающие на юг, чтобы прокормиться там до нового урожая. Это обычно часть семьи: отец с сыном или двумя. Видя, что имеющихся у них запасов не хватит для прокормления всей семьи, некоторые члены ее предоставляют свою долю остающимся, а сами уезжают. Наконец, третья категория, в настоящее время значительно уменьшившаяся, – это спекулянты-мешочники, покупающие на юге хлеб для продажи его затем вчетверо, впятеро дороже на севере.

Путь движения этого голодного люда шел через Вязьму в обход Москвы, в которой образовался такой затор, что выбраться из нее, по словам очевидцев, не было никакой возможности. Не могу себе представить, что творилось в Москве, судя по тому, что я видел в Вязьме, так как воображение отказывается рисовать картины ужаснее тех, которые пришлось наблюдать в Вязьме.

Во время моего первого призыва в декабре 1918 года ездить по железной дороге было тяжело, но все-таки несравненно лучше, чем теперь. Во-первых, тогда не было еще такого массового переселения голодающих людей, во-вторых, было все-таки больше поездов. Теперь же, вследствие недостатка в паровозах и в топливе, пассажирское движение было сокращено до одной пары по всем линиям, а в «Известиях Совета солдатских и рабочих депутатов» за 8 марта я прочел, что в Совете народных комиссаров прошел с положительным решением вопрос о приостановке вовсе с 15 марта пассажирского движения для упорядочения транспорта{136}. Судите сами, что представляла собою многотысячная толпа, берущая штурмом проходящие и без того переполненные поезда. Многим пассажирам, получившим уже билеты, приходилось по несколько дней ждать возможности попасть на поезд. За это время они съедали всю ту провизию, что брали с собою для продовольствия в пути, и при невозможности купить что-либо на станции, даже за самые бешеные деньги, умирали от голода. Ночью пассажиры устилали своими телами сплошь полы во всех комнатах и коридорах вокзала, местами в два слоя, лежа друг на друге, не оставляя никакого прохода. Воздух, конечно, ужасный, вне же здания – холод. Вся ночь в Вязьме прошла для меня в том, что я то войду в здание погреться, у самого входа, постою до тех пор, пока не станет жарко, то выйду на перрон, где брожу, пока ночной холод не проберет до костей.

В Вязьме пришлось пробыть около суток. Билет удалось получить до Минска, то есть до самой крайней станции, дальше которой регулярного движения не было. Удалось это благодаря тому, что, приготовив заранее точную сумму денег за билет николаевскими деньгами, я показал кассиру издали мое удостоверение, отогнув к нему нижнюю половину бумаги, где стояли подпись комиссара и печать комиссариата. В спешке выдачи билетов бесконечному хвосту пассажиров, он не обратил внимания на мою уловку и не обнаружил того, что удостоверение годилось только до Смоленска.

Итак, у меня был билет. Теперь нужно было попасть на поезд. Задача нелегкая. Правда, большая часть пассажиров направлялась или на юг, или на север, следующим по количеству пассажиров следовала Москва, и, наконец, менее всего направлялось на запад. Но это было только относительно, абсолютное же количество их было все-таки очень велико для одного поезда в сутки.

Ночью прошел один поезд на Минск, очень свободный, как о том можно было судить, глядя в освещенные окна, но в него не пустили ни одного пассажира, так как это был так называемый штабной поезд, предназначенный исключительно для советских служащих, поэтому-то он был и освещен, ибо все прочие поезда обычно погружены в полнейший мрак. Мелькнула было у меня мысль воспользоваться моим удостоверением в качестве якобы предписания для отправления на службу в Красной армии и попытаться попасть этим способом на поезд, но тотчас же я решил лучше уж не испытывать своего счастья. Мало ли на кого я мог нарваться в поезде. Не стоило рисковать из-за удобств езды в течение всего лишь одной ночи.

Наконец, около полудня 9 марта мне удалось втиснуться в крытый вагон поезда, шедшего в Минск. В холодном вагоне без печки и без двойного пола, с четырьмя маленькими оконцами по углам, были устроены нары, с одной стороны в один ряд, с другой стороны в два ряда. В этом вагоне вместо 40 человек нас набилось примерно 140. Лежали и под нарами, и на нарах, и стояли вплотную друг к другу посредине.

В Смоленск приехали часам к девяти вечера в полной темноте. В Смоленске я, конечно, не остановился, даже не выходил из вагона. Положим, это было и невозможно. Тяжела была эта ночь в пути от Смоленска до Минска. Это была третья ночь абсолютно без сна, причем почти круглые сутки на ногах, потому что в Вязьме только урывками удавалось посидеть в неудобной позе на своих собственных вещах. В полной темноте, в душной атмосфере утомление давало себя чувствовать очень сильно. Могу сказать, что я не падал от усталости только потому, что падать было некуда: настолько плотно, прижимая друг друга, стояли пассажиры, но по временам веки невольно закрывались, охватывала дремота, и колени внезапно подгибались. Просыпаясь от этих толчков, вновь в томлении ждал я рассвета под монотонный стук поезда и звучное храпение счастливцев, захвативших себе места на нарах или на грязном полу под ними.

Глава XI. Мой путь от Минска до Гродно

В Минск поезд наш пришел около семи часов утра 10 марта. Был серенький денек ранней весны. Слякоть, пронизывающая сырость и легкий туман в воздухе. Наскоро напился чаю, заварив его в своем походном чайнике, закусил остатками взятой из дому провизии и затем, взвалив себе на плечи походный мешок и взяв в руки саквояж, бездомным бродягой приготовился я к дальнейшему пути.

Что мне было делать? Во время пути из разговоров спутников между собою я узнал, что железнодорожное сообщение до последнего времени производилось до станции Барановичи[56], но билеты продавались не иначе как по разрешению минского Совета рабочих и солдатских депутатов. В случае же безбилетной посадки на поезд, контроль, производящий проверку билетов вскоре после отъезда из Минска, не ограничивался двойной платой, а арестовывал безбилетных пассажиров и проверял их личные документы. Если я ничего не имел против уплаты штрафа в двойном размере, если я готов был подвергнуться неприятности быть насильно высаженным, вернее, вытолкнутым из поезда, то меня, во всяком случае, совершенно не устраивала проверка документов, потому что у меня, кроме самых уличающих меня видов на жительство и удостоверений, вплоть до удостоверения для посещения позиций с моей фотографией, подписанного командующим армией, других документов не было.

Надобно было, следовательно, просить разрешения на проезд от местного совдепа. Но идти туда для меня было равносильно, что идти в пасть льва: в Минске я был начальником штаба округа более года в начале войны, там же был около полугода главным начальником снабжений Западного фронта в конце войны. Меня там знала, если не в лицо, то по крайней мере по фамилии, чуть ли не каждая собака. Просить разрешение у местного совдепа при таких условиях было прямым безумием.

Таким образом, мое первоначальное предположение проникнуть как можно дальше по железной дороге к границам Совдепии и затем пройти пешком зону боевых действий, приходилось осуществлять уже в Минске. Это был довольно длинный путь, поэтому я решил сделать попытку изыскать какой-либо способ передвижения. Разузнать об этом можно было только у местных жителей. Но к кому обратиться?

У меня в Минске было несколько лиц, близко знакомых и расположенных ко мне, которые, я уверен, не отказали бы мне в своей помощи, но, во-первых, все они принадлежали к таким классам общества, что навряд ли остались в Минске при большевистском режиме, во-вторых, если бы случайно кто-нибудь из них и остался в Минске, я опасался скомпрометировать такое лицо своим посещением. Был у меня еще один знакомый из минских торговцев, еврей, почему-то убежденный в том, что благодаря мне его сын, признанный негодным к службе в строю, был оставлен в команде местного воинского начальника, и питавший поэтому ко мне особую признательность.

Я решил попытаться узнать у него, нет ли возможности в какой-либо еврейской повозке скрытно пробраться через большевистские линии в расположение поляков и что это может стоить. Пошел к нему в магазин, так как не знал, где он живет. Прихожу, оказывается, в магазине его нет, он дома. Спрашиваю адрес и иду к нему на квартиру. На квартире, оказывается, его тоже нет, так как только что ушел в магазин. Эту неудачу я приписал указанию судьбы и поэтому решил более не искать его, а тотчас же идти из Минска пешком. Фамилии своей я, конечно, не назвал ни в магазине, ни на квартире моего знакомого. Узнать ни там, ни здесь, даже если бы помнили меня, не могли, так как длинная запущенная борода и костюм до неузнаваемости преобразили мою внешность.

Зашел в соборную часовню на площади, помолился Богу, вручая себя всецело Его воле, и отправился в поход.

Около десяти часов утра 10 марта я, пройдя через город, был уже на Виленском тракте. Выбрал я это направление по многим причинам. Во-первых, я слышал в вагоне, будто поляки уже захватили Лиду, что было совершенно неверно: Лида была занята поляками месяца полтора-два спустя, и я, идя туда, был ближе к цели. Во-вторых, что было важнее всего, путь на Лиду пролегал по местности, хорошо изученной мною по карте в бытность мою начальником штаба 10-й армии, ибо это был ее район. Знание на память хоть крупных населенных пунктов для меня было существенно, так как никакой карты у меня с собой не было, и в незнакомой местности я оказался бы с завязанными глазами. В-третьих, во время пути на Минск в вагоне случайно оказался один из чинов пограничной стражи, только что сформированной советским правительством. От него осторожными вопросами я выпытал, что сплошной охраны границы постами или кордонами пограничной стражи, как было ранее, еще нет, и что их отряд, состоящий из сотни конницы и роты пехоты, стоит пока сосредоточенно в местечке Молодечно. Значит, здесь граница контролировалась слабо. Как было в других местах, я не знал.

Пошел я из Минска не по кратчайшему направлению на Лиду, а взял сначала на север (на Заслав[57]). Это уклонение было сделано мною умышленно для того, чтобы не идти по кратчайшему пути, быть может, уже проторенному моими предшественниками, а потому и более опасному.

Сельские жители вообще очень любопытны. В деревне появление всякого нового лица производит известного рода сенсацию. В настоящее же время, чреватое важными событиями, всякий пришелец – клад. Его немедленно атакуют со всех сторон. Начинаются расспросы, откуда, куда, зачем идет, как и где живется, где, что видел и слышал и так далее без конца.

Мне надо было подготовить соответствующие, вполне удовлетворительные ответы, по возможности такие, которые не могли бы привлечь ко мне внимания и оставляли бы по себе как можно менее впечатления. И вот какое объяснение придумал я своему путешествию. Я выдавал себя за беженца из Гродненской губернии, возвращающегося на прежнее место жительства, покинутое во время войны; но, так как я, несмотря на некоторое знание польского языка, не мог выдавать себя за местного уроженца, поляка или белоруса, ибо выговор тотчас же выдал бы меня, то я говорил, что я «рассейский», из Тверской губернии, но жил до войны в Гродненской губернии, в местечке, занимался починкой часов и слесарством; что во время войны бежал к себе на родину и жил там до тех пор, пока было возможно; что теперь голод выгнал меня оттуда и я пробираюсь на старое место посмотреть, как там живется, с тем чтобы затем выписать к себе и жену, оставшуюся в России. На вопрос, почему уже от Минска пошел пешком, у меня был готов ответ, что билеты из Минска дают не иначе как по разрешению совдепа, которое приходится ожидать не менее двух дней, между тем в Минске такая дороговизна, что бедному человеку положительно нельзя жить.

И так я начал свое пешее путешествие. Как я уже упомянул, был серенький денек ранней весны. На широкой дороге, обсаженной столетними березами, посредине, где было наезженное санями полотно, лежал снег, на обочинах снег уже согнало; глина на поверхности оттаяла, ноги скользили по ней и разъезжались.

Несколько суток, проведенных почти совершенно без сна и все время на ногах, непривычная ноша на плечах и в руках сильно давали себя знать. Пройдя не более двух верст по тяжелой вязкой дороге, я начал сильно уставать. Плечи ломило, ноги скользили, меня шатало из стороны в сторону. Изнемогая от усталости, я решил остановиться на ночлег в первой же встречной деревушке, как бы близко к городу она ни была. В довершении всего меня очень беспокоила правая рука. Дело в том, что в бытность мою еще у себя дома я во время колки дров ссадил себе руку около запястья. Ссадина была пустячная, и скоро образовался струп. Во время путешествия на буфере от Спирова[58] до Торжка я ударился больным местом о дверцу вагона и сорвал струп. В ранку, очевидно, попала грязь, и делалось воспаление. Зайти в аптеку мне было некогда, и я должен был ограничиться тем, что, разорвав два носовых платка на узкие бинты, перевязывал по несколько раз в день больное место.

В опущенном состоянии рука затекала и ныла, поэтому мне приходилось нести багаж большей частью в левой руке. От продолжительного напряжения левая рука положительно онемела, и я подумывал уже даже о том, не расположиться ли мне у какого-нибудь сенного сарая или вообще какой-либо постройки, если вскоре не встретится деревни.

В это время меня начали обгонять крестьяне, едущие из города, большей частью на порожних розвальнях. Очевидно, они возвращались домой с базара. Я решил воспользоваться этим случаем, чтобы дешевым способом ускорить свое движение. На первые две просьбы подвезти меня с обещанием поделиться махоркой, я не получил даже ответа.

На третью просьбу, обращенную к молодому крестьянину, сидящему на полых розвальнях, последовал вопрос: «А сколько дашь?» Я сказал, что поделюсь, чем могу, ну так с полвосьмушки[59] отсыплю. «Ну садись», – сказал он мне, и мы поехали.

Оказалось, что мой возница жил в расстоянии около 25 верст от Минска, но несколько в стороне от большой дороги, по которой ему надобно было ехать только 18 верст. Таким образом, мне было по пути с ним на 18 верст до перекрестка, по которому он сворачивал с большой дороги к востоку (вправо), мне же надо было свернуть на запад (влево). Я ему рассказал вкратце свою подготовленную для публики историю и сказал, что хочу переночевать в Заславе. Он мне объяснил, как пройти от перекрестка до Заслава, до которого, по его словам, было не более пяти верст.

Из разговора с ним во время пути я узнал, что он сочувствует большевикам, которые изгнали помещиков, забравших большую силу при немцах. Осторожно расспрашивая его о порядках, я узнал, что у местных крестьян не производилось еще ни реквизиций, ни мобилизаций, не взыскивался чрезвычайный налог, этим и объяснялись его симпатии к большевикам.

Наконец, около двух часов дня, мы доехали до перекрестка. Я расплатился табаком с моим возницей, взвалил снова мешок за плечи и пошел по проселку, малонаезженному и покрытому обледенелыми языками. Начинало немного подмораживать, образовалась гололедица, и идти было еще труднее, чем по скользкой глине, которую пришлось мне месить утром. Поскользнувшись несколько раз и упав на твердый лед, я убедился наконец, что мне до Заслава все равно не дойти, и вот, увидев первую деревню, зашел в нее.

Деревня состояла всего из нескольких хат. Выбрал ту, которая была поисправнее других, и заглянул во двор. Крестьянин лет пятидесяти пилил дрова. Я попросил разрешения войти в хату немного отдохнуть, на что получил тотчас же согласие. Внутренность хаты представляла собою довольно обширную квадратную комнату с русской печью в одном углу. Вдоль стен стояли лавки. В противоположном входу углу, под образами, стоял стол. По иконам было видно, что хозяева были православные.

В хате находился старик на вид лет семидесяти, щепавший лучину для горения, примерно таких же лет старуха и двое детей в возрасте тринадцати-четырнадцати лет. Из разговоров собитателями хаты я узнал, что деревня называется Селец, находится в двадцати пяти верстах от Минска и примерно верстах в трех с половиной от Заслава. Старик оказался отцом того крестьянина, которого я встретил первым на дворе, старуха – его матерью, подростки – его детьми, жена его, как выяснилось, была больна уже вторую неделю грудью (из расспросов я догадался, что у нее воспаление легких) и лежала за перегородкой у печки.

Тотчас, как только я вошел и познакомился с хозяином, как я и ожидал, начались расспросы, кто я, откуда и зачем я иду. Я рассказал подготовленный мною вымысел, причем назвал себя Николаевым. Впоследствии при подобных расспросах я постоянно менял свою фамилию, употребляя обыкновенно фамилии вроде Семенов, Петров и т. п.

Узнав, что я часовых дел мастер, хозяева тотчас же принесли мне старые часы с гирями, сильно запушенные, покрытые густым слоем пыли, с исковерканным маятником, погнутыми рычагами и прочими неисправностями и просили меня посмотреть, можно ли их починить или нет, так как они уже почти пять лет даром валяются на чердаке.

Осмотрев часы, я увидел, что все части налицо и серьезных поломок нет, не хватало кое-каких винтиков и шпиньков, которые я мог изготовить сам при помощи взятых с собою инструментов. Поэтому я заявил им, что часы можно исправить, и я берусь это сделать, если поспею до темноты, так как при свете лучины навряд ли будет хорошо работать.

Хозяева очень обрадовались, тотчас же освободили мне стол, принесли чистую тряпку, спросили, не хочу ли я закусить чего-нибудь. Я, конечно, не отказался, потому что с семи часов утра не имел во рту, что называется, ни маковой росинки. Тотчас же сварили картофеля, поставили жбанок молока и добрую краюшку хлеба из просеянной муки, какой в Совдепии я давно уже не видел. Не теряя времени, я принялся за работу и часа через три, то есть еще до наступления полной темноты, успел справиться с нею. Повешенные на стену часы довольно громким, густым боем начали отбивать и ходить. Я был очень доволен, что на первый раз мне удалось оправдать свою собственную рекомендацию. Быстрая починка часов произвела очень хорошее впечатление на хозяев, и мне тотчас же принесли маленькие карманные часы с просьбой починить и их. Но тут я уже не хотел искупать свою судьбу и портить произведенное впечатление. Эту работу я от себя отклонил под тем предлогом, что для починки маленьких часов необходимы тонкие инструменты, токарный станочек и другие приспособления, которых у меня с собою сейчас нет. Но при этом утешил их, что, быть может, при окончательном переселении я пройду по этим местам и тогда не миную их хаты. Они уговаривали меня основаться где-нибудь поблизости, в Заславе или в каком-либо другом из соседних местечек и заняться моим делом, убеждая, что в заработке недостатка не будет. Когда я заметил, что ведь тут есть же мастера-евреи, они возразили, что к евреям никто не понесет, потому что те только деньги дерут, а ничего путного не делают. Я сказал, что подумаю.

Затем речь зашла о вознаграждении меня за работу. Я отказался взять что-либо, так как считал себя вознагражденным данным мне приютом и едой. Хозяева продолжали настаивать на своем. Наконец согласились на том, что завтра сын хозяина подвезет меня на лошади до следующего за Заславом местечка, по направлению к местечку Ивенец[60].

Ужинали при свете лучины, так как керосина в деревнях давно уже не было. Поговорили на разные темы по современным вопросам, причем оказалось, что мои хозяева были против большевиков, и рано легли спать.

Мне постлали сена на лавке, покрыли его чистым рядном. Под голову дали подушку, которую я незаметно от хозяев покрыл носовым платком. Заснул я как убитый. Проснулся от пения петухов. Только что начинало светать. В избе все еще спали. Некоторое время я не мог даже сообразить, где я и что вокруг меня. Впервые после нескольких дней нервного напряжения, когда надобно было быть все время начеку, ощутил я, хоть относительный, но все-таки покой в глухой деревушке в двадцати пяти верстах от города.

По временам слышался шум проезжающих мимо саней и говор проходивших и проезжавших людей. Каждый такой звук невольно будил тревогу: не идут ли справиться из сельского комитета, что это за прохожий появился в деревне? Наконец поднялись и хозяева. Заварили моего чаю, угостил я хозяев сахаром, они меня за то горячими ржаными лепешками и вареным картофелем, и часов в семь утра сын хозяина, согласно уговору, повез меня в Раково[61], до которого было верст пятнадцать.

Через Заслав проехали в семь с половиной часов утра. Ощущение было неприятное, так как в местечке снега не было вовсе, лошадь, запряженная в розвальни, шла все время шагом, и я был на виду у всех прохожих, большей частью евреев. Для того чтобы не обращали внимания, я, оставив на розвальнях вещи, сам пошел пешком на некотором расстоянии от саней, как будто не имея ничего общего с ними.

Когда выехали из местечка, дорога стала сносной и можно было ехать довольно быстро. Часов около одиннадцати приехали в Раково. Это очень большое местечко с несколькими мощеными улицами. Дневная жизнь была уже в полном разгаре. По улицам сновала масса евреев. Надобно было быть очень осторожным. Я отпустил своего возницу у костела, не доезжая базарной площади, и затем, расспросив у него, как выйти из местечка на Ивенецкую дорогу, пошел по указанному направлению. Базарной площади миновать нельзя было, пришлось пересечь ее. Старался это сделать незаметно, избегая открытых мест и норовя пройти за возами и ларями. В одном месте услышал, как два проходящих парня условливались пойти на заседание комитета по случаю прибытия члена Минского совдепа. Этот разговор придал бодрости моим ногам, и я, быстро пройдя местечко, вышел на Ивенецкую дорогу, широкий шлях, идущий перелеском.

Вдоль дороги все время шли телеграфные столбы с большим количеством проводов, которые были подвешены на поперечинах в несколько ярусов. Такая масса проводов по тракту меня порядочно смущала, такая связь с Минском мне была очень неприятна, и я уже подумывал свернуть на какое-либо другое направление, более скромное в отношении культуры, но, пройдя версты три, я увидел, что эта мощная телеграфная сеть на значительном пространстве была разрушена, столбы повалены, и провода оборваны. После этого обилие телеграфных проводов, встречаемое мною нередко в дальнейшем пути, меня более не смущало.

До Ивенца считалось двадцать пять верст, и я надеялся засветло дойти до места ночлега, но не рассчитал своих сил. Правда, я успел отдохнуть от железнодорожного путешествия и выспался, но не успел еще приобрести навыка в носке багажа, и он очень утомлял меня.

Погода была немного теплее, чем накануне, но пасмурная. По временам накрапывал дождик, иногда, только на несколько минут, проглядывало солнце. Местность была холмистая. Постоянные подъемы и спуски при суглинистом грунте были очень тяжелы. С частыми отдыхами, чуть ли не через каждые две версты, часам к пяти я подошел к местечку Велма.

Заморосил мелкий дождик, начинало уже темнеть. Дальше идти было невозможно, до Ивенца было еще верст восемнадцать. Я решил переночевать в местечке, тем более что оно было небольшое и отличалось от обыкновенной деревни только тем, что в нем был костел. К ксендзу-то я и надумал идти, просить у него ночлега. Расспросил, где живет ксендз; оказалось, в маленькой усадебке (так называемое плебанье[62]), в расстоянии четверти версты от местечка. Пошел туда. Дверь мне открыла служанка. Подозрительно оглядела меня и спросила по-польски, что мне было нужно.

Я объяснил ей, что имею дело к ксендзу. С опаской в пустила меня в прихожую. Через минуту вышел ко мне молодой, лет не более тридцати, бодрый, упитанный ксендз и обратился ко мне с тем же вопросом. Я рассказал ему, что иду в Ивенец, устал в пути и прошу его, не позволит ли он переночевать у него в прихожей, что ничего мне не нужно, только небольшую охапку соломы. Ксендз после краткого раздумья решительно отказал, посоветовав пойти в местечко, где есть много домов, в которых обычно останавливаются прохожие. Когда я просил назвать, к кому мне пойти, он назвал мне три еврейских имени: Шолома, Айзика и Сруля.

Нечего было делать, пошел назад. Придя в местечко, у первого встречного узнал, где живет Шолом. Иду к нему. Отказал, так как к нему приехала свадьба, хотя я никого не видел. Иду к другому. Того застал за ужином, он, не вставая из-за стола и повернув ко мне только свою бороду, резким еврейским фальцетом закричал на польско-жидовском жаргоне, что у него нет места. У третьего постигла та же неудача, но этот, по крайней мере, посоветовал обратиться к одному христианину, Минько, который жил от него дома через два и, по его словам, принимал прохожих.

Положение было не из приятных. Дождь все усиливался. Сумерки сгустились. Предстояла перспектива стучаться чуть ли не у каждого дома в незнакомом маленьком селении. Пошел к Минько.

Минько оказался мужик лет тридцати пяти, здоровый, широкоплечий, с военной выправкой, бывший солдат. Семья состояла из жены, матери его и троих детей в возрасте от трех до десяти лет. Когда я попросил его пустить меня на ночлег, он, не колеблясь, согласился, но предупредил, что у них очень тесно. Действительно, вся семья помещалась в одной комнате, разделенной только тонкой дощатой перегородкой.

Узнав после обычных расспросов, кто я такой, Минько тотчас же попросил меня посмотреть стенные часы, которые остановились на Рождество. При свете лучины осмотрел я часы. Это были обыкновенные часы с двумя гирями. Все было в исправности, но страшно запущено и засижено тараканами. Я тотчас же принялся за работу и зажег для этого свечу, взятую на всякий случай с собою. В это время вскипятили чаю и сварили неизменные картошки. Пока я чистил часы, хозяин занимал меня разговорами. Он был поляк, но говорил по-русски очень чисто. Жил он главным образом своим огородом, а кроме того прирабатывал у помещиков, пока они были в этой местности. Большевикам он не сочувствовал. Боялся, что отнимут у него его клочок земли, и негодовал на большевиков за то, что благодаря им лишился заработка у помещиков.

Часа через два часы были готовы и пошли. Опять меня начали спрашивать, что мне следует за работу. Я отказался от уплаты деньгами и сам предложил ему вместо уплаты подвезти меня до Ивенца. Так далеко хозяин везти меня не мог: на это требовалось много времени, лошадь слабая, а дорога очень плохая. Брался подвезти меня верст на пять, так как ему все равно на днях надо было побывать в одной деревне в тех краях. Я, конечно, и тому был рад.

Отказавшись подвезти меня до Ивенца, хозяин удвоил свою любезность и за ужином усердно подкладывал мне вареный картофель, а затем на лавке мне была устроена мягкая постель из вороха сена, покрытого старой попоной.

Заснул опять как убитый и проснулся только тогда, когда хозяйка завозилась у печки. После обычного утреннего чая, которым я угощал своих хозяев, уделяя каждому члену семьи по кусочку драгоценного сахара, мы отправились в путь на розвальнях.

Вчерашний дождь сильно согнал снег, и большей частью лошадь волокла сани по вязкому суглинку. Наконец доехали до той деревни, откуда мне предстояло идти пешком в Ивенец.

Когда подъезжали к ней, нас нагнали маленькие санки в одну лошадь. На заднем сиденье сидели женщина лет тридцати и парень лет восемнадцати, а на козлах, спиной к лошади и лицом к спутникам, девочка лет двенадцати. Правил лошадью парень.

– Подождите, дядя, может вас подвезут, – сказал мне Минько и затем спросил, куда они едут; оказалось, что в Ивенец.

Тогда он обратился к ним с просьбой подвезти старого человека, беженца, которому еще много пути впереди. Те было замялись: и без того, дескать, трое, дорога тяжелая, едут из Ракова, лошадь уже устала. Тут я вступился тоже в разговор, убеждая взять только мои вещи, сам-де я пойду пешком рядом, так как все равно придется ехать почти все время шагом. Убедил их, и мы отправились дальше.

Оказалось, что мои спутники были из-под Минска, только что переночевали в Ракове. Женщина была мачехой парня и девочки. Она везла девочку в Ивенец показать известному всей округе знахарю-крестьянину, так как девочка после случившегося у них месяца два тому назад пожара, «сурочилась», молчит, а чуть ей что-нибудь скажут – плачет, всего боится, по ночам вскрикивает.

Поехали. Дорога была большей частью совершенно обнаженная от снега, и тогда не только я, но и женщина с парнем шли пешком. Когда же попадались участки, покрытые обледенелым снегом, тогда они садились в сани, а я становился сзади на полозья, держась за спинку саней, и мы рысью нагоняли потерянное время.

Таким образом часам к двенадцати дня мы подъехали к Ивенцу, который был виден уже издали благодаря женскому православному монастырю и костелу.

Не доезжая с полверсты до местечка, я, поблагодарив своих спутников, покинул их и боковой дорожкой вошел в местечко.

Был солнечный весенний день. На улицах местечка сновало много народу; базарная площадь, видная издали, была полна людей. Очевидно, какое-то необычайное происшествие было причиной этого оживления. Я решил быть осторожным и боковыми улицами, минуя площадь, подошел к северо-западной окраине деревни, около водяной мельницы. Тут я обратился к одному прохожему с просьбой указать мне дорогу на село Камень[63] и далее на Налибоки[64]. Он меня спросил, куда мне нужно попасть. Я сказал ему, что иду на Гродно через Лиду.

– Ну, братику, – ответил он мне, – туда тебе не пройти. В Лиде уже легионеры{137}, сегодня они, говорят, уже в Ивье[65], а к вечеру, может быть, будут уже и сюда.

Я, конечно, ни словом, ни жестом не выразил критики по поводу этой, ни с чем несообразной вести, напротив, с тревогой осведомился даже, по какой дороге мне лучше пойти, чтобы избежать района боевых действий. Крестьянин, видимо, поляк, посоветовал мне лучше сидеть в Ивенце и ждать прихода легионеров, которые, дескать, наведут порядок. Хорош бы я был, если бы поверил этим «достоверным» сведениям, распространяемым, как это обычно бывает, «очевидцами». Поляки этот район заняли только в июле месяце.

Расспросивши дорогу на село Камень, пошел по ней. Дорога шла по холмистой открытой местности с далеким кругозором. Солнце порядочно пригревало. Снега совершенно не было.

Пройдя с версту от Ивенца, я встретил трех крестьян, шедших в Ивенец. По обыкновению своему проверять как можно чаще взятое направление, я спросил их, как пройти на Камень, а затем на Налибоки. Они меня спросили, куда я иду дальше. Пришлось опять рассказать свою историю и объяснить, что из Налибок мне нужно пройти на Бакшты[66], а затем на Лиду.

Узнав, что мне нужно на Бакшты, они мне объяснили, что, идя на Налибоки, я сделаю громадный крюк и что мне нужно идти отсюда на Полдороже, докуда верст двадцать, а оттуда двадцать пять верст до Бакшты, и указали, как мне перейти с неправильно взятой дороги на ту, по которой нужно идти.

Я решил последовать этому совету, но, желая сбить со следов как и этих встречных, так и тех, кого я расспрашивал о дороге в Ивенце, я сказал, что мне нужно зайти в Налибоки, повидать одного знакомого. Затем, когда крестьяне скрылись из вида, я прямо целиной пошел по направлению к указанной ими дороге.

Расстояние было не более версты, но идти по вязкой размякшей пахоте было очень трудно, и я, увидев по пути маленькую крестьянскую усадебку, решил немного отдохнуть в ней и затем продолжать свой путь на Полдороже, где наметил остановиться на ночлег.

Усадебка, куда я зашел, оказалась шляхетским хуторком. Семья шляхтян состояла из хозяина лет пятидесяти, жены его примерно такого же возраста, сына – парня лет двадцати пяти, солдата, только что вернувшегося из плена, куда он попал уже после революции, и его жены лет около двадцати.

Я попросил вскипятить воду для чая и затем угостил их сахаром, а мужчин кроме того папиросами. В возмещение за мою любезность мне был предложен хлеб и вареный картофель.

Увидев на столе швейную машину, я спросил, как обстоит дело с нитками, упомянув при этом, что у нас в России с этим очень плохо. Оказалось, что у них было еще хуже: те нитки, которые бог знает за какую цену удавалось достать, были настолько гнилы, что рвались каждую минуту.

У меня было взято с собой три катушки ниток: две черных и одна белая. Я решил пустить их в ход. Когда я показал их хозяйкам, то у них положительно глаза разгорелись, и они просили меня продать им, предлагая по двадцати рублей за катушку. Я сказал, что деньги мне не нужны, а вот если меня подвезут в Полдороже, то я готов заплатить за подводу катушками. Хозяева тотчас же согласились и кроме того отрезали мне еще краюху хлеба фунта в три[67] и принесли кварту молока.

Просидел я у них часа два и около трех часов дня в телеге, на тощей, заморенной лошадке сын хозяина повез меня в деревню Полдороже, отстоящую верст на восемнадцать от шляхетского выселка. Деревень по пути не было, дорога шла почти все время лесом. Полотно дороги было очень неровное. Местами лежал обледенелый снег, неподкованная лошадь скользила, поэтому приходилось почти все время ехать шагом. Я по пути разговорился со своим возницей, и он откровенно и наивно рассказал мне, какие у них в части были беспорядки после революции, как они, подобно всем прочим, измывались над многострадальными офицерами, безропотно проливавшими свою кровь во время войны и целыми сотнями гибнувшими в ужасающей обстановке после и во время правления этого «главноуговаривающего» Керенского, губителя нашей армии.

Подъехали мы к деревне Полдороже, когда уже совершенно стемнело. Деревня эта, тоже шляхетский выселок, стояла посреди соснового леса, сильно разреженного во время войны. Отличалась она от обыкновенных деревень большей разбросанностью и свободным размещением усадебных построек. Телега остановилась у дверей хаты, и возница повел меня к своему знакомому. Вошли в обширную комнату, несколько больших размеров, чем обычные крестьянские хаты. Горела лучина, и на лавке около стола, кроме хозяина – высокого, седоусого, без бороды шляхтина, в крестьянской одежде, сидело два прохожих, очевидно такие же бездомные бродяги, как и я. Один из них был лет сорока-пятидесяти, другой молодой парень лет девятнадцати. Как оказалось потом, это были жители разоренной полосы прежних позиций, вынужденные ходить по миру.

Пошли обычные расспросы и толки о современных событиях. Я угостил хозяина чаем и сахаром. Он предложил мне вареного картофеля и хлеба и затем тотчас же легли спать.

На этом ночлеге я был уже в семидесяти верстах от Минска, в глухой деревушке. Успешность первых дней моего путешествия подавала мне надежду, что я достигну своей цели – выбраться из пределов Совдепии, на что первоначально, по правде говоря, я не особенно на деялся.

Проснувшись на следующее утро ни свет ни заря, я торопливо собрался в дорогу, ограничившись одним чаем с хлебом. Переход предстоял порядочный. До деревни Белый Берег[68] на реке Ислочи было двадцать верст, да затем верст семь оттуда было до деревни Пацевичи[69] на реке Березине (эта река Березина – приток реки Немана, а не историческая Березина, приток реки Припяти), где я пред полагал переночевать. На этом переходе я должен был взять два серьезных естественных препятствия, особенно важных в распутицу: первая преграда – река Ислочь перед деревней Белый Берег, где, я помнил, должен был находиться длиннейший мост (около версты) на козлах через всю болотистую долину реки, и вторая преграда – река Березина между деревнями Пацевичи и Бакшты, через которую во время войны мостов не было, так как она на значительном протяжении своем отделяла наши позиции от немецких. Почему-то мне казалось, что, когда я миную реку Березину, я буду уже в безопасности.

Погода была прекрасная. Пока было свежее весеннее утро, идти было очень хорошо, но потом, когда солнце поднялось выше над горизонтом, начало припекать, и мне в моем костюме, оказавшемся достаточным, чтобы противостоять десяти градусам мороза на перегоне между Спировым и Торжком, было довольно тяжело идти. Снять его и нести в руках было еще тяжелее, так как руки и без того были заняты чемоданом, который я поочередно передавал из одной руки в другую. Дорога шла все время сосновым лесом на песчаном грунте; снега почти совсем не было, начала пробиваться уже молодая травка, порхали бабочки. Словом, был настоящий весенний день. Шел я с краткими отдыхами, не более четверти часа, через каждые три версты, причем отдых требовался главным образом для плеч и для рук, которые уставали от ноши, ноги же переносили поход превосходно.

Часам к двенадцати дня я подошел к реке Ислочи и с тревогой, уже издали, начал вглядываться в мост. Вся долина реки была сплошь залита водою, и мост тонкой ниточкой протягивался поперек водной скатерти. На другом берегу виднелась деревня Белый Берег. Никакого движения на мосту не было заметно. Цело ли полотно или нет? Раздумывать было некогда, и я пустился в путь по мосту, ожидая на каждом шагу встретить зияющий просвет, могущий остановить меня. Вот я уже на середине моста, и тут вижу, что одного козлового устоя нет и полотно моста, покоробившись, опустилось до самого уровня воды. Вода стремительным потоком переливалась через полотно, покрывая его вершка на два и шириной около сажени. Эта неисправность и была, следовательно, причиной отсутствия движения по мосту.

Осторожно ступая по накатнику, из которого состояло полотно моста, и испытывая каждым шагом прочность настилки, я благополучно перебрался через опасное место и беспрепятственно затем достиг противоположного берега.

В деревне Белый Берег, как я узнал ранее, был волостной комиссариат, от которого надо было быть подальше. Я решил не останавливаться и пройти деревню, а отдохнуть, уже выйдя из нее.

Дорога на Пацевичи мне была известна: она шла вдоль правого берега реки Ислочи. В бытность мою начальником штаба армии, я сопровождал командующего армией во время объезда передовых позиций, и мы были в деревне Пацевичи, то есть, вернее сказать, на месте деревни, так как она давно уже была почти что сравнена с землею, и место ее обозначалось только одиноко торчащими печными трубами.

Присев под деревом удорожной канавы, я решил отдохнуть основательнее, так как прошел уже двадцать верст по сильной жаре в теплой одежде и был весь в испарине. В это время я заметил, как из деревни вышли два человека с маленькими мешочками за плечами и направились по дороге, у которой я сидел. Поравнявшись сомною, они поздоровались испросили, куда я иду. Я сказал, что в Пацевичи, и при этом сам спросил, хороша ли дорога. На это младший из них, парень лет тридцати, не более, заметил мне, что он сам из Пацевичей, что по той дороге, по которой я хочу идти, пройти нельзя, так как Ислочь затопила ее выше пояса, а если я хочу туда пройти, то они могут показать мне хорошую дорогу, так как идут туда же, один в самые Пацевичи, другой в Бакшты.

Я благодарил судьбу, которая послала мне таких нужных спутников, и тотчас же, несмотря на усталость, тронулся в дорогу.

Спутники мои оказались жителями бывших деревень – Пацевичи и Бакшты, выселенными во время войны в ближайший тыл и жившими работой в различных тыловых организациях. Когда война окончилась, они оказались без заработка и пошли на свои пепелища устраиваться для новой жизни. На месте больших цветущих деревень оказалась «мерзость запустения». Жилища сожжены или разобраны по бревнышкам, сады вырублены, поля и огороды исковерканы окопами, ни скотинки, ни птицы. Деньги, какие были прикоплены на работе, быстро пошли на убыль при покупке хлеба; за деньгами последовала и одежда. Будущее представлялось в самых мрачных красках: что же будет дальше, когда продастся последняя одежонка? «А что же, помирать будем», – был покорный ответ младшего из моих спутников.

Разговаривая на эти темы, столь противоречащие яркому солнечному дню, пришли мы с младшим спутником часам к трем дня к деревни Пацевичи, даже не промочив ног, благодаря тому, что пробирались все время знакомыми ему лесными тропинками и пешеходными мостиками, перекинутыми через топкие болота нашими войсками во время их долгого стояния на позициях.

Старший спутник, не доходя версты до деревни, покинул нас, свернув в сторону.

На месте бывшей деревни стояло уже две-три наскоро сколоченных хаты, к одной-то из них мы и подошли.

– А что, дядя, не переночуете ли у нас? Куда вам, старому человеку, идти сегодня дальше. В Бакштах никого не живет, а там до ближней жилой деревни верст шесть, не меньше. Вам не дойти, – сказал мне мой спутник, когда мы подошли к его хате.

Я с удовольствием согласился, так как устал до изнеможения, ведь за этот день я прошел уже около тридцати верст.

Вошли мы в хату, вернее каморку, которая состояла из большой русской печки и широких нар. Свободного места между ними почти не было. В этой хате была мать моего спутника, две сестры, одна лет четырнадцати, другая десяти, и малец лет двенадцати. Самого хозяина, то есть отца моего спутника, не было: он, оказывается, отправился добывать для семьи картофель.

С наслаждением сбросил я с себя тяжелый мешок и уселся на лавке. Вскоре появился кипяток, и я предложил свое обычное угощение хозяевам: чай и сахар. Кроме того я поделился и своим хлебом. Надо было видеть, с какою деликатностью гостеприимные хозяева отказывались от моего угощения, в особенности от сахара. Даже десятилетняя девочка, и та долго не соглашалась взять предложенный мною кусочек пиленого сахара.

– Вам, дорожному человеку, нужнее, мы и так обойдемся, – говорил мне мой спутник, отказавшись наотрез, несмотря на все мои доводы, от сахара.

Едва удалось уговорить его отведать хотя бы нашего тверского хлеба, оставшегося еще у меня от взятой из дому провизии, вследствие того, что все предшествовавшие дни я не тратил своих запасов благодаря гостеприимству хозяев.

Желая посильно отблагодарить меня за угощение, хозяева предложили мне сушеных вьюнов, наловленных ими в канавах во время половодья, вежливо осведомившись сначала, не брезгую ли я этой рыбой, похожей на змею.

Или я был очень голоден, или вьюны вообще недурны, но мне они показались превкусными.

По обыкновению легли спать очень рано. К ночи поднялся сильный ветер. Все предвещало перемену погоды. Я благодарил судьбу, что не пошел дальше и нашел убежище под крышей, хотя и в жиденькой, содрогавшейся при каждом порыве ветра, хатке.

Опасаясь простудиться, я переменил на себе мокрое от пота белье и, не зная, чем отблагодарить хозяев, решил отдать им снятую смену белья, так как полагал, что двух смен, оставшихся у меня, мне хватит до Гродно.

Утром перед уходом, в то время когда мы пили чай и хозяева из последних запасов своих угощали меня картофелем, я дал им снятое белье. Сначала пошли было отказы. Наконец мне удалось убедить их, сказав, что в Гродно я найду родных, у которых могу получить все, что мне нужно.

В порыве признательности старуха хотела мне сварить три яйца, которые у них всего-навсего и были от одной курицы и петуха, живших здесь же в хате, под печкой. Конечно, я наотрез отказался, попросив положить их на мое счастье, под курицу, когда наберется достаточное количество. Да, действительно, трогательный прием я видел в этой бедной хате у простого бесхитростного мужичка (Божко его фамилия), разоренного вконец войной, находящегося на пороге голода и делящегося последним куском хлеба с прохожим, совершенно незнакомым ему человеком. Искреннее желание мое когда-нибудь встретиться с ним и отблагодарить его за теплый приют, который он дал мне у себя.

Под утро проснулся от холода, так как убогую хижинку продувало, как кисейную. Вскипятили чаю, закусили сушеными вьюнами с хлебом, причем Божко очень уговаривал меня взять несколько рыбок с собою в дорогу, предупреждая меня, что в разоренной полосе бывших позиций я ничего не найду. Разумеется, я отказался вырывать последние крохи у голодающей семьи и отправился в дорогу.

Погода была пасмурная и холодная, очевидно, ночной ветер предвещал возврат холодов, но мороза все же не было.

До моста через реку Березину было версты две по открытой болотистой долине. Там и сям виднелись наши старые окопы, построенные из приносного материала на уровне земли, так как углубляться в почву, вследствие низости места, здесь было невозможно.

Проходя к мосту, я увидел с верховой стороны его большой затор из бревен, досок и прочего материала, принесенного, очевидно, с верхних мостов, не выдержавших напора полой воды. По мосту суетливо бегало несколько человек с баграми в руках.

Мост был не более тридцати саженей[70] длины через самое русло, с обеих же сторон к нему подходила дамба, пересекающая широкую, болотистую долину реки. Вследствие сравнительно малого пролета для пропуска воды и образовался этот затор. Напор воды был очень силен. Мост положительно дрожал, удерживаемый лишь стальными тросами, протянутыми от середины полотна к берегам. Очевидно, все это было сделано немцами, когда они продвинулись до Минска, так как у нас этого моста вовсе не было. Здесь, как не один раз впоследствии, должен я был благодарить немцев за различного рода благоустройства и усовершенствования, так сильно облегчавшие мне путь.

Занятая отстаиванием моста мостовая варта (местное название стражи) из местных крестьян не обратила на меня никакого внимания, и я благополучно перешел через Березину. Далее особенно серьезных естественных преград на своем пути к Лиде я уже не предвидел. Теперь я в первые попал в полосу бывших немецких укреплений. Хотя они были уже в полуразрушенном состоянии, но все-таки поражали своей солидностью, аккуратностью в отделке, обилием всякого рода приспособлений и продуманностью деталей. Везде были навалены целые горы материалов; громадные мотки колючей проволоки были сложены большими штабелями. Вся местность в тылу позиций была покрыта густой сетью телеграфных и телефонных линий, перекрещивающихся в разных направлениях.

Почти вдоль каждой линии окопов были проложены узкоколейки. Многочисленные магистрали вели от них в тыл: все это было брошено. Все свидетельствовало о спешном уходе, когда мысли всех, от начальника до последнего солдата, были заняты чем-то другим, гораздо более важным, чем спасение многомиллионного военного материала.

Странное впечатление производило полное безлюдье на этой площади, испещренной следами упорной человеческой работы с остатками приспособлений высокой техники. Так и казалось, что вот-вот засуетятся и закопошатся люди в этих глубоких траншеях, побегут вагонетки по узкоколейке, загрохочут орудия и снова оживет это спящее царство войны.

По крайней мере верст шесть я шел по этой полосе, не встречая на пути ни единой живой души. Жители бывших деревень, совершенно уничтоженных до того, что даже и печные трубы были разобраны на кирпичи, не появлялись еще на своих пепелищах.

Но вот кончились траншеи, кое-где виднелись лишь тыловые батареи тяжелой артиллерии, затем и они исчезли. Дорога углубилась в лес. Лес был лиственный и поэтому не очень использованный. Грунт был глинистый и, наверно, было бы очень грязно, если бы во всех низких местах не были сделаны сплошные настилы из толстых плах.

Прошел я наконец и лесную полосу и вышел на открытое место. По сторонам от дороги начали попадаться деревни; над трубами клубился дым, значит, кончилось уже безлюдье мертвой полосы. Вот пришлось пересечь одну небольшую деревеньку со свежими следами продолжительного немецкого постоя. Все дома перенумерованы, на всех надписи на немецком языке с обозначением, кто стоит в доме. По обеим сторонам улицы тротуары из поперечных деревянных плашек на четверть аршина[71] над полотном дороги. Повсюду телефонные провода. Ночлег в этот день я наметил в деревне Векшняны[72], деревне, давно знакомой мне по карте. В ней, по нашим сведениям, находился штаб немецкого корпуса.

К Векшнянам я подошел к трем часам дня и, выбрав наудачу одну из ближайших хат, зашел туда. Хозяева были, по-видимому, довольно зажиточные люди, католики. Налицо были: сам хозяин, мужик лет пятидесяти, жена его примерно таких же лет, сидела за ткацким станком и девочка лет четырнадцати. Был еще сын, как я узнал из дальнейших разговоров, но его не было дома, был где-то на работах, мобилизовали его немцы во время оккупации ими этого края и затем заслали куда-то так далеко, что о нем давно не было никаких известий.

Узнав из расспросов, кто я такой, хозяин тотчас попросил меня посмотреть его часы, которые стоят уже около года. Пробовал их починить монтер электрической станции, устроенной немцами для электрической дороги, только у него ничего не вышло.

Часы оказались хорошие, стенные, заводные, французской фабрики и с боем, в деревянном футляре. При беглом осмотре их я убедился, что главный недостаток их заключался в том, что масло, по всей вероятности, к тому же еще плохое, сгустилось, перемешалось с обильной грязью и образовало что-то вроде густой колесной мази, которая и останавливала механизм.

Попросив у хозяев горячей воды и чистую тряпку, я принялся за работу. Механизм, действительно, оказался почти исправным, и часы через три часа работы я пустил в ход. Повесив их на стену, выверил отвес маятника и объяснил хозяину, как ему в дальнейшем обращаться с часами, чтобы избежать повторения неисправности.

Хозяин был очень благодарен мне, и на мой отказ от денег не знал, чем угостить; на ночлег же устроил меня в отдельной комнате на кровати, покрытой сенником, набитым свежей соломой.

Сидели вечером, конечно, недолго, так как при лучине долго не просидишь, и говорили главным образом о том житье, которое было «под немцем». Тяжелое это было время, по рассказам моего хозяина. Несправедливости не было, но был установлен неуклонный порядок реквизиций. С неумолимостью бездушного механизма из местного населения выжимались все соки без малейшей поблажки; за все платилось, но плата была самая минимальная… Например, с каждой коровы ежедневно должно было представляться по кварте молока; с каждой курицы по яйцу в неделю. Если это не исполнялось, то тотчас же налагался штраф. После трех штрафов отбиралась корова и курица. Особенно изводила жителей эта ежедневная доставка продуктов, иногда верст за пять от их деревни.

О современных событиях хозяин мой знал очень мало. Слышал, что идут какие-то бои между легионерами и большевиками у Лиды, а где находятся войска и сколько их, не знал. Очевидно, надо было разыскать более сведущего человека, и я спросил его, где ближайшее село с костелом, где есть ксендзы. Он указал мне на Лаздуны[73] и на Ивья, и я решил зайти к одному из этих ксендзов и у них расспросить о том, что мне нужно.

На следующее утро погода вновь переменилась: небо прояснело, ветер утих, но зато был довольно крепкий мороз. Грязь, бывшая накануне, подмерзла, образовалось так называемое колотье, и сначала, пока дневное солнце не размягчило ее, идти было довольно трудно.

Я уже втянулся и шел довольно легко, экономно сберегая свои силы краткими отдыхами через каждые три версты, отсчитывая их по времени. Беспокоившая меня правая рука начала проходить, и я чувствовал себя очень бодро.

По пути миновал несколько деревень, и вот на горизонте, вдали, показалась колокольня Лаздунского костела{138}, но, чтобы попасть туда, надо было пройти, как меня предупреждали, через болотистую низину по дамбе, немного залитой полой водой.

Подхожу к деревне, название которой теперь забыл, и, действительно, за нею по направлению к Ладзунам узенькой ленточкой протягивалась по широкой (верст до двух) низине дамба. На половине дороге виднелся небольшой мост, возвышавшийся на пол-аршина над водой. Перед ним и позади него, шагов на пятьдесят в каждую сторону, дамба была покрыта водой.

Судя по тому, что вода не покрывала моста, можно было предположить, что на дороге она не стояла очень глубоко. Пытался было расспросить местных крестьян, но сведения от них были очень сбивчивые. Большинство советовало идти кружным путем на Утицы, что давало версты две-три крюку. Сами они дорогой не пользовались, вследствие ненадежности моста для повозок.

Очень не хотелось мне делать три лишних версты, поэтому я решил идти по дамбе, рискуя, в крайнем случае, при невозможности пройти через разлив, потерять даром еще версты полторы пути на движении к мосту и обратно.

К счастью, опасения мои оказались напрасными: в самых глубоких местах вода стояла не более как вершков на восемь[74] над полотном дороги, и, благодаря прочным сапогам, я, не промочив ног, перебрался на другую сторону болота.

К Ладзунам я подошел часов около 10 утра, но ксендза там не застал, так как он был где-то на требе[75]. Поэтому я, не останавливаясь, пошел на Ивью.

Ивья – большое жидовское местечко, центр жизни довольно обширной округи. Надо было вновь принять меры предосторожности, и я решил проникнуть в местечко какими-нибудь задворками прямо к ксендзу, чтобы у него узнать все, что мне нужно.

Не знаю, удалось ли бы мне это сделать, так как обычное расположение этих местечек таково, что все они вытягиваются в одну продольную улицу или две, пересекающиеся крест-накрест, с большой базарной площадью посередине; никаких боковых улиц, большей частью, не существует. Но, на мое счастье, костел находился как раз при входе в местечко с той стороны, откуда я подошел.

Ксендзов оказалось два: пробощ и его викарий[76]. Жили они в старинном каменном здании, соединенном сводчатым коридором с костелом.

Пробощ был лет под шестьдесят, викарий – молодой человек лет тридцати. Я начал было излагать ксендзам свой обычный рассказ, куда, откуда и зачем я иду, но, видя по выражению лица старого ксендза, что он не верит мне и отвечает очень сухо и сдержанно, у меня явилось опасение, как бы он не принял меня за опасного бродягу с уголовным прошлым и не принял бы каких-либо мер для выяснения моей личности. Поэтому я решил рискнуть и сыграть в открытую.

Мы втроем были в большой сводчатой комнате нижнего этажа. Единственная дверь вела в коридор; она была открыта, и в коридоре никого не было.

Я обратился к пробощу и откровенно заявил ему, что я русский генерал, бегу от большевиков и прошу его содействия указать мне путь, по которому мне идти дальше, чтобы миновать советские линии. Для того чтобы не делать дела наполовину и рассеять все его сомнения, я показал ему бывшие при мне документы, вполне устанавливающие мою личность.

Мое признание было принято очень сердечно. Тотчас предложили мне хотя бы немного отдохнуть у них. На столе появился самовар, хороший черный хлеб, масло и творожный сыр; все такие вещи, которых я давно не видел. Относительно пути дали мне совет идти на Ораны[77], где по их сведениям были немцы. На Лиду не советовали идти, потому что большевики получили подкрепления из Вильны[78], заставили слабые польские части отойти за реку и уничтожили мост через нее. Таким образом, на этом пути я рисковал не только быть обнаруженным при проходе советских линий, но и застрять перед какой-нибудь непреодолимой преградой.

Любезность ксендзов простерлась до того, что младший из них вызвался проводить меня садами из местечка на немецкую узкоколейку, по которой прямиком могу дойти до станции Гавья (железнодорожная станция в двадцати двух верстах от Лиды, на линии Молодечно – Лида), чтобы не следовать по довольно многолюдной проезжей дороге, на которой могли быть неприятные встречи.

Около часу дня я пошел по указанному пути. До станции Гавья было верст четырнадцать. Идти по довольно твердой песчаной насыпи было очень хорошо. Отойдя приблизительно верст восемь, я заметил в стороне, шагах в трехстах, небольшой фольварк[79] и решил там отдохнуть, потому что в этот день я сделал уже более двадцати верст и предстояло еще немало впереди.

На фольварке жили только работники, ни хозяев, ни управляющего не было, все они скрылись, когда большевики захватили эту местность. В батрацкую я и зашел; там были пожилая женщина, два парня лет двадцати и мальчишка-подросток. Обычно расспросили меня, кто я такой, и тотчас один паренек предложил мне починить часы.

Это оказался американский будильник с помятым волоском и лопнувшей ходовой пружиной. Так как мне, еще в бытность мою у себя в усадьбе, часто приходилось иметь дело с подобными часами и неисправностями именно это го рода, то у меня был уже навык в этой работе, и я, быстро разобрав часы, выправил волосок, укоротил на обломленный кусок ходовую пружину, пустил часы в ход, предупредив только владельца, что при укороченной пружине ему надобно будет для верности заводить часы не один раз в сутки, а дважды – утром и вечером.

Конечно, он был доволен результатом моей работы, и я, в виде уплаты, получил глубокую тарелку, горой, вареного картофеля и жбанок молока, кварты полторы[80], что и уничтожил с большим аппетитом.

Однако было уже четыре часа дня, мне надо было спешить, так как до намеченного мною пункта ночлега у станции Гавья было еще около семи верст.

К шести часам, когда начали уже сгущаться сумерки, подошел я к станции Гавья. Какое-то жуткое впечатление производила эта покинутая и безжизненная железнодорожная станция. Большой одноэтажный каменный вокзал, обычной железнодорожной архитектуры, с претензией на стиль, стоял, уныло глядя зияющими венецианскими окнами, лишенными не только стекол, но и переплетов. Вокруг ни души. На путях стояло несколько полуразбитых товарных вагонов и покоробленных платформ. С той стороны станции, где к ней подходила узкоколейка, стоял целый ряд легких бараков и навесов; под некоторыми из них в сгущающихся сумерках смутно виднелись штабели каких-то материалов. Видимо, когда-то жизнь била здесь ключом, теперь же нигде ни одного живого существа, никакого движения, только вечерний ветер треплет обои, свесившиеся лохмотьями с верхнего края окна.

Обошел все станционные здания вокруг в надежде найти хоть какого-нибудь сторожа, приютившегося на станции. Напрасно. Даже и следов недавнего жилья не было. На мощеном станционном дворе ни соломинки, ни следов навоза. Очевидно, со времени ухода немцев станция была совершенно заброшена.

Но надо было позаботиться о ночлеге. Взойдя на перрон, я заметил в четверти версты от станции деревушку, судя по отдельно стоящим высоким деревьям, резко выделявшимся на еще довольно светлом небосклоне; домов уже нельзя было различить. Пошел напрямик к деревне. Деревушка оказалась небольшая. Никакого движения не было заметно в ней. Она производила впечатление покинутой.

Зашел в первую попавшуюся избу. В ней оказалась семья железнодорожного сторожа, бежавшего в свое время внутрь России, недавно вернувшегося оттуда и теперь прозябавшего в полуголодном состоянии здесь в ожидании возобновления железнодорожного движения. В маленькой каморке помещалась вся семья, состоявшая из мужа, жены и детей мал мала меньше. Все имели крайне истощенный и болезненный вид.

Хотя они охотно предлагали мне расположиться у них на ночлег, извиняясь только в том, что ничем не могут угостить дорожного человека, я решил искать другое помещение для приюта, так как мне не хотелось еще более стеснять бедных людей, а кроме того, опасался, что детский плач не даст мне заснуть как следует и набраться сил для дальнейшего пути.

Получив отказ в двух халупах, переполненных людьми, я наконец нашел ночлег у одной крестьянки средних лет с тремя детьми: двое старших в возрасте пяти-восьми лет и младшая девочке в люльке. Муж ее уехал в Лиду за хлебом и картофелем. В доме не было ни крошки съестного. Попросил вскипятить воды, заварил чай и угостил чаем и сахаром хозяйку и ее детей.

Хорошо, что я плотно закусил на фольварке, иначе пришлось бы на этот раз лечь спать на голодный желудок. Голодная девочка в люльке все время беспокоилась и плакала слабеньким голоском. Мать утешала и укачивала ее, все время приговаривая: «Анелька, Анелька, спи моя дивчинка, спи мое серденько». Под этот припев и уснул я на голой лавке, подложив свой дорожный мешок под голову, под этот припев проснулся с первыми петухами, когда только что начинался рассвет.

До Лиды было еще 25 верст. Я еще не решил, каким путем я обойду Лиду, поэтому нужно было подойти к ней задолго до захода солнца, чтобы было время принять то или другое решение. Отказав себе в утреннем чае, чтобы не потерять дорогого времени, я, как только стало настолько светло, что можно было ясно различать дорогу, отправился в путь, раздав еще по кусочку сахара всем членам приютившей меня семьи.

Был довольно крепкий мороз. Сильно щипало уши, руки мерзли, несмотря на теплые перчатки, так что чемодан приходилось беспрестанно перехватывать из одной руки в другую. Шел я по полотну железной дороги, так как это был и кратчайший путь, и, конечно, более безлюдный, нежели большак из Липнишек[81] на Лиду.

Пройдя верст пятнадцать, я остановился отдохнуть в деревушке, отстоявшей шагах в трехстах от полотна дороги. Было около одиннадцати часов утра. Зашел в первую от околицы хату. Хозяином ее оказался бывший железнодорожный служащий, как выяснилось из разговора, сочувствующий большевикам. Я, конечно, удвоил свою осторожность в передаче новостей из Советской России, и мы беседовали с ним очень дружелюбно, пока варился неизменный картофель, котелок которого я купил у него за пять рублей.

Хорошо подкрепившись, но не разузнав ничего путного о Лиде и расположении войск, так как местные крестьяне были очень мало осведомлены, я отправился дальше и часам к двум дня подходил уже к Лиде. Я решил переночевать, не доходя Лиды, в какой-нибудь близлежащей деревушке, с тем чтобы на следующий день очень рано утром обойти ее с запада. Но по направлению к Лиде, около полотна железной дороги, не виднелось никакого жилья, поэтому пришлось уклониться несколько назад на северо-восток. Отойдя версты две от железнодорожного полотна, я пришел в деревню, раскинувшуюся несколькими группами по обширной площади.

Это была деревня Плясевичи[82] в пяти верстах от Лиды.

День был ясный, солнечный. На солнце было довольно тепло, и на улице деревни было порядочно народу. Повернув в боковую улицу, в сторону от большой дороги, я подошел к отдельно стоявшей избе, около которой на завалинке сидело несколько мужиков. Поздоровавшись с ними, я попросил позволения отдохнуть, на что получил в ответ приветливое приглашение. Вся компания вошла вслед за мною в комнату, и начались расспросы и оживленные разговоры на современные темы. Хозяин мой, пожилой мужик, оказался очень остроумным собеседником, так и сыпавшим народными поговорками, среди которых встречались иногда чисто великорусские. Как узнал я потом, он был плотником и, работая в артелях, побывал во многих местах. Семья его состояла из жены, двух взрослых сыновей и дочери лет двенадцати. Один из сыновей был женат и жил с ними же.

Узнав о моем ремесле, один из соседей, бывший в нашей компании, принес мне часы для починки. Оказался, по счастью, опять американский будильник с перетянутым волоском и сильно загрязненный и засиженный тараканами. Во время беседы я исправил часы и вручил их хозяину, за что вскоре получил фунта два-три[83] хорошего хлеба. Принесли было затем в починку маленькие карманные часы, но я от этой работы уже уклонился, сославшись на наступившую темноту.

Из беседы с хозяином и его гостями, которые все оказались противниками большевизма, я узнал, что красногвардейцы часто наезжают из Лиды в окрестные деревни для реквизиции; что, действительно, недавно к ним подошли подкрепления из Вильны, а до того они покинули было уж этот город, и что теперь они стоят к югу от Лиды; что прямой путь на Гродно, по шоссе, обязательно пересекает боевые линии, но что можно обойти их справа, пройдя на Радунь[84], где никаких войск нет.

По этому пути я и решил идти. На следующее утро, хорошенько расспросив дорогу на местечко Радунь, я отправился в путь.

Указанная мне дорога должна была пересечь большой Виленский тракт и железнодорожный путь Вильно – Лида. Перейдя последний путь, я оказывался уже вне коммуникационных линий Лидского отряда и мог надеяться найти свободный просвет между советскими войсками, действовавшими вдоль железнодорожных линий Вильно – Лида – Гродно и Вильно – Ораны – Гродно.

Большой Виленский тракт я должен был пересечь у местечка Жирмуны[85]. Там я решил зайти к ксендзу, чтобы расспросить его насчет дальнейшего пути и о положении дел в крае.

Так как мне впервые пришлось идти проселками, а не большой дорогой, то не обошлось без того, что я немного сбился с пути, дал версты две крюку, но благодаря этому я забрел на какой-то уединенный фольварк, где жила какая-то старуха, по-видимому опростившаяся шляхтянка, с двумя дочерьми. Муж ее был в отсутствии. Я попросил вскипятить воды для чая и просил продать мне немного картофеля. Продать отказались, когда же я предложил отсыпать им несколько щепоток чая и дал десяток кусочков сахару, тотчас же получил глубокую тарелку вареного картофеля и кварту[86] молока.

Подкрепившись и расспросив вторично о дороге, я пошел дальше на Жирмуны. Не доходя верст двух до местечка, встретил крестьянскую телегу, в которой сидел ксендз лет сорока. У меня тогда же мелькнула мысль, не жирмунский ли это ксендз, но останавливать его в пути и разговаривать с ним при крестьянине, который его вез, я не решился.

Когда я пришел в Жирмуны, то, действительно, оказалось, что из двух ксендзов, живших в местечке, ни одного не было дома. Экономка, толстая, рыжеволосая женщина лет сорока пяти, предложила мне подождать старшего ксендза, который был на требе поблизости и должен был скоро вернуться. Я решил ждать его не более получаса, чтобы успеть в тот же день дойти до местечка Радунь, около которого я предполагал остановиться на ночлег.

Не прошло и четверти часа, как приехал ксендз, старик лет около восьмидесяти, совершенно беззубый, так что с трудом можно было понять, что он говорит. Отнесся он ко мне не особенно доверчиво и неприветливо, поэтому я не пускался с ним ни в какие откровенности и сдержанно расспросил о том, что слышно в округе по поводу боевых действий, напирая на то, что мне, мирному человеку, притом старику, совершенно безразлично, кто и против кого здесь воюет, лишь бы миновать опасные места, лишь бы не было мне в чужом пиру похмелья.

Что творится к югу от Радуни, по направлению к Гродно, ксендз не знал и советовал мне идти лучше на запад, повернув из Радуни на Дубичи[87] и Марцинканце (станция по Варшавской железной дороге)[88], где, по его словам, были немцы и где все было спокойно.

Хорошо, что я не последовал тогда этому совету: впоследствии я узнал, что в это время немцы отошли на юг от нее и я оказался бы прямо в пасти у льва.

Из Жирмун я вышел около двух часов дня; до Радуни было верст пятнадцать. Дорога была хорошая. Погода холодновата, но идти было приятно. Пройдя верст семь, я остановился немного отдохнуть против какого-то большего фольварка, выходившего обширным, старинным парком на большую дорогу. У угла стояла кузница, а около нее парная повозка, в которой сидело человек шесть пассажиров, молодых еврейчиков; подле стояла группа крестьян, оживленно о чем-то разговаривающих. Подойдя поближе, я сел в сторонку на придорожный камень и начал прислушиваться. Оказалось, что речь шла о рекрутском наборе, объявленном в Лиде для всех местных жителей в возрасте от двадцати до тридцати лет. Спасаясь от мобилизации, жидки бежали в Гродно, избрав для этого путь из Радуни на Гродно, свободный, как они говорили, от большевиков. Сведение это было очень ценно, и я решил, проверив еще раз эту данную в Радуни, направиться оттуда в Гродно.

Исправив что-то в повозке, жидки поехали дальше, а я подошел к крестьянам, чтобы разузнать кое-какие подробности. В свою очередь, пришлось сказать несколько слов о себе. Тут один старый крестьянин обратился ко мне с просьбой пойти к нему посмотреть его часы. Я отказался было, сказав, что спешу сегодня же попасть в Радунь.

– К тому же, – говорю, – и время уже позднее, не успею оправиться до темноты.

– Ничего, братику, у меня переночуешь, а для света у меня осталось еще немного керосина, – уговаривал он меня. – Хата моя здесь поблизости, не больше полуверсты.

Предложение было очень соблазнительное, так как путь за этот день был совершен уже немаленький, и я согласился.

Хата его, действительно, была неподалеку. Это был, по-видимому, зажиточный хозяин, вдовец. Жил он с дочерью, девушкой лет тридцати. Сын был солдатом в Кавказской армии, и после большевистского переворота о нем не было никаких сведений. Сам хозяин был в свое время в Америке, где провел около шести лет и заработал там деньги, положившие начало его благополучию.

Он отвел мне отдельную комнату, довольно прилично обставленную, и принес часы, которые надо было починить. Взглянув на них, я чуть не ахнул. В выдвижном ящичке от стола, в котором он мне принес эти часы, лежала куча различных частей механизма и металлической оболочки часов. Это были когда-то дешевые никелевые каминные часы со стеклянными стенками. Сначала я думал было уклониться от работы, сказав, что не хватает какой-либо существенной части механизма, но затем, приглядевшись повнимательнее, увидел, что дело не так уж безнадежно, и, попросив зажечь лампу, потому что уже начинало темнеть, принялся за работу. В это время мне приготовили поужинать, что являлось обычной предварительной платой за работу. Провозившись с часами часа четыре, я наконец кое-как справился с ними и лег спать на лавке, покрытой чистым сенником и подушкой. Спать было удобно, но довольно холодновато. Благодаря этому я проснулся с первыми петухами, и первым моим движением было прислушаться, идут ли часы. Часы шли. Значит, можно было надеяться, что они не выдадут меня до моего ухода, а как будет дальше, меня это уже мало интересовало: я не имел в виду обеспечивать себе постоянных заказчиков в этой местности.

Позавтракав вместе с хозяином и его дочерью затиркой из ржаной муки, но без сала, которым она обычно заправлялась раньше, пока не было такой скудости в пищевых продуктах, я отправился в Радунь.

За ночь выпала крупа, которая покрыла ровным слоем всю местность и придала ей вид совершенно зимнего пейзажа.

Был порядочный мороз и неприятный пронизывающий ветер. До Радуни было всего лишь десять верст, и я надеялся попасть туда часа через три хода.

Не успел я отойти двух верст, как меня стала нагонять порожняя телега-дроги, запряженная двумя донельзя истощенными лошадьми. Я говорю: стала нагонять, потому что она двигалась почти с такой же скоростью, как я: пробегут лошади несколько шагов и снова плетутся шагом.

В телеге впереди сидел средних лет крестьянин, видимо, поляк, без бороды, с одними усами, а на заднем конце – бедно одетая женщина и маленький мальчик. Они сидели, свернувшись комочком, и зябко кутались в дырявые лохмотья.

Нагнав меня, крестьянин спросил, куда я иду, и, узнав, что я иду в Радунь, предложил мне присесть в телегу, я не отказался, так как из Радуни мне предстояло сделать еще вторую половину перехода, и было полезно сберечь силы.

Ехали мы очень медленно, пожалуй, скорее можно было бы идти пешком, но зато плечи и руки были свободны и свежи для дальнейшего пути.

В Радунь приехали около одиннадцати часов утра. День был не базарный, погода очень плохая, поэтому на базарной площади, через которую проезжали, было довольно пусто. Я все-таки принял свои обычные меры предосторожности при проходе населенных мест, и, когда мы въехали в местечко, я, сойдя с телеги, пошел в сторонке от нее, для того чтобы меньше обращать на себя внимания.

Доехав до угла базарной площади, возница остановился около трактира, я тоже вошел туда, чтобы выпить чего-нибудь горячего, так как, сидя в телеге без движения, сильно продрог. В комнате было несколько крестьян и евреев, о чем-то оживленно разговаривавших. Я с трудом мог разобрать, о чем идет речь, так как они быстро говорили на местном жаргоне: смеси польского с еврейским. В общем уловил смысл, что поблизости появились польские легионеры. Я решил расспросить осторожно о положении дел и тем временем попросил себе стакан чая и хлеба. Жид сказал, что чай еще не готов, а есть кофе, и принес мне стакан какой-то бурды самого неопределенного цвета, а тем более вкуса, конечно, без всяких признаков сахара, и довольно умеренный ломтик хлеба, за что взял три рубля.

Расспрашивая крестьян о том, что слышно в округе и нет ли где опасности для меня, бедного старика, попасть в сумятицу боевых действий, я узнал, что на шоссе, которое ведет из Радуни в Гродно, советских войск совершенно нет, даже ни одного человека, никаких боев там ожидать нельзя и, вследствие этого, я могу беспрепятственно дойти до Гродно.

В то время, как я занимался этими расспросами, вдруг дверь трактира быстро отворяется, и в комнату шумно входят два милиционера в чуйках[89], с винтовками, закинутыми на погонном ремне через правое плечо дулом вниз по манере, принятой революционным воинством.

Войдя в комнату, новопришедшие направились в мою сторону. Я обомлел, думая, что сейчас начнется столь любимая милиционерами поверка документов. Тревога моя еще более усилилась, когда один из милиционеров, глядя на меня, спросил: «Товарищ, не ваши ли это лошади?» Я собрался было уже отвечать, как заметил, что он смотрит как-то поверх моей головы. Обернувшись назад, я увидел моего возницу, к которому и был обращен этот вопрос. Он ответил, что лошади его, но что они устали и ни к какой работе негодны. Препираясь на эту тему, они втроем вышли из комнаты, а я, воспользовавшись смятением, вызванным их приходом, и не желая более искушать свою судьбу, взвалил мешок на спину и незаметно вышел из трактира. Быстро миновав группу, торговавшуюся о чем-то у телеги, я пошел по указанному мне ранее направлению и скоро вышел из местечка на прекрасное шоссе, построенное немцами во время войны.

Пройдя версты две, дошел до поворота на Дубичи, через которые шла дорога на станцию Марцинканце, идти куда советовал мне жирмунский ксендз. Раздумывая о том, куда мне идти, я остановился наконец на решении идти прямо на Гродно, коль скоро здесь никого нет, – от добра добра не ищут. Дорога была прекрасная. Гладко укатанное шоссе было покрыто ровным слоем гравия и напоминало дорожку парка.

Пройдя верст пять-шесть, я начал подумывать о ночлеге. Наметил я себе деревню Заболотье, в двадцати верстах от Радуни, но затем почувствовал, что вряд ли дойду до нее, и решил остановиться раньше. По дороге попадались деревни, около которых я и делал краткие отдыхи. Подходящего места для ночлега не находилось. Наконец в одной деревне мне указали, что хороший ночлег я могу найти в шляхетской деревне Пшаленские, верстах в четырех не доходя до деревни Заболотье.

Деревня Пшаленские, названная, как оказывается, по фамилии шляхтичей Пшаленских, населявших ее, состояла всего из пяти-шести дворов и была расположена в четверти версты от шоссе. Подошел я к ней около пяти часов вечера, когда начало уже темнеть. В двух первых хатах получил отказ в ночлеге, и, наконец, в третьей, очень маленькой и неприглядной по внешнему виду, получил разрешение переночевать, хотя меня и предупредили, что у них семья в девять душ и в хате очень тесно. Разбирать мне было некогда, и я остановился у них.

Дома был старик лет семидесяти, его жена, старуха приблизительно таких же лет, молодая крестьянка лет тридцати, как оказалось, невестка, и четверо человек детворы. Двух сыновей, одного женатого, мужа молодой бабы, и другого, холостого, не было дома, они были на базаре в местечке Василишки[90], и их ожидали к вечеру.

Увидев, что старик набивает себе трубку каким-то сушеным мусором, я предложил ему махорки, которой у меня оставалось еще несколько щепоток. Надо было видеть его удовольствие, когда он затянулся этим табаком. «Это добрый московский табак», – сказал он с сияющими глазами. Когда же я предложил ему взять себе все, что у меня оставалось, то после некоторого колебания и отказов для проформы, он с восхищением принял мой дар и не знал, чем выразить мне свою благодарность. Вскоре приехали отсутствовавшие члены семьи, затопили печь и начали варить картофель и кипятить воду для моего чая. Тут я впервые узнал, что такое «курная» изба. Весь дым из печи повалил в комнату и стал густым слоем, аршина на полтора над землей. Сидеть было невозможно, так как дым до слез ел глаза, и надо было полулежать на лавке, чтобы быть ниже этого слоя дыма.

Вернувшиеся мужики принесли интересные новости. Немного не доходя деревни, они были остановлены двумя польскими уланами, которые осмотрели их телегу и отпустили. Это первое сведение, которое я получил из первых рук. До сих пор мне приходилось довольствоваться только слухами, иногда самыми нелепыми, как, например, ожидание польских легионеров в Ивенце в то время, когда не была взята еще Лида. Теперь уже не было сомнения в том, что я приближаюсь к границам территории, подвластной большевикам.

Хозяева были очень любезны. Не проявляли никакой религиозной и национальной неприязни. Вообще, среди польского и католического крестьянства я ни разу не заметил враждебного чувства ко мне, русскому и православному. Я всячески старался отблагодарить их, чем мог, за их угощение картофелем и молоком, так как они наотрез отказались взять деньги. Починить часы у них не мог по той простой причине, что у этих «счастливых» людей часов не было. Я угостил их чаем, сахаром и папиросами, которых у меня оставалось еще несколько десятков.

На следующее утро я встал в обычное время. Гостеприимные хозяева простерли свою любезность до того, что приготовили мне яйца всмятку, роскошь, которую мне давно уже не приходилось себе позволять, не позволили мне трогать моего запаса хлеба и угостили, кроме того, картофелем.

Около семи часов утра я снова уже шагал по немецкому шоссе на юг. Пройдя версты четыре я заметил, что у меня хлябает подошва на одном сапоге, да и другая выглядит тоже подозрительно. Обстоятельство это сильно обеспокоило меня, так как в ногах было мое спасение. Поэтому я решил в деревне Заболотье, к которой я подходил, разыскать сапожника и привести в исправное состояние мою обувь.

Судьба благоприятствовала мне и в этом: в ближайшем к шоссе доме, куда я пошел справиться об этом, жила семья сапожника, переехавшего из Вильны в деревню более года тому назад вследствие тяжелых условий городской жизни. Хозяина не было дома, но за ним тотчас же побежала одна из многочисленных девочек семьи, и через несколько минут явился небольшого роста плотный человечек лет за шестьдесят с добродушным, типично польским лицом, в усах, без бороды.

Он оказался большим остряком, доморощенным философом, любившим, как он говорил, размышлять о «филозофических вопросах». Ко мне он отнесся добродушно-снисходительно, слегка щеголяя своею начитанностью.

Занимая меня разговорами, он проворно справлялся с моими сапогами и, когда окончил работу, предложил мне позавтракать с ним чем Бог послал. Хотел даже сбавить одну марку с условленной платы в три марки за починку.

От него я узнал, что в деревню за речкой, через которую мне надо было перейти, накануне вечером прибыло несколько польских улан и они задержали две еврейских подводы, ехавшие из Гродно в Вильны. Я осведомился, был ли с уланами офицер или одни солдаты. Оказалось, что офицера не было. Тогда я решил лучше на глаза им не показываться, а проскользнуть как-нибудь незаметно. Для этого я, перейдя мост через речку, разделяющую деревню на две части, тотчас же зашел в первую избу, чтобы спросить, где солдаты. В хате сидело два молодых еврея, владельцы задержанных повозок, и крестьянин, хозяин хаты. Узнав от хозяина, что солдаты помещаются через две хаты от него, я откровенно объяснил ему, что очень тороплюсь дойти сегодня же до местечка Новый Двор[91], опасаюсь, как бы не задержали меня уланы напрасными расспросами, и прошу его указать мне путь в обход их. Он согласился с большой готовностью и тотчас же задворками вывел меня в поле за деревню и затем указал мне дорогу в лес, дойдя до которого я должен был повернуть влево, чтобы выйти затем снова на шоссе. Крюк был верст около двух, но зато было надежнее. Дорога указана была очень точно, и я через час времени снова был на шоссе.

К местечку Новый Двор, находившемуся в расстоянии двадцати пяти верст от места моего ночлега, я, вследствие остановки для починки сапог и потери времени при обходе польских улан, подошел уже тогда, когда стало смеркаться.

Местечко было небольшое, и я без труда нашел домик ксендза, приютившийся около старинного костела{139}. Войдя в сени, просил служанку вызвать ксендза. Ко мне вышел молодой ксендз с выразительным, энергичным лицом: черные глаза под густыми бровями твердо смотрели на собеседника. Лицо ксендза внушало доверие, и я, не прибегая к своей обычной рекомендации себя, прямо заявил ему, кто и зачем к нему зашел. В первый момент на его лице изобразилось некоторое недоверие, но затем он, как будто что-то сообразив, живо обернулся ко мне и сказал:

– Вот, кстати, здесь есть и офицер польских войск с отрядом улан. Он у меня в соседней комнате, – и тотчас же, заглянув в полуоткрытую дверь, вызвал оттуда молодого человека в черной кожаной куртке, обвешанного всякого рода оружием, в маленькой, польского образца, фуражке с белым одноглавым орлом на околыше.

Я предъявил офицеру бывшие при мне документы, он в свою очередь представился корнетом лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка В. и держал себя по отношению ко мне изысканно дисциплинарно.

Удостоверившись в моей личности, ксендз тотчас переменил ко мне отношение, пригласил в комнату, которая была, очевидно, одновременно его кабинетом, спальней и столовой, и не знал, где меня посадить и чем угостить. Кроме хлеба, масла и творожного сыра, на столе появилась даже давно не виданная мною яичница-глазунья с черным хлебом и бутылка красного вина.

Когда из разговора собеседники мои убедились, что я знаю многих из офицеров того полка, в котором служил корнет В., мой двоюродный брат, Лавриновский{140}, был его однополчанином, то любезность их еще удвоилась. Растроганный перенесенными мною лишениями, корнет предложил мне ехать в имение к его родителям, в Сувалкскую губернию, чтобы там отдохнуть и собраться с силами.

Я поблагодарил молодого человека за его сердечное предложение, но сказал ему, что теперь нам не время отдыхать и я спешу скорее пробраться на один из противобольшевистских фронтов. Желая быть хоть чем-нибудь полезным мне, он категорически заявил, что не может допустить русского генерала идти пешком в Гродно, в то время как всякие жиды едут на фурманках[92].

– Сегодня, – сказал он, – остановились на ночлег в Новом Дворе две фурманки: на одной едут человек шесть жидков, бежавших из Лиды от большевиков, на другой – бывший русский офицер-поляк, женившийся после окончания войны на беженке-польке внутри России и теперь возвращающийся в Польшу. На одну из этих подвод я вас устрою, заставлю жида-извозчика принять вас бесплатным пассажиром.

Перспектива проехать вместо того, чтобы пройти, пятьдесят девять верст, оставшиеся до Гродно, а главное, совершить этот переход в одни, а не в двое суток, конечно, сильно соблазняли меня, и, решив дать, сколько могу, извозчику за лишнего пассажира, я не особенно долго отвязывался от предложения. Корнет ушел и через несколько времени вернулся в сопровождении человека лет тридцати в серой, солдатского сукна, бекеше и молодой женщины лет двадцати. Это были тот офицер с женой, про которого только что говорили. Судя и по внешнему виду, и по разговору, это был полуинтеллигент из офицеров, произведенных во время войны. Впоследствии моя догадка оправдалась, так как во время пути в Гродно выяснилось, что он по образованию техник низшего училища[93]. Жена его была дочерью мелкого кассира, бежавшего из Польши во время наступления немцев и умершего в Москве. Оба они в последнее время зарабатывали себе пропитание службой у большевиков, сначала в Москве, затем в Тамбове. Накопили немного денег и, выхлопотав себе, как польским подданным, разрешение на выезд на родину, тронулись в путь.

Они просидели у ксендза с четверть часа и ушли к себе на ночлег на постоялый двор, чтобы пораньше лечь спать, так как было условлено выехать на следующее утро в четыре часа, с целью поспать в Гродно к вечеру.

После ухода их мы просидели вдвоем с ксендзом еще около часа, так как корнет тоже скоро покинул нас, уйдя к своему разъезду.

Ксендз оказался интересным собеседником, следившим за современными вопросами, славянофилом, по крайней мере по его словам. Мне было очень приятно поговорить с интеллигентным человеком, но нужно было подготовиться к завтрашнему путешествию и раннему подъему.

Ксендз отвел мне для ночлега соседнюю с его спальней комнату, служившую, должно быть, чем-то вроде приемной, довольно большую, в два окна, с большим столом у одной стены и широкой клеенчатой оттоманкой у другой. На оттоманке лежали подушка, простыни, одеяло и громадный овчинный тулуп, так как в нетопленной комнате было не более семи-восьми градусов тепла.

Я лег, не раздеваясь, накрылся одеялом и тулупом и быстро уснул, убаюканный мыслью, что я наконец вырвался из пределов Совдепии. Проснулся я от звука отворяемой двери. Ксендз с зажженной свечой в руках пришел будить меня: было половина четвертого.

Ох, как не хотелось вылезать из-под теплого одеяла и отрывать голову от мягкой пуховой подушки! Но тотчас же мысль о том, что к вечеру я буду уже там, попасть куда еще несколько дней тому назад представлялось мне несбыточной мечтой, подбодрила меня, и я, наскоро умывшись и выпив стакан чая, через несколько минут был готов в путь.

На дворе стояло две парных повозки, так называемых балагул[94]. В одной сидело уже шесть евреев, кроме кучера; среди них была одна женщина. Около другой стояли вчерашние знакомцы: офицер с его женой. Ночь была тихая, звездная, но без луны; мороз был очень крепкий, пришлось опустить тыльник папахи, так как сильно щипало уши.

Сердечно распрощался с ксендзом и сел на подводу вместе с офицером и его женой. Когда мы тронулись, восток только что начинал светлеть. Местечко еще спало. Путь наш уклонился немного в сторону от шоссе, так как извозчики-евреи, уже не первый раз перевозившие беженцев и беглецов из Лиды в Гродно, хотели объехать кружным путем какую-то немецкую заставу на шоссе, которая брала большие поборы с проезжающих.

Сидеть неподвижно в повозке было очень холодно, и, так как большую часть пути приходилось ехать шагом, ибо дорога все время шла густым сосновым лесом и лесные великаны протянули свои узловатые корни на полотно дороги, образуя на ней на каждом шагу большие неровности, сильно встряхивавшие повозку, то я соскочил с повозки и пошел вперед.

Леса, по которым мы ехали, принадлежали к гродненской пуще, сохранившейся довольно хорошо. Больших порубок не было заметно, но только кора на всех деревьях у дороги и насколько глаз проникал в глубину леса, была соскоблена, должно быть, специальным резаком, с одной стороны дерева фигурой, похожей на обычное изображение сердца, причем у нижнего, острого конца, было сделано углубление; в которое, очевидно, вставлялся сосуд для сбора вытекающей из раны смолы. Насколько подобный способ сбора смолы вредил деревьям – не знаю.

Проехав верст двадцать, мы остановились на привал в какой-то полуразоренной деревушке. Извозчики задали лошадям корму, а мы, то есть все пассажиры с обеих балагур, зашли в избенку, стоявшую у самой дороги. Дома была только одна баба, и на просьбу нашу продать молока и вскипятить кипятка для чая, ответила, что молока у нее нет совсем, а для кипятка нет подходящей посуды. С трудом удалось нам убедить ее пойти поискать молока у соседей и взять у них какой-нибудь чайник или котелок, обещав хорошо заплатить ей за это.

Помню, как возмущался ее инертностью один из евреев.

– Был бы я на ее месте, так сейчас открыл бы здесь корчму. Ведь каждый день проезжает столько народу: голодные и все с деньгами. Ведь тут такой хороший гешефт можно сделать, такие деньги заработать. Ах, какой глупый, какой глупый народ! Просто противно думать о них, – говорил он, оживленно жестикулируя и подергиваясь.

Все евреи, ехавшие с нами, откуда-то узнали, что я генерал, и с любопытством поглядывали на меня. Пожилая еврейка, которая ехала со своим сыном, бежавшим от призыва из Лиды, сказала жене польского офицера, что они уже видели меня сутки тому назад на шоссе, недалеко от Радуни, когда обогнали меня в пути, и она тогда же заметила сыну, что это не простой прохожий, а, наверное, офицер. Это подтвердило мои опасения относительно наблюдательности евреев, и действительно удивительно, по каким признакам эта еврейка могла так безошибочно определить меня, видя меня мельком и несмотря на то, что запушенная борода моя была нечесана несколько дней, волосы на голове всклокочены, вместо пенсне были самые простые никелевые очки, руки заскорузлые от слесарной работы, немыты тоже несколько дней, костюм был самый, что называется, «товарищеский».

Передохнув час с лишком, двинулись дальше и к полудню подъехали к немецкой заставе, не доходя пяти верст до местечка Езиорно, откуда было еще тридцать верст до Гродно.

Впервые пришлось увидеть немецких революционных солдат. Не было и следа былой немецкой выправки, это были такие же расхлябанные, разнузданные воины, как и наши во времена Керенского. Народ был все молодой; старшие возрасты, очевидно, были уже распущены.

Когда подъехали наши повозки, то из хаты выскочило человек семь-восемь солдат, окружили нас и потребовали по пяти рублей с человека за пропуск. Документов никаких не проверяли и даже не спрашивали. Откупившись от них, поехали дальше, но, не доезжая до Езиорно, вышли из повозок и пошли в местечко прямиком через поле, чтобы войти в него незаметно, повозки же поехали порожняком с нашими вещами, закопанными в солому. Предосторожность эта была принята для того, чтобы избежать вторичного побора, да к тому же еще двойного: при въезде и при выезде из местечка.

Проходя по улицам местечка, довольно большого, с приличными домами, среди которых было немало двухэтажных, я, поравнявшись с чайной, соблазнился выставленными в окне булками из белой муки и зашел в чайную. Маленькие, полуторокопеечные по прежнему времени, булочки стоили по марке (рублю) штука. Я купил две и с каким же удовольствием съел это давно не виданное лакомство.

Порожние подводы поджидали нас в полуверсте от выхода из местечка, и мы поехали дальше. Здесь уже было хорошее широкое шоссе с верстовыми столбами. Поехали уже не шагом, а мелкой трусцой. Приближалась цель моего путешествия, но как же тянулось время! Версты казались мне необыкновенно длинными. Балагула как будто совсем не двигалась.

Начало быстро темнеть. Наконец, уже при полной темноте, вдали замелькали редкие огни большого города. Потянулись бесконечные предместья. Но вот шоссе кончилось, и балагула загрохотала по мостовой из крупного булыжника.

Странное ощущение испытываешь всегда, когда ночью въезжаешь в какой-нибудь незнакомый город, в особенности при скудном освещении. Улицы кажутся какими-то бесконечными, таинственными. За освещенными окнами чудится чужая жизнь. Чувствуешь себя как бы пришельцем из другого мира.

Извозчики искусно провезли нас какими-то закоулками так, что мы благополучно миновали пропускные посты, выставленные на окраинах города, и доставили нас на жидовский постоялый двор, где сами всегда останавливались.

Грязные жидовские каморки были битком набиты, но разборчивым быть не приходилось. Дождались мы, то есть я говорю про себя и офицера с женой, так как еврейчики с другой балагулы разбрелись по своим знакомым в Гродно, пока посетители постоялого двора не разошлись по своим домам, и устроились на ночлег там же, в столовой, на широких ларях, стоявших вдоль стен.

Жестко было спать. Скоро атаковало и ночное воинство, но весь день, проведенный на воздухе, и переход в шестьдесят верст, сделанный частью пешком, частью на тряской подводе, дал себя знать, и я заснул очень быстро.

Глава XII. В Гродно

На следующий день я проснулся рано утром от грохота пушек. Сначала я не мог сообразить, что это за звуки, и предполагал, что они городского или железнодорожного происхождения, но затем, прислушавшись внимательно, совершенно ясно различил хорошо знакомую пушечную пальбу и даже мог с уверенностью сказать, что стреляют из крупных калибров.

Что за история, думаю я. Уж не поляки ли наступают на Гродно, потому что в это время только и было разговора о том, что немцы не хотят уходить из Гродно и будто бы поляки сосредоточили большие силы, чтобы вытеснить их оттуда. Но вижу, что весь дом спокойно спит. Это не в характере евреев, которые поднимают гвалт и суматоху по каждому пустяку. Примерно через полчаса стрельба прекратилась. Как я узнал впоследствии, немцы стреляли из наших крепостных орудий для того, чтобы выпустить те снаряды, которые или не стоило, или невозможно было вывезти в Германию.

Наконец начали просыпаться и хозяева, и постояльцы. Напился чаю и отправился в немецкую комендатуру для получения разрешения на выезд из пределов оккупированной зоны, а затем имел в виду пойти к польскому комиссару для получения пропуска в Польшу.

Я решил ехать в Варшаву, так как надеялся в польской Главной квартире или вообще в Центральном военном управлении найти кого-либо из прежних русских офицеров в высших чинах, знавших меня и могущих оказать мне содействие для дальнейшего пути на один из противобольшевистских фронтов.

В немецкой комендатуре явился к исправляющему должность коменданта, молодому лейтенанту (Фиккель), очевидно «выбранному» на эту должность после революции. Вообще, в Гродно пожилых германских офицеров совершенно не было видно. На улицах попадалась только одна молодежь, редкие из них были в погонах, большинство же щеголяло без погон. Солдаты были поголовно без погон. Хотя и неприятно было мне, военному человеку, смотреть на это безобразие, которое не миновало и такой образцовой в былое время по внешнему виду германской армии, но в этом была и своя доля утехи. «На людях и смерть красна». Не мы одни, значит, переживаем позор.

Рядом с кабинетом коменданта в приемной за особым столом сидел депутат из совета солдатских депутатов, который как бы контролировал его действия и распоряжения. Безусый молодой парень, видно из городских полуинтеллигентов, но не еврей.

Узнав из моих документов, что я генерал, немцы отнеслись ко мне очень любезно. Комендант пригласил меня к себе в кабинет, расспрашивал о моих злоключениях. Осведомился по телефону, когда пойдет поезд от Гродно до демаркационной линии, у станции Соколка[95], для передачи нас на польский поезд, который должен был довезти до Белостока[96], и затем просил меня зайти в разведывательное отделение, к капитану Вальтеру, которому интересно будет меня видеть.

На предъявленном мною паспорте было сделано две подписи и приложено две печати: первая подпись коменданта и гербовая печать, вторая подпись депутата и штемпель: «солдатенрат»[97].

Уйдя от большевиков, я вовсе не имел намерения снабжать агентурными сведениями против них немцев, а поэтому отвечал на вопросы капитана Вальтера, кругло лицего, типичного немецкого офицера, из бюргеров, сдержанно и в общих выражениях.

У него я пробыл не более получаса времени и с немецкими разрешениями отправился к польскому комиссару. Это был еще совсем молодой человек. Когда я ему предъявил свои документы и кратко объяснил, как попал в Гродно, изложив все это по-русски, он отнесся ко мне очень любезно, не взял даже с меня десяти марок, которые брал с других лиц за выдачу «пропусток», и сообщил мне, будто бы в Варшаве формируется русская армия против большевиков; это мне не показалось невероятным и было для меня приятным известием, так как в таком случае я уже непременно встретил бы кого-нибудь из знакомых в Варшаве.

Но оказалось впоследствии, что сведения его были далеко не точны: он слышал звон, да не знал, где он.

Таким образом, все было готово. Поезд на Белосток отходил на следующий день утром. Переночевали мы опять там же. За ночлег в жидовской конуре и за кипяток, которым мы только и пользовались, жид содрал неимоверные деньги. Вообще, как только я попал в культурную обстановку, так деньги полились у меня неудержимо, несмотря на то, что я был крайне расчетлив, ибо мои финансы были очень плохи. В Гродно в ходу были польские марки, установленные немцами во время оккупации, но принимались всюду и русские царские деньги по курсу рубль замарку.

На следующее утро были мы на вокзале спозаранку, чтобы не прозевать поезда, ходившего всего лишь два раза в неделю. Поезд был составлен из одних крытых вагонов без всяких приспособлений. Хорошо еще, что путь-то был всего на две станции, а не то можно было бы замерзнуть, потому что был сильный ветер при морозе градуса четыре. Шла крупа. Пассажиров было немного. В том вагоне, в который я попал, было всего лишь человек десять, большей частью беженцев, возвращавшихся из России в Польшу, но было два человека, недавно только приехавших из Варшавы по своим имущественным делам в Гродно и возвращавшихся назад. Один из них был бывший офицер, поступивший теперь в польскую армию. Он мне между прочим сказал, что в Варшаве находится генерал Глобачев{141}, к которому направляются все русские офицеры, попадающие в Варшаву. Генерал Глобачев был мой товарищ по академии, и сведение о том, что в Варшаве я найду не только знакомого, но близкого друга, было мне очень приятно.

Часа через два пути мы приехали в Соколку, где должны были пересесть в польский поезд для дальнейшего следования в Белосток, где была проверка документов и где садились уже в варшавские поезда.

Когда я хотел уже влезать в крытый вагон поданного состава, ко мне подошел какой-то молодой польский офицер и спросил, не я ли русский генерал. Я ответил утвердительно.

– Тогда пожалуйте в войсковой вагон, – и приказал шедшему позади него солдату взять мои вещи.

Войсковой вагон был вагон 3-го класса{142} заграничного образца, хотя с выбитыми стеклами, но все-таки более удобный, чем крытый вагон.

В одно купе вместе со мной вошел, кроме сопровождавшего меня офицера, еще другой, такой же молодой человек, и оба представились офицерами польской жандармерии.

Во время пути до Белостока они расспрашивали меня о том, что творится в Совдепии, я же со своей стороны, благодаря им, познакомился с общим положением дел в Польше, о чем до того времени не имел никакого представления, вследствие того, что при «свободе» печати в Совдепии извне в нее попадает лишь только то, что угодно советскому правительству. Узнал также адрес того учреждения по приему русских офицеров, которым ведал мой приятель.

В Белосток приехали мы часов около четырех дня. Надо было ожидать вечернего поезда. Опять была проверка документов, но для меня она не сопровождалась никакими неприятностями; напротив, все были чрезвычайно предупредительны и вежливы. Предупредительность польской жандармерии дошла до того, что офицер позаботился отвести мне место в одном из более приличных вагонов 3-го класса; других классных вагонов не было.

На следующее утро, к восьми часам, я был уже в Варшаве.

Мытарства мои окончились. Выехав из нашего уездного города утром 7 марта, утром 23 марта я был в Варшаве. Таким образом, весь путь свой я совершил в шестнадцать дней, из которых одиннадцать дней шел пешком. По приезде в Варшаву у меня было в кармане еще более двухсот рублей, то есть половина той скромной суммы, которая оказалась в моем распоряжении в начале бегства. Тот путь, который другим, как я слышал, обходился в тысячи рублей, стоил мне немного более двухсот рублей, благодаря случайному моему знакомству со слесарным ремеслом.

На моем пути я встречал почти всюду отрицательное отношение к большевикам. Объясняю это тем, что хозяйничанье большевиков в соседних губерниях, а равно и в городах Минской и Виленской губерний, уже успело ознакомить местных крестьян с шипами большевистской власти, а не с одними цветами ее, которые так хороши издали и так легко увлекают массы.

Поэтому-то и Украина переживает вторую большевистскую революцию, так как едва успела она во время первой революции вдохнуть аромат цветов советской власти, как немцы железной рукой вернули ее к старому режиму. Естественно, как только немцы сняли свою десницу, народная масса бросилась искать утраченное было счастье.

Не то было бы на Украине, если бы ей дали время испытать все прелести советской власти в виде ограничения личной свободы во всех отношениях, реквизиции продовольственных запасов, скота и лошадей, рекрутских наборов, чрезвычайных налогов и прочего, что уже в течение многих месяцев испытывают крестьяне Советской России.

Я уверен в том, что, пережив все это, Украина навсегда вылечилась бы от большевизма и в ней создалась бы такая же благоприятная почва для реакции, каковая существует теперь в Советской России.

Мне могут возразить, что пример происходящего в России должен был бы остановить Украину. На это отвечу: нет, чужие примеры никого, никогда и ничему не учили. Сколько мы видим несчастливых браков, однако это никого не останавливает перед женитьбой. Каждый думает: «Мало ли что ему не удалось, он сам виноват, не сумел устроить свое счастье. У меня будет иначе». И сплошь да рядом попадает в еще худшую беду.

То же самое и с большевизмом. Что может быть привлекательнее программы большевиков: уничтожение гнета капитала, полное материальное равенство и т. п. Каждый, конечно, искренно может приветствовать осуществление этого. Когда же говорят, что осуществление большевистских идеалов ввергло Россию в бездну страдания, то не испытавшие этих ужасов говорят: «Ну да это потому, что неумело проводят социальные реформы. Вот у нас все это будет совершенно иначе».

Быть может, действительно, у других народов большевизм не выльется в такие уродливые формы, как у нас. Дай Бог. Но если и им суждено пройти через те же испытания, как и России, а мое мнение таково, что волна большевизма прокатится повсюду, то, надо полагать, человечество надолго будет вылечено от увлечения этой социальной утопией.

В изгнании

Глава I. [В Варшаве]

В Варшаву я приехал около восьми часов утра 23 марта. Был серенький денек ранней весны, не морозный, но сырой и пронизывающий.

По выходе из поезда станционные жандармы пригласили нас всех в находящиеся близ вокзала бараки, бывшие раньше, видимо, госпиталями военного времени, и там шла проверка выданных нам «пропусток» и замена их разрешением на временное пребывание в Варшаве в течение трех дней. Пребывание на более продолжительный срок можно было получить только по особому ходатайству из центральных управлений.

Того любезного и предупредительного отношения, которое я видел до сей поры со стороны агентов польского правительства, здесь и следа не было, скажу даже больше: явно проглядывали во всем некоторое недоброжелательство и нарочито подчеркиваемая небрежность. Генеральство мое не помогало, а, скорее, вредило мне. Правда, не так резко, как в Совдепии, но все-таки давало себя чувствовать.

Получив наконец нужный документ, я двинулся в город. Куда мне было идти?

День был воскресный, не присутственный[98]. Надежды на то, что в Канцелярии генерала Глобачева я найду кого-нибудь, было мало. Неоднократно мне приходилось наблюдать, что после войны, в течение которой все военные не ведали праздников, реакция выразилась между прочим в ревностном соблюдении дней отдыха. На всякий случай, для успокоения совести, толкнулся туда, но, конечно, безуспешно, частный же адрес генерала мне не был известен.

Были у меня два знакомых постоянных жителей Варшавы, служивших во время войны в штабе Минского округа; один подполковник Васенко, старинный сослуживец мой, когда я, по окончании академии, молодым капитаном начал свою службу Генерального штаба в Варшавском военном округе. Другой, некто Рахманов, богатый домовладелец города Варшавы, призванный во время войны на службу военным чиновником.

Адреса Васенко я вовсе не знал, относительно же Рахманова смутно представлялось мне, должно быть, по его рассказам, что он живет где-то на Институтской улице. Адресный стол, существующий в Варшаве, был закрыт по случаю воскресного дня. Решил пойти искать Рахманова на Институтской улице, благо она, как мне помнилось, была не очень длинна.

Костюм мой был все тот же, в котором я бежал из Совдепии[99]. Если он не резал глаза тем редким прохожим, которых мне приходилось встречать на моем пути, то, я думаю, он производил другое впечатление на таких парадных улицах, как Краковское предместье, Новый Свет и Уяздовская аллея{143}, лежащих на пути моего следования к Институтской улице. Заметно было, как встречные окидывали удивленным взором мою фигуру, а некоторые, минуя меня, даже оборачивались. Конечно, я мог бы пройти по боковым улицам, не столь модным, но меня очень мало тревожил такой, в сущности, пустяк, как мнение посторонних о моей наружности.

То обстоятельство, что я внешним видом своим так резко выделялся из уличной толпы и что я шел по модным улицам, послужило мне на пользу.

Дело в том, что, когда я подходил уже к Уяздовскому парку и через несколько шагов должен был уже свернуть на Институтскую улицу, вдруг вижу перед собой польского офицера средних лет, который удивленно и даже с некоторым испугом спрашивает меня:

– Ваше Превосходительство, неужто это вы? – И затем в дополнение этого вопроса, на который, казалось бы, мог бы быть только утвердительный ответ, добавил: – Ведь вы генерал Минут.

Я тотчас же узнал подполковника Марского, бывшего во время войны штаб-офицером для поручений при главном начальнике Минского военного округа, генерале от кавалерии бароне Рауш фон Траубенберге. Марский был уроженцем Радомской губернии и поэтому тотчас же по возвращении в Польшу был беспрепятственно и тем же чином принят в польскую армию. Оказалось, что Марский жил в доме Рахманова, но дом этот находился не на Институтской, а на Пенькной улице, положим, не особенно далеко от первой, но все-таки без этой счастливой встречи я потерял бы немало времени в поисках дома по фамилии домовладельца, да к тому же не на той улице, где он в действительности находился.

Через несколько минут я был в квартире Марского радушно встречен его семьей, а затем у Рахманова, который и слышать не хотел, чтобы я остановился где-либо в другом месте, кроме его дома.

Роскошная и обширная квартира Рахманова, конечно, могла без всякого стеснения для семьи владельца, состоящей из него самого и его жены, приютить даже не одного человека, поэтому я не заставил себя долго уговаривать.

В первый раз после оставления мной моего дома я мог наконец принять перед сном ванну и лечь спать раздетым. Не стыжусь признаться, что ночлеги мои в крестьянских избах и в еврейском постоялом дворе, редкая перемена белья, ночной туалет, заключавшийся лишь в том, что я снимал меховую куртку и папаху, имели последствием, что я принес с собою, кроме пыли и грязи, и непрошенных жильцов, от которых и избавило меня только прибытие в культурную обстановку.

В мягкой постели, в теплой комнате в глубине просторной квартиры, куда вовсе не долетал уличный шум, проспал я добрых десять часов, и когда, наконец, проснулся, то долго не мог прийти в себя и думал, что еще грежу: настолько резка была разница между окружающим и тем, к чему я успел привыкнуть за время моего странствования. Но прохлаждаться было некогда, ведь мне было дано разрешение на пребывание в Варшаве всего только на три дня.

Отправился я первым долгом в канцелярию генерала Глобачева, чтобы узнать у него, каким способом и когда могу отправиться к генералу Деникину.

Глобачев очень удивился и вместе с тем искренно обрадовался моему прибытию, готов был всячески и во всем быть мне полезным, но с места же огорчил меня известием, что обычный путь на юг России, по которому происходило сообщение с генералом Деникиным, лежал через Венгрию, и большевистский переворот, устроенный там Бела Куном{144} при содействии графа Каройи{145}, прервал эту коммуникационную линию на самое неопределенное время{146}. Надо было ждать. Но куда деться? Тут почти одновременно у нескольких лиц: Глобачева, Рахманова и военного врача, состоявшего при миссии Глобачева и бывшего раньше у меня в подчинении, когда я был главным начальником снабжений армий Западного фронта, явилась мысль поместить меня, до разъяснения политической обстановки, в санаторий Красного Креста, открытый в Отвоцке[100], близ Варшавы. Он действовал под флагом швейцарского Красного Креста, ибо русского представительства в Варшаве не было, но существовал на средства, оставленные еще нашим Красным Крестом.

Быстро была составлена санитарная комиссия, и я через два дня был принят в санаторий. Это произошло очень вовремя, так как, промедли я еще один день, Рахманову грозили бы серьезные неприятности за приют, данный им русскому, не получившему права на постоянное жительство в Варшаве.

Весть о моем прибытии быстро разнеслась по русской колонии, а из нее проникла и в польские круги, последствием чего и был строгий запрос Рахманову обо мне, слава Богу, тогда, когда я был уже в Отвоцке.

Насколько быстро мой приезд в Варшаву стал общим достоянием, можно судить по тому, что на следующий же день после посещения мной канцелярии Глобачева, рано утром, только что я проснулся, горничная Рахманова говорит, что меня желает видеть мой брат. «Что за история? – недоумеваю я. – Какой брат? У меня только и есть единственный, да и тот остался в Главном инженерном управлении, переехавшим в Москву, вернее в Троицко-Сергиевскую Лавру. Конечно, не он{147}. Так кто же?» Оказалось, что это был мой двоюродный брат, Николай Николаевич Лавриновский, бывший во время войны сначала Таврическим, затем Черниговским и, наконец, Рижским губернатором. Я так же далек был от мысли встретить его в Варшаве, как и своего родного брата. Как узнал из его рассказа, ему пришлось бежать из Пскова, их родного города, бросить больных стариков, отца и мать, жену с малолетней дочерью{148}, так как до него серьезно добирались и за его отца – гофмейстера и его – камергера, ему не миновать было бы короткой расправы за все эти преступления против советской власти. Бежал он из Пскова нормальным путем по железной дороге с подложными документами польского уроженца.

В тот же день меня посетил один из моих бывших подчиненных по штабу Минского военного округа прапорщик Яковский, поляк, уроженец города Варшавы. Он в очень теплых выражениях приветствовал меня и признался, как страшно боялся меня, когда служил под моим начальством, как у него дрожали руки, когда через тонкие перегородки штабного помещения до него доносился мой голос, распекавший кого-либо из чинов штаба.

Каюсь, что это случалось, но дело в том, что для формирования штаба Минского военного округа, каковой в мирное время вовсе не существовал, штаб Варшавского военного округа выделил всего лишь пять человек и, естественно, не из блестящих, ибо все, что получше, взял себе для формирования штаб армий Западного фронта{149}.

Мне пришлось постепенно набирать личный состав, как говорится, с бору да с сосенки. Например, на пост секретаря штаба, должность очень ответственную, штабом Варшавского округа был предназначен помощник журналиста, ровно ничего не понимавший в хозяйственных и финансовых вопросах. Его неведение угрожало мне на каждом шагу серьезными начетами, и я, естественно, очень недоверчиво относился к его докладам, неоднократно обнаруживал крупные ошибки, нервничал и повышал голос более, чем следует. Наконец я просил его приходить с докладом ко мне только после всех прочих, ибо чувствовал, что, выведенный им из равновесия, я нередко был незаслуженно резок с другими.

Впоследствии мне удалось заменить его подходящим лицом, и дело пошло лучше.

Меня очень тронул визит Яковского, доказавший мне, что я оставил о себе добрую память, несмотря на мою требовательность в служебном отношении.

Яковский, как офицер, искушенный в штабной работе, попал в польский Главный штаб, начальником которого был назначен бывший австрийский генерал Виктор{150}. Вообще, в Польской армии австрийские поляки сразу заняли преобладающее положение благодаря тому, что в Австрии не существовало тех ограничений для поляков, какие были у нас. В нашей армии для того, чтобы обойти эти препятствия, поляки прибегали к перемене религии, становясь большей частью лютеранами или реформатами, и, хотя ни для кого не было секретом, что эта перемена религии была чисто фиктивной, все-таки в глазах истых поляков делало их не вполне заслуживающими доверия и подозрительными в политическом отношении – русофилами.

Не избежал этой участи и генерал-лейтенант Довбор-Мусницкий, выдающийся офицер Генерального штаба, георгиевский кавалер{151}, которому летом 1917 года было поручено формировать Польский корпус на Западном фронте. Любимый своими солдатами, которых все окрестили по его имени «довборчиками», он неугоден был начальнику государства, как тогда называли Пилсудского, и был назначен генерал-губернатором Познани. Там мне пришлось с ним повидаться, но об этом расскажу ниже.

Трагедия многих поляков, офицеров русской службы, заключалась еще в том, что они разучились говорить как следует по-польски. Один подполковник, служивший до войны в нашем Главном штабе, опытный канцелярский работник, сгоряча был принят с распростертыми объятиями в польский Главный штаб, но вскоре его польский язык начал приводить в смущение, а затем доводить до отчаяния его начальство, и, несмотря на его ценные качества, он не удержался на этой должности: ему, как он мне рассказывал, дали лишь время подготовить себе преемника.

Вообще, шовинизм в Варшаве проявлялся всюду и во всем в высшей степени. Какая разница между тем, чему я был свидетелем в Варшаве в июле 1914 года, в первые дни по объявлении Германией войны! В ресторанах, в парикмахерских, в магазинах – всюду персонал заговорил по-русски, чего раньше не наблюдалось.

Помню как сейчас картину: стоял я на углу Королевской улицы и Краковского предместья. По предместью проходила 3-я гвардейская пехотная дивизия{152}, направляясь к вокзалу для следования к станции Соколка, где намечено было развертывание наших армий. На тротуарах стояла густая толпа прохожих и зевак, большей частью из простонародья, и вот при проходе рослых молодцов Литовского полка Варшавские лопусы бросали вверх шапки и кричали чисто по-русски: «Братцы, хорошенько бейте немца!» Правда, во время войны, когда Польша стала театром ожесточенной борьбы, этот порыв к славянскому единению мало-помалу угас, и нередки были случаи, когда польские солдаты, уроженцы местностей, занятых немцами, дезертировали, не думая вовсе об освобождении родины от немецкого ига, но отсюда еще далеко до той ненависти, которой дышала теперь Варшава по отношению ко всему русскому. Я скажу даже, что к немцам относились мягче, чем к русским, а между тем польская самостоятельность в значительной степени была куплена русской кровью, обильно оросившей Польшу. Разве поляки сами завоевали себе свободу? Они покорно и даже добросовестно сражались против нас и союзников наших в рядах наших врагов, а когда им была предоставлена самостоятельность, добытая чужими руками, они возомнили себя победителями, и нет пределов их высокомерию. По отношении к русским, постоянным жителям Польши, подготовлялся целый ряд ограничительных мер, идущих гораздо дальше тех, которые принимались нами раньше против поляков. Некоторые из русских поспешили переменить подданство, другие же, если по внешности относились к этому критически, то внутренне, я полагаю, уже подумывали о том же.

Конечно, были исключения, но исключения очень редкие, да и то лишь личного характера. Так, например, я был принят очень радушно и сердечно в семье прапорщика Яковского, которую я посетил по его настойчивой просьбе. Необычайно доброжелательно отнесся ко мне Довбор-Мусницкий, к чему я еще возвращусь.

Большинство же поляков, бывших офицеров русской службы и должностных лиц, окончивших русские учебные заведения и прекрасно владевших раньше русским языком, вдруг совершенно забыли его, да так, что даже не понимали русской речи.

Один заслуживающий доверия человек рассказывал мне подобное о полковнике одного из московских гренадерских полков, Кевнарском{153}, бывшим, между прочим, моим однокашником и даже одноклассником по Псковскому кадетскому корпусу. Так этот Кевнарский, проведший всю свою службу с производства в офицеры в 1888 году до войны в Москве, забыл русский язык и, будучи начальником концентрационного лагеря где-то на Волыни, куда направлялись русские офицеры, спасавшиеся от большевиков и петлюровцев, обращался к ним не иначе как по-польски.

Такая нетерпимость поляков в отношении языка поневоле заставила русских, оказавшихся пришельцами и чуть ли не париями в крае, где они только что были хозяевами, ломать свой родной язык, чтобы сделать его хоть немного похожим на польский. На этой почве было немало курьезных случаев, когда поляки иногда добродушно-снисходительно выручали бедных «москалей».

Рассказывали мне, как одна русская дама, желая получить билет на поезд, обратилась к кассиру на чистом польском, по ее мнению, языке, старательно делая ударения на предпоследнем слоге:

– Прóшу пáна дать мне билет втýра клáсса.

Кассир усмехнулся и сказал ей на чистом русском языке:

– Сударыня, по-польски говорят «дрýга класса», по-русски – «второго», а «втýра» – это я не знаю по-каковски. Вам, по всей вероятности, нужен билет второго класса. Извольте получить.

Один русский, бывший сановник, фамилию его забыл, добился разрешения доложить свою просьбу лично Пилсудскому, и вот, получив аудиенцию у главы государства, начал излагать ее на ужасном польском языке. Пилсудский пришел ему на помощь и сам заговорил с ним по-русски.

Кстати о Пилсудском замечу, что польская аристократия в то время была настроена в общем к нему недоброжелательно, считая его социалистом-демагогом.

Когда я еще ехал из Гродно в Соколку в товарном вагоне, в компании с другими беженцами, из Совдепии, ко мне подошел один субъект, судя по акценту, поляк. Узнав, кто я, он довольно участливо начал расспрашивать меня о моих злоключениях. Когда я в общих чертах и в кратких словах рассказал ему мою историю, он предложил мне дать рекомендательное письмо к редактору газеты «Работник»{154}, официального органа Пилсудского, говоря, что через его посредство я могу получить содействие последнего. Хотя я вовсе не имел в виду прибегать к протекции этого заклятого врага России, героя свенцянского ограбления почтового поезда{155} в сообществе со своим славным сподвижником, Савинковым, я не отклонил этого предложения, сделанного, видно, от доброго сердца, и в Белостоке, пока мы ожидали Варшавский поезд, это лицо принесло мне пространное письмо к редактору упомянутой газеты, написанное в очень доброжелательном и лестном для меня духе.

Субъект этот, провинциал очевидно, не имел представления о том настроении, которое царило в Варшаве. Письмом его я не воспользовался, да и надобности в этом не видел: на Польшу я смотрел лишь как на этап моего дальнейшего пути. Судьбе угодно было, чтобы я задержался в ней несколько дольше, чем хотел.

Глава II. В Отвоцке

Отвоцк, вернее Новый Отвоцк, – дачное место варшавской буржуазии, в двадцати пяти верстах от Варшавы, в сосновом лесу на песчаном грунте. Местность действительно сухая и здоровая. Дачи были вытянуты в два, местами в три ряда вдоль железной дороги, и каждая окружена значительным участком леса.

Дача, где помещался санаторий, который приютил меня на полтора месяца, принадлежал бывшему офицеру лейб-гвардии Уланского Его Величества полка Полянскому; состоял он из небольшого деревянного дома с мезонином. Внизу было четыре довольно просторных комнаты, из которых одна служила столовой, а три остальных – дортуарами[101]. Наверху жила семья владельца дачи, состоящая из него, его жены с маленькой дочкой и невестки. Сам он большей частью жил в Варшаве, дамы же заведовали хозяйством санатория и жили в нем безотлучно.

Когда я прибыл в санаторий, в нем было 28 человек пансионеров, исключительно военные, человек шесть-семь были поляки, остальные русские. Большей частью молодежь в возрасте 25–35 лет, лишь двум человекам было за сорок, моего же возраста не было ни одного. Прибыли они в санаторий главным образом с Северо-Западного фронта, меньшинство с Украины после падения гетмана Скоропадского{156} (недолго продержался он, действительно оправдав свою фамилию).

Приняли меня в санатории очень радушно. История моего бегства, значительно преувеличенная в отношении испытанных мною лишений, предшествовала моему появлению, и весь персонал, по-видимому, задался целью восстановить якобы утраченные мною силы и здоровье; что я был несколько утомлен после моего путешествия – это верно, что же касается питания, то во время моего пути я питался немногим хуже, чем сидя на месте в Тверской губернии, и если не был в хорошем теле, то это было результатом недоедания почти в течение целого года под «благодетельной» властью большевиков.

Нет худа без добра: надо признать, что большевистский режим в продовольственном отношении многим послужил на пользу. Люди, страдавшие ожирением, совершенно избавились от этого недуга. Как-то, будучи еще в Петрограде, я в беседе с одним знакомым доктором высказал предположение, что ему, должно быть, часто приходится теперь иметь дело с расстройствами пищеварения, вследствие непривычного для многих исключительного потребления черного хлеба. Он на это возразил мне, что как раз наоборот, исчезла атония кишок, а застарелые катары как рукой сняло.

Я не нуждался в таком курсе лечения, и результатом его у меня было постоянное присутствие хорошего аппетита.

В Отвоцке я нашел полное удовлетворение. Пища была обильная и здоровая, давалась пять раз в день: в 8 часов утра кофе (конечно, ячменный) с молоком и хлеб с маслом, в 11 часов – горячее молоко с хлебом, в час дня – обед из двух блюд (суп и мясное), по воскресным дням добавлялось сладкое, в 4 часа дня – чай с хлебом, в 8 часов вечера – ужин из двух блюд (суп и овощи или макароны, лапша, вареники и т. п.) и чай. Узнав, что я поднимаюсь обычно в 6 часов, любезные администраторы позаботились оставлять мне с вечера чай и бутерброды.

При подобном питании я быстро забыл свои физические лишения и своим видом мог служить живой рекламой для санатория.

Свободное время, в промежутках между принятиями пищи, пансионеры проводили за чтением, игрой в шашки или в шахматы и обменом своими воспоминаниями из недавно пережитого. Никаких политических споров ни разу не слышал, никакой розни между русскими и поляками не замечал, жили очень мирно и дружно.

Обычной «животрепещущей» темой для разговоров были события на ближайшем фронте генерала Юденича{157}. Помимо газетных известий, пищу для них давали слухи, проникающие из среды еврейского населения{158}. Слухи эти имели непосредственное отражение на курсе нашего рубля и разных других денежных знаков, принесенных ими, керенок, карбованцев, вандамок{159} и прочих. Курс рубля, бывший при моем приходе в Гродно рубль за немецкую марку, в Варшаве опустился до двух рублей за марку, причем польские марки номинально были в одной цене с немецкими, хотя в общем предпочтение отдавалось последним.

Сведения об успехах Юденича были настолько преувеличены, что один раз разнесся слух о занятии им Петрограда{160} и с такой настойчивостью, что в русской церкви в Варшаве был даже отслужен благодарственный молебен по поводу этого события. К сожалению, как это было далеко от действительности!

Меня очень интересовал ход военных событий на Западном фронте в последний период кампании, завершившийся поражением немцев, так как те сведения, которые проникали в советские газеты, помещавшие только официальные телеграммы немецкой Главной квартиры, не давали никакого представления об этом. Судя по этим телеграммам, написанным обычным эзоповским языком главных квартир, стратегическое положение немцев с каждым добровольным шагом назад все улучшалось и улучшалось, и вдруг все закончилось перемирием. Но в Польше даже в военных кругах я не добился ничего путного. Немало было нелепых рассказов о чудесах американской техники, вроде того, что американцами был изобретен какой-то световой луч, ослеплявший врага на несколько недель, и т. д. Очевидно, досужие люди черпали подобную ерунду из романа Уэллса «Война миров».

Польскому обществу было некогда разбираться в этом, ибо и своих хлопот, как говорится, был полон рот: на востоке большевики, на юге украинцы, которые серьезно хотели оттягать русскую Галицию, на западе невыясненные границы с Германией. Наспех сформированные войска оставляли желать много лучшего. Более крепкие части, как довборчики Мусницкого и легионеры Пилсудского, были совершенно недостаточны для одновременной борьбы на три фронта.

В конце апреля мимо нас проследовала по железной дороге на Волынь польская дивизия Галлера{161}, сформированная во время войны на французском фронте{162}.

Немцы долго ставили всякого рода препоны провозу ее через Германию, но, наконец, по настоянию победителей-союзников, таковой совершился. Очень чисто одетые, во французской военной форме, войска эти производили своим внешним видом очень хорошее впечатление. Как они вели себя в бою, я не знаю, но путь свой следования к полю брани они обозначили целым рядом еврейских погромов, так что «поляки Моисеева закона» вздохнули свободно лишь тогда, когда последний поезд этих защитников «Ойчизны» проследовал на юг.

– При императоре Николае такого не было бы, – сокрушительно говорил мне сапожник-еврей, у которого я сидел, пока он чинил мои сапоги.

Несмотря на довольно сомнительное положение на границах, польская публика не думала отказываться от своих широких замыслов о восстановлении для новоиспеченной республики тех пределов, в которых простиралась Речь Посполитая в апогее своего процветания{163}.

«От моржа до моржа»[102] было когда-то лозунгом наиболее безумных повстанцев 1863 года. Почему же не осуществить этого теперь, коль скоро обстановка благоприятствует этому? Не думаю, чтобы государственные мужи Польши серьезно мечтали об этом, но средняя публика, безусловно, питала эти империалистические замыслы, забывая совершенно, что именно это в свое время и было причиной политической смерти Польши.

В витринах книжных магазинов в Варшаве я видел карту Европы в большом масштабе с нанесением, условными линиями, границ Польши в различные эпохи. Довольно значительно уклонялись эти линии и на запад от нынешних, но не так, как на востоке – с Россией не церемонились вовсе: не только Минск, Витебск, Могилев, Смоленск и Киев попадали под высокую руку Польши, но Чернигов, Полтава и даже Харьков.

На второй неделе моего пребывания в санатории в Отвецк приехал Глобачев и передал мне, по поручению генерала Потоцкого{164}, бывшего в то время главой русской военной миссии в Берлине, 150 марок на мои неотложные нужды, с тем что, как только они выйдут, мне будет повторена такая же сумма. Одновременно с этим он мне сообщил, что меня ожидают в Берлине, как только я отдохну как следует. Туда едет из Парижа генерал Монкевиц{165}, на которого генерал Щербачев{166}, представитель адмирала Колчака в Европе, возложил участие в Междусоюзнической комиссии, занятой ликвидацией наших военнопленных в Германии. Имелось в виду привлечь меня к работам в этой комиссии.

Затем дважды наезжали члены швейцарского Красного Креста, под флагом которого состоял санаторий. Один раз приезжал бывший одно время главнокомандующим белыми войсками в Эстляндии, генерал Вандам{167}, по имени которого и назывались денежные знаки, выпущенные Эстляндской организацией.

Этого Вандама, но под другой фамилией, я знал еще до Японской войны, когда я был делопроизводителем в канцелярии Главного штаба. Он был тогда поручиком Ярославского пехотного полка. Способный офицер, пробивший себе дорогу с самых низов, начав свою карьеру посыльным мальчиком на почте, он, не знаю каким образом, проник до Куропаткина{168}, и тот, покровительствовавший всегда людям с инициативой, посылал его в дальние командировки в качестве военного корреспондента. Пополнив свое недостаточное первоначальное образование, Вандам поступил в Академию Генерального штаба, окончил ее, но в Генеральный штаб не попал, препятствием чему, как он говорил мне, послужила его неблагозвучная прежняя фамилия (Едрихин). Это обстоятельство побудило его подать просьбу на Высочайшее имя о перемене фамилии. Высочайшее соизволение последовало, и ему было разрешено именоваться Вандамом, каковым именем он подписывал свои статьи в «Новом времени».

Во время великой войны он был переведен в Генеральный штаб, командовал полком, получил Георгиевский крест{169}, был произведен в генерал-майоры и во время Белого движения на Западном фронте, до прибытия генерала Юденича, был одно время даже главнокомандующим.

Однажды пришел проведать меня некто Шевелев{170}, бывший адвокат, знавший меня по Смоленску, очень состоятельный человек, смоленский домовладелец. Бежал из Смоленска с семьей, состоящей из жены и двух детей в школьном возрасте, в смутные октябрьские дни. Рассчитывая, как большинство, на краткий срок господства большевиков, он захватил с собой только 30 тысяч денег и почитал себя обеспеченным. Что с ним сталось впоследствии, когда иссяк этот скудный запас, не знаю. Упоминал он между прочим, что мог бы сделаться польским гражданином, как родившийся в Люблине, но, по-видимому, сам не верил тому, чтобы ему пришлось прибегнуть к этой мере; я же думаю, что навряд ли он выиграл бы что-нибудь от этого: во-первых, он ни слова не говорил по-польски, во-вторых, поляки, по всей вероятности, не так-то легко давали согласие на натурализацию лишь на основании случайного места рождения.

Сетовал он на неблагодарность русского народа по отношению к нему, который неоднократно выступал со стороны защиты на выдающихся политических процессах. Хотелось бы сказать ему: «и поделом», но лежачего не бьют, и утешал его примером Шингарева и Кокошкина, с которыми освобожденные их стараниями так называемые рабы самодержавия расправились еще более круто{171}.

Пять недель, проведенные в санатории в прекрасных условиях, с хорошим питанием и в полном покое, когда, просыпаясь, не нужно было думать о том, что я буду есть сегодня и где переночую, восстановили мои силы, ослабленные лишениями, перенесенными во время бегства, а главным образом, продолжительным большевистским постом. Я чувствовал себя вновь крепким и бодрым. Бездействие само по себе начало тяготить меня, а кроме того, к этому присоединились как бы укоры совести, что я живу здесь в покое и довольстве, в то время как мои сотоварищи приносят свою лепту работы на алтарь Отечества, а мои далекие близкие терпят нужду и стонут под большевистским игом.

Мысль о моих близких: жене, дочери, сестрах и брате, оставшихся в Советской России{172}, – не покидала меня. Я представлял себе, какую тревогу должно было породить в них мое внезапное исчезновение из Волочка и какие мрачные предположения могли возникнуть по поводу этого. Поэтому еще в Гродно я попытался дать весть о себе, поручив извозчику-еврею, доставившему нас из Лиды в Гродно и возвращавшемуся в Лиду обратно, опустить там в почтовый ящик два письма с наклеенными уже марками; одно, адресованное моей жене в Петроград, другое моей сестре в усадьбу, смежную с моей, и дал ему за это десять рублей. В этих письмах, конечно без подписи, я иносказательно, но для них ясно, давал понять, что я в безопасности. Подобную же анонимную весть дал я из Варшавы через одну частную еврейскую контору, специально занимавшуюся этим делом, с уплатой 25 марок при отправке письма и 25 марок по получении ответа. Как первая, так и вторая попытка не имели никакого результата: ни моя жена, ни мои сестры в течение трех лет ничего не знали обо мне, а большинство в нашей округе решило, что я пропал без вести, то есть отправился на тот свет, что в то время было весьма обычным явлением.

Тогда я сетовал на недобросовестность тех лиц, которым я поручал свои послания, впоследствии же благословлял судьбу, что письма мои не дошли по назначению и не причинили неприятностей моим близким. В стране «политических свобод» перлюстрация писем практиковалась гораздо шире, чем военной цензурой в течение войны. Но узнал-то я о неудаче своих попыток подать весть о себе лишь тогда, когда мне посчастливилось установить связь с женой в бытность мою в Буэнос-Айресе в 1921 году, до того же времени я полагал, что письма мои дошли, и расстрел большевиками жены генерала Стогова только за то, что ее муж бежал из советской тюрьмы на юг{173}, тяжелым кошмаром давил мою совесть в минуты одиночества. Как проклинал я себя за легкомысленную посылку этих писем!

Я заявил администрации санатория о моем предположении в ближайшем времени покинуть их гостеприимное убежище. Меня очень уговаривали не спешить и выждать выяснения обстановки на Северо-Западном фронте, где все еще не была утрачена надежда на занятие Петрограда. Я не разрушал этих радужных надежд, но сам не верил в близость этого момента.

Первой заботой моей было получение такого личного документа, какой дал бы мне возможность легального проезда в Германию. Вопрос этот разрешился очень просто. Швейцарский Красный Крест дал мне удостоверение в виде паспорта, что я состою членом Красного Креста и по делам этого учреждения командируюсь в Берлин. Удостоверение это, снабженное моей фотографией, было завизировано швейцарским консулом в Варшаве, бывшим официальным представителем германского правительства. Таким образом, с этой стороны дело было улажено. Затем надобно было получить разрешение польского правительства на выезд из Польши, чтó, как мне казалось, не должно было встретить препятствий, судя по тому, как неохотно поляки давали убежище русским беженцам.

Но тут, против всякого ожидания и по непонятным для меня причинам, дело усложнилось. Во-первых, меня предупредили, что, ввиду военного положения в Познани, проезд через эту область возможен лишь при согласии местных военных властей.

Благодаря любезному содействию одного из однополчан полковника Полянского, владельца дачи, где помещался санаторий, тоже бывшего офицера лейб-гвардии Уланского полка и занявшего довольно видную должность в польском Главном штабе, была послана телеграмма генералу Довбор-Мусницкому, от которого на другой же день было получено, тоже по телеграфу, требуемое разрешение.

Имея, таким образом, германскую визу и разрешение Довбор-Мусницкого, я отправился с этими документами в Министерство иностранных дел. Министром в то время был известный пианист Падеревский{174}, но так как он в то же время был и председателем Совета министров, то текущими делами ведал его помощник Врублевский{175}.

Самого Врублевского мне не пришлось лицезреть, а был я принят одним из чинов министерства, сравнительно молодым человеком лет тридцати пяти, в ранге, как я потом узнал, начальника отделения. Мне называли его фамилию, но я ее забыл. Он был уроженцем русской Польши и получил высшее образование в русских учебных заведениях. Он принял меня очень сурово и недружелюбно. Свою просьбу и историю моего бегства я должен был изложить ему на французском языке, так как он делал вид, что не понимает русской речи. Кстати замечу здесь, что, отправляясь в свое паломничество по польским правительственным учреждениям, я скрыл свой бродяженский костюм под вполне приличным пальто, одолженным мне господином Полянским, и вместо папахи на моей голове красовалась приобретенная мной дорожная шляпа.

Выслушав меня и забрав мои документы, этот господин сказал, что доложит мою просьбу помощнику министра, и назначил прийти за ответом через два дня. Я ушел, уверенный в успехе.

В тот же день я посетил, по его настойчивой просьбе, некоего генерала Беляева{176}, артиллериста, однофамильца генерала Беляева, последнего военного министра{177}.

Дело его заключалось в том, что он, якобы от лица русских офицеров-беженцев в Польше, просил меня принять на себя формирование русского корпуса на Польском фронте, для совместной с поляками борьбы против большевиков, обещая мне заручиться всякого рода содействием со стороны польского правительства. Я отклонил от себя это предложение, изъяснив ему, что не считаю себя вправе принять на себя самоличную инициативу при наличии в Париже военного представителя адмирала Колчака, от которого только и могут исходить меры такого характера. Внутренне же я не одобрял этого предприятия потому, что всякое сотрудничество с поляками неизбежно влекло бы к территориальному ущербу России. Лично же для себя считал подобную миссию крайне нежелательной, ввиду того, что афиширование моего имени могло бы иметь гибельные последствия для моих близких в России.

На Пинском направлении вместе с поляками уже сражался против большевиков небольшой отряд русских добровольцев. Отряд этот, состоявший из офицеров и солдат, оставшихся верными старому режиму, представлял собой крепкую сплоченную часть и, по признанию командующего польскими войсками на этом участке, генерала Желиговского{178}, прославившегося впоследствии присоединением Виленской губернии к Польше, тоже бывшего офицера русской службы, были у него самой надежной частью и опорой для молодых польских войск. Борьба между красными войсками и этими белогвардейцами отличалась особой ожесточенностью и беспощадностью обеих сторон, как это всегда наблюдалось при междоусобных, братоубийственных войнах. Офицеры, имевшие несчастье попасть в плен, не признавались военнопленными, подвергались военному суду как ренегаты и расстреливались.

Однажды добровольцами был захвачен с оружием в руках командир роты красного отряда, бывший офицер русской армии. Во время суда начальник добровольческого отряда укорял его в том, как он, кадровый офицер русской армии, мог изменить своему знамени и стать в ряды губителей Отечества. На это последний, невзирая на то, что приговор еще не был произнесен, твердо ответил ему: «Ну, неизвестно еще, кто из нас делает русское дело: вы ли, что сражаетесь в рядах наших врагов, или я, что не покидаю русского народа», и с такой же твердостью пошел на смерть.

Быть может, не один, а многие из красных офицеров мыслили так же. Они заблуждались, но заблуждались добросовестно. Ими руководили благие намерения. Карать их смертной казнью за их заблуждения мне казалось бы несправедливым. Помимо этого, подобная мера, применяемая как общее правило, имела на практике очень отрицательные последствия для Белого движения. Подневольно поставленные в ряды красных войск, офицеры, видя перед собой позорную смерть в случае торжества противника, сражались против него с отчаянной храбростью людей, не имеющих другого выхода, кроме победы. Ожидание общей участи роднило их с большевиками и делало из них верных слуг нового режима.

На следующий день к указанному часу я снова был в Министерстве иностранных дел для получения просимого разрешения.

В приемной я застал дежурного чиновника, молодого человека, к которому обратился было по-французски с просьбой доложить обо мне и назвал себя. Он с готовностью ответил мне что-то по-русски и вскоре вернулся, предшествуемый вчерашним начальником отделения. У последнего вид был не предвещающий ничего доброго. Со строгим лицом подошел он к длинному узкому столу, который разделял на две части комнату, подобно тому, как это бывает в банкирских конторах и меняльных лавках, и дал знак мне приблизиться. Затем быстро, не ожидая моего вопроса, сообщил мне, что помощник министра иностранных дел не признает возможным выдать мне просимое разрешение на выезд из Польши в пределы Германии на основании лишь представленных мной документов; что ему необходимо собрать обо мне подробные сведения, откуда я и как попал в Польшу. Этим, очевидно, давалось мне понять, что моим словам об истории моего бегства из Совдепии никакой веры не дается. Я, конечно, не настаивал на разъяснении этого, весьма мало лестного для меня, обстоятельства, и только спросил, каким же образом предполагается собрать эти сведения, которые могут быть получены только из Советской России?

– Ну это нас не касается, это дело жандармерии, – ответил он мне.

А на вопрос: «Сколько же времени мне придется ожидать решения моего дела?» – пожал плечами и обронил: «Недели две-три».

С этими словами положил предо мной мои документы и, круто повернувшись, ушел.

С растерянным и огорченным видом смотрел я на свои документы, добытые с большими хлопотами, на которые я возлагал такие большие надежды. По опыту знал я, как просто эти две-три недели при желании могут продлиться и на месяцы. Конечно, никто не понуждал меня торопиться, напротив, даже уговаривали пожить еще в санатории, но, как я уже заметил выше, бездействие начало тяготить меня, а тут, кроме того, надо признаться, присоединилось еще чувство уязвленного самолюбия: я со всеми уже распрощался и вдруг возвращаюсь на неопределеннее время, попав в разряд подозрительных.

Из этого мрачного раздумья вывел меня голос молодого человека, бывшего свидетелем нашего разговора.

– Ваше Превосходительство, – обратился он ко мне снова по-русски, как и раньше. – К чему вам нужно наше разрешение? Вы имеете разрешение генерала Довбора для проезда в Познань. Поезжайте к нему, а он уже сумеет выпустить вас в Германию.

«А ведь и то правда, – мелькнуло в моей голове. – Чем же я, в сущности, рискую? В худшем случае, вернусь в Варшаву. Почему не попытать?»

Поблагодарив молодого человека за добрый совет, я прямо из Министерства иностранных дел отправился на вокзал Варшавско-Венской железной дороги[103]. Узнал, что вечером отходит прямой поезд на Познань. Устроил все свои дела. Зашел еще раз сказать последнее «прости» друзьям и знакомым и в десять часов вечера сидел уже в вагоне. Проводить меня пришли на вокзал мой двоюродный брат Николай Николаевич Лавриновский (которого я видел последний раз в жизни; он скончался в Риге в 1930 году) и Глобачев. Поезд тронулся, и начался новый этап моей жизни в изгнании.

Тревожила меня несколько вероятность проверки документов на станции Скальмержице[104], бывшей пограничной станции между Россией и Германией, но, слава Богу, жандармы вполне удовлетворились разрешением Довбор-Мусницкого для проезда в Познань, дальнейший же путь мой их, видимо, не интересовал, так как лежал уже на ответственности познанских властей.

В Познань мы приехали около шести часов утра 16 мая. Как я узнал от спутников, вокзал отстоял от города версты на две, соединяясь с ним вытянутыми вдоль дороги пригородами. Предполагая в тот же день, при содействии Довбор-Мусницкого, продолжать свой путь в Берлин, я решил оставить мой багаж на вокзале и налегке пройти в город для визита, который не должен быть занять много времени.

Хотя день обещал быть жарким, но я не решился оставить свое верхнее платье, которое состояло теперь из брезентового пальто, купленного мной у какого-то жида-старьевщика за 200 марок (самое дешевое, что я мог найти), ибо под этим пальто была по-прежнему фланелевая рубаха, такие же штаны и смазные сапоги[105]: костюм для иностранного города неподходящий. Меховая кожаная куртка и папаха перешли в багаж; окончательно расставаться с ними я не решался: они сослужили мне хорошую службу, а что ждало меня еще в будущем, было покрыто мраком неизвестности.

Хорошая мощенная дорога сбульваром посередине вела в город. Несмотря наранний час, на улице было уже довольно людно, и, справившись по-польски у некоторых прохожих о доме генерал-губернатора[106], я направился туда с нередкими остановками в пути с тем, чтобы прийти к Довбор-Мусницкому не раньше 10 утра.

Дойдя до центра города, я без труда нашел дворец генерал-губернатора. Действительно довольно величественное здание, обычной холодной немецкой архитектуры, в былое время нередко принимало в своих стенах Вильгельма, когда он приезжал сюда во время маневров в пограничной полосе.

Выло еще рано, и я пошел побродить по окрестным улицам в ожидании назначенного самому себе часа.

Город в то время носил еще совершенно немецкий вид. Раньше мне не удосуживалось ни одного раза побывать по-настоящему за границей, и я имел представление о немецких городах лишь по Лику и Йоханнисбургу[107] в Восточной Пруссии, в которых побывал, будучи еще молодым офицером Генерального штаба, во время полевых поездок.

Помню, как поражала меня тогда успешность онемечивания этой бывшей польской провинции по сравнению с нашим обрусением края: у нас была Польша с официальными лишь признаками господства России, там же – по ту сторону границы, настоящая немецкая земля, почти без признаков польского элемента.

Как сейчас вижу картину в Лике: к ресторану, в котором мы завтракали, подъезжает помещичий экипаж, из которого выходят два седоусых господина, несомненно польского типа, садятся за соседний с нами столик. Я ожидал услышать знакомую польскую речь, столь привычную для русского уха в Польше, но, к великому моему удивлению, оба пана заговорили между собою по-немецки.

Познань по внешнему виду сохраняла еще совершенно немецкий облик. Вывески магазинов только кое-где были заменены польскими, на улице, безусловно, преобладал немецкий язык.

Побродив с полчаса по городу, посидев в городском саду, полюбовавшись на игравших там чистеньких детишек городских бюргеров, я, наконец, решился пойти к Довбору.

У ворот, ведущих к парадному подъезду, стояли парные часовые в форме польских улан, подобно тем, которых Довбор формировал в Минске. Тут же у входа находился какой-то субъект в форменной одежде, которому я изложил свою просьбу видеть генерала Довбор-Мусницкого по личному делу и дал ему заранее приготовленный листок с моей фамилией, написанной по-русски.

Субъект окинул меня удивленным, неодобрительным взором, но тем не менее взял мой листок и скрылся. Через минуты две он вернулся в сопровождении высокого, замечательно красивого молодого человека, в польской военной форме. Последний отрекомендовался мне по-русски личным адъютантом генерала, штабс-ротмистром Шебеко, бывшим офицером лейб-гвардии Уланского полка{179}, и пригласил меня войти, извинившись от имени генерала, что он просит меня обождать полчаса, когда у него окончится заседание.

По широкой мраморной лестнице, украшенной античными статуями, поднялись мы во второй, или, по-заграничному, в первый этаж, и очутились в обширном зале, выходящем громадными окнами на фасад здания.

Указав мне дверь служебного кабинета генерала, охраняемую часовым с обнаженной саблей, Шебеко остался со мной, с очевидной целью скрасить для меня минуты ожидания.

От него я узнал между прочим, что Довбор-Мусницкий, бывший генерал-лейтенантом русской службы, произведен польским правительством в «генералы от пяхоты», что соответствует нашему генералу от инфантерии, и поэтому они титулуют его «Высокопревосходительством».

Рассказал мне, как Довбор-Мусницкому удалось, несмотря на все старания революционных агитаторов, спасти свои войска от большевистской заразы, пробиться победоносно со своими довборчиками через орды разнузданной солдатни и привести их нетронутыми на родину.

Вся его речь дышала глубокой преданностью и любовью к своему генералу. Я с удовольствием слушал его, но вот в соседней комнате послышалось движение, указывающее на конец совещания, дверь отворилась, и из кабинета вышло несколько лиц в штатской одежде, и, пропустив их, Шебеко вошел в кабинет доложить обо мне. Через мгновение он вернулся и передал мне, что генерал просит меня.

При моем входе Довбор-Мусницкий поднялся из-за длинного стола, со следами бывшего заседания, сделал несколько шагов навстречу мне, остановился, развел руками, и, с присущей ему несколько грубоватой откровенностью, столь не свойственной большинству его соотечественников, произнес:

– Ваше превосходительство, да вы ли это, и в таком виде?! Чем могу служить?

Обменявшись рукопожатием, мы уселись за стол, и я начал излагать ему, в самом кратком виде, мою «Одиссею».

Не дав мне дойти до цели моего визита, он прервал меня вопросом: где я остановился? На мой ответ, что нигде, что вещи мои на вокзале и я надеюсь сегодня же ехать дальше, он позвал оставшегося в приемном зале Шебеко и приказал:

– Поезжайте сейчас на вокзал, возьмите вещи генерала, он вам даст квитанцию, и привезите их сюда. Генерал мой гость, – и затем, обратившись ко мне, добавил: – Вы рассказываете такие интересные вещи, что я вас сегодня не отпущу. Вы у меня переночуете, а затем увидим. Сейчас я имею только десять минут времени. После завтрака вы мне доскажете ваши приключения.

Затем велел позвать своего сына, юношу лет шестнадцати{180}, поручил меня ему с наказом: «чтобы генерал не скучал», и отправился по своему делу.

Симпатичный, развитой мальчик, воспитывавшийся в русском учебном заведении и не успевший еще забыть русского языка, старался добросовестно выполнить возложенную на него задачу. Познакомил меня с обширной резиденцией генерал-губернатора. Побывали мы и в парке, и в конюшне, где стояли генеральские лошади, особенно пользовавшиеся его вниманием, и службы, и погреба. Так время прошло до завтрака, к которому собрались около часу дня. Тут я познакомился с остальными членами семьи Довбора: его женой и дочерью, девочкой лет четырнадцати{181}.

Жена Довбора, женщина лет сорока, очень любезно меня приветствовала. По-русски она говорила правильно, но с сильным польским акцентом, несомненно, она была тоже полька, как и ее муж, но перешла в лютеранство или реформатство, как и он, дабы не вредить карьере мужа, ибо ограничения, установленные у нас для поляков, распространялись равным образом и на лиц, женатых на польках. Чистокровный русак, женатый на польке, уроженке западного края, трактовался как поляк. Мера эта, кажущаяся с первого взгляда чересчур строгой, имела свое основание, так как во время польского восстания 1863 года немало русских офицеров увлечено было своими женами в стан повстанцев.

Для того чтобы обойти препятствие в своей карьере, поляку достаточно было отречься от своего католичества, что для людей, индифферентных в религиозном отношении, в сущности, было нетрудно, и таким образом, казалось бы, ограничительная мера не достигала своей цели, тем более, имея в виду воспетого Мицкевичем литовского патриота Конрада Валенрода{182}. Но на деле было не так. Поляк, переменивший религию, являлся уже отщепенцем для своих сородичей; национальность и католицизм даже в наш век религиозного равнодушия у них неразрывно связаны. Недаром при случайном знакомстве поляков сразу после взаимной рекомендации, следовал вопрос: «Чи пан католик?»[108]

В своей конституции поляки поместили пункт, что президент республики должен быть католиком. Вследствие этого, изменившие католицизму поляки мало-помалу отходили от своего народа и способны были слиться с москалями, которые тоже смотрели на них уже как на полусвоих.

Я лично мало знал Довбор-Мусницкого; он был по выпуску из Академии на несколько лет моложе меня, встречались мы с ним до сего времени исключительно на служебной почве, но, судя по рассказам его сверстников, в числе которых, между прочим, был оставивший после себя такую завидную память, Л. В. Марков, Довбор был любим своими товарищами за свою прямоту и независимость. Несомненно, он не годился на роли Сераковского, Звеждовского, Огрызки{183} и других мрачных героев кровавой эпопеи 1863–1864 годов. Военный по призванию, он посвятил себя военной службе. Честолюбивый по характеру, он устранил препятствие, которое, по всей вероятности, мало тревожило его, и добросовестно служил в рядах русской армии, не помышляя о восстановлении «ойчизны».

За столом, кроме семьи Довбора и его адъютанта Шебеко, который, по всему было видно, признавался тоже членом семьи, было еще три польских офицера, прибывших в Познань по служебным надобностям. Один из них был поляк из русской Польши, два других – познанские, не говорящие по-русски. Поэтому разговор за столом велся частью по-русски – для меня, частью по-польски для них.

После завтрака я удалился с Довбором в его кабинет, где по его просьбе досказал ему мою историю, причем счел своим долгом предупредить его, что мне было отказано в разрешении на выезд в Германию, и высказал опасение, как бы не вышло какой-либо неприятности ему, если он своей властью даст это разрешение. Но это обстоятельство не произвело на него никакого впечатления.

– Эх, у меня уже столько неприятностей с ними, что одна лишняя не много прибавит. Когда я нужен, ухаживают за мной. Недели две тому назад на вашем месте сидел сам Падеревский и чуть ли не со слезами на глазах просил меня уделить из моих войск хоть что-нибудь и выручить их в Галиции, где Павленко{184} сильно поприжал их. А как прошла беда – начались опять шпильки и придирки.

Побеседовав со мной около часу, он обещал разузнать, с каким поездом мне удобнее будет завтра продолжать мой путь, если я так уж тороплюсь, и показал мне комнату, приготовленную мне для ночлега, и посоветовал отдохнуть, а сам снова отправился по своим делам.

Не имея привычки спать днем и вместе с тем не желая стеснять гостеприимных хозяев своим присутствием, я пошел побродить по городу и часам к семи, незадолго до обеденного часа, вернулся. Довбор-Мусницкий был уже дома и сообщил мне, что завтра в восемь часов утра отправляется экстренный поезд с американским полковником, председателем союзнической разграничительной комиссии, на которую прибудут из Крейца немецкие делегаты, что он уже командировал Шебеко к этому полковнику с просьбой принять меня на поезд и содействовать моему дальнейшему следованию в Берлин как члену русского Красного Креста.

К обеду собрались те же лица, что были за завтраком. Шебеко привез вполне благоприятный ответ от американца, и я тут же получил форменное разрешение за подписью Довбора на выезд в Германию.

Когда встали из-за стола, Довбор отвел меня в сторону и сказал мне:

– Завтра я очень рано отправляюсь на смотр. Нам уже не придется увидеться, а у меня есть к вам просьба.

Я с удивлением посмотрел на него, недоумевая, о чем может просить он, всесильный ныне генерал-губернатор целой провинции, у меня, бездомного бродяги?

– Ваше Превосходительство, – начал он, – доставьте мне удовольствие, примите от меня посильную помощь, я теперь при деньгах, а ваши финансы, наверное, неважны. Прошу вас, сделайте мне это одолжение.

Я был тронут до слез его сердечным предложением и, пожав с чувством его руку, ответил, что глубоко ценю его доброту и чуткость и не отказался бы от помощи, если бы действительно нуждался, но у меня совершенно достаточно для проезда в Берлин, а там меня устроят, недаром же меня туда вызвали.

Довбор попробовал настаивать, но видя, что я мягко, но решительно отклоняю помощь, с видимым сожалением оставил свою попытку, и мы сердечно расстались с ним.

Я отправился в мою комнату, по соседству с которой была туалетная с приготовленной для меня, заботами жены Довбора, ванной. Только что я вошел в комнату, как раздался стук в дверь. Явился Шебеко.

– Ваше Превосходительство, генерал искренно огорчен вашим отказом принять его помощь. Он объясняет это вашей щепетильностью. Поверьте, что вы доставите ему истинное удовольствие. Не отказывайтесь.

Самыми убедительными словами я постарался выразить Шебеко, насколько я тронут настойчивостью генерала, и просил передать ему, что никогда не забуду этого движения его сердца, и был бы счастлив, если бы судьба дала мне возможность хоть чем-нибудь проявить мою признательность. С сокрушенным видом посланца, не исполнившего возложенного на него поручения, Шебеко покинул меня.

Не успел я еще прийти в себя после этого трогательного визита, как снова стук в дверь. На этот раз жена Довбора и с той же просьбой. Ну тут уже мне пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не прослезиться в буквальном смысле. Не помню даже, что ей я говорил и как убедил ее в том, что отказываюсь от их помощи исключительно только потому, что нет надобности в ней.

Отправляясь в Познань, я надеялся на полное содействие мне со стороны Довбор-Мусницкого, судя уже по тому, как быстро было дано им разрешение на проезд в этот город, но очень далек был от мысли, что встречу с его стороны столь трогательный, сердечный прием. Скорее, я мог ожидать некоторую холодность: он имел основание иметь против меня зуб.

Дело в том, что когда он летом 1917 года формировал в Минске Польский корпус, я был главным начальником снабжений Западного фронта, на мне лежало и от меня зависело снабжение вновь формируемых частей всеми предметами снабжения. Революция, формирование национальных войск несомненно указывали на грядущую полную автономию Польши, намеченную еще манифестом великого князя Николая Николаевича в начале войны{185}. При такой обстановке русское добро из запасов фронта, выданное польским войскам, было прямой утратой для России. Поэтому я был крайне скуп на эти выдачи, прикрываясь нередко, что греха таить, тем, что красные армейские делегаты, недружелюбно относившиеся к дисциплинированным польским частям, следят за каждым шагом моим. Конечно, это не могло укрыться от опытного взора Довбора.

Кроме этого было еще и другое обстоятельство, которое, будь Довбор-Мусницкий злопамятным, мог бы припомнить мне.

В августе 1917 года исполнилось столетие смерти Костюшко{186}. Польский корпус решил почтить память национального героя. Было назначено торжественное молебствие и парад. Высшие начальствующие лица, в том числе и я, получили соответственные приглашения. Я не пошел, а когда на следующий день я был с докладом у главнокомандующего, генерала Балуева, последний, похвалив молодцеватый вид поляков, спросил меня между прочим, почему он меня не видел? Я откровенно ответил ему, что, отдавая должное высоким качествам Костюшко как польского патриота, я тем не менее не вижу никаких оснований выражать особое почтение памяти человека, бывшего всю жизнь заклятым врагом России. Балуев промолчал и перевел разговор на текущие дела.

Несмотря ни на теплую ванну, ни на мягкую постель, ни на утомительную предшествовавшую ночь, проведенную в дороге, я не так скоро заснул, настолько меня растрогала сердечная доброта семьи Довбора. Действительно, свет не без добрых людей. Оглядываясь назад на свой отрадный путь из Советской России, на свою спокойную жизнь в Отвоцке, я видел, сколько добрых людей Господь Бог послал на моем пути. Все они не видели от меня ничего хорошего в прошлом, не имели никакого основания ожидать чего-либо в будущем, и между тем, совершенно бескорыстно каждый, чем мог, старался помочь мне. Мысль эта укрепляла меня, непроглядное грядущее не представлялось уже таким мрачным, как прежде, когда я покидал родину. Убаюканный этой мыслью, я заснул. Проснулся от легкого стука в дверь. Шебеко пришел разбудить меня. Было шесть с половиной часов утра.

Быстро совершив туалет, вышел в столовую, семья Довбора еще спала, но в столовой для меня был уже сервирован горячий кофе и солидная холодная закуска. Не торопясь поели, и в семь с половиной часов Шебеко повез меня в штабном автомобиле на вокзал.

Экстренный поезд, приготовленный для американского делегата, состоял из одного только вагона первого класса, разделенного на несколько четырехместных купе. Делегат, долговязый, тощий брюнет, уже сидел в одном из них и, разложив на диване карту, делал на ней какие-то пометки.

Шебеко представил меня ему. Он окинул меня, как мне показалось, удивленным взором, пожал руку, промычал «моонин», что у американцев должно обозначать «good morning»[109], и вновь погрузился в свою работу. В соседнем купе помещался командированный польским правительством официальный переводчик, местный помещик, поляк, свободно владеющий немецким, английским и французским языками; немного говорил он и по-русски. Он и был моим собеседником в пути.

Прощаясь с Шебеко, я в самых горячих выражениях просил его передать мою глубокую признательность генералу Довбору и его жене за тот прием, который я видел в их доме, и мое искреннее огорчение, что ничем иным, кроме бесполезных слов, не могу выразить им моей благодарности и останусь, таким образом, их неоплатным должником. А его самого от души поблагодарил за то усердие и готовность, с которыми он выполнял возложенную на него Довбором миссию заботиться о моей персоне.

Ровно в восемь часов поезд тронулся. Путь был недлинен: через каких-нибудь два часа мы были уже на пограничной станции, на перроне которой нас, вернее говоря американца, ожидали уже немецкие делегаты. Переводчик подошел к одному из них и начал о чем-то говорить ему, указывая глазами в мою сторону, пока я со своими пожитками стоял в стороне, не зная, что предпринять.

Просьба переводчика, оказывается, состояла в том, чтобы меня приняли на экстренный поезд, доставивший немецкую делегацию и возвращавшийся порожняком в Крейц, ближайшую узловую станцию.

Железнодорожные агенты не усмотрели никаких препятствий к этому, и я таким образом продолжал свой бесплатный путь в экстренных поездах до Крейца, где этому благополучию моему пришел конец.

Прежде всего, станционные власти пришли в недоумение, каким способом я оказался на перроне станции без пассажирского билета: ни уезжающий, ни приехавший, как будто с неба свалился. С большим трудом, при далеко не совершенном владении немецким языком, удалось мне объяснить им это загадочное обстоятельство, и мне было разрешено взять билет (теперь, конечно, за плату), для дальнейшего пути в Берлин, причем немалую помощь благополучному окончанию этого казуса послужило, во-первых, удостоверение Довбор-Мусницкого, личность которого, видимо, пользовалась уважением немцев; во-вторых, удостоверение швейцарского Красного Креста, где я именовался генералом, с фотографией, подтверждающей, что предъявитель сего документа действительно носит это звание, о чем по внешнему виду никак нельзя было предполагать.

Нам, привыкшим к большим расстояниям нашей родины, заграничные пути кажутся всегда очень короткими. Так и для меня показался кратким путь до Берлина. Быстро промелькнул перед моими глазами целый ряд мелких станций с прилегающими к ним небольшими городками, залитыми ярким солнцем теплого майского дня. Миновали мы Кюстрин-на-Одере с его устарелыми укреплениями, в казематах которого отбывал когда-то свою епитимию Фридрих Великий[110], и к четырем часам дня показались бесконечные предместья Берлина, с редко разбросанными домиками, утопавшими в аккуратно распланированных фруктовых садах. Затем, мало-помалу, они сменились городскими многоэтажными домами и широкими улицами, обсаженными деревьями. Поезд шел уже не по насыпи, а по высокому виадуку.

Первый визит мой в Берлин был намечен к генералу Потоцкому, которого я знал только заочно. Адрес его, конечно, мне был известен. Это был какой-то отель на Фридрихштрассе[111], и я предполагал, доехав до конечного пункта дороги, без труда найти, что мне нужно. Участившиеся остановки поезда, сопровождаемые постепенным опустением вагона, я объяснял себе пригородными станциями Берлина и решил выждать выхода последних пассажиров. Но вот миновала станция Зоологический сад, Фридрих штрассе, еще какая-то. Хотя я и не имел понятия о плане Берлина, но эти названия ясно свидетельствовали, что мы уже в городе. Выждав еще одну, я вышел наудачу, не помню хорошо, где именно. Спустился вниз на улицу и у первого попавшегося на глаза носильщика спросил, как мне пройти на Фридрихштрассе. Он ответил, что мне надобно сесть в поезд Ringbahn, и выйти на третьей станции. На мой вопрос, что нельзя ли пройти пешком, он критическим взором окинул мой туго набитый альпийский мешок и саквояж и объяснил мне, что до Фридрихштрассе по крайней мере два километра и мне с вещами не дойти. Это было мое первое приключение, как я называю, пошехонского характера, но не последнее, так как впоследствии не один раз незнанье заграничных порядков сопровождалось подобными недоразумениями. Но беда была невелика: поезда Ringbahn ходили каждые две минуты, и билет стоил всего лишь 20 пфеннигов, и я через четверть часа был уже на Фридрихштрассе, где без труда нашел искомый отель.

Генерала Потоцкого не было дома, кроме него мне не к кому было обратиться, и я решил его ждать. Слава Богу, что отельная администрация, несмотря на мой мало презентабельный вид, допустила меня в здание, а то бы мне пришлось ждать на улице. Чтобы не пропустить Потоцкого, я расположился в коридоре у дверей его номера, не решаясь покинуть этот пост, хотя голод уже порядочно давал себя знать: ведь после утреннего кофе и легкой закуски, предложенной мне американским полковником еще задолго до полудня, я ничего не ел, а шел уже шестой час.

Часа через два такого ожидания в коридоре показался высокого роста очень моложавый блондин с энергичными, правильными чертами лица, мельком окинул меня, как мне показалось, недоумевающим взглядом, и, остановившись у двери, против которой я сидел на своем мешке, стал отворять ее. Сомнения не было: это был генерал Потоцкий.

– Вы генерал Потоцкий? – спросил я его и на его утвердительный ответ назвал себя.

Он не встретил меня такими откровенными словами, как Довбор-Мусницкий, но прием его своей сердечностью напомнил мне только что пережитое мной в Познани. Он тотчас же предложил мне, в ожидании лучшего, разделить с ним его номер, в котором, кроме кровати, была еще софа, причем хотел уступить мне кровать, на что я, конечно не согласился. На столе появились всякие вкусные консервы и горячий чай.

Потоцкий был уже знаком с моими приключениями, так как прочел записку, представленную мной через него генералу Щербачеву, и мне оставалось только рассказать ему, каким способом удалось мне покинуть Польшу и какой прием оказал мне Довбор-Мусницкий в Познани.

Он, со своей стороны, сообщил мне, что в Берлине находился уже генерал Монкевиц, командированный из Парижа Щербачевым для участия в междусоюзнической комиссии по ликвидированию наших военнопленных, находящихся еще в Германии, и что к работам этой комиссии предполагается привлечь и меня.

Глава III. В Берлине

Около девяти часов утра следующего дня мы с Потоцким отправились в его миссию, которая временно помещалась в здании бывшего нашего посольства: 20, Унтер-ден-Линден{187}. Здание это после позорного Брестского мира было занято большевистским посольством, но после поражения Германии и с прибытием союзных представителей большевики должны были убраться восвояси, и помещение опустело.

Как я узнал уже на месте, миссия генерала Потоцкого, действовавшая под флагом Красного Креста, возникла исключительно благодаря его личной инициативе.

Потоцкий и персонал его миссии прибыли в Берлин из Киева в числе пассажиров тех четырех поездов, которые немцы, отдавая Украину во власть петлюровцев и большевиков, предоставили русским беженцам{188}, которых ожидала как с той, так и с другой стороны короткая и жестокая расправа.

Полное трагизма, по рассказам счастливцев, попавших на эти поезда, было следование их по Украине, при полном расстройстве железнодорожного движения, с частыми и длинными остановками на станциях, переполненных ордами разнузданной солдатни. Только присутствие немецких солдат, сохранивших еще кое-какую дисциплину, спасало беженцев от насилия.

Несколько дней тянулось это полное тревоги путешествие; вздохнули беженцы свободно только тогда, когда прибыли в пределы хотя и революционной, но сохранившей внутренний порядок Германии.

В распоряжении Потоцкого, не знаю каким путем, оказалось около шестидесяти тысяч рублей из сумм Красного Креста, и с этими средствами он решил организовать бюро для направления наших военнопленных на противобольшевистские фронты. Инициатива его была приветствуема представителями союзников в Берлине, которые были поставлены в немалое затруднение при выполнении своей задачи по отношению к нашим военнопленным за отсутствием какого-либо нашего центрального органа. Генерал Щербачев не замедлил санкционировать принятые меры, и, таким образом, миссия Потоцкого начала функционировать официально. Для руководства ее деятельностью, Щербачев командировал генерала Монкевица, снабдив его надлежащими инструкциями.

Миссия состояла из двух отделов: один специально военный для отправки военнопленных, другой – Красного Креста для санитарного наблюдения за лагерями, в которых они находились. В первом отделе кроме Потоцкого было еще два офицера Генерального штаба, полковники Свистунов{189} и Сияльский{190}, прибывшие с Потоцким из Киева, и несколько молодых офицеров, прикомандированных из числа военнопленных. Во втором отделе были исключительно гражданские чины: барон Врангель, барон Остен-Сакен{191}, доктор Аксенов, сводный брат генерала Глобачева, князь Урусов, Веревкин-Шелюта и еще два-три лица, фамилии которых не помню. Для письменных работ были привлечены, тоже из среды киевских беженцев, две дамы. К организации отправления военнопленных я вернусь ниже.

Первой заботой моей был поиск местожительства. Вопрос этот разрешился очень быстро и благополучно. Веревкин-Шелюта, богатый могилевский помещик, бежал из Киева на одном из тех четырех поездов, о которых я упоминал выше. Бежал он с семьей, состоявшей из жены и двух малолетних детей. В Берлине в это время многие зажиточные люди, разоренные войной, вынуждены были сильно сократиться в своих расходах, и для пополнения своего бюджета отдавали внаем лишние комнаты в своих квартирах, то есть делали то же, что мы в Петрограде при большевиках. Некоторые, имевшие дачи или какое-либо пристанище у своих родных, уступали целиком свои квартиры. Веревкину удалось найти такую квартиру на Маасенштрассе, состоявшую из семи комнат. Для его семьи был достаточно четырех-пяти, остальные он предоставлял жильцам. В одной из этих комнат жил уже доктор Аксенов, а вторая была предложена мне. Таким образом, я, без долгих поисков и хлопот, в тот же день нашел себе кров.

Вечером мы с Потоцким отправились к Монкевицу, который жил в отеле неподалеку от миссии. Монкевиц, мой старинный сослуживец по Генеральному штабу, так как мы единовременно окончили академию и по окончании ее служили в Варшавском военном округе, не видел меня с самого начала войны. Он не сразу узнал меня, хотя и ожидал моего прибытия в Берлин, до того изменилась моя наружность. Он сообщил мне, что Щербачев прикомандировывает меня к миссии Потоцкого для участия в работах междусоюзнической (interallière) комиссии, с содержанием в 1000 франков в месяц, что составляло по курсу 3500 марок, икроме того, распорядился выдать мне единовременно пособие в размере 2000 марок для обзаведения гражданским платьем, так как, действительно, тот костюм, в котором я щеголял, совершенно не подходил к новой обстановке; хорошо еще, что я обеспечен был уже квартирой, а то, пожалуй, не всякий отель принял бы такого подозрительного по внешнему виду постояльца, как я.

С Монкевицем в Берлине был его младший сын, юноша двадцати двух лет, который был при отце на Румынском фронте во время революции и затем, после большевистского развала армии, эмигрировал с ним, вначале в Швейцарию, а затем поступил во французский Иностранный легион и, участвуя в последних боях на Западном фронте, был отравлен газами. Французское военное начальство, из любезности к отцу, прикомандировало его к своей военной миссии в Берлине. Искренне позавидовал ему: хоть один из членов семьи был при нем, не был он так одинок, как я. Между прочим узнал от Монкевица, что в Берлине находится генерал Воейков{192}, и я решил повидать его, так как он был всегда любезен и приветлив ко мне в былое время.

Следующий день был посвящен моему обмундированию и приведению моей внешности в приличный вид. Пришлось расстаться с бородой, так как в сплошь бритом Берлине бородатый человек прямо-таки бросался в глаза, а я не имел намерения привлекать к себе внимание окружающих. Благодаря любезной помощи доктора Аксенова, уже обжившегося в Берлине и вызвавшегося быть моим гидом, я в тот же день облачился в скромный, но вполне приличный костюм.

За этим последовали мои официальные визиты представителям союзников: английскому – генералу Малькольму{193}, французскому – Дюпону{194} и американскому – Харрису{195}. Председателем Межсоюзнической комиссии{196} был Малькольм, но заседания ее проходили большей частью в помещении американской миссии в Adlon Hôtel{197}, у Брандербургских ворот.

Дело было не вполне еще налажено, и недели две после моего прибытия в Берлин у меня было порядочно свободного времени, так как текущие дела в миссии занимали не более трех-четырех часов времени. Я этим воспользовался, чтобы ознакомиться несколько с Берлином, и посетить кое-кого из знакомых, которых судьба, подобно мне, выбросила в Берлин.

Одним из первых визитов моих был к Воейкову. Жил он в то время в очень скромном отеле со странным названием «Пимак», кажется, на Георгштрассе. Удачно застал его дома в маленькой, узенькой комнатке, в которой, кроме кровати, шкафа, стола и двух стульев, другой мебели не было. Он, по-видимому, был доволен моим посещением, видя в нем знак внимания к нему, чего он в последнее время, по всей вероятности, не видел.

Я, собственно говоря, интересовался узнать от него подробности царского отречения, об обстановке которого ходили столь разноречивые версии, но ничего нового от него не узнал. На мой вопрос, когда он расстался с государем, он мне сказал, что произошло это в Могилеве при отъезде государя в Царское Село, так как Временное правительство не разрешило ему следовать за государем. Спросить его, а почему же это было разрешено князю Долгорукову{198}, язык у меня не повернулся. Возмущался он тем, что его считали распутинцем, тогда как никогда никакого сношения с Распутиным не имел и вообще игнорировал его существование. Насколько это верно, судить не берусь, одно лишь могу утверждать, что выбор Воейкова на пост коменданта Главной квартиры[112] нельзя объяснять личным расположением государя, а, скорее, надо приписать постороннему влиянию.

Дело в том, что, когда после смерти Дедюлина{199} в течение нескольких дней пост оставался свободным и называли возможными кандидатами нескольких лиц, в том числе и Воейкова, ко мне на службу зашел как-то по делу бывший мой ротный командир по Инженерному училищу генерал-адъютант Прескотт{200}, очень почтенная и всеми уважаемая личность, весьма сведущий в событиях придворной жизни. Я его спросил, кто из называемых кандидатов имеет более шансов, причем сказал, что, по моему мнению, это Воейков. Гигант[113] покачал своей громадной, всегда несколько опущенной головой, и ответил:

– Не думаю, не далее как третьего дня сам слышал, как государь сказал: «Воейков, со своей вечной сигарой? Никогда!»

А через два дня после нашего разговора Воейков был назначен.

В беседе со мной Воейков утверждал, что он всегда устранялся от всего того, что выходило из сферы его прямой обязанности охранять особу монарха, что ему совершенно ложно приписывали влияние на государя при поддержке Распутина, что слухи об этом злонамеренно распространялись его врагами, к числу которых он причислял, как он их называл, «черногорок», то есть великих княгинь Анастасию Николаевну и Милицу Николаевну{201}. О них он говорил с нескрываемым раздражением, называл их фальшивыми и интриганками. Рассказывал, как они с самого начала старались овладеть государыней, когда она только что прибыла в Россию, как ухаживали за нею, как старались услужить ей, не брезгуя даже такими заботами, которые обычно возлагаются на горничных, и как успели на первых порах в этом. Государыня искренно поверила их преданности и очень благосклонно относилась к ним. Говорил, что Анастасия Николаевна для того, чтобы склонить государыню содействовать разводу ее с герцогом Лейхтенбергским{202}, чего государыня принципиально, конечно, не одобряла, не остановилась даже перед тем, чтобы симулировать свою беременность, и молила ее помочь ей покрыть венцом содеянный грех. Только после того, когда открылся этот обман, государыня прозрела и отшатнулась от них, тогда они начали всячески вредить ей и были главной причиной охлаждения между государем и великим князем Николаем Николаевичем{203}, который всецело подпал под их влияние и на все смотрел их глазами.

Другим bête-noire[114] у Воейкова был гетман Скоропадский. Здесь причина раздражения и чуть ли ни ненависти была чисто личного характера. Дело в том, что Воейков, как и многие другие, искавшие в 1918 году спасения из большевистского рая в Украине, оккупированной немцами, оказался в Киеве. Как бывший однополчанин и старший товарищ Скоропадского по Кавалергардскому полку, он, естественно, ожидал встретить в Киеве если не могу щественное содействие, то, во всяком случае, радушный прием. Но Скоропадский на его просьбу об аудиенции поручил объяснить ему, что по политическим причинам не может удовлетворить его просьбы и не принял его.

Когда я заметил на это, что, быть может, Скоропадский действительно должен был, на первых порах, быть очень осторожным в своих действиях, так как я, по личному знакомству со Скоропадским, не могу допустить, чтобы он серьезно возомнил себя повелителем независимой Украины, и уверен, что он принял этот пост как русский патриот, чтобы спасти хоть часть России из когтей 3-го Интернационала{204}, то Воейков возразил мне на это:

– Так вы не знаете Скоропадского, это честолюбец. Павло Первый совершенно серьезно мечтал создать свою династию в новом государстве, и кто знает, если бы немцы победили, быть может, ему это и удалось бы, а об России он мало печалился. Ну, теперь большевики поставили его на свое место, – добавил он не без злорадства. – Теперь он под фамилией Цуккерманна такой же беженец, как и мы с вами.

В один из первых дней моего пребывания в Берлине встретил я еще одно лицо, которое никак не ожидал здесь увидеть. Проходя утром через приемную комнату миссии, всегда очень многолюдную, так как ежедневно туда приходило очень много народу, главным образом из числа военнопленных, за разного рода справками, я мельком увидел человека высокого роста, который смутно напомнил мне генерала Вальтера{205}, бывшего начальником штаба армий Западного фронта при генерале Балуеве. Но Вальтер носил бороду; последний раз я его видел на Университетской набережной в начале 1918 года. Как узнал от него тогда, он работал в качестве переводчика при Главном управлении Генерального штаба и поведал мне свои планы: основаться со своей семьей на Дальнем Востоке, приобретя там заимку. С места ему писали, что там все спокойно, больших имений нет, земли вдоволь, почвы для аграрных беспорядков не существует, семья из нескольких человек может легко прокормиться. Последний вопрос, столь острый во время тогдашней постоянной проголоди в Петрограде, по-видимому, в особенности побуждал его к этому шагу. Семья его должна была уже на днях отправиться во Владивосток, и он предполагал, закончив некоторые личные дела, вскоре последовать за ней.

Таким образом, я был очень далек от мысли встретить его в Берлине, к тому же и отсутствие бороды сильно изменяло его внешность; забыл я о том, что и я сам по этой причине перестал быть похожим на себя.

Но вот вечером того же дня, Вальтер, который тоже не сразу признал меня и догадался, только услышав мою фамилию от одного из присутствующих, пришел навестить меня и поведал мне, в каком тягостном моральном и материальном положении он очутился.

Вскоре после нашего последнего свидания[115] он вместе со всеми главными управлениями военного министерства выехал в Москву и там, по рекомендации генерала Потапова, исполняющего должность начальника Генерального штаба, как владеющий английским, французским и немецким языками, был рекомендован на должность военного агента в Берлин.

Видя в этом возможность выбраться из Советской России, он не отклонил от себя этого предложения и в составе посольства, возглавляемого Иоффе{206}, прибыл в Берлин.

Служба у большевиков крайне тяготила его, и он ждал только случая, который дал бы ему возможность покинуть ее. Такой случай представился, когда Скоропадский, в качестве главы государства, заключившего мир с Герма нией, приехал в Берлин на поклон к Вильгельму. Вальтер представился гетману и просил его принять его к себе на службу, получил согласие и, не говоря дурного слова, заявил Иоффе, что оставляет свою должность. Тот, конечно, пригрозил ему жестокой карой за дезертирство, но это не остановило Вальтера, и он одновременно с гетманом уехал в Киев.

Недолго пришлось ему пробыть в Киеве, и на одном из четырех поездов, о которых я упоминал выше, он снова вернулся в Берлин.

Советского посольства в Берлине уже не было, но русские эмиграционные круги не могли забыть Вальтеру, что он, хоть и короткое время, но все-таки был большевистским агентом. Обратился он было к генералу Монкевицу с просьбой привлечь его к какому-нибудь делу и тем разрешить острый вопрос о хлебе насущном, но Монкевиц, несмотря на личное знакомство с ним еще до войны, принял его крайне сурово, резко осуждая его добровольное поступление на службу к большевикам. Когда Вальтер доказывал ему, что вряд ли можно назвать акт поступления на службу добровольным, когда отказ влечет за собой голодную смерть всей семьи и у него другого выхода не было, то Монкевиц указал ему на пример Скалона{207}, который, как известно, привлеченный чуть ли не силой к участию в Брестских переговорах, предпочел застрелиться.

Монкевиц, покинувший пределы Совдепии непосредственно с Румынского фронта, почти тотчас же после большевистского переворота, не испытал тех нравственных испытаний, которым подверглись люди, оказавшиеся по воле судьбы под большевистским игом. Его не принуждали выбирать между голодной смертью семьи и собственной честью. Быть может, если бы он на себе лично испытал ужасное разрешение этой дилеммы, он не отнесся бы так строго к Вальтеру. Теперь, когда я пишу эти строки, мысль моя невольно обращается к таинственному исчезновению Монкевица в Фонтенбло в конце октября 1926 года. Он оставил письмо, в котором сообщал о своем решении покончить с собой вследствие запутанности своего материального положения, но тот факт, что тело его не было найдено, и долги, оставленные им и быстро ликвидированные его детьми, далеко не достигали таких размеров, которые могли бы довести человека до отчаяния, оставил широкое поле для всякого рода предположений. Одно из них было, что Монкевиц передался советскому правительству и уехал тайно в Москву. По этому поводу ходили очень упорные слухи, но определенного подтверждения они, насколько мне известно, не получили. Я знал Монкевица в течение тридцати пяти лет, и не верится, чтобы он был способен на подобный шаг. Если же это так, то какая ирония судьбы, если сопоставить содеянное им со строгим осуждением поведения Вальтера!

Оказавшись, как говорится, ни в тех ни в сих, Вальтер попал в очень тяжелое материальное положение, имея к тому же при себе на своем попечении еще сына, юношу семнадцати-восемнадцати лет. Благодаря знанию английского языка ему удалось получить небольшой заработок в качестве преподавателя в школе Берлина, в которой после войны еще не успели пополнить преподавательский персонал природными англичанами. Мне хотелось прийти ему на помощь в приемлемой для него форме, и я предложил ему давать мне ежедневно уроки английского языка. Таким образом я мог соединить приятное с полезным. Когда-то, еще в младшем классе Инженерного училища, я брал приватные уроки английского языка у известного тогда преподавателя, Нурока, но эти занятия продолжались только один год: старик Нурок умер, и уроки прекратились. За тридцать лет сохранились только кое-какие жалкие обрывки, а между тем заседания в междусоюзнической комиссии происходили на английском языке. Правда, были два переводчика, один немецкий, другой французский, но это, конечно, не могло восполнить пробел незнания языка. Узнав о моем предложении Вальтеру, сожитель мой по квартире, доктор Аксенов, и хозяйка дома, мадам Веревкина, присоединились ко мне, и мы втроем решили изучать английский язык. Вальтер сначала не решался принять это предложение, недоумевая, к чему, например, мне на склоне лет понадобилось изучение этого языка, но мне удалось убедить его, что не я ему, а, скорее, он мне окажет услугу своим согласием. Занимались мы очень регулярно и усердно в течение почти трех месяцев, до отъезда моего из Берлина, и приобретенные знания не раз оказали мне помощь в моих дальнейших странствованиях.

Из числа других лиц, встреченных мной в Германии, упомяну о генерале Квецинском{208}, бывшим начальником штаба фронта при генерале Эверте. Это был очень почтенный человек, правда, не особенно любимый своими подчиненными за свой педантизм. Но надо отдать ему справедливость, если он был требователен к другим, то не менее строго относился он к самому себе. Я знал его еще со времени Японской войны, во время которой он был военным комиссаром Мукденской провинции. Пост очень трудный и ответственный, он должен был служить посредником между нашими войсками и местным населением. Благодаря своей честности и врожденному чувству справедливости, ему удалось, при полном соблюдении наших интересов, заслужить доверие и расположение китайских властей, что во многом облегчало положение наших войск в чужой стороне.

В Германию он прибыл из Киева тоже на одном из беженских поездов и был назначен заведующим одним из лагерей, в которых были сосредоточены наши военнопленные. Добросовестно отнесясь к своей новой должности, он организовал систематические занятия с офицерами и нижними чинами для того, чтобы заполнить их досуг полезными и для ума и тела упражнениями. Большинству из его случайных подчиненных, привыкших за долгое пребывание в плену к полному бездействию, таковые занятия показались совершенно ненужными, они сильно тяготились ими и очень довольны были, когда Квецинский, очевидно, сам неудовлетворенный этого рода деятельностью, ходатайствовал о командировании его на Северный фронт к генералу Миллеру{209}, который просил о присылке ему опытных начальствующих лиц. Квецинский уехал в Архангельск в середине лета 1919 года. Пробыл на фронте до падения его. Затем эвакуировался в Норвегию, где и остался, решив зарабатывать себе хлеб личным трудом. Как я узнал впоследствии от генерала Миллера, он занялся профессией шофера, где-то в районе Тронтгейма, местности, посещаемой иностранными туристами, и работал, несмотря на свой пожилой возраст и на пошатнувшееся здоровье. Во всей округе он пользовался всеобщим уважением, и были лица, которые предлагали ему и кров, и стол, чтобы избавить его от гибельной для него работы, но он твердо отклонял эти предложения и умер, протянув, кажется, три года такой жизни.

Однажды, когда я возвратился со службы домой, мне сказали, что заходил некто фон Дунтен и хотел бы меня видеть. Фамилия фон Дунтен мне была знакома: генерал фон Дунтен{210} был комендантом города Смоленска в 1915–1916 годах, в то время, когда я был начальником штаба Минского военного округа. Неужели и он оказался в Берлине? Но оказалось, что это его младший брат, который до войны был в Германии и служил в Берлине в какой-то коммерческой конторе. При объявлении войны должен был покинуть Германию. Затем, как офицер запаса, был призван у нас, провел войну в одной из артиллерийских частей, а после войны вновь вернулся на старое место к своим недавним врагам. Зная меня заочно, по рекомендации своего брата, который, как оказывается, был очень расположен ко мне, он хотел повидать меня, а кроме того, передать просьбу барона Икскуля, живущего в Бранденбурге и очень желавшего встретиться со мной по личному делу.

Барона Икскюля, отставного генерал-лейтенанта Генерального штаба{211}, я знал еще по Китайской кампании 1900 года и по Японской войне. Незадолго до Великой войны он, будучи начальником дивизии, вышел в отставку[116], и я его совершенно потерял из вида.

Свидание наше состоялось через несколько дней на квартире у фон Дунтена. Был ли призван барон Икскюль на службу во время войны и какие занимал должности, я не знаю, но после революции ему пришлось покинуть Остзейский край, где у него было небольшое поместье, которое, как он говорил, не успели еще пропить его предки, и его приютил у себя в Германии дальний родственник его, граф Мюнстер. Это не единственный случай, как мне потом пришлось узнать, когда немецкое дворянство оказывало гостеприимство и помощь своим родственникам из наших остзейцев, несмотря на то, что они верой и правдой только что сражались против них под нашими знаменами. Симпатичная традиция их рыцарского прошлого.

Не желая быть в тягость своему великодушному родственнику, барон Икскюль старался быть ему полезным, чем мог. «Мне только шестьдесят два года, я способен еще к работе. Тяжело признать себя ни к чему негодным», – говорил он с заметным немецким акцентом, от которого не мог отделаться за всю свою долголетнюю военную службу. Он предложил графу Мюнстеру помогать ему в управлении его поместьями, и так как у последнего были также поместья в той части Познани, которая отходила к Польше, то барон Икскюль, предполагая, что я знаю Довбор-Мусницкого, просил меня дать ему рекомендательное письмо к Довбору. Рассказ мой о том, какой прием оказал мне Довбор в Познани, еще более укрепил Икскюля в благотворном влиянии моего ходатайства. Я не видел оснований отказать ему в исполнении его просьбы, зная его за человека в высшей степени благородного, в каковом виде и представлял его Довбору, не касаясь сущности его ходатайства, которой, собственно говоря, и не знал. Редакция моего письма вполне удовлетворила Икскюля, но имело ли оно какие-либо реальные результаты, мне неизвестно.

Свидание наше у фон Дунтена происходило вечером. Засиделись мы до часу ночи, но еще часов около десяти фон Дунтен тщательно задернул портьеры, дабы сулицы не было видно освещенного окна. Когда я его спросил о причине этой предосторожности, то он объяснил мне, что истинные немецкие патриоты эти дни, когда в Версале решается судьба их родины{212}, считают днями великого траура Германии и очень косо смотрят на тех, кто продолжает вести праздную и веселую жизнь. Когда я заметил на это, что битком набитые кабаре и кафе-шантаны[117] не очень-то вяжутся с этим настроением, то он ответил мне, что Берлин не такой, как вся Германия, это – полужидовский город и по нему судить о всей Германии нельзя, что в Германии набирает силу антисемистическое движение и чем оно завершится, предсказать трудно. В том, что значительная часть населения была настроена против евреев, которых оно считало истинными виновниками, или, точнее, поджигателями Великой войны, мне пришлось наблюдать лично.

Дело в том, когда я приехал в Берлин, там еще стояла пресловутая деревянная статуя Гинденбурга, в значительной части покрытая золотыми гвоздями{213}. Статуя незамысловатая, но недурная по исполнению. По крайней мере, идея была выражена хорошо: гигантская фигура фельдмаршала в боевом облачении стояла равномерно на несколько расставленных ногах, с небольшим наклоном вперед и опираясь на гигантский обнаженный меч. Устойчивое положение на трех точках опоры. Стихийной незыблемостью дышала эта статуя. Пригляделось ли население к этой статуе, или несоответствие выраженной его идеи с современным положением вещей было тому причиной, но около нее обычно не наблюдалось скопления людей. Только однажды, проходя мимо, я увидел около памятника довольно большую и оживленную толпу. Подойдя ближе, я узнал причину. На цоколе памятника был приклеен большой лист бумаги, на котором четко, крупными буквами, было написано четверостишие. Не помню его по-немецки, но вот его почти дословный перевод:

Наш народный герой,

Стоим пред тобой мы с мольбой,

Защищал ты нас от врагов,

Защити теперь от жидов.

Просуществовала эта надпись дня два, потом исчезла.

Что же касается подавленного настроения берлинского населения в отрадные дни версальских переговоров, то, по правде говоря, оно не особенно было заметно. Помню, как в критический момент подписания договора, когда немецкие делегаты вначале отказались было подписаться под смертным приговором Германии, а союзные миссии демонстративно начали приготовляться к отъезду, например, американская миссия уложила даже свои чемоданы, берлинцы не проявляли никакого волнения. В тот день, когда договор наконец был подписан, никаких признаков народного траура в Берлине не наблюдалось: кабаре и кафе-шантаны, как всегда, были полны публикой, всюду музыка и танцы, как будто ничего особенного не произошло.

В дальнейшей беседе с фон Дунтеном мы коснулись большевизма, и я высказал свое предположение, что волна большевизма прокатится и по Германии, но что, по всей вероятности, он не примет в ней таких уродливых форм, как у нас; не будет сопровождаться такими ужасами и жестокостями, благодаря большей культурности народных масс. Фон Дунтен был вполне согласен со мною в первом, относительно же второго утверждал, что немецкий пролетариат способен еще на худшие крайности.

– Вы не знаете здешних рабочих. Если они доберутся до власти, то оставят наших большевиков далеко позади себя. Надо было видеть спартаковцев, чтобы судить о том, что можно ожидать от этих людей.

Быть может, он и прав, но до сих пор, слава Богу, коммунисты, несмотря на всю свою энергию, не могут осилить умеренных элементов Германии, которые оказались не такими разрозненными и беспомощными, как у нас. На всю Россию с ее 150-миллионным населением у нас насчитывается, всеми правдами и неправдами, по подсчетам самих большевиков, всего 600 тысяч коммунистов, и они твердо держатся у власти, в Германии же, где при 70 миллионах населения более двух с половиной миллионов коммунистов{214}, записавшихся в партию, и не по принуждению, не страха ради Иудейска, а по убеждению, они, при неоднократных попытках своих к захвату власти, всякий раз терпят жестокий отпор. Недалекое, по всей вероятности, будущее, покажет, на чьей стороне будет окончательная победа.

Но перейду дальше к калейдоскопу лиц, виденных мною в Берлине, и тех настроений и течений, которые мне пришлось там наблюдать.

Однажды в миссию явился некто Бермонт{215}, именовавший себя полковником Бермонтом, но был ли он действительно полковником, никто, кроме него самого, утверждать не решался. Некоторые говорили, что знали его штабс-капитаном в конце войны, по словам же других, он вовсе даже офицером-то не был, а был капельмейстером какого-то пехотного полка[118]. Явился он, как полагается большинству авантюристов, в черкеске, с газырями, с кинжалом и кавказской шашкой. Предлагал свои услуги по сформированию белогвардейского отряда в Латвии, с которым он двинется на помощь Юденичу. Выражал свою полную готовность поступить в полное распоряжение Юденича и взамен этого ничего не просил для себя, кроме содействия для проезда его и его ближайших сотрудников в Латвию и покровительственного отношения миссии к его предприятию.

Мне Бермонт с первого же взгляда показался подозрительным. Во-первых, я вообще отношусь недоверчиво к лицам, наряжающимся в кавказскую форму, не имея к тому никаких оснований; во-вторых – крайний альтруизм предложения Бермонта делал его подозрительным: не похож он был на честного, бескорыстного патриота, каким себя выставлял. Но тогда трудно было разгадать его игру, и Монкевиц, считая необходимым всячески поощрять частную инициативу в борьбе с большевиками, удовлетворил его просьбу, и Бермонт поехал в Латвию, облеченный официальным поручением. С ним отправилась значительная партия офицеров из военнопленных, выразивших желание сражаться против большевиков. Первым отрицательным последствием появления Бермонта в Латвии было то, что он перетянул к себе прилив добровольцев от князя Ливена{216}, действительно бескорыстного, мужественного, рыцарски благородного борца против большевиков, но человека скромного, вовсе не способного на широковещательную саморекламу Бермонта.

Вторым, и более серьезным, актом Бермонта было его открытое выступление против латвийского правительства в пользу немецкой партии. Помимо того, что собранный им отряд, таким образом, не служил своему назначению для борьбы против большевиков, ущерб немалый, при весьма ограниченных силах Юденича, выступление это до крайности испортило отношения латвийского правительства к армии Юденича, тыл которой опирался на Ригу.

Одним словом, Бермонт сыграл в руку большевикам. Не думаю, чтобы он сделал это умышленно, он не производил впечатление человека с широким кругозором, это был авантюрист невысокого полета, прельщенный обещаниями, а может быть, и чем-нибудь иным, со стороны немецкой партии. Он пытался оказать им услугу, а о последствиях своих действий особенно не тревожился.

Такого рода авантюристы редко бывают истинными патриотами.

Затем вскоре встретился в Берлине я с князем Долгоруковым{217}, бывшим перед войной командиром Кавалергардского полка, во время войны был начальником кавалерийской дивизии, в конце же войны командовал конным корпусом. В заключение был главнокомандующим у гетмана Украины, но помериться силами ни с Петлюрой, ни с большевиками ему не пришлось, настолько скоропостижно было падение гетманского правительства. От него я между прочим узнал, что в Киеве он видел генерала Гаусмана{218}, бывшего начальника Главного квартирного управления, в столь тяжелом материальном положении, что он пришел ему на помощь, устроив его смотрителем казарм.

Метеором промелькнул генерал Бискупский{219}. Что он делал и зачем приезжал – не припоминаю.

Кроме этих лиц, былое служебное положение которых говорило за их благонадежность и к которым миссия не могла относиться иначе, как с полным доверием, почти ежедневно посещали ее загадочные личности с предложением своих услуг для борьбы о большевиками. Помню, как однажды, в отсутствие Монкевица, явился ко мне молодой человек, вполне приличной наружности и очень благовоспитанный и отрекомендовавшийся Дидерихсом{220}, бывшим лейтенантом флота, и предложил снабжать миссию агентурными сведениями о большевиках. Говорил, что состоит в постоянной связи с контрреволюционными организациями в Совдепии, что он не новичок в деле агентурной разведки, что ему еще во время войны удалось раскрыть многие шпионские ячейки Германии, что капитан первого ранга Альтфатер{221}, состоявший в Морском штабе Верховного главнокомандующего, был тайным агентом немцев, и отравился тогда, когда его измена была обнаружена, что не кто иной, как он, Дидерихс, лично убил Володарского, убийца которого не был открыт{222}, и тому подобное. Наряду с подобными небылицами в его разговоре проскальзывали и такие замечания, которые свидетельствовали о его действительной осведомленности в некоторых делах. Субъект был, безусловно, подозрительный. Если это и был враль, то враль опасный. Неудовлетворенный сдержанным приемом, который был оказан ему в миссии, он куда-то скрылся, и я о нем потом ничего не слышал.

Забегая несколько вперед, упомяну еще о приезде в Берлин генерала В. И. Гурко, покинувшего Россию по приказу Керенского еще летом 1917 года. В первых числах октября 1919 года я получил от него письмо из Копенгагена, в котором он писал, что, узнав о том, что я нахожусь в Берлине, он просит меня сообщить, долго ли я пробуду в этом городе, так как он очень хотел бы повидаться со мной. В то время был уже решен мой отъезд на Дальний Восток, и я ответил ему, что пробуду только до конца октября. Приехал он дня за два до моего отъезда. Беседовал я с ним раза два-три, он поручил мне передать словесно адмиралу Колчаку некоторые свои наблюдения относительно настроения против большевиков в Германии, наблюдения, по моему мнению, сильно страдающие оптимизмом. В нем проглядывала так называемая немецкая ориентация. На мой вопрос, почему он устраняется от активного выступления, тогда как его имя и репутация могли увлечь за собой массы, он ответил, что смотрит на себя как на резерв, время действия которого еще не наступило. По всей вероятности, устранялся он от выступления потому, что все первые роли в то время были разобраны, а на вторые он не хотел размениваться. В этом же сказалась и его политическая прозорливость. Несмотря на Временные успехи Колчака, Деникина и Юденича, он видел, что их разрозненные действия не сломят большевиков, и не хотел быть увлеченным в их общем падении. В Берлине у него были совещания с какими-то немецкими политическими деятелями вне правительственных сфер, но в чем они заключались, я не знаю. Реакционные круги Германии в то время были настроены против большевиков. Немцы сознали тогда, что та зараза, которую их главное командование умышленно привило России, перекинулось и на них. Существенной пользы развал нашей армии им не принес. Правда, война затянулась еще на полтора года, но закончилась она все-таки поражением Германии, и к понесенным за этот срок потерям прибавилось еще большее разорение страны. Невольно припоминается пословица: «Не рой другому яму, сам в нее попадешь».

Перейду теперь к ликвидации наших военнопленных.

Точную цифру наших военнопленных в Германии, ко времени окончания войны, я не знаю, приблизительно она достигала 1 миллиона 250 тысяч человек. После заключения Брест-Литовского мира и освобождения в России военнопленных германцев началась репатриация и наших военнопленных, но производилась она крайне нерегулярно. Отчасти потому, что железнодорожный транспорт в Германии, воевавшей тогда еще с союзниками, в значительной степени обслуживал военные нужды западных армий, отчасти потому, что немцы имели еще надобность в рабочей силе для тыловых работ.

Но, несмотря на желание освободиться от лишних ртов, хотя и при скудном питании, немцы уделяли для этой надобности перевозочные средства далеко не достаточные, к этому надо добавить еще, что после отъезда, по требованию союзников, советских дипломатических представителей из Берлина и эти отправки прекратились.

Таким образом, к лету 1919 года в Германии оставалось еще около 250 тысяч военнопленных, размещенных в целом ряде барачных лагерей. Работы тогда уже прекратились, и военнопленные в полном бездействии ожидали своей очереди отправки.

Междусоюзническая комиссия, взявшая это дело в свои руки, командировала своих представителей в эти лагеря, где были образованы из состава военнопленных офицеров органы управления лагерями, на которых лежала ответственность за внутренний порядок в них, за немецкими властями же была оставлена лишь забота об их продовольствовании.

Заведующие лагерями должны были собирать сведения о составе военнопленных по национальностям и местожительству и опрашивать их о том, куда они желают быть отправлены: или на один из противобольшевистских фронтов, или в Советскую Россию, или во вновь образованные государства и области, отторгнутые от России.

Принципиально никакого понуждения к отправке на противобольшевистские фронты не производилось, фактически, в силу обстоятельств, оно выражалось в том, что отправление в Советскую Россию было сопряжено с большими проволочками. Эшелоны военнопленных провозились через Литву, так как Польша, воевавшая в то время с большевиками, естественно, их не пропускала. Литва же принимала эти эшелоны только по получении согласия советского правительства на прием эшелонов и по присылке необходимых для сего поездов. Процедура очень длительная, и поэтому многие военнопленные, истосковавшиеся по родине и мечтавшие только о том, как бы скорее ступить на родную землю, избирали для этого кратчайший путь, заявляя о своем желании быть отправленными для борьбы с большевиками; отправляли их или на Западный фронт из Штеттина[119], Балтийским морем, или на Северный через Архангельск. Значительная часть добровольцев этого сорта по прибытии на фронт при первом же удобном случае переходила большевикам, и главнокомандующие фронтами, генералы Миллер и Юденич, неоднократно просили о том, чтобы подбор посылаемых им подкреплений производился возможно тщательнее, если же это недостижимо, то лучше совсем их не посылать. Заявление вполне справедливое, но комиссия, озабоченная лишь скорейшей ликвидацией военнопленных, принимала эти заявления к сведению, сообщала их для руководства заведующим лагерями и продолжала отправки по-прежнему.

Для репатриации уроженцев Крыма, Кавказа и южных губерний было снаряжено семь пароходов из секвестрованных судов турецкого торгового флота, вместимостью от тысячи до двух тысяч человек каждый. Пароходы эти успели совершить только один рейс, из Гамбурга в порты Черного моря. Какую оценку дал этим подкреплениям генерал Деникин, мне узнать уже не пришлось, так как они отбыли из Германии в конце августа, а в конце октября я уже покинул Берлин.

Немало способствовали такому поведению военнопленных большевистские агенты, частью лично проникавшие в лагеря, при безучастном отношении к этому немецких властей, частью снабжавшие нижних чинов лагерей обильной литературой, в которой, конечно, не жалелось красок для описания всех прелестей заманчивого совдепского рая. Как горько сожалели потом многие из попавшихся на эту удочку!

В особенности это касалось тех, которые были отпущены на сельские работы к помещикам и фермерам и вернулись в лагеря только для того, чтобы не пропустить своей очереди отправки. Если жизнь в лагерях при скудном и однообразном питании и точно регламентированной программой дня была тягостна для наших солдат, то те сельские работы, на которые охотно командировались более надежные люди, вовсе не тяготили их: питание было обильное и разнообразное, работы – привычные, сама обстановка напоминала домашний быт далекой родины, к тому же еще в лучшем виде. Много полезного для себя вынес наш простолюдин из этого пребывания в среде немецких земледельцев, многому хорошему научились они у образцовых немецких хозяев, и какой контраст увидели они у себя дома, когда наконец дорвались до родины! Когда я жил еще в деревне, под большевистским игом, летом 1917 года, в наши места возвратилось довольно много военнопленных как из Германии, так и из Австрии. В то время большевизм в деревне не успел еще развернуться во всей своей красе, но и то, что они застали, заставляло многих из них раскаиваться, что поспешили вернуться на родину.

«Знал бы – переждал бы лучше там, пока вся эта разруха кончится», – лично слышал я от многих из них.

Не предчувствовали они, впрочем, как большинство, что чем дальше, тем все хуже и хуже будет, а то, пожалуй, и не вернулись бы на родину. Впоследствии, в бытность мою в Аргентине, мне приходилось встречаться с русскими рабочими, которых война застала на заводах в Соединенных Штатах и которые войной были отрезаны от родины. Как только представилась возможность вернуться домой, большинство из них, бросив хорошие места, где работа шла еще полным ходом, и наскоро ликвидировав свое имущество, ринулись на родину. Первое разочарование ожидало их на границе, где заставили их обменивать американские доллары по номинальному курсу на рубли.

«Хорошо еще, – говорил мой собеседник, – что добрые люди еще в Германии предупредили нас об этом, и мы постарались припрятать нашу валюту, а то ограбили бы дочиста».

В деревне, за первыми радостными днями встречи со своими близкими после многих лет разлуки, последовал ряд неприятных сюрпризов. Скатывание сельских комитетов все более и более к низам бщества, пока они дошли, наконец, до подонков деревни, делало положение новоприбывших, на которых смотрели с завистью, как на богатеев, час от часу ужаснее. Полное бесправие и беззащитность, с одной стороны, и полный произвол – с другой, вынудили их бежать во что бы то ни стало из обетованной земли. «Счастье наше, – говорил мой собеседник, крестьянин Игуменского уезда Могилевской губернии[120], – что у нас еще сохранились припрятанные доллары и мы были неподалеку от польской границы. Было нас, односельчан приехавших, восемь человек; собрались мы одной ночью тайком и решились ехать назад. Один из нас, старик, решил остаться: „Я, дескать, стар, куда мне мыкаться еще по белу свету. Недалеча и смерть моя, пусть хоть схоронят-то в родной земле. Берите себе мои доллары, я и без них как-нибудь дотяну, вам они нужнее”». Собрали мы складчину, подговорили жидков, что все ходы и проходы через границу знают. Да так, в жидовских балагулах, в сене да во всяком барахле закопавшись, с грехом пополам, страху натерпевшись, перебрались в Польшу. Много денег жидкам оставили, да и за то спасибо им, что живыми вывезли. Немало денег в Польше тоже прожили, парохода и всяких разрешений дожидаючись. Потом фрахт остальное съел. Назад в Штаты нас не приняли, пришлось по другим местам разбрестись. И вот приехал я сюда без копейки в кармане. Все, что накопил, горбом своим заработал, все прахом пошло, и на что, на то, чтобы посмотреть, как своя родная деревня вверх дном опрокинута; посмотреть на нее, да и плюнуть».

Казалось бы, что такие люди могли бы остеречь других, ожидающих допуска в советский рай, но, во-первых, счастливцы эти были из ближайших пограничных губерний, из которых побег был еще возможен и не были земляками главной массы военнопленных, уроженцев великорусских губерний, и их мало слушали. Во-вторых, если бы каким-либо чудом и удалось вырваться кому-либо из побывавших в Совдепии и вкусивших прелести нового строя, то навряд ли и его послушали бы. И так в общем солдатская масса военнопленных внутренне тяготела к большевикам, и совершенно неосновательны были надежды тех, которые полагали, что военнопленными можно воспользоваться как готовым материалом для подавления большевиков, подобно тому, как в 1871 году освобожденными из германского плена французскими солдатами была подавлена Парижская коммуна. Упускали они из виду то важное обстоятельство, что тогда была профессиональная армия, теперь же – народная.

Наряду с этим, в лучшем случае, безразличным, а вообще, благоприятным настроением солдатской массы к большевизму, надо отметить некоторые случаи проявления патриотизма и приверженности к России со стороны инородцев.

В одном лагере, куда были собраны для отправки на родину молдаване Бессарабской губернии, военнопленные отказались от отправки, когда до них дошла очередь, на том основании, что губерния занята еще румынами и они предпочитают выждать освобождения ее от иноземной оккупации.

Я был еще мальчиком, когда после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов произошло присоединение Бессарабии к России, и не припомню, сопровождалось ли оно какими-либо антирусскими беспорядками. Если же таковые и были, то они, по всей вероятности, инсценировались агентами румынского правительства, которое никогда не могло простить России этой аннексии.

Народная масса, думается мне, всегда тяготела к России. В бытность мою в Военно-учетном комитете Главного штаба через мои руки проходили сведения о румынских дезертирах. Соглашение о взаимной выдаче дезертиров суще ствовало у нас только с Германией со времени близких отношений между императором Александром II и Вильгельмом[121]. С Румынией такого соглашения не было, и румынские дезертиры находили приют у своих сородичей в России. Средним числом около двухсот человек в год перебегало к нам, покидая навеки свою родину. Для Румынской армии цифру эту надо признать значительной. Случаев дезертирства бессарабцев из нашей армии не наблюдалось, во всяком случае, если они и были, то не превышали нормы уроженцев великорусских губерний.

Лейб-гвардии Саперный батальон, в котором я начинал свою службу, комплектовался в значительной степени бессарабцами, которые по своей внешности – брюнеты с синими глазами – соответствовали типу батальона, строго соблюдаемому в былое время в частях гвардии{223}. Все это был славный, симпатичный народ, только, к сожалению, наполовину неграмотный.

Новое поколение, подросшее за 35 лет владения нашего Бессарабией, сроднилось с Россией, и не хотели они менять своего подданства. Не знали они, что ожидает их на родине, не предчувствовали они, как через несколько лет будут завидовать им соседи их Подольской губернии, которых при попытке вырваться из советского рая сотнями расстреливала красная пограничная стража.

Подобно молдаванам, не торопились возвращаться на родину солдаты из русских уроженцев Волынской и Гродненской губерний, оккупированных поляками. Даже армяне и те недоверчиво относились к Армянской республике.

Теперь перейду к офицерам. Бóльшая часть военнопленных офицеров была освобождена, возвратилась на родину вскоре после заключения Брестского мира и разделила участь офицеров демобилизованной армии, и офицерские лагеря за это время опустели, но затем падение гетманской Украины, гражданские войны в Эстонии, Латвии, махновщина на юге России, первыми жертвами которых всегда являлись многострадальные офицеры, вновь наполнили эти лагеря. Большинство из них были недавние военнопленные, которые после кратковременной побывки на родине предпочли вернуться на места своего заключения. Некоторые из них вернулись в сопровождении своих семей, и лагери, таким образом, приняли характер концентрационных лагерей беженцев. Заботы о продовольствовании этих добровольных пленников и их семей принял на себя Международный Красный Крест, на германском же правительстве лежало содержание лишь тех военнопленных, которые не успели еще тронуться с места после заключения Брестского мира.

Ко времени моего прибытия в Берлин общее число русских офицеров и военных чиновников, сосредоточенных в лагерях, сколько мне помнится, достигало цифры 2000. Задача Междусоюзнической комиссии заключалась в скорейшей ликвидации их, так как, само собой разумеется, нельзя было длить это ненормальное положение до бесконечности. Немцы отворили двери темницы, а заключенные не хотят выходить из нее. Но как поступить в данном случае? Конечно, никому не было запрета устраиваться по собственному желанию в Германии, но процент покинувших лагеря по этой причине был ничтожен, и чем дальше, тем надежда на постепенное рассасывание военнопленных в самой Германии становилась все меньше и меньше: в демобилизованной стране и тогда уже предложение труда значительно превышало спрос. Применять к офицерам принудительную эвакуацию в Советскую Россию, конечно, никому и в голову не приходило: это было бы равносильно отправке их на верную смерть, на убой; у всех на свежей памяти было, какой участи подверглись два поезда военнопленных офицеров, доверчиво вернувшихся на родину в начале 1919 года: часть их погибла тотчас же по прибытии на советскую территорию, остальные же, без всякого суда, были разосланы по разным местам заключения. Быть может, подобные слухи и страдали преувеличением, но другие вполне достоверные акты бессмысленной жестокости советского правительства делали их очень вероятными. У какого правительства хватило бы духу, чтобы при этих условиях изгонять людей, нашедших приют в его стране? Пожалуй, только советское правительство было бы способно на это, но, слава Богу, оно было по ту сторону границы.

Вследствие этого роль междусоюзнической комиссии сводилась к тому, чтобы, с одной стороны, так сказать, деликатным образом, неустанно напоминать военнопленным, что пора и честь знать; с другой стороны, предоставлять выбор направления для эвакуации и облегчать осуществление выраженных ими желаний.

Для этой цели на заведующих лагерями было возложено составление опросных списков, в которых против каждой фамилии обозначалось, куда данное лицо хочет ехать.

С некоторой горечью должен отметить здесь мелкую подробность. Когда в комиссии зашла речь о форме этих листов, один из членов ее возбудил вопрос: должна ли фигурировать в листе собственноручная подпись офицера или достаточно отметки заведующего лагерем. Генерал Малькольм, председатель комиссии, выразил полное недоумение, к чему требовать собственноручную подпись, разве недостаточно словесного заявления офицера. В конце концов остановились на собственноручной подписи, но… к сожалению, и этого оказалось недостаточно: было несколько случаев, что подписавшиеся на заявлении отказывались ехать, когда до них доходила очередь. К этому прискорбному явлению, насколько легкомысленно относились наши офицеры ко хранению достоинства и чести русского офицера, в чужой стране и на глазах представителей иностранных армий, я вынужден буду вернуться ниже.

Советское посольство, покидая Берлин, конечно, не преминуло оставить после себя неофициальное агентство, существование которого ни для кого не было секретом. Агентство это вело деятельную пропаганду, как среди нижних чинов военнопленных, так и среди офицеров, всячески стараясь препятствовать отправке их в белые армии. Если среди нижних чинов агитация эта имела успех, то нельзя этого сказать относительно офицеров. Успокоительные заверения советских агентов не встречали доверия со стороны последних: достаточно наслышались, а многие и нагляделись на то, что творилось в большевистской России, чтобы поддаться чарам советской сирены. Правда, миссии генерала Потоцкого было известно несколько случаев посещения офицерами советского агентства, но случаи эти были единичны, в подавляющем большинстве офицеры были против большевиков, но многие не спешили принимать участие в свержении ненавистной власти и предпочитали, сидя в плену, выждать выяснения обстановки. Барометром прилива и отлива были успехи и неудачи на фронтах гражданской войны: приближается Юденич к Петрограду – является много желающих на Западный фронт; занимает Деникин Киев и Орел – многие рвутся на юг России. В дни неудач или неопределенного положения на белых фронтах число желающих ехать туда заметно падает. Очень расхолаживающее влияние на офицеров оказывали лица не из военнопленных, а спасшиеся в Германию после частичных разгромов Белого движения. Они на предложение об эвакуации открыто и решительно заявляли, что ни в каких «авантюрах» впредь не желают принимать участие.

При таком положении вещей Западный фронт, который был под боком и сообщение с которым, из Штеттина в Ревель[122], было кратчайшим, получал менее всего охотников, несколько более привлекал Южный фронт, ввиду того, что изъявившие желание быть туда отправленными предварительно сосредоточивались в лагере близ Нью-Маркета в Англии, где ожидали месяц или два очередного парохода. Туда стремилась главным образом молодежь, влекомая переменой обстановки после монотонной жизни в немецких лагерях. Немалую роль при этом играли и слухи об обильном питании, столь соблазнительном после скудной, однообразной и донельзя приевшейся немецкой кухни.

Но вот за отправкой последних эшелонов, изъявивших желание при первом опросе, в лагерях осталось еще порядочно народу, решившего, очевидно, сидеть там до последней возможности.

Необходимо было принять какие-либо меры, чтобы побудить обитателей лагерей к выезду. Миссией генерала Потоцкого в середине июля был разослан циркуляр по всем лагерям, в котором еще раз выяснялось офицерам, что нельзя сидеть в лагерях до бесконечности, что будущему правительству России придется платить за это Германии, при этом намекалось, что бездействие в данное время само по себе преступно, что, по миновании лихолетья, родина вправе будет спросить каждого из сынов своих: «А где ты был и что ты делал в то время, когда меня терзала шайка международных проходимцев?» Циркуляр этот был подписан мной, и это обстоятельство несколько лет спустя причинило мне немало личной тревоги. Дело в том, что в 1923 году, когда я был уже в Париже, жена моя, остававшаяся в России, осведомленная уже к тому времени, что я жив и перебрался опять в Европу, решила попытаться соединиться со мной. В общем, попытки эти кончались очень часто неудачей.

Благодаря тому, что жена моя была урожденная Висконти, у нее было основание просить разрешение о временном выезде за границу для свидания со своими родственниками в Италии, и фамилии которых, звучащие совершенно по-итальянски, она нарочно переименовала.

Хлопоты эти были очень нудные и долгие. И вот в это самое время, в августе 1923 года, в Швейцарии судят гражданина кантона Гризон, бывшего русского офицера Конради, за убийство советского посланника Воровского{224}. Среди материала, представленного большевиками на этом процессе, была изданная ими на французском языке брошюра о контрреволюционной деятельности русского Красного Креста за границей, и в этой брошюре был полностью приведен упомянутый мною циркуляр, включая и мою подпись.

В холодный пот бросило меня, когда мне показали эту брошюру: не только хлопоты моей жены о разрешении на выезд мне представились безвозвратно утраченными, но и сама она могла подвергнуться репрессиям. Снова, как кошмар, грезился мне расстрел большевиками жены генерала Стогова лишь за то, что ее муж бежал из Совдепии. Но, слава Богу, тревога была напрасной. Очевидно, по счастливой случайности, учреждение, ведающее разрешениями на выезд, не получило откуда следует предупреждения, и разрешение было выдано. Приписываю это счастливой случайности, так как большевики были осведомлены о том, что я жив и нахожусь за границей; прихожу к этому заключению не только судя по упомянутой брошюре, но еще и потому, как они открыли мое пребывание в Буэнос-Айресе, о чем я скажу ниже.

Но вернусь к эвакуации офицеров.

Плохо ли, хорошо ли, но эвакуация продолжалась, и лагеря начали мало-помалу освобождаться. Наполовину опустевшие лагеря сливались в один, и число их сокращалось. И было время, так как в конце сентября междусоюзническая комиссия должна была закончить свое существование, и официально было объявлено, что одновременно с этим все лагеря, за исключением тех, где были сосредоточены больные, не требующие госпитального лечения и выздоравливающие, будут закрыты, и поэтому находящимся в них было предложено немедленно озаботиться о своей будущности.

Предстоящее упразднение междусоюзнической комиссии ставило на очередь вопрос и о моей дальнейшей деятельности.

В сущности, передо мной был выбор трех направлений: на Западный фронт, куда приглашали меня лично еще в начале лета для организации тыла, на Северный фронт, откуда генерал Миллер неоднократно просил о присылке ему помощников на высшие должности, и, наконец, на Южный фронт, который, правда, не страдал недостатком генералов, а, скорее, тяготился изобилием их, но на котором я, благодаря близкому служебному знакомству с генералом Деникиным, когда он был главнокомандующим армиями Западного фронта, а я главным начальником снабжений, и с генералом Романовским, бывшим генерал-квартирмейстером штаба 10-й армии, в бытность мою начальником штаба ее, не опасался остаться не у дел. По всей вероятности, я в конце концов остановился бы на этом направлении, если бы судьбе не угодно было решить иначе.

В конце августа генерал Монкевиц отправился в Париж, чтобы получить от генерала Щербачева инструкции для дальнейшей деятельности русской военной миссии в Берлине, назначение каковой, после ликвидации наших военнопленных, существенно изменялось, перестав быть посредствующим звеном между военнопленными и союзнической комиссией. Эта миссия тем не менее не могла прекратить своего существования в качестве центрального органа, наблюдающего интересы русских военных беженцев, нашедших убежище в Германии. Существование такого органа было необходимо не только для беженцев, но и для правительства приютившей их страны.

Еще в июле месяце генералом Деникиным были командированы военные представители в те страны, где не сохранилось наших военных агентур, бывших до войны. В Берлин был командирован Генерального штаба полковник Брант{225}. Существование двух параллельных органов военного представительства, конечно, не имело никакого смысла, поэтому вслед за отъездом генерала Потоцкого на Южный фронт вопрос естественно разрешался слиянием этих двух органов с полковником Брантом во главе. В этой комбинации для генерала Монкевица, возглавлявшего до этого времени военное представительство, места уже не было, и вот для выяснения этого обстоятельства он и поехал в Париж.

В это самое время разрешался вопрос о назначении генерала Головина{226} начальником штаба к адмиралу Колчаку. Монкевиц, бывший во время войны одним из сотрудников генерала Головина на Румынском фронте, предложил ему свои услуги и вместе с тем, зная о моем желании отправиться для работы на один из противобольшевистских фронтов, упомянул и обо мне, не запрашивая меня предварительно. Предложение было принято. Таким образом, без моего непосредственного участия был разрешен вопрос о моей дальнейшей участи. Нечего греха таить: внутренне я был доволен, что судьбе угодно было принять на себя это решение, которое потребовало бы от меня долгих размышлений и было бы сопряжено с колебаниями, а впоследствии, быть может, и с поздними сожалениями.

Одновременно с получением мной этого известия, было объявлено об отходе из Бреста в Владивосток, в конце октября, парохода Добровольного флота «Могилев»{227}, на котором предлагалось отправиться всем желающим ехать на Дальний Восток. Откликнулось на это предложение около сорока человек, из которых только половина были бывшие военнопленные, прочие же из числа беженцев. Среди последних было человек десять семейных, кто с женой, кто со взрослой дочерью, кто с сестрой, а один полковник Генерального штаба даже с двумя малолетними детьми. Что ожидало их на Дальнем Востоке, никто из них ясно не представлял себе. Если одиноких толкала туда потребность деятельности, а молодых – новизна обстановки, то семейных побуждала главным образом, думается мне, отсрочка еще на несколько месяцев рокового «а что будет завтра».

Действительно, с одной стороны, через месяц будут закрыты лагеря, бесплатные кров и стол прекратятся, устроиться в Германии – надежды нет, с другой же стороны – казенный паек еще на неопределенный срок, и это в такое время, когда редкий день не бывал чреватым событиями, а если не событиями, то самыми невероятными, но тем не менее доверчиво принимаемыми слухами о близком падении большевиков. Без всякого энтузиазма, а вынужденные обстоятельствами, тронулись эти волонтеры, досидевшие до последнего срока, со своих насиженных мест в немецких лагерях.

Для того чтобы попасть в Брест, надо было пересечь всю Францию, с пересадкой в Париже. В самой же Франции, в таких же, как в Германии, лагерях, содержалось немало русских офицеров из состава русских войск, действовавших на французском фронте и быстро разложившихся после Февральской революции{228}. Поэтому французское правительство, озабоченное скорейшей ликвидацией этого контингента, зорко следило, чтобы он не увеличивался приливом новых элементов. Вообще в то время, хотя во главе правительства не было уже Клемансо{229}, этого «тигра», который ничего слышать не хотел об «этих» русских, после развала наших войск заразивших чуть не половину французской армии, все же отношение к нашим офицерам было очень недружелюбное.

Французы, как и многие другие иностранцы, за исключением, пожалуй, немцев, не могли или не хотели отличать правых от виноватых. Позорный Брестский мир они ставили в счет всему русскому народу и, естественно, с укором смотрели на всех его представителей. Забыто было все, что было сделано русской армией во время войны. Забыто было наше безумное вторжение в Восточную Пруссию, вынудившее немцев перебросить часть своих резервов на восток и способствовавшее тем самым успеху французов на Марне; забыт был тяжелый для нас 1915 год, когда мы, не имея боевых припасов, бросали навстречу врагу сотни тысяч полувооруженных людей и тем приковали к нашему фронту значительные силы врага во время верденских боев{230}; забыто было Брусиловское наступление, обошедшееся нам в 500 тысяч выбывшими из строя, но спасшее Италию, бывшую на краю гибели; забыта была, наконец, и доблестная служба не покинувших свои знамена людей из наших войск, бывших на французском фронте, из которых был сформирован особый легион; последние, пожалуй, менее других испытывали горькое чувство незаслуженного недоверия, скажу даже больше – презрения, так как немного их осталось на свете, сложив свои кости за чужое уже для них дело, исключительно во имя воинской чести.

Русским беженцам был закрыт доступ во Францию. Даже на временное пребывание разрешения давались с большим трудом и обставлялись всякого рода гарантиями. Поэтому, разрешая проезд через свою территорию целой партии русских офицеров, французское правительство приняло все меры к тому, чтобы никто из этого эшелона не застрял во Франции во время пути. С каждого члена партии, и мужчин и женщин, были взяты именные подписки с собственноручной подписью и казенной печатью, в которых данное лицо чуть ли не клятвенно обещало не оставаться во Франции после отхода парохода «Могилев».

Наконец все было улажено, и 29 октября вечером часть эшелона покинула Берлин, подбирая по дороге остальных пассажиров на промежуточных станциях. Утром следующего дня были в Кельне, который был оккупирован французами и англичанами и где была пересадка на французский поезд.

Французский генерал, начальник расположенной в Кельне дивизии, к которому, как к начальнику гарнизона, я должен был явиться для получения документов для бесплатного провоза эшелона по железной дороге, принял меня очень любезно и пригласил к завтраку, на котором присутствовали его жена и дочь.

Английского представителя я не видел, так как он был в отсутствии, но от него явился офицер, принесший мне две тысячи франков с просьбой раздать их от имени английского короля в пособие нуждающимся членам эшелона.

Я выразил ему, словесно и письменно, для передачи его начальнику, нашу глубокую признательность за трогательное отношение к нам Его Величества, с просьбой довести ее до сведения его монарха.

Вечером того же дня мы отправились в дальнейший путь, но тут произошла некоторая неприятность: багажный вагон с вещами бывших военнопленных где-то затерялся, и к отходу нашего поезда его не могли разыскать. Курьезный факт, мы – беженцы, были все, не исключая и семейных, совершенно налегке, немудреный багаж наш находился при нас, в пассажирских вагонах, действительно, о нас можно было сказать «omnia mea mecum porto»[123], – военнопленные же за время пребывания в плену успели обрасти довольно порядочным скарбом и везли с собой тяжелые сундуки. После тщательных поисков в Кельне дали телеграммы во все узловые станции Германии с просьбой экстренно дослать затерявшийся вагон, но ждать его было некогда: маршрут наш был рассчитан так, чтобы прибыть в Брест накануне отхода «Могилева».

Ночью пересекли французскую границу. Таможня удовлетворилась предъявленным мной удостоверением о назначении нашего эшелона, и никакого осмотра не было. Ранним утром проехали опустошенную зону бывших позиций. В то время не успели еще приступить к выплате пресловутых «réparations»[124], которые так сильно дают себя знать до сих пор не только побежденным, но и победителям. Картина действительно была безотрадная: на месте деревень и маленьких городков – куча мусора, остовов зданий даже не сохранилось, очевидно, дерево и кирпич пошли на оборудование окопов. От бывших рощиц сохранились лишь пни, да кое-где одиноко торчали искалеченные, расщепленные стволы. Зрелище это отчасти было не ново для меня: во время моего бегства из Совдепии мне пришлось пересечь пешком зону наших и немецких позиций, и там разрушения были значительны, но не достигали такой степени, как здесь. В некоторых местах даже почва была сплошь вспахана разрывами снарядов тяжелой артиллерии.

Около двух часов дня мы прибыли в Париж на вокзал Монпарнас[125]. Вечером того же дня, в десять часов, как я узнал на вокзале, мы должны были отправиться дальше с Северного вокзала[126], но сборный пункт и посадка были назначены на Монпарнасе, откуда нас должны были передать на Северную дорогу.

Я произвел проверку состава эшелона. Все были налицо. Напомнил членам эшелона о данной ими подписке, просил их собраться непременно к девяти часам, а сам отправился к генералу Щербачеву, чтобы доложить ему о прибытии эшелона.

Генерал Щербачев жил в районе Этуаль{231}. Не быв никогда в Париже и не знакомый вовсе даже с планом его, я доверился благодетельному метро и любезности пассажиров, в надежде, что язык и до Киева доведет. Все обошлось благополучно, и я быстро и без напрасных блужданий нашел квартиру генерала Щербачева и, к счастью, застал его дома. Выслушав мой доклад, генерал Щербачев несколько удивил меня своим вопросом:

– Итак, по сдаче вашей партии в Бресте генералу Бобровскому{232}, который привел эшелон из Нью-Маркета, вы возвращаетесь в Берлин? – Я изобразил немой вопрос. – Разве вы не получили моей телеграммы? Я назначил вас председателем комиссии по приему от немцев военной добычи, захваченной ими на нашем фронте, и для отправления ее к Юденичу и Деникину. Телеграмма была послана мною еще третьего дня. Странно, что она вас не застала.

Мне это тоже показалось странным, так как я был в нашей Берлинской миссии всего лишь за несколько часов до моего отъезда и ничего об этой телеграмме не слышал. Застряла ли она в пути или залежалась у полковника Бранта, судить не берусь, но, по правде говоря, я был рад, что так случилось. Застань она меня в Берлине, у меня не было бы никаких оснований отклонять от себя эту новую обязанность, которая мне была не по душе. В бытность мою в Берлине, мне по некоторым данным неоднократно приходилось убеждаться в том, что немцы ведут двойную игру: порвав под давлением союзников с большевиками, они не переставали тайно сочувствовать им. Явных фактических доказательств этого у меня не было, скорее, оно было плодом внутреннего убеждения, поэтому я и не мог мотивировать этим мое уклонение от предположенного поручения.

В силу этого, я доложил генералу Щербачеву, что затрудняюсь взяться за это дело, не владея в достаточной степени немецким языком. Генерал Щербачев возразил на это, что мне дан будет надежный переводчик, а для технической оценки принимаемого имущества – артиллерийский генерал. Тогда мне пришлось выдвинуть последний аргумент, что я считал бы для себя неудобным отказываться от поездки на Дальний Восток после данного мною на это согласия.

Генерал Щербачев, видя мое явное нежелание принимать это поручение, перестал настаивать, и, таким образом, чаша эта миновала меня.

Впоследствии я не один раз благодарил судьбу, что не впутался в это дело. Что произошло в этой комиссии, мне доподлинно неизвестно, знаю только, что артиллерийский генерал, меня заменивший, и полковник Брант, по нашему похвальному обычаю, начали козла драть; замешались тут еще какие-то подрядчики, и в результате и тот и другой были облиты помоями, а полковник Брант был даже смещен с должности и заменен генералом Хольмсеном{233}.

Простившись с генералом Щербачевым, я поспешил на Монпарнасский вокзал, тревожась, как бы не растерять часть моего эшелона в Париже; не очень-то доверял я подпискам, данным нашими офицерами. Предчувствие мое оправдалось: я недосчитался двух человек. Утрата небольшая, как в количественном, так, в особенности, и качественном отношении, ибо что же можно было ожидать от этих дезертиров. Но все же я считал себя ответственным за недостаточность досмотра. С другой стороны, что же я мог сделать, ведь не запирать же их в вагонах с приложением печати. До последней минуты ждал, что вот-вот явятся загулявшие пассажиры, но так и не дождался.

В десять часов вечера поезд тронулся, и к восьми часам следующего утра, 29 октября, мы приехали в Брест.

Глава IV. На пароходе «Могилев»

Пароход Добровольного флота «Могилев», 8 тысяч тонн водоизмещения, по типу грузовой, но приспособленный для пассажиров специально для нашего рейса, прибыл в Брест уже недели за полторы до нашего приезда, но сначала стоял на внешнем рейде, имея на своем борту только ту часть эшелона, которая была посажена в Англии из Нью-Маркета.

За день до нашего прибытия «Могилев» вошел во внутренний бассейн арсенала и отшвартовался у самой пристани. Здесь он принял другую часть эшелона, как ее называли, французскую, из Лаваля. Недоставало, таким образом, только нас, то есть германской партии. Но на деле оказалось, что нужно было принять еще значительное количество военного груза: несколько аэропланов, полевые орудия, снаряды к ним, ружья и патроны. Прием и погрузка всего этого материала заняли около двух недель, и только 14 ноября к вечеру мы вышли на внешний рейд с тем, чтобы поутру тронуться в наше далекое плавание.

Всех пассажиров на «Могилеве» было около 600 человек, из них 450 членов эшелона, считая мужчин, женщин и детей (в общем около 50), человек 70 команды и 50 человек китайцев – прислуги.

Начальником эшелона был военный инженер генерал-майор Бобровский. Я его знал и раньше. Он был моим однополчанином по лейб-гвардии Саперному батальону, хотя ко времени его производства в офицеры я был уже в Академии Генерального штаба; но затем я имел с ним служебные отношения, в бытность мою управляющим делами Главного комитета по устройству казарм, а его – одним из строителей Охтенского полигона, каковая работа была поручена нашему комитету. Это был порядочный во всех отношениях человек, до щепетильности честный и твердых политических убеждений; единственный недостаток его, который сильно дал себя почувствовать впоследствии, заключался в том, что он, как кабинетный работник, имевший до сего времени дело лишь с вычислениями, неодушевленными предметами или ограниченным кругом лиц его же профессии, совершенно не был приспособлен к обращению с людьми разных характеров, положений и понятий и к тому же в той сумбурной политической обстановке, в которой мы продолжаем толочься до сей поры.

В Англию он попал командированным еще временным правительством как эксперт по приему автомобилей. Успел за это время развестись со своей женой, оставшейся в России, и жениться на русской, хотя и турецкой подданной, оказавшейся в Лондоне, и теперь в сопровождении жены и шестимесячной дочки ехал к адмиралу Колчаку. Не в укор будет ему сказано, но думаю, что влияние молодой жены, красивой и властной, подливало немало масла в огонь, при тех столкновениях, которые происходили между ним и другими лицами разношерстного населения «Могилева».

Останавливаюсь на этих, казалось бы, мелочных подробностях потому, что они много раз во время пути создавали обстановку, близкую ко взрыву, чреватому серьезными последствиями.

Помощником его был капитан второго ранга Муравьев{234}, человек сам по себе незначительный, но как морской офицер был постоянно в глухой оппозиции пароходному начальству в лице капитана и прочего персонала Добровольного флота, о которых скажу ниже.

Первое время пассажиры держались совершенно обособленно, по группам, в соответствии с пунктами откуда они прибыли, и делились на англичан, французов и германцев. Более многочисленная группа была английская; она была одета, обута и снабжена лучше других. За ней следовала, как по числу, так и по снабжению, – французская, и на последнем месте – наша германская, приведенная мной. Мало-помалу в пути эта обособленность сгладилась, но до полного слияния дело не дошло.

Среди пассажиров отмечу из английской группы: отставного генерал-лейтенанта Блюмера, пожилого человека, лет за шестьдесят{235}, генерала Торбеева{236} с женой и сыном вольноопределяющимся, артиллерийского полковника Потехина{237}, потерявшего ногу во время войны, офицера старого закала, очень дисциплинированного и подозревавшего везде и во всем большевизм и большевиков. Своей непримиримостью он не раз создавал конфликты, которые мне приходилось улаживать с немалым трудом.

Во французской группе выделялся полковник Киселев{238}, достойный, уравновешенный человек, пользующийся авторитетом среди членов своей группы.

Остановлюсь подробнее на моей группе, так как некоторые из членов ее оказались моими спутниками в дальнейших моих странствованиях.

В одном поезде со мной из Берлина выехали: Генерального штаба полковник Гильбих{239} с женой и двумя малолетними детьми: мальчиком пяти и дочерью четырех лет. Они были беженцами из Латвии, где Гильбиху пришлось отсидеть в тюрьме, откуда он вырвался во время одной из смен местного правительства.

Два брата Оранжереевы, по происхождению уральские казаки. Старший – штабс-капитан одной из сибирских артиллерийских бригад, младший – юноша девятнадцати лет – вольноопределяющийся, трогательно связанные взаимной любовью и дружбой, с оттенком отеческого попечения со стороны старшего.

Капитан второго ранга Поздеев{240}, побывавший на Южном фронте и покинувший его еще задолго до его крушения, вследствие того, как он говорил, что не разделял царивших там политических тенденций. Большой фантазер, носившийся с грандиозными планами борьбы с большевиками путем образования тайного общества наподобие масонских лож.

Штабс-ротмистр Хвостов с женой. Хвостов, племянник министра, на дочери которого, своей кузине, он был женат. В бытность мою главным начальником снабжений армий Западного фронта был моим личным адъютантом и теперь предложил мне свои услуги в управлении партией.

Подполковник артиллерии Эмме с сестрой, за каковую представил он в Берлине особу, его сопровождавшую, но оказавшейся впоследствии его сожительницей, так как настоящая жена его осталась в России.

Некто Трифонов, бывший политический эмигрант, встреченный генералом Монкевицем в Швейцарии и прикомандированный к Берлинской миссии для сводок о большевиках и Гражданской войне из заграничной прессы. Почему Трифонов эмигрировал двенадцать лет тому назад, восемнадцатилетним юношей, из России, по-видимому, он и сам хорошо не сознавал. По всей вероятности, по молодости лет, гимназистом старшего класса, принимал участие в каких-нибудь тайных собраниях таких же желтоносых, как и он, птенцов, что, конечно, льстило их самолюбию, а когда полиция накрыла этих тайных заговорщиков, то он, преувеличивая свою вину и ожидавшую его кару, бежал за границу. Ничего революционного, если таковое когда-нибудь и было, в нем не осталось. Он страшно стосковался по России. Окончивший Цюрихский университет по философскому факультету и совершенно индифферентный в отношении религии, он тем не менее не пропускал ни одной обедни в Берлине исключительно потому, что это напоминало ему Россию. Большой патриот, мягкий по природе, он ненавидел большевиков, с которыми ему приходилось нередко встречаться в Швейцарии. Знавал лично Ленина и Троцкого и вынес из этого знакомства самое отрицательное к ним отношение. Несмотря на его революционное прошлое, между ним и прочими поименованными мной лицами скоро установились самые приятельские отношения, шутливые споры, вроде того, что по его милости мы оказались в изгнании, что ему-то это по делам, а нам в чужом пиру похмелье, и тому подобное. Подтрунивали над ним, что он оказался в каюте соседом с жандармским полковником Буяковичем{241}. Иногда, изведенный этими поддразниваниями, он принимал дело всерьез, и тогда мне приходилось мирить спорщиков. Вообще, это был чистый, честный человек, мечтатель, идеалист с примесью сентиментальности, так, например, он признавался мне, что уже заочно полюбил Колчака и предан ему всей душой.

Дай Бог, чтобы все революционеры были таковы, как Трифонов.

Из остальных членов германской группы человек десять были беженцы из Украины, вывезенные немцами на четырех поездах, о которых я упоминал выше. Почти все они были семейные: кто с женой, кто с quasi-женой, кто с сестрой, кто с дочерью; только один был холостой и одинокий – жандармский полковник Буякович, очень неглупый, язвительный человек, умело приспособившийся к совершенно новой для него политической обстановке.

Бывшие военнопленные были исключительно холостые. Среди них, между прочим, встретил я одного знакомого – штабс-капитана, кадрового офицера, служившего в начале войны в запасном батальоне в Минске и посланного на фронт тогда, когда производилась замена офицеров постоянного состава ранеными и вообще непригодными к строю. Этот офицер еще в Париже удивил меня своей просьбой о разрешении ему остаться во Франции месяца на два для поправления расстроенного здоровья после годичного пребывания в плену. Так как он не был раненым и ни в каком специальном лечении не нуждался, то я ответил ему, что двухмесячное плаванье поможет ему лучше всякого санатория, да и, кроме того, после добровольного заявления его о желании ехать к адмиралу Колчаку я признавал бы неудобным возбуждать подобное ходатайство, которое к тому же не сулило успеха после данной нами подписки не застревать во Франции. Напомнив ему его примерную работу в Минском запасном батальоне, чему я был свидетелем, я посоветовал ему отбросить эту мысль. Он, по-видимому, согласился со мной, но вечером, накануне нашего отплытия из Бреста, мы недосчитались его в числе четырех человек, не явившихся на поверку. Пожалуй, прав был английский генерал Малькольм, считавший достаточным словесное заявление офицера: кто не держит своего слова, того не удержит и подписка.

Капитаном парохода был некто Кисель, человек лет около сорока пяти, очень энергичный, дельный моряк, с большим характером, поляк по национальности, он остался верным России. Он умело держал в руках команд у, задача нелегкая в то время, когда большевизм не успел еще проявить во всей силе свои отрицательные свойства, и издали, а в особенности в глазах простолюдина, казался очень привлекательным.

Как мал Божий свет! Из разговоров о Киселем оказалось, что мы с ним встречались в 1906 году, ни много ни мало как тринадцать лет тому назад, когда я после Японской войны и четырехмесячного пребывания во Владивостоке в должности начальника штаба крепости возвращался в Россию на пароходе Добровольного флота «Петербург». Кисель был тогда четвертым помощником капитана. С Киселем мне неоднократно приходилось иметь дело во время пути, когда или он, или генерал Бобровский, а еще чаще их ближайшие сотрудники, обращались ко мне с просьбой уладить возникавшие на каждом шагу столкновения между ними, отчасти вследствие неполноты инструкции, определяющей и разграничивающей взаимные права и обязанности капитана и начальника воинского эшелона, главным же образом вследствие непримиримости того и другого. Личные объяснения их неизменно приводили к худшим результатам, поэтому они и решили обращаться к моему посредничеству. Спутники мои по каюте высказывали шутливое удивление, когда день мой не начинался с приглашения начальника эшелона или капитана зайти к ним на минутку по весьма спешному делу.

Надо сказать правду, что в большинстве случаев и право, и логика были на стороне капитана, и поэтому моя задача сводилась к тому, чтобы склонить на уступки генерала Бобровского, задача нелегкая, так как нередко, согласившись с моими аргументами, Бобровский после моего ухода возвращался к прежнему решению, под влиянием, по всей вероятности, своей супруги и капитана второго ранга Муравьева. Главным моим аргументом для склонения Бобровского к уступкам, когда он упирался и не желал признавать себя неправым, был тот, что основная задача его заключается в том, чтобы довести эшелон в целости до Владивостока, а там он уже может сколько хочет поднимать вопросы о неправильности или неполноте инструкций.

Однажды, при каком-то очень крупном конфликте с капитаном он написал ему официальную бумагу столь резкого содержания, что служебные соотношения их могли бы сделаться совершенно недопустимыми. Я убеждал Бобровского не посылать бумаги. Он упирался на своем, считая это своим служебным долгом, за неисполнение которого может заслужить вполне справедливый упрек. Тогда я предложил ему сделать собственноручную надпись на заготовленной им бумаге, что она не отправлена по назначению вследствие моей настойчивой просьбы и что я принимаю на себя полную ответственность за все могущие быть от сего последствия.

Он согласился, и, благодаря этому, удалось избежать окончательного разрыва между ними.

Привожу эти, в сущности, мелкие факты, чтобы показать, какое вообще нервное настроение создалось на «Могилеве», коль скоро на верхах царило разногласие. Стоит ли говорить еще о том, сколько мелких ссор, дрязг и сплетен было в среде прочей массы пассажиров этого Ноева ковчега.

Остальной персонал судового начальства ничем особенным не отличался: капитан Кисель подавлял их всех своей личностью. Была ли надежна в политическом отношении команда – судить не берусь, но во все время пути не только не было ни одного случая неповиновения, но даже незаметно было никаких признаков брожения.

Нельзя того же сказать про прислугу, состоявшую из артели кантонских китайцев. Это был наглый, заносчивый народ. Удивительно, как быстро изменились китайцы, когда обстригли себе косы.

Некоторые пассажиры, частью понаслышке, частью по личному опыту, из числа тех, которым пришлось побывать на Дальнем Востоке, думали увидеть в них прежних робких, пришибленных китайских боев, беспрекословно исполняющих с покорным видом всякие приказания, но вскоре должны были жестоко в этом разочароваться.

На первых же порах произошел целый ряд столкновений, иногда довольно серьезного характера, главным образом по причине взаимного непонимания: китайцы кое-как лопотали по-английски, большинство же пассажиров не владело этим языком.

Однажды за обеденным столом произошло какое-то недоразумение между одним подполковником и боем. Офицер оттолкнул китайца, который загораживал ему дорогу. Взбешенный китаец, имевший в руках тарелку, пустил ею в офицера и до крови рассадил ему бровь. Возбужденные пассажиры потребовали ареста китайца, но вся артель, как один человек, заявила в таком случае забастовку, и, волей-неволей, пришлось съесть горькую пилюлю.

Перейду теперь к нашему размещению, пароход «Могилев», как я уже упоминал выше, был грузовик, поэтому пассажирских кают в нем было всего-навсего десятка полтора. Ко времени нашего прибытия все они были уже разобраны и заняты семейными членами английской и французской групп.

Мне, ввиду моего чина и бывшего положения, хотели было освободить место в одной двухместной каюте с пароходным врачом, но я отклонил это предложение, предпочитая оставаться в компании своих спутников и не применяться к совместной жизни в течение по крайней мере двух месяцев с совершенно незнакомым человеком.

Мой отказ был очень на руку начальнику эшелона, так как он давал ему возможность отклонять претензии других пассажиров, оспаривающих, по праву старшинства, каюты у тех, которые в них уже жили.

Прочие каюты были приспособлены по одному типу, для десяти пассажиров каждая. Койки были устроены в два этажа, вдоль стен и посредине оставалось свободное пространство около полутора квадратных саженей. Днем свет проникал через один иллюминатор; в темное время освещались одной центральной электрической лампой. В общем, помещение было вполне сносное; воздуха было достаточно, и не могу сказать, чтобы мы страдали от духоты даже тогда, когда в Индийском океане попали в тропики.

День начинался на пароходе в восемь часов утра, когда в общей столовой с длинными столами на двенадцать человек каждый, подавался чай с белым хлебом, маслом и сыром. Впоследствии, во время нашей долгой стоянки в Японии, о чем буду еще говорить ниже, к утреннему чаю подавались, вместо сыра, крутые яйца по две штуки на человека или селедки по одной штуке. В час дня был обед, состоявший из трех блюд: супа, какого-либо мясного и сладкого или фруктов. В четыре часа был чай с хлебом и затем в восемь часов ужин из двух блюд: одного мясного и другого – овощи или макароны, лапша, блинчики и т. д. На этом судовой день кончался, но пассажирам не возбранялось проводить остальное время по их желанию. Не было запрета сидеть в палубной кают-компании хоть всю ночь напролет. Обязательного тушения электричества не было, и только по взаимному уговору пассажиры в своих каютах установили ночные часы.

Вообще, никаких стеснений для пассажиров не было. Пища была питательная, несколько однообразная, но вполне сносная. Конечно, масло, вернее сказать маргарин, оставляло желать несколько лучшего, но большинство публики, не избалованной предшествовавшим режимом их жизни, мирилось с этим. Были, разумеется, ворчуны, которые все находили негодным, но в то же время преисправно уничтожали свои порции; потом, когда пришлось покинуть «Могилев», многие из нас с сожалением вспоминали беззаботное и сытое житье на «Могилеве», Кстати упомяну здесь о трогательном расположении, проявленном по отношению ко мне прислуживающим за нашим столом молодым китайцем Сю Каем. Не знаю, чем я заслужил это, по всей вероятности, мой возраст импонировал ему, известно ведь, что возраст пользуется в Китае почетом. Если китаец хочет сказать вам комплимент, он даст вам по вашему внешнему виду много больше лет, чем есть в действительности. Не берусь утверждать, чтобы этот обычай распространялся и на женский пол.

Сю Кай неизменно начинал подавать всегда с меня, несмотря на то что я не сидел во главе стола. Если я случайно несколько запаздывал к столу, он с блюдом в руках ожидал моего прихода и тем приучил меня к точности; когда на десерт подавались какие-либо фрукты, Сю Кай всегда выбирал самые большие апельсины или бананы и сам клал их на мою тарелку. Когда во время стоянки в Японии к утреннему чаю подавались яйца, Сю Кай добывал откуда-то лишние и, оглянувшись по сторонам, совал мне под мою шляпу, которую я клал у своего прибора, добавочную порцию. На рейде у Симоносекского пролива[127] весь пароход переболел гриппом, провел и я три дня в постели. Сю Кай справлялся о моем здоровье у моих застольников и одобрительно похлопал меня по плечу со словами «All right»[128], когда я наконец появился в столовой. При прощании мы сердечно пожали друг другу руки. Дружба его была вполне бескорыстна, так как навряд ли мог я купить ее, при скудости своих средств, теми несколькими йенами, которые я дал ему за его услуги по приходе нашем в Японию.

Но не буду забегать так далеко вперед. Мы все стоим и стоим в Бресте. Погрузка подвигается очень медленно. Мы уже успели намозолить глаза местному населению. Среди брестских коммунистов возникла агитация против нашего белогвардейского транспорта. На стенах и заборах появились афиши с призывом к доковым рабочим бойкотировать погрузку боевых припасов, предназначенных для подавления русского пролетариата, но этим дело и ограничилось: никаких серьезных выступлений не было.

На второй день нашего пребывания в Бресте получил я от генерала Щербачева две тысячи франков для выдачи пособия тем членам моей партии, которые, как я упомянул выше, потеряли свой багаж, в пути, о чем я его просил, когда представлялся ему в Париже. Собрал их всех и, по выяснении имущественного положения каждого, насколько возможно справедливо, распределил эту сумму. В среднем пришлось около восьмидесяти франков на человека. Кстати упомяну, что те две с половиной тысячи франков, которые были мной получены от имени английского короля в Кельне, я разделил еще в Париже, главным образом между семейными. Неожиданная помощь натурой пришла еще со стороны дамского благотворительного кружка в Бресте. Помощь эта была оказана совершенно без всякого повода с нашей стороны и предназначалась именно для бывших военнопленных. Как эти добрые души проведали о нашей нужде, не знаю, но, кажется, на третий и четвертый день после нашего приезда, однажды утром Хвостов докладывает мне, что меня желают видеть две дамы. Я в полном недоумении выхожу к ним и недоумеваю еще более, когда вижу двух очень почтенных дам в сопровождении носильщика с объемистыми тюками. Крайне сожалею, что совершенно забыл фамилии этих благотворительниц, которые в очень деликатных и трогательных выражениях просили принять их скромный дар. Приношение это состояло из десятков двух фуфаек, теплых кальсон и двойного количества носков. Выразив им на словах самую глубокую благодарность от лица военнопленных, я в тот же день написал им такого же содержания письмо, а вещи распределил по назначению. Таким образом, военнопленные получили почти полное возмещение за понесенную утрату, а в довершение всего, благодаря тому, что отплытие наше откладывалось все время со дня на день, успел подойти затерявшийся вагон, и они получили свои вещи. Но, конечно, нельзя же было отбирать у них подаренное. Поистине оправдалась на них поговорка: «Не бывать бы счастью, да несчастье помогло».

Продолжительной стоянкой в Бресте я воспользовался, чтобы осмотреть этот город, в значительной степени сохранивший еще остатки старины, свидетелей религиозных войн, беспрерывных войн с англичанами и Вандейской войны[129].

У самого берега моря, чуть ли не из воды, поднимались высокие стены, увенчанные зубцами, монументальные серые башни с бойницами, из которых когда-то смотрели жерла орудий – гроза для деревянного флота бывших времен. Теперь один броненосец в каких-нибудь полчаса мог бы обратить эти твердыни в кучу мусора, а некогда это было неприступное убежище для французского флота. Отсюда выходили смелые каперы на ловлю торговых судов, сюда направляли они захваченные призы и сами укрывались, спасаясь от погони английских военных судов.

С суши город тоже окружен сплошной оградой с глубоким рвом, с каменными эскарпами и контрэскарпами, но и рвы, и гласисы, усаженные многолетними деревьями, утратили свой грозный характер и превратились в живописные аллеи и парки.

Здания тоже были большей частью отжившего типа и архитектуры. Не менее как двухсотлетней стариной веет от них. Я люблю такие города; они напоминают мне Псков, где протекла моя ранняя молодость.

Во время этих прогулок я, соединяя приятное с полезным, пополнил свой инвентарь приобретением некоторых необходимых вещей из военных складов, оставшихся после эвакуации американской армии. Так, сравнительно недорого купил себе пару довольно тяжелых, но зато очень прочных башмаков из желтой кожи с такими же гетрами; пару брезентовых башмаков, специально для Индийского океана, по опыту моего первого путешествия в 1906 году, хотя тогда была весна – май месяц, а теперь должна была быть зима – начало декабря, но под экватором разница между летом и зимой незначительна. Купил еще кое-какие вещи, и очень сожалея, что одеялом, простынями и бельем я запасся уже в Берлине: здесь все можно было получить и лучше, и дешевле.

Но всему приходит конец: пришел конец и нашей томительной стоянке в Бресте. 14 ноября, утром, было объявлено для всеобщего сведения, что в ночь с 14-го на 15-е «Могилев» отходит. На палубе шли спешные приготов ления к отплытию. В машинном отделении разводили пары, и густые клубы дыма поднимались из труб парохода, заволакивая и без того грязно-серый осенний небесный свод.

Около десяти часов вечера, когда были сняты сходни, произвели поверку пассажиров, и я недосчитался двух человек, из которых один был тот штабс-капитан, о котором я упоминал выше. Сколько было в других группах, не помню, но и там тоже был недочет.

На следующее утро проснулся уже на открытом рейде. Пароход стоял на якоре, ожидая лоцмана. Подошла шлюпка с двумя загулявшими пассажирами, но мои так и не явились. Тронулись в путь часов около десяти. Погода была пасмурная, накрапывал дождь, слабый ветер рябил свинцовое море.

Мало-помалу серые стены и башни Бреста тонули на туманном горизонте. Лоцман покинул пароход, и «Могилев», предоставленный самому себе, ритмически содрогаясь при оборотах винта, стал рассекать воды недоброй славы Бискайского залива.

Первый день нашего плавания был совершенно спокойный, но к вечеру уже поднялся ветер, а ночью начало покачивать уже довольно чувствительно. Поутру, как и надо было ожидать, значительная часть пассажиров не явилась к утреннему чаю. За обедом столы наполовину пустовали, за ужином и того более. Только на следующий день, когда ветер несколько утих и ясный, солнечный, довольно свежий день сменил непогоду, проголодавшиеся данники морской болезни рискнули спуститься в столовую, расположенную в носовой части корабля, где качка ощущалась сильнее, чем на корме и в средней части судна, где она была менее всего чувствительна.

При такой же ровной погоде мы обогнули берега Испании и Португалии, которые временами появлялись в виде узеньких полосок на отдаленном горизонте, и подошли к Гибралтару, где оба берега, как европейский, так и африканский, появились одновременно по обе стороны парохода. Миновали Гибралтар и безостановочно продолжали дальнейший путь по Средиземному морю к Мальте, где пароход должен был возобновить запас топлива.

Длинные дни монотонного плавания пассажиры коротали большей частью за карточной игрой и лото. Обширная кают-компания всегда была битком набита играющими. Я допускаю еще некоторое развлечение коммерческой карточной игре, где есть место для размышления, для комбинаций, словом, некоторая пища для ума, но совершенно не понимаю, как можно находить удовольствие в лото, а между тем несколько десятков игроков, дам и мужчин, часами просиживали, устремив глаза на расположенные перед ними карточки, лихорадочно передвигая по ним пуговки или мелкие монетки под зычный голос режиссера.

Редко кого можно было видеть за книжкой. Судовой библиотеки не существовало, и любители чтения должны были довольствоваться случайными книгами, взятыми с собой некоторыми запасливыми пассажирами. Неиграющие и нечитающие слонялись без дела по пароходу, останавливаясь иногда у борта, чтобы полюбоваться игрой дельфинов, что было единственным развлечением для глаза: шли мы вдали от берегов, земли – ни признака, даже чайки не появлялись, хотя они иногда удаляются от берегов на значительное расстояние. Некоторые же пассажиры избрали еще более простой способ коротать время в промежутки между принятиями пищи: они просто заваливались спать и довели эту способность спанья до весьма высокого предела.

Погода была все время пасмурная, довольно холодная; небо серое, вода свинцовая; на ту лазурь, с которой соединяется всегда представление о Средиземном море, и намека не было.

Мне лично скучать не приходилось, так как надобно было привести в должный порядок списки германской группы, проверить личные сведения о членах ее и т. п. Работа была довольно сложная ввиду того, что более или менее полные и достоверные сведения были даны немецкими комендатурами о бывших военнопленных. Немцы были сами заинтересованы в том, чтобы звание и состояние каждого лица были определены совершенно верно и точно, ибо по окончании войны они должны были получить возмещение от нашего правительства за содержание их. Не то было с беженцами. Списки на последних были составлены заведующими лагерями, то есть такими же беженцами, как и они, на основании личных опросов, так как мало кто имел при себе письменные документы. Еще в бытность в Берлине мне не один раз приходилось убеждаться, насколько осторожно нужно относиться к этим личным показаниям и какой строгой проверки они требуют. Припоминается мне по этому поводу рассказ А. П. Кутепова{242} о том, как он приводил в порядок Галлиполийскую армию{243}. Трудно было на первых порах разобраться ему среди обломков врангелевской армии, спешно эвакуированной из Крыма. Много было самозванцев, присвоивших себе вовсе не принадлежащие им чины и звания. Ему удалось путем перекрестных допросов поставить каждого на свое место, а для того чтобы отбить охоту к этому спорту, установил он и наказания, причем за норму принял день ареста за излишне присвоенную звездочку на погонах. Не столько самое взыскание, в сущности легкое, сколько эта норма, ставящая в смешное положение обнаруженного самозванца, возымели свое действие, и самозванство прекратилось.

У нас на корабле невозможно было применять подобную меру, пришлось удовлетворяться взаимными свидетельскими показаниями опрашиваемых, и многие лица так до конца и остались под сомнением.

Некоторые не удовлетворялись присвоением себе офицерского звания и, для того чтобы поднять себе цену, нацепляли на себя значки различных высших учебных заведений, мимо которых, по всей вероятности, даже и не проходили. Так, например, один молодой человек из английской группы, именовавший себя штабс-капитаном автомобильного батальона и украшенный университетским значком, однажды совершенно серьезно спросил меня, что такое значит в русском переводе имя Модест[130]. Когда же я выразил удивление, что он, классик по образованию, не знает этого, то самозванный студент сконфужено ответил, что знать-то он знал, да за время войны позабыл. И таких, как он, среди молодежи было немало. Только среди лиц более зрелого возраста можно было безошибочно определить, был ли он действительно кадровым офицером или нет; офицеры же ускоренного производства во время войны, после четырехмесячных офицерских курсов, мало чем отличались, как в смысле общего, так и военного образования, от той солдатской массы, из рядов которой они вышли.

Таким образом с грехом пополам были составлены именные списки эшелона для представления их военным властям по прибытии «Могилева» к месту назначения.

Но вот, не помню хорошо, на какой день нашего плавания, проснулся я утром от непривычного ощущения, что пароход стоит на месте. Поспешно выскочил на палубу. Мы стояли у самой набережной в гавани, защищенной со стороны моря молом. От низкого берега с рядом высоких каменных зданий, судя по виду пакгаузов и торговых контор, круто взбегали наверх узкие улицы, столь характерные в старинных городах, слева от нас высоко поднимались ярко-желтые отвесные скалы, кое-где на скалах и на противоположном берегу виднелись укрепления отжившего типа. Мы были в бывшей твердыне мальтийских рыцарей – Ла-Валетте[131]. Нет сомнения, что защита острова, этого опорного пункта английской эскадры Средиземного моря, организована согласно современной военной морской технике, но нынешние укрепления не так-то легко отыскать глазом.

Поторопился напиться чаю и отправился на берег. Я вообще избегаю посещения интересных для меня мест в большой компании и предпочитаю осматривать их или в одиночестве, или в сопровождении двух-трех лиц, более или менее одинаковых со мною вкусов, с которыми приятно поделиться своими впечатлениями. В большой компании вы всегда, во-первых, стеснены и временем, и выбором интересующих вас предметов; во-вторых, банальные суждения посторонних нередко расхолаживают интерес и портят впечатление от виденного. Так и теперь: воспользовавшись тем, что большинство пассажиров замешкались на пароходе, я одним из первых ступил на берег и прежде всего отправился к той отвесной ярко-желтой скале, которая привлекла мое внимание с парохода. По счастливой случайности, я, не имея в своем распоряжении путеводитель, напал сразу на одну из достопримечательностей Ла-Валетты, которую большинство моих спутников проглядело. Я говорю о лестнице, высеченной в скале и ведущей до верхнего плато, на котором устроен парк. Лестница эта поднимается винтообразно, то выходя на свет Божий, то врезываясь туннелями в недра скалы. Рядом с ней устроен лифт, но я, разумеется, не воспользовался им. Парк наверху скалы сам по себе неважный: деревья приземистые, чахоточного вида, посаженные, как в цветочных горшках, в ямах, выбитых в сплошном камне и наполненных при носной землей, но зато вид оттуда на противоположную сторону гавани, на море – бесподобный. Оттуда я пересек весь город, кстати сказать, небольшой, с узкими улицами и тесно прилепленными один к другому домами. От многих из них так и веет Средними веками. Много церквей. По улицам сновала уже довольно многолюдная толпа прохожих особой расы: мальтиотов{244}, смесь римлян и греков, не без примеси, должно быть, и восточной крови. Привлек мое внимание убор мальтиоток: представьте себе целый фордек[132], около аршина[133] в диаметре, который прикреплен каким-то образом за плечами и держится торчком. Женская фигура как бы сидит в детской колясочке. Как платье, так и этот оригинальный аппарат обязательно черного цвета. Как мальтийские матроны управляются с ним во время ветра, столь обычного на этом острове, открытом для всех бурь, – это их секрет{245}.

Дойдя до окраины города, противоположной гавани, я увидел, что с суши он обнесен сплошной оградой устаревшего типа времен Вобана[134]. С крепостного вала на большое расстояние была видна окрестная местность, ровная, безжизненная, серо-желтого цвета, напоминающая собой окрестности Севастополя. Полагаю, и время было неблагоприятное: начало зимы. Быть может, весной и летом картина другая.

На обратном пути, уже по указанию одного сведущего человека из пассажиров, посетил я часовню, внутреннее убранство которой состояло из костей двух тысяч человек, убитых и умерших от ран во время вековых войн этой твердыни христианства против ислама. Все карнизы были унизаны сплошными рядами белых черепов с вечной улыбкой смерти на оскаленных устах. Стены были покрыты, как кружевом, причудливыми узорами, составленными из берцовых костей, ребер, ключиц идругих более мелких костей. Итальянец аббат любезно давал объяснения на английском языке, и в заключение так же любезно предложил внести посильную лепту на поддержание часовни.

Затем я посетил дом Совета Мальтийского ордена – старинное здание, интересный музей Средних веков. Главная достопримечательность – зало, в котором происходили общие собрания рыцарей. Зало напоминало базилику католического храма; в конце его, противоположном вход у, возвышалась эстрада, наподобие алтаря, а прочее пространство было занято креслами с проходом между ними посередине. Высокие готические окна в стене с правой стороны от входа проливали волны света на гигантские гобелены, которыми были сплошь покрыты остальные стены зала. Сюжетом гобеленов были сцены из исторического прошлого ордена. Человеческие фигуры по крайней мере в полтора раза более натуральной величины. Не удалось мне узнать, к какой эпохе относятся эти чудные произведения искусства, но, судя по свежести красок, не думаю, чтобы они были очень давнего происхождения.

На этом мне пришлось закончить осмотр достопримечательностей Ла-Валетты, так как нужно было спешить на пароход к ужину; обед-то я пропустил. Впоследствии, при взаимном обмене пассажиров своими впечатлениями об этом рыцарском гнезде, выяснилось, что я, в сущности, ничего не проглядел.

К вечеру погрузка угля была закончена, и на рассвете следующего дня мы покинули Ла-Валетту.

Судя по белым барашкам, которыми пестрело светло-синее море, отражавшее безоблачное небо, и по фонтанам брызг, вздымавшимся над молом, нас ожидала свежая погода. На лицах пассажиров, испытавших уже морскую болезнь, появилась тоскливая тревога, которая не оказалась напрасной. Тотчас же по выходе за ворота спокойной гавани нас подхватила крупная волна, идущая из Адриатического моря, и сразу же начало сильно покачивать и переваливать с боку на бок. «Могилев» был в особенности чувствителен к боковой качке, так как, переделанный из грузового парохода в пассажирский с приспособлением трюма, предназначенного для тяжелых грузов, в пассажирские каюты, он сидел неглубоко в воде, и красная полоса ниже ватерлинии далеко выходила из нее.

Весь день и всю ночь шли мы при такой погоде, и опять добрая половина пассажиров не покидала своих кают. Под утро ветер стих, и, когда чистые волны Средиземного моря сменились мутно-желтыми водами Порт-Саида[135], качка постепенно прекратилась. Мы стояли на якоре.

Отсюда начинались знакомые уже мне места по первому моему морскому путешествию в 1906 году. На низком песчаном берегу лежал перед нами Порт-Саид, обязанный своим существованием и процветанием исключительно Суэцкому каналу.

Вызвали лоцмана, так как подход к устью канала возможен только по определенному фарватеру, очищенному тралерами[136] от мин, обильно разбросанных немецкими подводными лодками во время войны. Как бы в назидание неосторожным судам, из воды торчали верхушки мачт двух парусников, наткнувшихся на мины.

В Порт-Саиде простояли мы несколько часов в ожидании очереди для входа в Суэцкий канал. Часть пассажиров съехали на берег, но я остался на пароходе, зная, что в Порт-Саиде смотреть нечего. Была возможность съездить по железной дороге в Каир, с тем чтобы оттуда проехать прямо в Суэц[137]. Это было бы, конечно, много интереснее, чем монотонное прохождение канала, но стоило порядочных денег, а ресурсы мои были очень и очень ограничены. По одежке протягивай ножки. Решил вторично полюбоваться безжизненной пустыней, по которой тонкой ниточкой протягивается канал, совершивший такой громадный переворот в мореплавании.

В Порт-Саиде на пароход прибыло несколько новых пассажиров из числа эвакуированных с Южного фронта: генерал-лейтенант Буковский{246}, бывший в начале войны командиром одного из полков 2-й гвардейской пехотной дивизии; один молодой казачий генерал послереволюционного производства, начавший войну в чине капитана Генерального штаба, с женой; два полковника, тоже революционного производства; один полковник Генерального штаба Кусков{247}, и еще три-четыре офицера в обер-офицерских чинах, из них упомяну об одном из полковников, фамилию которого, к сожалению, позабыл, замечательным своим ростом – два аршина и четырнадцать вершков, рост Петра Великого[138]. Когда мы были затем в Японии, этот офицер, ходивший всегда в бурке, изготовленной, по всей вероятности, по особому для него заказу, производил настоящую сенсацию среди малорослых сынов Империи восходящего солнца. Между прочим, у него сохранилась очень ценная фотография, когда он, будучи в чине подпоручика 3-й гвардейской артиллерийской бригады в сводном гвардейском отряде в Крыму в 1913 году, был снят рядом с наследником цесаревичем у кресла, в котором сидел государь император.

Среди обер-офицеров был штабс-капитан Тютчев{248}, представившийся офицером лейб-гвардии Саперного батальона и, действительно, назвавший по фамилиям многих из моих бывших однополчан. Судя по возрасту, он должен был бы состоять в батальоне еще до войны, между тем я такой фамилии не слышал. На мой вопрос об этом, он мне объяснил, что поступил в батальон во время войны волонтером, затем как окончивший университет вскоре был произведен в офицеры и при развертывании батальона в полк[139] попал в штат. Впоследствии оказалось, что он говорил правду.

Большую часть Суэцкого канала мы прошли ночью и под утро были в Суэце. Тут, не знаю откуда, но на пароход проникли тревожные слухи о готовящейся будто бы попытке большевиков захватить «Могилев» и отвезти его в Одессу, которая в то время была уже в их руках. Покушение это должно было произойти на самом пароходе, где среди пассажиров и команды существует якобы тайная большевистская организация. Я лично считал эти слухи совершенно невероятными и не имеющими никакого основания, но они сильно встревожили Бобровского и его ближайшее окружение. Более всех убежден был в достоверности этих слухов полковник Потехин, о котором я упоминал выше. Красное море с пустынными берегами, отдаленность портов, где могли бы находиться военные станционеры европейских держав, были, по его мнению, благоприятными данными для подобной авантюры.

Бобровский собрал на тайное совещание старших чинов эшелона, и после долгих споров о том, нужно ли что либо предпринимать по этому поводу или нет, остановились, как большей частью бывает, на полумере. Решили, не придавая делу огласки и не производя никаких расследований по поводу пресловутой организации, ограничиться установлением ночных дежурств для предупреждения каких-либо преступных выступлений. Была установлена очередь по четыре человека на ночь с тем, чтобы каждый из них бодрствовал по два часа и будил для смены следующего дежурного с передачей ему заряженного браунинга.

Я не возражал против этой меры ввиду того, что она устанавливала некоторое подобие казарменного порядка на пароходе, по существу же не признавал ее действительной, ибо никто не мог поручиться за то, чтобы кто-либо из дежуривших не принадлежал к тайной организации, если таковая существовала.

Капитан парохода, не приглашенный на это совещание, счел эту меру направленной специально против команды и обиделся. Это положило начало его недоразумениям с Бобровским, столь обострившим их отношения к концу плавания.

Большинство чинов эшелона отнеслось к этой мере неприязненно, считая ее вздорным капризом начальника эшелона, и многие, под тем или другим предлогами, старались уклоняться от докучного дежурства; другие же просто-напросто не выполняли наряда. Бобровский пытался было принимать принудительные меры, но они не имели успеха. Так, например, за уклонение от дежурства одного артиллерийского капитана он не разрешил ему съезда на берег в Коломбо[140], но тот не обратил никакого внимания на это запрещение, и в числе многих других съехал на берег. Узнав об этом, Бобровский выразил свое порицание спутникам виновного по каюте, среди которых было не сколько штаб-офицеров и один генерал, укорив их в том, что они даже не пытались воздействовать на последнего.

Быть может, по существу и по старым понятиям о дисциплине, укор был справедлив, но при современной обстановке, когда революционный яд, разложивший низы нашей армии, проник кое-где и выше, этот прием только испортил дело. Оскорбленные незаслуженным, по их мнению, служебным порицанием, некоторые из этих лиц пришли ко мне жаловаться на начальника эшелона. Конечно, мне следовало бы заткнуть уши и не выслушивать этих незаконных жалоб, но я, памятуя постоянно, что на первом месте должна быть благополучная доставка эшелона во Владивосток, для чего необходимо всячески избегать каких-либо осложнений, постарался в примирительном, по возможности, тоне выяснить им неосновательность их возмущения против Бобровского, на котором лежит ответственность за порядок в эшелоне. Когда же один из них (генерал Блюмер) серьезно заявил мне, что Бобровский, по свойству своего характера, не справится с этой задачей и было бы гораздо лучше, если бы он уступил свой пост мне, иначе, утверждал он, можно ожидать открытого возмущения среди чинов эшелона. Я ответил ему на это, что крайне удивлен услышать из уст его, старого военного, подобные слова, что никогда не позволил бы себе советовать генералу Бобровскому слагать с себя возложенную на него ответственность и добровольно покидать свой пост, что же касается открытого возмущения, то этому я не верю, а если бы такое и произошло, что оно встретит во мне и во многих лицах, за которых я могу поручиться, самых решительных защитников законной власти и противников всякого выборного начала, пущенного в моду нашей злосчастной революцией. Блюмер сконфуженно забормотал что-то вроде того, что я не так его понял, и поспешил замять разговор, принявший столь неприятный для него оборот. Привожу этот случай для того, чтобы показать, каково вообще было настроение в эшелоне и насколько ненадежный элемент представлял его состав.

Красное море прошли мы благополучно. Погода по времени года была сравнительно прохладная, и мы не испытывали той духоты, которая столь характерна для этого бассейна, протянувшегося между раскаленными песками Африки и Аравии. Сделали остановку в Адене[141] для приема угля и затем вступили в сапфировые воды Индийского океана. Переход от Адена до Коломбо один из самых длинных, сколько мне помнится, около девяти дней.

На этом переходе к картам и лото присоединились более осмысленные развлечения. Среди молодежи возникла мысль устраивать живые картины, ставить небольшие театральные сценки. Нашлись и художники, и актеры, и актрисы, и рассказчики анекдотов. В дни, не занятые этими номерами, некоторыми лицами делались сообщения о виденном и пережитом ими во время революции и Гражданской войны. Начальник эшелона просил только докладчиков ограничиваться фактической стороной и избегать по возможности политических credo[142], так как состав эшелона в этом отношении был довольно пестрый. Сообщения эти делались по вечерам, или в столовой, или, когда жара стала донимать основательно, на открытом воздухе. Благодаря этому то нервное настроение, которое царило в Красном море, мало-помалу рассеялось. Начало оно проявляться вновь лишь с приближением к берегу. Полковник Потехин в промежутках между бриджем и винтом[143], за которыми он проводил по чти круглые сутки, вновь начал говорить о большевистских заговорах, о большевистских агентах, ожидающих нас в Коломбо, и тому подобных страстях. Единственное, чего действительно следовало опасаться, так это дезертирства. По некоторым сведениям, предшественник «Могилева», прошедший по этому же пути и с таким же грузом месяца четыре тому назад, растерял немало народу по дороге, но это обстоятельство вносило и некоторое успокоение: надо полагать, что английская полиция, умудренная опытом, примет более действительные меры против незваных гостей.

В Коломбо мы простояли два дня. Некоторые из более состоятельных пассажиров воспользовались этим временем, чтобы съездить по железной дороге в Канди[144], древнюю столицу султаната, расположенную на берегу живописного озера, почти в центре острова. Но я лишил себя этого удовольствия по той же причине, которая заставила меня отказаться от поездки из Порт-Саида в Каир. Ограничился тем, что побродил по городу и ближайшим окрестностям, не посетив даже «Mount Lavinia»[145] – красивое местечко на берегу океана в семи километрах от Коломбо, где побывал в 1906 году.

В Коломбо мы простояли почти двое суток; к вечеру второго дня, накануне отплытия, назначенного, как обычно, на заре, при поверке наличия пассажиров недосчитались, сколько помнится, только двух человек из английской группы. При общем малопатриотическом настроении эшелона утечку эту нельзя было признать значительной; я ожидал худшего; надо полагать, английская полиция не дремала.

Теперь нам предстоял опять большой переход в восемь дней до Сингапура[146]. Погода была превосходная. Дул слабый, каким он бывает вначале, северо-восточный муссон; большой волны он не разводил, но значительно умерял жару, которая, несмотря на зимнее по календарю время, донимала нестерпимо. в открытом океане, вдали от берегов, и страсти и страхи поулеглись; карточная игра, лото, флирт и театральные развлечения завладели вниманием пассажиров и отвлекли их на несколько дней от политических споров, которые после того, как религия отошла на второй план, если не сошла вовсе со сцены, способны как нельзя более разъединять людей и разрывать самые дружеские и даже родственные связи.

Но вот после недельного безбрежного плавания вдали на горизонте показалась земля. Одновременно появились береговые вестники – чайки. Мы подходили к Малаккскому проливу, бывшему еще в недавнее время ареной деятельности малайских пиратов, находивших надежные убежища в бесчисленных бухточках, которыми изрезаны берега Суматры и Индокитайского полуострова. Совместными усилиями военных судов всех наций пролив теперь очищен от этих паразитов, и торговые суда могут чувствовать себя тут так же спокойно, как в Ла-Манше, и даже больше, так как немецкие подводные лодки не побывали здесь и не разбросали мин.

Берег виднелся то справа, то слева, редко можно было видеть землю одновременно с обеих сторон. Воздух был напоен каким-то пряным ароматом, приносимом с берега. Мысленно уносился я на эту землю, где за сплошной береговой зарослью мангровых деревьев текла экзотическая, столь чуждая для нас жизнь, которой почти не коснулась Великая война, которой нет никакого дела до нашей революции. Не думал я тогда, что не пройдет и десяти лет, как искры большевизма долетят и до этих, столь отдаленных от его очага мест и найдут горючий материал для пожара, который Бог знает чем еще кончится для белых властелинов этих стран.

С приближением к Сингапуру вновь возродились всякого рода опасения, но теперь главным образом по поводу возможного дезертирства; ведь здесь была последняя остановка перед Японией, отсюда предполагалось одним переходом пройти до Моджи (в Японии, на берегу Симоносекского пролива), минуя Гонконг, Сайгон и Шанхай. В Японии же дезертировать немыслимо: там каждый белый на счету; белый там как белая ворона. Переполненная населением Япония в эмигрантах не нуждается и моментально водворит его на свое место. Капитан парохода предполагал даже, что местные власти в Сингапуре, быть может, вовсе не разрешат спуск пассажиров на берег. Нечего сказать, дожили мы до почетного положения среди народов: все нас чураются, как зачумленных; вежливо выпроводили из Германии, решительно отказали в гостеприимстве во Франции, строго оберегают от нас и колонии.

Но до полного запрещения спуска на берег дело не дошло: меры предосторожности ограничились лишь тем, что «Могилев» не подошел к пристани, а остановился на внешнем рейде, около километра от берега. Чтобы попасть на берег, надобно было воспользоваться заслугами перевозчиков, правда тотчас облепивших судно, но это все-таки облегчало надзор за пассажирами. Увы, мера эта не достигла цели: когда к вечеру второго дня нашей стоянки произвели поверку эшелона, то недосчитались семи человек. На этот раз три дезертира были из германской группы. Один из них – очень скромный и приличный молодой человек из бывших военнопленных, от которого я никак не ожидал подобного поступка. Двое же других были у меня все время под подозрением. Это были два брата из остзейских бюргеров, очень похожие друг на друга, хотя разница в возрасте между ними была около восьми лет. Очень дружные между собой, настоящие inséparables[147], во время пути они часто развлекали пассажиров, давая концерты насвистыванием самых сложных музыкальных пьес в два голоса, причем умудрялись производить свист непрерывно, и выдыхая, и вдыхая воздух. Настоящие виртуозы. Старший из них уже успел побродить по свету, говорил довольно свободно по-английски. По всей вероятности, изъявив желание ехать на Дальний Восток, они заранее уже имели в виду пробраться на казенный счет в такие места, где их таланты могли бы найти применение скорее, чем в обнищавшей после войны Европе.

Задерживаться в Сингапуре для поисков исчезнувших пассажиров было совершенно бесполезно: коль скоро они сумели обмануть бдительность английской полиции, трудно было ожидать, чтобы поиски эти дали быстрые результаты.

Капитан парохода имел определенные инструкции от своего морского начальства относительно маршрута, числа и времени остановок, внутренние дела эшелона его не касались. Поэтому, как только «Могилев» принял уголь и пресную воду для безостановочного следования к берегам Японии, мы покинули Сингапур, Выйдя в открытое море, мы встретили довольно свежий северо-восточный муссон, и начало основательно покачивать. Вследствие того, что ветер был противный, качка была носовая, особенно ощутительная на носу и корме, где была расположена большая часть пассажирских кают. Настроение пассажиров сразу понизилось. К неприятному ощущению морской болезни прибавились еще тревожные мысли о будущем. Приближался конечный пункт нашего плавания: от Японии до Владивостока – рукой подать. А что ожидает нас там?

Во время пути до нас долетали только краткие, отрывочные и сплошь да рядом противоречивые сведения о том, что творится на далекой родине и, в частности, на столь интересующем нас Сибирском фронте Колчака. Впервые в Сингапуре более или менее определенно выяснилось, что Колчак вынужден отступать и очищает Омск. Оставление Омска{249}, административного центра Западной Сибири, конечно, было событием первостепенной важности, и свидетельствовало о серьезности понесенных им неудач; но Сибирь велика, некоторая потеря территории, при переменчивости военного счастья, не может иметь решающего значения. Все зависит от того, каков тыл, все ли благополучно в стране.

Не знали мы тогда, насколько близко было полное крушение Сибирского фронта, именно вследствие революции в тылу. Узнай мы об этом раньше, так, пожалуй, число отставших в Сингапуре было бы гораздо больше. Нет, об этом мы узнали только в Японии, теперь же пассажиров смущала мысль о том, что через несколько дней окончится это беззаботное и интересное плавание, этот досуг, заполненный едой да развлечениями; что от каждого из нас потребуется работа, что многих из нас ждут труды и опасности, подобные пережитым во время великой войны и революции. Семейных, кроме того, удручала забота об их близких.

Опустела столь оживленная всегда кают-компания, только несколько столов было занято стойкими винтерами и бриджистами. Лото не появлялось.

Между тем ветер все крепчал и крепчал. К ночи он развел очень сильную волну. «Могилев» то вздымался носом кверху, как бы взбираясь на волну, то скользил по ней вниз, грузно зарываясь носом в воду и поднимая корму. Винт на несколько мгновений выскакивал из воды и вертелся с утроенной быстротой, при этом весь пароход содрогался от порывистой работы машины. На пассажиров, не занятых никаким таким делом, которое отвлекало бы их внимание от работы парохода, перебои эти производили угнетающее впечатление. Совершенное подобие перебоям сердца: то вы слышите привычные мерные повороты винта в воде, то вдруг они сменяются быстрым, порывистым вращением его в воздухе. Несколько раз в течение ночи приходилось останавливать машину на несколько минут для урегулирования частей, расстроенных неровной работой, и тогда зловещее спокойствие машины и неправильная качка судна, отданного на волю волн, производили крайне неприятное ощущение.

К утру второго дня после нашего выхода из Сингапура явилось опасение, что при этой погоде, сильно замедлявшей ход «Могилева», запас топлива, взятый в Сингапуре, окажется недостаточным, чтобы добраться до берегов Японии, и капитан, во избежание риска, решил повернуть в Гонгконг, меридиан которого мы в то время проходили, чтобы там пополнить свой запас. С переменой курса донимавшая нас качка прекратилась, и мы вздохнули с облегчением. Я был доволен этому обстоятельству, так как это давало мне возможность посетить Гонгконг, который мне не пришлось повидать в 1906 году.

В Гонгконге мы простояли целый день, съездил на берег. Поднялся по фуникулеру на пик Виктория, высшую точку острова, с которой он виден целиком; оттуда я спустился пешком по чудной автомобильной дорожке, проходящей сплошным ботаническим садом с разбросанными там и сям великолепными виллами. Внизу город наполовину европейский – опрятный, благоустроенный, наполовину китайский – с обычной грязью, ему присущей.

Как обычно, на рассвете тронулись мы в дальнейший путь. Погода как будто стала немного лучше, и можно было надеяться, что мы уже без всяких приключений дойдем до Японии, но капитан был встревожен начавшимся быстрым падением барометра, и на вопросы, когда мы придем в Моджи, только пожимал плечами.

Начались тревожные приготовления к шторму: был снят тент, команда торопливо обходила палубу под наблюдением одного из помощников капитана, который заботливо осматривал всякого рода закрепления. Все, что казалось не вполне надежным, исправлялось или заменялось. В столовой на столы были положены рейки, для того чтобы посуда не скатывалась во время качки.

К полудню ясное до того времени небо начало постепенно заволакиваться с северо-востока зловещими тучами. Свинцовые, с седыми разорванными краями, они сливались с потемневшим морем в той дали, куда лежал наш путь. Оттуда начал прорываться сначала редко, потом все чаще и чаще, свежий ветер, разбивая равномерную океанскую волну, срывая пенистые гребни волн и обдавая фонтанами брызг палубу парохода. Промежутки между порывами ветра становились все короче и короче, и наконец он задул с не меньшей силой, чем только что испытанный нами муссон.

Уже ко времени обеда развело настолько сильную качку, что положенные на столы рейки оказались вовсе не лишней предосторожностью; пароход наклоняло то на один бок, то на другой. Тарелки скользили в клетках реек, супу можно было наливать не более половины тарелки. Нечего и говорить, что многие пассажиры, а в особенности пассажирки, покинули столовую, потеряв аппетит при первом же наклоне судна, а оставшиеся на поредевших скамьях с трудом удерживались на своих местах, не имея опоры в соседях.

В каютах, вследствие задраенных иллюминаторов, было душно, и большинство пассажиров, волей-неволей, высыпали после обеда на палубу, хотя вид взбаламученного моря был вовсе не привлекателен. Громадные волны широкими грядами бороздили его поверхность, кое-где начали появляться уже белые барашки. Опять наш пароход начал то взлетать на волну, то стремительно скользить в ложбину.

Жутко было смотреть на приближение волны: благодаря наклону судна при скольжении вниз встречная волна кажется неимоверно высокой, она скрывает горизонт и представляется выше мачт парохода. Вот-вот она набежит на нос, поглотит судно или, обрушившись на палубу, смоет все, что на ней находится; и с облегчением вздохнешь, когда волна, приблизившись к носу судна, как будто подходит под него, вздымает его на своем хребте и снова опускает в ложбину, несколько раз, когда рулевой, очевидно, зазевался и не успел во время дать должный поворот руля, чтобы взять волну наискось, нос зарывался, и вода с шумом заливала палубу, докатываясь до капитанской рубки.

Эти пассажи сначала забавляли пассажиров, в особенности молодежь, любителей сильных ощущений, но чем дальше, тем шутки эти становились серьезнее, ветер загудел в снастях и дул с такой силой, что на палубе трудно было стоять, не держась за что-нибудь. Волны стали круче, пенистые гребни увенчали их. Качка делалась все сильнее и сильнее. Пришлось покинуть палубу. К ужину в столовой почти никого не было; в кают-компании набилось порядочно народу. Здесь, в центральной части парохода, качка была менее чувствительна.

К ночи буря разыгралась еще пуще. Наша каюта была одна из самых ближайших к носу. Размахи судна были особенно ощутительны: то вас как будто прижимало к койке, когда нос взлетал кверху, то вы как бы отделялись от нее, когда он стремительно падал вниз. Подобно пушечным выстрелам раздавались удары волн в железный остов корабля. Но ко всему можно привыкнуть, и, как ни неприятно было ощущение качки, я в конце концов заснул.

Среди ночи проснулся. Спутники мои, хотя и не страдали морской болезнью, но почти не смыкали глаз.

Мне хотелось было выйти на палубу, чтобы посмотреть, что там творится, но только что высунул нос из люка, как тотчас же чуть не был сбит с ног порывом ветра и обдан таким дождем брызг, что поспешил, подобру-поздорову, отказаться от этой попытки. Удалось опять заснуть, и только под утро проснулся от непривычного ощущения, что машина не работает.

На палубе, над нашей головой, слышалась торопливая беготня, передвигание и падение каких-то тяжелых предметов. Вдруг страшный грохот и удар потряс все судно. Все мы вскочили на ноги, поспешно оделись и через мгновение были на палубе, чтобы узнать, в чем дело.

Ветер, дувший с необычайной силой, встретил нас на палубе; пришлось поспешно снять шляпы, чтобы их не унесло порывом ветра, и только после этого огляделись по сторонам. В тумане брызг, несущихся параллельно взбаламученному морю, виднелись в нескольких километрах от нас, с трех сторон, смутные очертания берегов. Большой волны не было, так как с наветренной стороны мы были защищены землей, но все море вокруг нас как бы кипело, между нами и берегом виднелось еще два парохода, стоявших, подобно нам, на якоре. Временами, при особенно сильных порывах ветра, дождь брызг, срываемых с гребней волн, совсем скрывал их из вида, казалось, что буря поглотила их, но вот туман рассеивается, и они снова появляются. Должно быть, мы в свою очередь представляли для них такую же картину.

Тут же мы узнали причину страшного грохота, встревожившего нас в каюте, и подробности происшествия, повлиявшего столь решительным образом на судьбу пассажиров «Могилева».

Непогода, встреченная нами вскоре после выхода из Гонконга, оказалась предвестником тайфуна, захватившего нас уже недалеко от берегов Японии. Капитану удалось довести пароход до Симоносекского пролива еще до того, пока тайфун не разыгрался в полной силе, и стать под защиту берегов. Конечно, нечего было и думать входить в пролив при такой погоде, тем более что и лоцманы не рисковали выходить. Оставалось отстаиваться на открытом рейде у входа в пролив. Бросили якорь и стали. Топку остановили. Между тем тайфун все усиливался. Под напором ветра якорь начал ползти; явилась опасность, как бы нас не нанесло на подветренный берег, окаймленный зловещим буруном. Капитан решил бросить второй якорь, но для этого необходимо было подтянуться к первому. Задача нелегкая при том урагане, который ревел над заливом. Якорная цепь с трудом наматывалась на шпиль, а временами и вовсе останавливалась. Все это я узнал потом из рассказа одного из помощников капитана, руководившего операцией.

Для того чтобы ускорить подтягивание парохода, капитан решил подхватить якорную цепь еще стальным тросом от паровой лебедки, служащей для погрузки и выгрузки корабля, с тем чтобы совокупным действием двух машин побороть напор ветра. Согласование тяги двух двигателей, работа вообще деликатная при обычных условиях, почти невозможна во время бури. Как рискнул на нее такой опытный моряк, каким был капитан Кисель, для меня непонятно. По всей вероятности, у него были для сего особые причины и сделал он это не без умысла.

Случилось то, что нужно было ожидать: вследствие неравномерного распределения тяги стальной трос лебедки лопнул, от неожиданного толчка массивная якорная цепь, каждое звено которой не менее пуда весу, всей тяжестью своей ударила по чугунному шпилю, и тот разлетелся вдребезги, как хрупкое стекло. Я никогда не поверил бы тому, до чего может быть силен толчок от разрыва троса, если бы не имел перед своими глазами разбитый в мелкие куски сплошной чугунный вал около полуаршина в диаметре и таких же размеров правую тумбу. Это и было причиной того страшного грохота, который разбудил нас. Поспешно вновь развели пары, и тогда, дав машине ход вперед, капитан подтянулся к первому якорю, бросил второй, и опасность дрейфа к подветренному берегу была устранена.

Целые сутки стояли мы в виду берега, но без всякого сообщения с ним. Наконец, на вторые сутки, тайфун начал стихать, ветер быстро падал. Подошел небольшой японский пароходик, доставивший лоцмана и каких-то должностных лиц, все в черных респираторах. Оказывается, в Моджи свирепствовала в это время эпидемия гриппа, и японцы до сих пор прибегают к этому устарелому и, в сущности, мало действительному средству, которым пользовались наши деды.

В тот же день вошли в Симоносекский пролив и стали почти посреди него, имея с одной стороны Моджи, а с другой – Симоносеки.

Тут из английских газет мы узнали о крушении правительства адмирала Колчака, о его геройской смерти и о передаче им своей власти атаману Семенову, державшемуся еще в Забайкалье. Владивосток – пункт назначения «Могилева», таким образом, был еще в руках белых, до него было рукой подать, но выйти туда мы не могли, так как, по международным правилам, портовые власти не имеют права выпускать в море суда, потерпевшие известного рода аварию, среди которых фигурирует и порча шпиля.

Тотчас же по прибытии наших в Моджи был заказан новый шпиль, но отливка и установка его потребовали более трех недель. В это время события первостепенной важности следовали одно за другим с молниеносной быстротой.

Глава V. В Японии

На следующий же день нашего прибытия в Моджи на пароход явились агент Добровольного флота и помощник нашего морского агента в Японии; от них узнали мы подробности трагической смерти адмирала Колчака{250}. Относительно дальнейшей участи могилевских аргонавтов они ничего не знали, и для выяснения этого животрепещущего вопроса генерал Бобровский с капитаном Муравьевым отправились в Токио. Дня через три Бобровский вернулся, но ничего определенного не привез.

Как он рассказывал мне, наш посол Крупенский{251} встретил его очень неприветливо: очевидно, приход «Могилева» в то время, когда всякого рода забот и без того было достаточно, был для него совершенно некстати. Он не прочь был бы отделаться от «Могилева» тем или другим способом, переложить мертвое тело на чужую межу, как у нас делалось в старое доброе время, чтобы избежать следственной волокиты. Аргумент для сего у него с формальной стороны, быть может, был и правильный, но по существу вовсе не убедительный. Он исходил из положения о преемственности власти: адмирала Колчака не существует, но у него есть преемник{252}, которому он передал свою власть, атаман Семенов{253}, следовательно, никаких перемен в положении вещей, кроме смены личностей, не произошло, а поэтому нет никаких оснований к тому, что бы «Могилев» не продолжал своего следования во Владивосток, который находится в руках все тех же должностных лиц, которые были поставлены еще адмиралом Колчаком.

Умалчивалось при этом совершенно о той роли, которую играл атаман Семенов во время гражданской войны, умалчивалось о том, насколько этот якобы сотрудник адмирала Колчака своей чисто авантюристической деятельностью повредил последнему, насколько этим подорвал его престиж, а своим неоднократным ослушанием распоряжений верховной власти – ее авторитет; наконец, умалчивалось вовсе о тесной связи Семенова с японцами, которая ни для кого не была секретом.

Я никак не мог разделять взгляда нашего посла на преемственность власти в данном случае. Как убежденный монархист, я преклоняюсь перед этим принципом, но, конечно, при условии, что он применяется той верховной властью, которой я, по тем или другим причинам, всецело вверял свою судьбу.

Я беспрекословно пошел бы под начало любого лица, назначенного царем, хотя бы это лицо и не заслуживало ни моего уважения, ни моего доверия. Коль скоро царь его назначил – это для меня достаточно: я признаю догмат непогрешимости монарха.

Совсем не то в данном случае. Я лично питал полное доверие к адмиралу Колчаку. Его личность, его политические идеалы были мне известны, ему я смело вверял и свою честь, и свою судьбу. Атаман Семенов для меня совершенно неизвестная личность. Даже если не давать вовсе веры тому, что о нем говорилось, так и то в это смутное время, которое мы переживаем, когда все старые устои рухнули и не заменились новыми, приходится руководствоваться тем, что нам подсказывают совесть и разум. На первом плане у нас должно быть благо родины. Если есть хотя малейшей намек на близость между японцами и Семеновым, то уже это одно заставляет относиться с крайней осторожностью к действиям последнего. В бескорыстную дружбу японцев я совершенно не верю. Японцы вовсе не такой народ, который делал бы что-либо для прекрасных глаз России. Русские и японские интересы на Дальнем Востоке всегда были и будут противоположными. Большевики, как бы они ни были мне ненавистны, они все-таки русские люди. Хотя грязными руками, но все-таки русскими блюдется русское дело на нашей окраине; не японскими штыками может быть оно поддержано.

В таких выражениях изложил я Бобровскому свой взгляд на вещи. Он меня не оспаривал, но просил только не делиться моим мнением с прочими чинами эшелона. Я ответил ему, что вовсе и не собирался этого делать, каждый волен мыслить и поступать, как ему представляется лучше. Подтвердил ему, что в случае приказа ехать во Владивосток беспрекословно подчиняюсь этому распоряжению; но прошу его довести все, мною сказанное, до сведения нашего посла, а если тот признает нужным, и атамана Семенова, дабы тот знал, что он мог ожидать от моего сотрудничества. Бобровский согласился с этим. Я составил подробную докладную записку вышеизложенного содержания, в конце которой добавил, что, быть может, великие державы, оказавшие помощь адмиралу Колчаку, найдут возможным предоставить заброшенным на чужбину русским изгнанникам доступ в их колонии. Эта записка была немедленно отправлена в Токио.

Таким образом, после первого свидания Бобровского с Крупенским вопрос о дальнейшей участи могилевского эшелона был разрешен в том смысле, что он должен следовать по своему первоначальному назначению, то есть во Владивосток, несмотря на то что политические условия в этом городе представлялись не вполне выясненными. Пароход «Могилев», как я уже упомянул выше, был прикован к Моджи еще на добрых три недели, и поэтому было решено пользоваться случайными рейсами небольших пароходов местного плавания, совершающих постоянные рейсы между Владивостоком и Японией, и мелкими партиями отправлять могилевских пассажиров. Начали отправку с желающих.

Против всякого ожидания таковых оказалось немало: около тридцати человек. Это были главным образом одинокие люди, у которых были или родственники, или близкие знакомые во Владивостоке. После отправки первой партии оставшиеся вздохнули с некоторым облегчением; впереди была передышка недели в полторы, когда можно было ожидать следующего рейса.

В этот промежуток времени Крупенский вновь вызвал Бобровского в Токио. Узнав об этом, чины эшелона просили его взять с собой меня для того, чтобы по возможности полнее изложить ему состояние и нужды эшелона.

Для того чтобы отправиться в Токио, нужно сначала переехать на фериботе[148] через пролив в Симоносеки и оттуда по железной дороге. Железнодорожный проезд берет около суток.

Нельзя сказать, чтобы японские железные дороги отличались большими удобствами. Внутренние размеры их рассчитаны на малорослых японцев, и поэтому европеец чуть выше среднего роста должен все время следить за со бой, чтобы где-нибудь не стукнуться головой. В спальном вагоне, где койки расположены не так, как у нас, поперек вагона, а вдоль обеих стенок его, приходится лежать с подогнутыми коленями, протянуться во весь рост невозможно. Лежа, скорчившись, в спальной конурке, я невольно подумал о нашем великане – артиллерийском полковнике: ему надобно было бы сложиться ровно вдвое.

Первая поездка наша была, сколько мне помнится, в конце января. В Моджи в это время стояла довольно свежая, сырая погода, но морозов не было; не было и ни малейших следов снега на окрестных сопках. Такой же осенний или, если хотите, весенний пейзаж расстилался перед нами добрых три четверти пути, пока дорога шла вдоль берега Японского Средиземного моря[149]. Деревья, за исключением вечнозеленых, стояли без листьев; на апельсиновых и мандариновых желтели прошлогодние плоды; на рисовых полях торчали правильными рядами пенечки срезанного риса, на крутых склонах сопок параллельными ярусами лепились миниатюрные деревца японского чая. Затем, приблизительно километров за триста от Токио, на горизонте показывается гордость Японии, высочайшая из ее гор, потухший вулкан Фуджияма[150]. Хотя по высоте своей, около 3800 метров, гора эта занимает одно из скромных мест среди высот земного шара, но для Японии это великан. Уже издали была видна куполообразная вершина, покрытая ослепительным снегом, отливающим розоватыми и фиолетовыми тонами.

На параллели Фуджияма железная дорога отходит от берега, врезывается туннелем в горную цепь, подходящую в этом месте вплотную к морю, и выходит внутрь страны. Пейзаж меняется как бы по волшебству: все – и горы, и долины – покрыто снегом. Мороз градуса три-четыре, настоящая зима.

В Токио мы приехали к вечеру, когда уже стемнело. Сели на рикшей, так как это самый дешевый способ передвижения в Японии, и отправились в Central Hôtel, где Бобровский останавливался в свой первый приезд.

Вопреки своему названию, Central Hôtel находится почти на окраине города, но довольно близко от вокзала. Минут через двадцать езды по узким, скудно освещенным улицам и переулочкам квартала, состоящего большей частью из японских домиков и складов строительных материалов, которые в Японии состоят главным образом из бамбуковых жердей и больших листов фанеры, мы подъехали к гостинице, двухэтажному кирпичному зданию европейского типа.

Номер, который был заранее заказан для нас нашим военным агентом в Японии, полковником Подтягиным{254}, представлял довольно просторную комнату в два окна, с двумя кроватями и камином. Номер был взят с полным пансионом по десять йен с человека в сутки, таким образом мы поужинали в ресторане гостиницы и легли спать.

В комнате было довольно прохладно, так как окна в одну раму и притом еще английского типа – подъемные, свободно пропускали через широкие щели морозный наружный воздух. Приходилось поддерживать все время огонь в камине, ночью несколько раз, то я, то Бобровский вылезали из-под теплых покрывал, чтобы подбросить в камин каменного угля из стоящего около него жестяного ящика.

На следующее утро в восемь часов спустились мы в ресторан к breakfast’у[151], который по английскому обычаю состоял из холодного мяса, горячей каши, фруктов и чая или кофе с молоком, по желанию. Затем, взяв двух рикшей, дежурящих у гостиницы в чаянии седоков, отправились к военному агенту, жившему в центральной части города.

День был солнечный; выпавший накануне снег быстро таял, и ноги рикшей, обутые в легкие сандалии, хлюпали в жидкой грязи. Помню еще по первому моему путешествию, после Русско-японской войны, я всегда изумлялся тренировке и выносливости этих людей. Тогда мне приходилось видеть их под лучами палящего солнца, в Нагасаки, Шанхае и Сингапуре, как они, обливаясь потом, равномерной мелкой рысцой, ритмически сгибая руки в локтях так, чтобы не передавать колебаний своего корпуса колясочке, которая катится совершенно спокойно, пробегали без остановки целые километры. Теперь, едва прикрытые какими-то лохмотьями, полубосые, они такой же мелкой рысцой и так же безостановочно месили талый снег.

Я старался по возможности запомнить дорогу, для того чтобы вернуться пешком и ознакомиться поближе с городом, центром загадочной страны, столь непохожей теперь на то, чем она была еще не так давно, если вернуться к описанию ее во «Фрегате “Паллада”»[152]. Какие сюрпризы готовит она еще в будущем белой расе? Американские пушки насильно пробудили ее от многовекового сна. Не на свою ли голову Соединенные Штаты втянули ее в круговорот политической жизни? Не странным ли представляется тот факт, что Япония, которая замкнуто и совершенно изолированно от прочего мира жила много веков на своих островах, вдруг разрослась настолько, что ей стало невмоготу тесно: захватила Корею, залила южную Маньчжурию, волнами эмигрантов почти затопила Филиппинские и Гавайские острова, угрожает Австралии, перебрасывает их даже в далекую Америку. Единственным утешением в этом интенсивном росте страны служит то, что он несоответствен, а следовательно, и непрочен. Как тепличное растение быстрой выгонки недолговечно, так же недолговечен может быть и форсированный империализм Японии.

По мере приближения нашего к центральной части городов он начал терять мало-помалу свой местный колорит: японские карточные домики сменялись многоэтажными европейскими зданиями, большей частью железобетонной структуры, наиболее устойчивой в местностях, подверженных землетрясениям, а в Токио земля содрогается чуть ли не каждый месяц; появились электрические трамваи.

Дом нашего военного агента был расположен на вершине довольно высокого холма. Подъем был настолько крут, что мы, пожалев наших рикш, вышли из колясочек, иначе им пришлось бы подниматься по дороге зигзагом, что и долго, и утомительно.

Полковник Подтягин, артиллерийский офицер, был во время войны командирован в Японию, в распоряжение нашего военного агента, Генерального штаба полковника Яхонтова{255}, со специальной миссией – наблюдать за исполнением в Японии наших военных заказов и принимать их. Затем, когда полковник Яхонтов после Февральской революции подал в отставку, Подтягин, распоряжением Временного правительства, заместил его. Это был добросовестный служака и почтенный во всех отношениях человек.

Тотчас же по нашем приходе он справился по телефону, когда посол может нас принять, и около одиннадцати часов мы отправились пешком в посольство, которое было недалеко.

Наше посольство помещалось в роскошном здании, в центральной части города, где были расположены посольства и других держав. Трехэтажный дом, типа палаццо, стоял несколько отступая от широкой улицы, и к его величественному порталу вела полукругом окаймленная газоном и декоративными растениями дорожка для экипажей, внутренность дома соответствовала его внешности, судя по тем комнатам, которые нам пришлось увидеть. Обширный вестибюль заканчивался широкой лестницей, ведущей во второй этаж, где, по всей вероятности, находились парадные комнаты. Влево от входа был расположен служебный кабинет, он же, должно быть, и библиотека, так как почти все стены были заняты книжными шкафами. Кабинет этот занимал все правое крыло первого этажа и по размерам своим не уступал приемным комнатам наших петербургских министерств. Очевидно, в свое время не пожалели денег, чтобы обставить наше посольство так, как подобает это великой державе. На востоке, где внешность играет немалую роль, это имеет громадное значение. В этом кабинете мы были приняты господином Крупенским.

Посол встретил нас очень любезно. После первых слов приветствия он сказал мне, что моя записка переведена на английский язык и сообщена послам Англии, Франции и Соединенных Штатов.

Я не буду останавливаться на подробностях обсуждения дальнейшей участи злополучного эшелона, прибывшего на «Могилеве», скажу только, что от прежней позиции посла, в силу которой он, по словам Бобровского, категорически настаивал на немедленном отправлении эшелона во Владивосток, и помину не было. Правда, с другой стороны, он не видел пока никакого другого выхода из создавшегося положения. В Японии эшелон оставаться не мог; возвращать его назад – тоже невозможно, что же делать с ним? Действительно, трудно было придумать что-либо путное.

Касательно моего предположения о предоставлении могилевским пассажирам возможности устройства где-нибудь на чужбине, посол высказался в том смысле, что для этого необходимы средства, и немаленькие, которых в его распоряжении нет. После долгих обсуждений всякого рода способов ликвидации «Могилева», остановились на том, что посол со своей стороны сделает попытку изыскать денежные средства, нас же просил, в мере возможности, сократить состав эшелона путем отправки во Владивосток всех, во-первых, желающих, во-вторых, тех, присутствие которых в составе эшелона, по тем и другим причинам, признается нежелательным и, в-третьих, тех, для которых мера эта сопряжена с меньшим риском.

Таким образом, вопрос о «Могилеве» остался нерешенным: остановились, как это большей частью бывает, на полумере. Первая категория, то есть категория желающих, после бывших уже отправок не обещала быть значительной. Отправление второй категории, то есть принудительная эвакуация нежелательного элемента, сулила большие неприятности начальнику эшелона, дисциплинарная власть которого была очень эфемерна, а авторитет сильно пострадал за время плавания. Отбор третьей категории был очень гадателен, а главное, субъективен, и тут надо было ожидать больших осложнений. Но как-никак, возвратившись в Моджи, мы привезли все-таки некоторое облегчение для семейных членов эшелона: им не угрожала немедленная отправка во Владивосток, они оставались до последней очереди, а это уже много значило в то тревожное время, когда обстановка роковым образом менялась чуть ли не ежечасно; всякая отсрочка, как бы она ни была мала, могла существенным образом повлиять на судьбу человека.

В бытность мою в Токио я узнал от полковника Подтягина, что генерал Розанов{256}, комендант Владивостока, назначенный на эту должность еще адмиралом Колчаком и пользующийся большими полномочиями, ликвидировал своей властью большие запасы казенного хлопка, находящегося в порту, продав его японцам за весьма крупную сумму, что-то вроде 600 или 800 тысяч йен, и тем создал свою местную валюту. Зная Розанова по академии, а потом по службе в Генеральном штабе, я написал ему, с ведома Бобровского, полуофициальное письмо, в котором, изложив ему вкратце историю могилевского эшелона и обрисовав то положение, в котором оказались, как бы между небом и землей, члены его, я просил его прийти им на помощь, причем, исходя из наличия к тому времени эшелона и тех минимальных средств, которые необходимы для каждого человека, чтобы добраться до ближайшей страны, готовой его принять, и иметь еще запас месяца на два жизни, определил необходимое пособие в 60 тысяч йен. Особенной надежды на удовлетворение моей просьбы, по правде говоря, я не имел: во-первых, не был уверен в размерах той суммы, которую мне назвали, зная, насколько все склонны преувеличивать; во-вторых, не без основания полагал, что у Розанова во Владивостоке немало лиц, забота о которых гораздо ближе к его сердцу, чем судьба чуждого ему могилевского эшелона. Впоследствии оказалось, что я был прав и в первом, и во втором предположении.

Но вот дни проходят за днями, а ничего нового нам не приносят. Сидим по-прежнему на «Могилеве». Весь февраль протек без перемен, отправили еще небольшую партию во Владивосток: гардемаринов, летчиков и десятка два молодых офицеров и зауряд-прапорщиков.

Начинаем подумывать, что и нам очередь придет. Верный своему обещанию, я твердо решил отправиться во Владивосток с чинами партии, вывезенной мной из Германии. Многие из членов эшелона, знакомые с историей моего бегства из Советской России, каждый по-своему хотели мне оказать помощь в том опасном положении, в котором я мог бы оказаться в случае перехода Владивостока во власть большевиков. Один молодой гражданский инженер, не имеющий за собой преступного прошлого, с точки зрения большевиков, предлагал мне сойти за его отца. Другой, обеспечивший себя целой коллекцией подложных паспортов (хорош гусь), предлагал поделиться своим сокровищем. Но я с благодарностью отклонил первое предложение и категорически отказался от второго, предоставив себя всецело воле Божьей.

Во всем остальном жизнь на пароходе текла прежним порядком. В обычные часы – утренний чай, обед и ужин. Китайцы по-прежнему прислуживали за столом. Мой благодетель Сю Кай, как я уже упоминал выше, подкармливал меня добавочными порциями.

Кстати, укажу здесь на своеобразное проявление патриотизма со стороны южных китайцев и ненависть их к японцам: артель просила капитана не выдавать им жалованья, которое они обычно получали еженедельно, до тех пор пока они находятся в Японии, для того чтобы не тратить здесь своих денег и не обогащать японцев; поэтому они почти не съезжали на берег.

Наступила весна. Погода стала гораздо мягче; чаще проглядывало солнце. Тянуло на берег, но удовольствие это нельзя было доставлять себе очень часто; пароход, как я уже упомянул выше, стоял почти посреди пролива, несколько ближе к Моджи, и, чтобы попасть в город, надо было переезжать на сампане (небольшая лодка, управляемая одним кормовым веслом). Два-три перевозчика постоянно дежурили у парохода, но переезд стоил 50 йен, а для нас это были деньги. Правда, по прибытии в Моджи все пассажиры получили небольшое пособие от казны, сколько помнится, в среднем по 25 йен на человека, но соблазнов было много: одни миканы, как называются сладкие, бескосточковые мандарины, заставляли раскошеливаться самых скупых; незатейливые японские сласти и пиво, предлагаемые японками, раскинувшими свои лари на палубе, неудержимо тянули к себе тоскливо слоняющихся из угла в угол пассажиров. Скудное пособие растаяло быстро. Дошел черед до сбережений, припрятанных на черный день. Когда же у слабохарактерных людей и этот источник иссяк, началась ликвидация того, что признавалось излишним. Более богатыми в этом отношении были так называемые англичане. Они были снабжены двойным комплектом обмундирования из весьма добротного материала цвета хаки. Этот модный военный цвет был в большом спросе повсюду, и японские маклаки[153] давали за предлагаемый товар очень приличные деньги.

У «французов» тоже оказалось кое-что в этом роде, что можно было «загнать».

Обиженными судьбой в этом отношении были «немцы». Во-первых, эта группа состояла из военнопленных, которым если и удалось обзавестись кое-чем, то все это было из эрзац-материалов, и маклаки не особенно льстились на этот товар; во-вторых, беженцы, которые, естественно, были налегке.

Вследствие этого значительная часть пассажиров, волей-неволей, сидела на пароходе. По вечерам иногда устраивались развлечения: живые картины, музыкальные и вокальные номера, пересказ анекдотов, и ставились даже небольшие одноактные пьески. Но день протекал в томительном бездействии, даже карты и лото заметно пошли на убыль; лото, должно быть, наконец надоело; за картами же партнеры успели перессориться. И без того нервное настроение пассажиров стало с каждым днем ухудшаться. Да оно и понятно: будущее мрачно, настоящее – тоскливо, каждый день приближает к развязке, которая не сулит ничего доброго. Правда, все сроки для очищения «Могилева», которыми пугал нас капитан парохода, проходили один за другим, и Добровольный флот, не знаю только, добровольно ли или вынужденно, продолжал содержать нас; но каждому ясно было, что когда-нибудь это должно же кончиться, имысль об этом, как назойливая муха, не давала покоя даже самым беспечным. Нервы у всех расходились, начались, вернее, усилились сплетни, ссоры и дрязги из-за сущих пустяков. Дело доходило до вызовов на дуэль. Мне с большим трудом удалось расстроить дуэль между полковником Кусковым и штабс-капитаном Тютчевым. Поводом к вызову на дуэль было то, что Кусков, изведенный подтруниваниями Тютчева, соседа его по каюте, заявил ему, что, если он не прекратит своих приставаний, он заставит его замолчать; тот, продолжая шутить, поинтересовался узнать, как он это сделает?

– Очень просто, – ответил тот. – Вызову вас на дуэль.

Тютчев не признал для себя возможным спасовать перед этой угрозой и сказал:

– Я к вашим услугам.

Как видите, никакого оскорбления, ни действием, ни на словах, не было, между тем Кусков после слов Тютчева тоже считал для себя позорным отступать от своего вызова. Таким образом, они обоюдно создали для себя дуэль обязательнейшей.

Тютчев обратился ко мне как к старшему однополчанину по Гвардейскому саперному батальону с просьбой быть его секундантом. В таких просьбах не принято отказывать: я согласился, но вместе с тем твердо решил не допускать этой бессмысленной дуэли.

Согласно военным законам, дуэль разрешается не иначе как по постановлению суда чести. Так как на корабле такого учреждения не было, то Бобровский разрешил заменить его советом старших чинов и пригласил для этого генералов Торбеева, Буковского, полковника Потехина и меня. Я указал ему, что в качестве секунданта одного из противников я, в сущности говоря, подлежу отводу, ввиду чего следовало бы опросить полковника Кускова, не желает ли он воспользоваться посему своим правом. Кусков не имел ничего против моего участия и даже просил об этом. Собрались мы обсудить этот вопрос, и я, к удивлению своему, заметил, что, при нерешительном отношении к нему Бобровского и Торбеева, Буковский считал повод для дуэли вполне достаточным, а Потехин даже определенно настаивал на разрешении ее. Как тот, так и другой были соседями Тютчева по каюте, и он, по-видимому, всех восстановил против себя своим неугомонным и злым языком. Эта оппозиция меня не обескуражила, так как у меня, если бы мои доводы и не возымели благоприятного результата, в запасе был аргумент, о котором прочие члены нашего персонала, по-видимому, забыли: мы находились в состоянии войны, а во время войны дуэли не допускаются, и в тех случаях, когда она признается необходимой, откладывается до окончании войны. Но я не хотел оставлять этот вопрос висящим навоздухе и решил достигнуть примирения противников. Я старался выяснить членам совещания мой взгляд на дуэль. Я считаю дуэль делом весьма серьезным; допускаю возможность дуэли только в том случае, когда поводом для нее служит такое тяжелое оскорбление, что оскорбленный не может оставить его без последствий, иначе он потеряет не только уважение окружающих, но и свое собственное, что еще важнее. Дуэль не есть простая формальность, когда противники обмениваются выстрелами чуть ли не в небо, затем пожимают друг другу руки и расходятся обоюдно удовлетворенные: честь, дескать, спасена. Нет, дуэль подразумевает, что противникам стало тесно на этом свете, один из них должен сойти со сцены, в лучшем случае, дуэль сопровождена с риском смерти. А для такого рода дуэли должна быть причина серьезная, иначе закон не требовал бы предварительного суда чести, который решает, допустима ли дуэль или нет. И много еще в этом роде было сказано мной, но оба оппонента мои, не возражая по существу, все-таки признавали необходимой острастку для того, чтобы публика подтянулась, а то все распустились донельзя; никакой дисциплины, никакого уважения к старшим. Полковник Кусков – царского производства, штабс-капитан Тютчев – офицер без году неделя, производства военного времени; надо его поставить на место. Внушение здесь не поможет, оно не произведет никакого действия и только уронит авторитет суда чести; необходима такая угроза, которая отбила бы охоту шутить неуместно.

Видя, что логикой тут ничего не поделаешь, я прибег к классическому приему коменданта города, который не встретил победителя салютом по тысяче причин, из которых первая была то, что в городе не было пушек; согласно закону, дуэли разрешаются или на специальных дуэльных гладкоствольных пистолетах со спиленной мушкой или на холодном оружии; шашки казенного образца, быть может, и нашлись бы на пароходе, но фехтование у нас вообще не процветает, что же касается гладкоствольных пистолетов, то в Японии их можно найти, пожалуй, только в музеях, откуда их не дадут напрокат, на браунингах же дуэль недопустима. Кроме того, устроить дуэль на пароходе – немыслимо, на берегу же возможно только с ведома местных властей, разрешение которых весьма сомнительно: японцы, по всей вероятности, посоветуют оскорбленному, а то и обоим противникам покончить дело путем харакири. Против этого мои оппоненты не нашлись ничего возразить, и мы решили сделать попытку примирения. Приглашенный нами полковник Кусков явился в полном походном снаряжении с видом весьма решительным и проникнутый серьезностью момента. Он упорно стоял на своем и соглашался кончить дело миром лишь в том случае, если Тютчев принесет ему всенародно полное извинение. Тютчев, чувствуя себя как-никак виноватым, оказался много сговорчивее, но не соглашался на принесение извинения при всем честном народе. Наконец мне удалось выработать форму, которая, после долгих переговоров, была принята обеими сторонами. Тютчев, в каюте, где он помещался с Кусковым, в присутствии остальных обитателей ее, выразил Кускову сожаление, что своей шуткой вызвал раздражение Кускова; последний, в свою очередь, высказал сожаление, что погорячился. После этого они пожали друг другу руки и разошлись. Тютчев тут же переселился в другую каюту, и этим инцидент с дуэлью кончился.

Привел я этот, в сущности, мелкий факт исключительно с целью показать, насколько нервно было настроение на «Могилеве», когда даже такие солидные по возрасту и серьезные люди, как Буковский и Потехин, находили вполне естественным эту бессмысленную затею с дуэлью.

Положение во Владивостоке продолжало оставаться неопределенным: по одним сведениям, там нарастало революционное настроение, по другим – Розанов держался крепко и, по крайней мере, в ближайшем будущем ничего тревожного не предвиделось. Поэтому не было никаких оснований прекращать условленную с нашим послом постепенную эвакуацию «Могилева».

В начале марта отходил из Нагасаки во Владивосток пароход, который мог принять до сорока пассажиров; и приступили к сбору этой партии. Тут уже дело не обошлось без принуждения. Никого из семейных в эту партию еще не было назначено, достаточен еще был контингент одиноких и притом нежелательных по своему поведению. Эта деликатная операция сошла довольно благополучно; ворчали отправляемые, но открытого неповиновения не было, утешались они, по всей вероятности, той мыслью, что и до оставшихся дойдет очередь со следующим рейсом и от неизбежной эвакуации все равно спасения нет. Многие из них совсем пали духом, ехали во Владивосток как на верную смерть, да и у оставшихся настроение было не лучше. Помимо того, что над ними висел тот же Дамоклов меч, чувствовали они некоторый укор совести, что этой принудительной отправкой своих спутников они покупают себе некоторый срок еще безопасной жизни на «Могилеве». Но тут произошли одно за другим два события, которые резко изменили судьбу оставшихся еще на борту членов могилевского эшелона.

Во Владивостоке внезапно произошел переворот. Розанов поспешно покинул его, и удалось это сделать ему только благодаря тому, что там оказались японские военные суда, на который спасся он и лица из его ближайшего окружения. Город оказался во власти социал-революционеров, которые, как всегда и всюду, являлись предшественниками большевиков и притом на весьма короткий срок{257}. Дальнейшие отправки во Владивосток, таким образом, сделались невозможными. К благополучию последней партии, весть о перевороте застала ее еще до посадки на пароход, и ее телеграммой вызвали из Нагасаки обратно в Моджи. Радостные вернулись они на «Могилев», и так же радостно, как пришельцы с того света, были встречены они своими товарищами, остававшимися на пароходе, которые вздохнули с облегчением после исчезновения этой угрозы – Владивостока.

Ликование было общее: люди обнимались и целовались, женщины даже плакали от радости. Падение Владивостока, последней опоры против большевистской власти в Сибири, приветствовалось этими теоретическими противниками большевизма и поборниками национальной России как необычайно благоприятное событие. Насколько силен вообще в человеке шкурный вопрос и насколько мало у нас истинного патриотизма! Я допускаю еще злорадство широких масс, когда большевистский переворот в октябре 1917 года опрокинул непопулярное Временное правительство; могу понять, что многие приветствовали тогда большевиков как твердую власть, способную установить порядок в том хаосе, который создало безвольное и бессильное временное правительство, ведь тогда еще не раскусили большевиков, тогда могли еще предполагать, что переход власти к большевикам может принести пользу России. «Больному дать желудку полезно ревеню», – как говорил граф Алексей Толстой[154], но как теперь, в 1920 году, после двух с половиной лет хозяйничанья большевиков, можно было радоваться их успехам, я не понимаю. К сожалению, на деле было так.

С падением Владивостока единственный выход для ликвидации могилевского эшелона закрылся. Бобровский запросил посла. Ответа долго не было. Все терялись в предположениях, что же дальше будет с нами. И тут, как это ни странно, наступила реакция по отношению к Владивостоку. Вести, доходившие оттуда, рисовали вполне спокойную обстановку; никакого террора, никаких репрессий, вполне нормальный порядок. Многие из тех, которые до сих пор смотрели на Владивосток как на последний этап для перехода на тот свет, видели теперь в нем исход из создавшегося положения лучший, чем странствование по иноземным колониям. Владивосток – все-таки Россия, Роди на; свой дом, а дома, как говорится, и стены подпирают. Конечно, при этом была забыта или отложена до более благоприятного времени и идея об освобождении России от большевистского ига и забыта цель нашего путешествия на Дальний Восток.

И вот за это время полной неизвестности, в течение почти двух недель, было несколько отправок добровольных одиночных пассажиров и небольших партий во Владивосток. Никаких препятствий этому не делалось, так как, во-первых, это облегчало в некоторой степени разрешение вопроса с ликвидацией эшелона; во-вторых, потому, что, в сущности, такие лица были настолько же бесполезны в наших рядах, насколько безвредны были для нас в рядах наших врагов.

За это время из Токио несколько раз приходили запросы о наличном состоянии эшелона, но без всяких дальнейших комментарий. Это косвенно указывало на то, что мы все-таки не были забыты; но как решится наша участь – было покрыто мраком неизвестности. Большинство уже так обтерпелись, что с покорностью фаталистов заранее примирились с тем, что их ожидает. Ничего хорошего будущее не сулило, и поэтому всякий день отсрочки был уже приобретением, поэтому и не сетовали на медленность решения нашего вопроса.

В такой обстановке в середине марта, совершенно неожиданно, пришла телеграмма от военного агента, что отпущены средства для ликвидации могилевского эшелона, и посол просил немедленно явиться в Токио начальника эшелона, меня и Буковского для обсуждения и установления порядка ликвидации, при этом было упомянуто, что предполагается выдать каждому члену эшелона определенную сумму денег с предоставлением ему полной свободы распорядиться самим собой, то есть он отпускался на все четыре стороны с условием покинуть пароход до 7 апреля. Кроме того, японское правительство удерживало в своем распоряжении некоторую часть этого пособия до выезда получившего его из Японии. Очевидно, японцы, не без основания, опасались, как бы незваные, а я скажу, и невольные гости не застряли в Японии, прожив до последней копейки пособие.

Приехали в Токио. Оказалось, что средства были отпущены из казенных сумм, бывших в распоряжении нашего посла в Вашингтоне в депозите, на предмет военных заказов в течение войны. Рассчитаны они были в среднем по тысяче йен на человека, что признавалось достаточным для оплаты морского пути в третьем классе до довольно отдаленных мест, как, например, до берегов Америки в одну сторону и до Суэца в другую, и для жизни в течение двух-трех месяцев на месте эмиграции. Японские власти удерживали в своем распоряжении с каждого человека по 200 йен, которые выдавались по принадлежности только при предъявлении паспорта с надлежащими визами и пароходного билета.

Обсуждению нашему подлежал вопрос, как распределить отпущенные средства. Исходя из того, что пособие, по существу своему, предназначалось для удовлетворения жизненных потребностей человека, которые были одинаковы для всех членов эшелона, независимо от чина, общественного положения, возраста и пола, и размер его только в обрез покрывал их, мы решили в конце концов установить одинаковую для всех норму, в тысячу йен, сделав исключение лишь для детей моложе десяти лет, для которых была определена половинная норма – пятьсот йен. Таким образом, и генерал, и нижний чин, и старик, и юноша получали пособие в одном размере. В сущности, конечно, это было не вполне справедливо, и Буковский вполне основательно возражал против этой нивелировки, но я, со своей стороны, указал на то, что вполне справедливого распределения установить все равно нельзя. Если исключить даже чины и положения и основываться только на возрасте, то и тут нельзя установить точных норм; не столько возраст, сколько физическое здоровье играет доминирующую роль в борьбе за существование, а это завело бы нас в такие дебри субъективных суждений, что, кроме крупных неприятностей, из этого ничего не вышло бы, не говоря уже о том, что первыми, которые подверглись бы нареканию, оказались бы именно мы, как старшие и по чину, и по возрасту. Если бы это пособие выдавалось в счет заслуженного жалованья, тогда, конечно, можно было бы делать соответственную интерполяцию, но коль скоро оно предназначено исключительно в обрез, на хлеб насущный, одинаково необходимый для всех, то, по моему мнению, надо было принять одинаковую для всех норму. Что же делать: где лес рубят, там щепки летят.

Посол вполне присоединился к этому взгляду, так как такое решение должно было удовлетворить почти всех членов эшелона, за исключением небольшого числа нас, далеко не молодых и достаточно заслуженных.

Установление порядка выдачи пособий задержало нас в Токио на три дня. Я воспользовался этим временем, чтобы позондировать почву относительно того, как мне и моим ближайшим спутникам, выехавшим со мной из Германии и доверившим мне руководство их судьбой, воспользоваться разрешением отправиться на все четыре стороны.

Какую из этих четырех сторон избрать? В Соединенные Штаты давали пропуск только тем, кто мог указать на проживающих там родных или таких лиц, которые принимали бы их на свое попечение. В Канаду приема эмигрантов не было. В Австралию – тем паче. Филиппины, Зондские острова[155] не тянули к себе из-за непривычного для нас климата. Харбин[156], где еще властвовал генерал Хорват{258}, не обещал быть долговечным. Шанхай[157] представлялся переполненным эмигрантами уже донельзя. Для лишнего рта трудно там найти хоть какой-либо кусочек.

Невольно взоры обращались на Южную Америку, где сравнительно молодые республики, в периоде еще созидания, сулили возможность найти заработок для интеллигентного человека.

Отправился я прежде всего в Иокогаму[158], где от нашего консула господина Вильма{259} получил паспорт, в котором удостоверялась лишь моя национальность и прочие обычные для паспорта сведения, но не упоминалось ни о моей профессии, ни о моем звании. Я нарочно просил об этом, так как последние данные могли бы послужить препятствием в приискании мной работы. На случай же надобности в этих данных у меня были те документы, которые я вынес во время моего бегства из Советской России.

В Иокогаме я посетил аргентинского консула, у которого осведомился предварительно о том, какие формальности нужно выполнить нам, то есть мне и моим спутникам, для того чтобы получить его визу для проезда в его страну. Он оказался довольно сговорчивым и обнадежил, что никаких затруднений он не предвидит; предупредил лишь только о том, что если мы предполагаем отправить ся в Аргентину через Вальпараисо[159], так как это кратчайший путь, то надо обеспечить себя еще транзитной визой чилийского консула.

Затем, по возвращении в Токио, я был у боливийского посланника, который тоже отнесся вполне сочувственно к моему предположению эмигрировать в Боливию. Здесь тоже была необходима чилийская транзитная виза. По этому поводу посланник непреминул распространиться о больном месте, этой кровоточивой язве Боливии: двух тихоокеанских портах – Такне и Арике, отнятых чилийцами у Боливии в восьмидесятых годах прошлого столетия. Посланник надеялся, что теперь, после великой войны, когда справедливость восторжествовала над насилием, вопрос этот вновь будет обсужден международным трибуналом. По всей вероятности, посланник тайно рассчитывал и на то, что германофильское настроение Чили во время войны, особенно ярко обнаружившееся после морской победы адмирала фон Шпее{260}, поможет Боливии выиграть свою многолетнюю тяжбу.

Остановил я свой выбор на этих двух республиках, во-первых, по климатическим условиям, во-вторых, по тем поверхностным сведениям, которые успел собрать от разных лиц в Токио. Исключил Мексику, как страну, находящуюся в постоянном брожении со времени своей независимости; республики Центральной Америки, Перу и Бразилию – из-за тропического климата. В Чили я предполагал большой наплыв германцев, как в страну им симпатизирующую, а следовательно, сильную конкуренцию в предложении работы. Таким образом, оставались Боливия и Аргентина.

Боливия – бедная страна, мало привлекающая людей, ищущих быстрой наживы; европейцев, а тем более интел лигентов там мало, хотя и спрос-то на последних, по всей вероятности, невелик, но все же почти полное отсутствие конкуренции давало надежду на сравнительно быстрое приискание работы. Климат не особенно пугал, так как высота плоскогорья сильно понижала температуру, но эта же высота вызывала другое опасение: насколько безразлично 52-летнее сердце мое отнесется к непривычному уменьшению давления.

Аргентина – страна в стадии интенсивного развития. Судя по тем сведениям, который мне удалось почерпнуть, отчасти в печати, отчасти от сведущих лиц, работа там кипит во всех отраслях экономической жизни страны, следовательно, можно ожидать, что и для нас найдется что-нибудь подходящее. Климат в средней части – умеренный.

Таким образом, я остановил свой выбор на Аргентине, но на всякий случай решил запастись и боливийской визой.

Перед отъездом из Токио я позаботился приобретением испанской грамматики и самоучителя, дабы явиться в новую страну не совсем безоружным в смысле языка. Проглядывая на обратном пути купленные книги, я с удовольствием заметил, что изучение испанского языка не представит мне больших затруднений. Дело в том, что этот язык из всех романских наречий менее всего отошел от своего прародителя – латинского языка. Как это ни странно, но гораздо ближе к нему, даже чем прямой наследник, – итальянский. Я до четвертого класса учился в классической гимназии в золотой век классицизма, при министрах графе Толстом и Сабурове{261}, когда мертвые языки были самыми главными предметами; каждому из них уделялось до восьми часов в неделю и вдалбливались они с беспощадной настойчивостью. Недаром арабская пословица говорит: «Учить что-либо в молодости – резать на камне, учить в старости – писать на песке». Даже почти сорок лет, которые протекли с тех пор, как я променял классическую мудрость на реальную программу кадетского корпуса, не стерли в моей памяти того, что было врезано классическим резцом. Я встретился с испанским языком, как со старым знакомым, с которым не виделся много, много лет, но с которым легко возобновить прежние отношения.

Весть о разрешении могилевского вопроса опередила нас, и мы застали муравейник пассажиров в состоянии радостного возбуждения. Пособие в тысячу йен на человека для неимущих пассажиров было неожиданным благополучием. Японская валюта была в то время довольно высока, занимала второе место после доллара. Французы прикидывали на франки, англичане – на фунты, немцы – на марки; везде выходили очень солидные суммы. Многие подумывали: будь эти деньги на месте там, в Германии или во Франции, так нечего было бы и пускаться в авантюру на «Могилеве», и тут у многих отпала охота искать счастья в новых странах; не лучше ли, дескать, вернуться восвояси.

У нас вообще мало предприимчивости, а тут среди могилевских пассажиров, досидевших до последнего понуждения в иноземных лагерях, ее еще труднее было найти.

Многие удивлялись, как это я, на склоне лет, отваживаюсь пуститься в новую жизнь, не сулящую ничего доброго, тогда как по своему служебному прошлому и связям, сохранившимся в военном мире, мог бы рассчитывать на то, что меня не бросят умирать с голоду под забором. Капитан парохода, узнав о моем решении ехать в Южную Америку, серьезно отговаривал меня от этого, убеждал меня, что я и не представляю себе всех трудностей и лишений, которые ожидают меня в чужих странах, не говоря уже про здоровье, которое всегда может изменить мне. Когда я говорил ему, что не из любви к приключениям я остановился на этом решении, а потому, что оно представляется мне единственным выходом из создавшегося положения, он указывал мне на целый ряд лиц, тоже выброшенных, подобно мне, за границу, которые совершенно недурно устроились при средствах, остававшихся в распоряжении последнего законного русского правительства. Я возражал ему, что, на мой взгляд, такое распоряжение казенными деньгами неправильно, деньги эти – собственность русского народа, распоряжаться ими можно только с ведома собственника; теперь у него рот зажат, но настанет время, когда народ сбросит с себя большевистское иго и тогда может потребовать отчета от тех, кому были доверены его деньги. На это он отвечал, что я своей многолетней службой выслужил право на пенсию, и с этой точки зрения пользование этими средствами является вполне законным, мое же мнение было, что лично я не могу определять своих прав и не нахожу авторитетными для меня и компетентными для этого тех лиц, которые устроились при казенном пироге. Видя, что меня не сдвинуть с моей точки зрения, капитан уговаривал меня вернуться все же в Европу, предлагая даже довезти даром до Порт-Саида, так как «Могилев» должен был возвратиться в Англию. Я сердечно поблагодарил его за проявленное мне трогательное участие, но не изменил своего решения.

Некоторые из пассажиров, из числа колеблющихся и не знающих куда направиться, проведав об этом, решили, что у меня, по всей вероятности, имеются определенные перспективы, коль скоро я так твердо стою на своем, и пробовали позондировать почву, кто через моих спутников по каюте, а кто непосредственно у меня. Я категорически разубеждал этих лиц в существовании у меня каких-либо определенных планов и всячески старался отговорить их следовать моему примеру, нарочно преувеличивая трудности, которые ждут нас на этом пути и приводя в подтверждение этого слышанные мною примеры о многих неудачниках, кои, после нескольких лет тяжелой борьбы на чужбине, рады были, что могли вернуться назад, потеряв даже те крохи, с которыми отправились в путь.

Не хотел я брать на свою моральную ответственность судьбу лиц, взиравших на меня, как на ментора. Не менее убедительно старался я повлиять и на своих ближайших спутников, сожителей моих по каюте, убеждая их поразмыслить весьма и весьма серьезно, прежде чем решаться следовать за мной. Несмотря на это, братья Оранжереевы и полковник Гильбих остались при прежнем решении. Эмме с сестрой (точнее, женой) решил ехать во Владивосток. Поздеев колебался между Аргентиной, Мексикой и Харбином. Трифонов, у которого была оперирована одна почка, внимая совету доктора, не отваживался пуститься на неведомое и предпочел Владивосток, тем более что политическое прошлое его, как эмигранта 1905 года, могло послужить ему там только на пользу. Из прочих пассажиров к нам примкнули капитан Нечаев с женой и шестилетней дочерью и прапорщик Курбатов. Первый был из французской группы, второй – из числа киевских беженцев. Особенно отговаривал я Нечаева, жена которого, урожденная Олохова, дочь генерала Олохова{262}, последнего командира 1-го гвардейского корпуса[160], по моему мнению, не была подготовлена к трудностям нашего будущего. Кстати упомяну, что впоследствии эти опасения мои не оправдались.

Таким образом, нас, собравшихся в Аргентину, было всего одиннадцать человек, из них шесть мужчин, две женщины и трое детей. Бобровский с женой и грудным ребенком тоже наметил Аргентину, где он, как инженер и к тому же профессор, имел шансы найти работу, но пока еще не решил, каким путем туда поедет, то есть Тихим или Индийским океаном.

Главная масса эшелона, как и нужно было ожидать, решила вернуться обратно в Европу на том же пароходе «Могилев», но теперь уже в качестве платных пассажиров. Несколько человек из холостой молодежи предполагали отправиться на Зондские острова. Генерал Торбеев с женой и взрослым сыном решили ехать в Новую Зеландию, куда звала их дочь, вышедшая замуж за новозеландца в бытность свою сестрой милосердия на Французском фронте.

И вот после пятимесячной беззаботной жизни на «Могилеве» обитателям его, за исключением возвращенцев, пришлось с лихорадочной поспешностью разузнавать о способах переезда в намеченные ими места. На запад это не представляло больших затруднений, так как многочисленные пароходные компании и частые рейсы представляли свободный выбор. На восток же дело обстояло иначе.

Американские пароходы для нас – бедных эмигрантов – были совершенно недоступны: оставались только японские, но рейсы их были сравнительно редки, с интервалами от трех недель до месяца. В начале апреля отходил один японский пароход из Нагасаки в Буэнос-Айрес через Индийский океан, но на него поспеть мы не могли, так как не получили еще ассигнованного пособия и нужных документов. Близко от него по времени отходил из Иокогамы тоже японский пароход в Сан-Франциско, но на нем, по наведенной справке, уже не было свободных мест. Затем только в конце мая должен был отойти из Икогамы пароход «Сейо-Мару» с назначением Гаваи – Сан-Франциско – Вальпараисо. На этом пароход мы и решили отправиться, но ожидать его отхода надо было уже на берегу, так как 7 апреля «Могилев» должен был быть освобожден от пассажиров и приготовиться к обратному рейсу. За время стоянки своей в Моджи, уже после переворота во Владивостоке, «Могилев» успел освободиться от значительной части ставшего уже ненужным военного груза, но все же оставалось еще много такой внутренней работы на корабле, которую стесняло присутствие пассажиров. Кроме того, после получения последними пособия Добровольный флот не считал себя обязанным содержать их на свой счет.

Накануне указанного срока мы покинули «Могилев», сердечно распрощавшись как с капитаном, так и с прочими спутниками, которые оставались еще ожидать последнего звонка. Нечаев, Гильбих, Оранжереевы и Курбатов решили основаться в Моджи в японской гостинице за очень скромную плату, по две йены с человека, с пансионом, который состоял из риса, рыбы и разных fruti di mare[161], я же, по приглашению Бобровского, поселился с его семьей, Поздеевым и Муравьевым в Чофу[162] (небольшой городок в десяти километрах от Симоносеки) на компанейских началах.

Чофу, чистенький, как все японские города, насчитывающий около 10 тысяч жителей, был расположен на берегу Японского Средиземного моря, соединен с Симоносеки железной дорогой, проходящей далее на юг к Нагасаки и, кроме того, автомобильным сообщением по береговой дороге вдоль пролива. Всюду электрическое освещение и телефоны.

Бобровские через посредство приставленного к могилевским пассажирам полицейского агента, Танака, однофамильца бывшего тогда военного министра, барона Танака{263}, наняли в Чофу пустующий дом одного из видных граждан этого городка; владелец проживал в Симоносеки и только по временам наезжал в Чофу.

Небольшой домик, типичной японской архитектуры, из легкого материала, жердочек и фанеры, по времени года вполне отвечал своему назначению. Специально для нас он был снабжен внутри европейской мебелью, то есть высокими столами и стульями вместо низеньких столов, за которыми сидят обыкновенно на полу. Полы были покрыты циновкой очень тонкого плетенья, и это обязало нас снимать нашу обувь в прихожей и ходить дома не иначе как в мягких туфлях или просто в носках, в противном случае мы изодрали бы ее в два дня. Под ножки столов и стульев были подбиты дощечки тоже с целью предохранить циновку от порчи. Кроватей, конечно, не было, и спать приходилось прямо наполу. Хотя под циновкой и был проложен слой соломы, но на первых порах, пока не привыкли к жесткому ложу, бока по утрам порядочно побаливали. Окна почти во всю стену вместо стекол были заклеены промасленной бумагой, настолько прочной, что она выдерживала довольно сильные дожди. Свету было достаточно, к тому же днем окна постоянно были раздвинуты. На стенах висели произведения японских живописцев. Тут, между прочим, я понял особенность японских пейзажей, вернее, японской перспективы, когда при взгляде на картину вам кажется, что задний план падает на вас. Впечатление это исчезает, когда вы смотрите на картину по-японски, снизу, то есть сидя на полу. Кухня, состоящая из глинобитного очага, самого примитивного устройства, приспособленного для топки хворостом и древесным углем, находилась в пристройке с тонкими щелистыми стенками. Прочие удобства были тоже самого примитивного свойства, но все было чисто и опрятно.

Приехали мы в Чофу в солнечный, теплый день, как раз когда там происходило празднество вишневого цветка. Деревья в садах были сплошь покрыты, как снегом, розовато-белыми цветами. Зелени почти не было видно, веточки с бумажными цветами, очень похожими на настоящие, обильно украшали все дома. Весь город имел нарядный, праздничный вид, и по узким улицам степенно прогуливался народ, постукивая деревянными котурнами по плотно убитому полотну дороги. Кстати, упомяну здесь о том, что японский народ, в главной массе своей, вовсе не знает нашей обуви. Японская обувь состоит из обыкновенных носков с отдельным большим пальцем. Эту обувь они носят дома, при выходе же из дома надевают деревянные сандалии на двух поперечных подставках около вершка высотой, благодаря чему нога вполне предохраняется даже от довольно глубокой грязи, которая в японских городах вещь довольно редкая. Сандалия удерживается на ноге завязками, из которых одна проходит между большим и вторым пальцев ноги. Вследствие этого большой палец ноги японца всегда отстает от второго, и по этому признаку всегда можно распознать сына страны восходящего солнца. Помню, как во время Русско-японской войны немало японских шпионов, весьма похожих по внешнему облику на китайцев и даже отрастивших себе косы, заплатили жизнью за эту физическую особенность. Трудно себе представить, как справляются японцы с этим неуклюжим приспособлением, карабкаясь по своим крутым сопкам, поросшим сосной и можжевельником, но во время прогулок своих в окрестностях Чофу в сопровождении двух молодых японцев, воспитанников местного лицея, к которым ниже еще вернусь, я убедился, что на привычных и умелых ногах эти сандалии лучше исполняют свою службу, чем наша обувь: там, где наши ноги скользили, и мы, не находя точки опоры, должны были ползти на четвереньках, японцы бегали, как по гладкому месту. Я говорю не только про себя: были среди нас и молодые люди.

На второй или третий день нашего прибытия в Чофу мы получили приглашение присутствовать на спортивном состязании воспитанников местного лицея. В Японии физическому развитию молодежи придается особое значение; фехтование, гимнастика, борьба – предметы обязательные во всех школах и для всех, а так как посещение школ в Японии тоже обязательно, то вся молодежь проходит курс физического воспитания. Не знаю, насколько рациональны методы этого воспитания, но, во всяком случае, результаты отличные: японцы в общей массе малорослый народ, но крепкого сложения и с прекрасно развитой мускулатурой.

Приглашение мы получили через нашего домохозяина, который, как оказалось, состоял председателем местного спортивного кружка. В городском саду была устроена арена, и перед нею поставлен ряд стульев для местных властей, жюри и почетных гостей, к числу которых относился британский консул в Симоносеки – мистер Хольмс, с женой, проживающей на даче в Чофу, и мы.

Полицмейстер Чофу любезно принял на себя заботу объяснять нам программу конкурса, в чем, кстати сказать, особой надобности не было. Состязание было довольно-таки монотонно. Сначала все ученики попарно фехтовали на японский манер двуручными мечами, связанными из нескольких камышовых тростинок. Голова была защищена бамбуковой маской, из бамбуковых же пластинок были сделаны и нагрудники. Противники усердно награждали друг друга ударами камышовых мечей и, так как несколько пар фехтовали одновременно, то получилась сплошная трескотня, вроде гигантского ксилофона.

Затем следовала борьба. Я думал увидеть здесь приемы известного японского джиу-джитсу, но ничего подобного не было: мальчики просто клали друг другу руки на плечи и в таком положении некоторое время топтались на месте, пока один из них не опрокидывался внезапно навзничь, увлекая в своем падении противника и в то же время подставляя ему ногу в живот, дабы перекинуть его через себя. Если последний падал при этом на лопатки, то признавался побежденным, если же ему удавалось удержаться на ногах, то побежденным оказывался первый.

Добрых три часа продолжалось это удовольствие, но мы не могли покинуть его до окончания программы, не нарушив японского этикета: на любезность надо было отвечать тем же. После окончания зрелища наш домохозяин проводил нас домой, чтобы осведомиться, не нужно ли нам что-нибудь и вполне ли мы довольны своим помещением.

Подобно всем жителям Чофу, где вообще не было видно европейской одежды, он был облачен в японское кимоно, что при его высоком даже и не для японца росте, около восьми вершков[163], и крепком сухощавом сложении придавало ему вид скорее древнего римлянина в тоге, чем обезьянообразного азиата. Знал он несколько слов по-английски, и мы, с грехом пополам, занимали его разговором. Естественно, речь зашла о спортивных упражнениях и разного рода проявлениях и испытаниях силы. Обладая в молодости довольно порядочной силой, я предложил ему испробовать, кто из нас перегнет руку друг у друга, поставив их локтями на стол и охватив ладонью руку противника. Начали. Я стал постепенно нажимать на его руку и встретил сопротивление; усилил нажатие, но, к моему удивлению, вместо того, чтобы почувствовать, что противник сдает, вижу, что он не поддается; напряг все свои усилия – никакого успеха. Тогда я уже начал подумывать о том, как бы самому не сдать и сберечь свои силы для сопротивления, но он ограничился лишь защитой и не делал попыток к атаке. Просидев так некоторое время друг про тив друга, мы признали состязание закончившимся без результата. Для меня ясно было, что он сильнее меня, но, очевидно, вежливый японец удовлетворился внутренней победой и не хотел обнаруживать своего превосходства.

Кстати, упомяну здесь об отношении к нам японцев. В общем они не проявляли к нам никакой неприязни, но и никакого участия, вернее, якобы не замечали нашего присутствия и не интересовались теми причинами, которые загнали нас в их страну. Никаких стеснений в смысле передвижения не было, но в то же время мы чувствовали, что за нами неотступно следит недремлющее око японской полиции. Возвращаюсь, например, я из поездки в Токио. Только что выхожу из вагона на перрон, как ко мне подскакивает юркий субъект в гражданской одежде и рекомендуется:

– I am a police. – И затем добавляет: – General Minouth, ffty two years?[164]

После утвердительного ответа, успокоенный, исчезает. Я смеялся, что вся Япония знает, сколько мне лет; хорошо, что я не дама, скрывающая свой возраст.

В личных сношениях японцы неизменно проявляли обычную по отношению к европейцам приторную вежливость. Вечная улыбка, смеющиеся узенькие глазки, беспрестанное шумное вдыхание в себя воздуха, которым вы дышите, поклоны, приседания, напускная простоватость, но за этим всем, как за непроницаемой завесой, скрывается глубокая ненависть к европейцу. Не могут помириться японцы с тем, что мы признаем их низшей расой, и не могут простить нам этого. Если бы можно было прочесть, что скрывается за этими веселыми карими глазками у этих добродушных простачков, то, наверное, мы относились бы к ним с большей осторожностью, чем это было ранее.

По этому поводу припоминается мне мимолетная встреча в 1902 году.

Был я приглашен на полковой праздник квартировавшего в Петербурге 145-го пехотного Новочеркасского полка[165], в котором я три года тому назад отбывал ценз годичного командования ротой. Бывшие сослуживцы очень приветливо встретили меня и в дружеской компании познакомили меня с прикомандированным к полку, для ознакомления со службой, японским майором Танакой. Среднего роста, с сухощавым скуластым лицом, подстриженными черными усикам, лет тридцати – тридцати пяти, Танака был в самых приятельских отношениях с офицерами полка. Они покровительственно похлопывали его по плечу, многие из них были с ним на ты, подтрунивали над ним, что японский язык очень похож на русский: по-ихнему «банзай», а по-нашему «вонзай», и Танака «вонзал» с ними рюмку за рюмкой, смеялся, отшучивался, ну, словом, рубаха-парень, закадычный друг России.

В начале 1903 года он вернулся в Японию. Наступила Японская война. Услышал я в первые о Танаке после неудачной для японцев кавалерийской стычке у Вафангоу, когда японцы должны были признать превосходство нашей конницы и после которой они тщательно прятали свою кавалерию за пехоту. Пронесся тогда слух, будто Танака убит в этой стычке, но слух оказался ложным, так как по агентурным сведениям какой-то Танака занимал довольно важный пост в японской Главной квартире. Пока это вполне естественно: друзья в мирное время – честные враги во время войны. Но вот в первый приезд мой в Токио я как-то поинтересовался узнать у полковника Подтягина о тогдашнем военном министре, генерале Танаке, не тот ли это Танака, который проходил службу в Новочеркасском полку, и после его утвердительного ответа, высказал предположение, что, быть может, есть возможность при его содействии получить какие-либо льготы для русских беженцев. На это Подтягин ответил мне, что среди членов японского правительства именно Танака проявляет наибольшую враждебность к русским. Не знал я еще тогда о пресловутом завещании Танаки{264}, в силу которого Япония не только должна вытеснить нас окончательно из Маньчжурии, но отобрать от нас всю Восточную Сибирь, вплоть до Байкала. Эти грандиозные планы роились в голове самурая, должно быть, уже и тогда, когда он запанибрата с русскими офицерами «вонзал» рюмку за рюмкой у стойки полкового собрания. И таких, как Танака, большинство – это прототип японца.

Но вернусь к своему пребыванию в Чофу. Спустя несколько дней после прибытия туда я собрался в Токио для того, чтобы окончательно решить наш вопрос о поездке в Аргентину, получить визы для себя и для своих спутников и заказать билеты на «Сейо-Мару». Забрав паспорта Гильбиха, Оранжереевых и Курбатова, я поехал, но теперь уже не в скором поезде, как в предшествовавшие поездки, когда мы ездили на казенный счет, а в обыкновенном, во втором классе, который по удобствам приближается к нашему третьему и даже уступает ему, так как места для пассажиров расположены лишь на двух параллельных сиденьях вдоль продольных стен вагона, как это было в петербургских трамваях.

Весь путь надо было проводить, сидя на своем месте, имея справа и слева по соседу. Не прилечь, ни облокотиться, ни размять ноги, утомленные от долгого сидения, так как нет никакого коридора, а узкий проход посреди вагона загроможден излишком багажа пассажиров, не поместившегося в сетках. При поезде имелся вагон-ресторан с европейской кухней, но с ценами, недоступными для моих финансов; поэтому я прибег к японскому способу питания, который состоял в том, что покупал на станциях у специальных продавцов коробочки из тонкой фанеры, заключающие: одна – за 60 йен, – аккуратно вырезанные кусочки рыбы, мяса и всякого рода овощей, приправленные пикантной соей, а другая – за 40 йен[166], – вареный рис. К этим коробочкам прилагались две палочки, которыми японцы очень ловко управляются вместо вилок, но я и не пытался упражняться в этом искусстве, имея карманный прибор из ложки, ножа и вилки. Другие продавцы предлагали за 10 йен маленький глиняный чайник вместимостью в один стакан с горячим японским чаем, но, конечно, без сахара. Две порции такого рода пищи в течение суток могли спасти человека от голодной смерти, а японцы, вообще очень умеренные в пище, довольствовались даже и одним приемом.

Поезд шел около суток. Днем путешествие это было еще более или менее сносно, так как развлекало отчасти смотрение в окно, поворачиваясь боком то в одну, то в другую сторону, пока не сводило шею, ибо вы сидели спиной к окну; отчасти наблюдение над пассажирами, которые располагались как у себя дома. Но ночь была страшно томительна, и с нетерпением ожидал я рассвета, лишь изредка забываясь в коротких промежутках дремоты. Японцы приспособлялись как кто мог. Против меня сидела пара: муж в офицерской форме, жена в национальной японской одежде и маленький ребенок лет пяти. Занимали они три места. На ночь для мужа освободили два места, на которые он улегся, поджав ноги и, для верности, охватив их рука ми; ребенка положили на третье место вплотную к стенке, а жена опустилась на колени перед сидением, положила голову на оставшееся свободным место и так провела всю ночь. Несколько раз, когда муж во сне выпускал из рук скорченные ноги и выходил из пределов отведенной ему территории, она бережно отстраняла их от ребенка. На рассвете эта парочка покинула нас.

Днем я наблюдал другую характерную картину. В Киото вошли в вагон офицер (в Японии вы встретите вообще очень много лиц в военной форме) в сопровождении молодой женщины с грудным ребенком. Уезжала только женщина; офицер, по всей вероятности, ее муж, провожал ее. Через несколько минут вошел другой офицер, очевидно, знакомый мужа, но не жены, тот, поздоровавшись с вновь прибывшим, представил его своей жене, последний откозырнул ей и пожал руку. Перед отходом поезда муж вышел, поручив свою супругу заботам товарища. Во время дальнейшего пути они очень оживленно беседовали между собой. Но вот ребенок, спокойно спавший, запищал, и женщина без всякого смущения раздвинула складки кимоно, вынула грудь и, не прикрыв ее даже каким-нибудь платочком, начала кормить своего птенца, продолжая весело болтать со своим собеседником.

Приехав в Токио, я тотчас же отправился по электрической дороге в Иокогаму, где находились все консульства.

Та часть Иокогамы, которая населена иностранцами, – сравнительно небольшой город с улицами и домами чисто европейского типа. Весь он состоит из контор, агентств, консульств и отелей. Вдоль морского берега, на так называемом блефе, на дюнах расположены окруженные садиками кокетливые виллы, коттеджи и шале, в которых живет деловой и должностной белый народ. На улицах японцев почти не видно, а если и встречаются азиаты, то все они в пиджаках и в сапогах. Не чувствуется вовсе непосредственного соседства миллионного японского города, настолько жизни этих двух частей города разнятся одна от другой.

Мне удалось довольно быстро устроить свои дела, я получил входные аргентинские визы, проездные чилийские, заказал билеты в агентстве Кука{265}, таким образом, моим спутникам оставалось только перед отъездом получить санитарные свидетельства о прививке оспы и общем состоянии здоровья, что я не мог раздобыть для них заочно.

В то же время я купил для себя и для них на бóльшую часть выданного нам пособия американские доллары. Несведущие в денежном обращении, мы старались запастись, несмотря на более высокую расценку, золотой монетой, считая ее более надежной, а потому и выгодной, впоследствии на деле оказалось, что в Аргентине бумажные доллары стоили дороже золотых и ко всем неудобствам таскать и хранить во время пути тяжеловесную монету прибавилась еще потеря при размене.

Вернувшись в Моджи, я вручил моим спутникам добытые документы и доллары и затем нам оставалось сидеть спокойно на месте с таким расчетом, чтобы прибыть в Иокогаму лишь дня за два до отплытия парохода, дабы избежать лишних расходов жизни в большом городе.

Месяц, который протек с тех пор до нашего отъезда, я провел почти безвыездно в Чофу. Вставая около семи часов утра, я до полудня занимался усидчиво испанским языком, заставляя себя, как школьник, обязательно проходить в день не менее как по уроку, на которые были разбиты самоучитель и грамматика, приобретенные мной. Отступлений от программы не позволял себе никаких. Все упражнения производил обязательно письменно, дабы привлечь к работе и зрительную память. Как я упомянул выше, знакомство с латинским языком в сильной степени облегчало мне изучение испанского, но на первых порах все-таки было трудновато: голова, отвыкшая от школьной работы, упрямилась. Лавина новых слов не задерживалась памятью с желаемой быстротой, но я не падал духом, и постепенно новый язык начал наслаиваться в голове и выделяться из того вавилонского смешения языков, которое легко могло бы образоваться вследствие только что втиснутого в Берлине английского языка.

Обедали мы около часу дня, и затем, если не было дождя, я отправлялся на прогулку. Бобровские, опасавшиеся оставлять свою дочку на долгий срок на попечение японской женщины, которая приходила обычно на утренние часы для уборки дома и помощи мадам Бобровской на кухне, но иногда оставалась и дольше, могли совершать эти прогулки лишь в ближайших окрестностях Чофу. Я же в сопровождении двух японских юношей пятнадцати-шестнадцати лет, воспитанников местного лицея, которые без всякой просьбы и повода с нашей стороны вызвались быть проводниками, совершал более отдаленные путешествия.

Чофу, как я уже сказал, маленький, чистенький городишко на берегу Симоносекского пролива у самого выхода его из Японского Средиземного моря. Город вытянут вдоль узенькой полосы гладкого места между морем и сопками. Вообще, в Японии удивительно мало ровных пространств, всюду громоздятся невысокие, но крутые сопки, покрытые густой зарослью мелколесья. Зато каждый клочок ровной поверхности использован: даже на склонах сопок местами устроены террасы шириной в одну, много две грядки, в ложбинах между сопками всюду, где только возможно перехватить какой-нибудь ручеек, устроены запруды для наводнения миниатюрных рисовых полей и для орошения плантаций, вернее огородов, так как все произрастает на грядках, находящихся в прибрежной полосе. Все тщательно выровнено, выполото: вы нигде не увидите ни одного камешка, ни одной сорной травки. Видимо, из земли извлекается максимум того, что она может дать. Домашнего скота мало: видел только волов на пахотной работе; лошадей, коз, коров почти не держат, по крайней мере в той части острова, где мы жили. Удобрение производится туком, добываемым из перегнившей рыбы. Японцы, подобно китайцам, не имеют еженедельного праздничного отдыха, копошатся на своих крошечных участках без передышки и только с большим трудом могут удовлетворять текущие потребности населения. В Чофу большим подспорьем в смысле питания служило море, дающее самую разнообразную пищу нетребовательным и небрезгливым японцам в виде различных каракатиц, голотурий, улиток, слизняков и т. п. ‹…›[167]

Из-за двух факторов: избытка населения, вследствие прекращения междоусобных войн, и запаса в потенциальном состоянии наследия предков – воинственного пыла, не имеющего теперь выхода внутри страны, всему миру суждено ожидать от Японии еще многого в будущем. Некоторые объясняют беззаветную храбрость японцев и самоотверженность повышенным патриотизмом. Я не вполне согласен с этим. Быть может, просвещенные классы общества и понимают широкие задачи нации, но общей массе народа навряд ли они доступны, а между тем и рядовые японцы заваливали своими телами проволочные сети перед нашими позициями для прохода атакующих колон, а когда был вызов охотников на брандеры, шедшие на верную гибель для заграждения выхода из Порт-Артура, таковых оказалось почти в сто раз больше, чем требовалось; не одни самураи были среди них, а и простолюдины. А сколько случаев было, когда японцы предпочитали самоубийство позорному плену! Некоторые раненые, подо бранные в бессознательном состоянии на поле сражения, очнувшись в наших госпиталях, при малейшем недосмотре кончали с собой. Конечно, пройдет несколько поколений, и героический дух мало-помалу выдохнется, как выдохся он в некогда «железном» Риме, но пока это свершится, Япония страшный враг.

Японские юноши, которые сопровождали меня в моих прогулках, охотно знакомили меня с интересными эпизодами прошлой жизни народа. Несмотря на то что реформами микадо[168] Мутсу-Хито{266} прежний средневековый уклад был уничтожен и возврата к нему нет, тем не менее он не вычеркнут из традиций народа: японцы не стыдятся своего прошлого, напротив, они гордятся им. Благоговейно чтут память сорока ронинов, покончивших с собой на могиле своего дайме{267}, и много других случаев преданности вассалов своему сюзерену заботливо передаются поколению, вырастающему в совершенно иной обстановке. В то же время тщательно поддерживается культ монарха.

Беседуя с моими молодыми спутниками, я неоднократно замечал, что они никогда не произносили имени микадо, ни умершего Мутцу-Хито, ни ныне царствующего Хирохито{268}. Заинтригованный этим, я спросил объяснения. Они мне пояснили, что особа микадо настолько почтенна, что когда человек произносит его имя, то должен принять соответствующую почтительную позу. Это совершенно азиатская черточка, пережиток той старины, когда микадо был полубогом, но мне она была симпатична.

Большой компанией, с участием английского консула и его дочери, совершили однажды большую прогулку, занявшую около половины дня, на вершину самой высокой из окрестных сопок, футов около тысячи над уровнем моря. Подъем большей частью шел по руслу сухого в данное время года потока, кое-где в особенно крутых местах была высечена в скале лестница с очень высокими ступенями. Не для туристов была она сделана в свое время, а для пилигримов, так как на вершине сопки была кумирня, некогда очень почитаемая местным населением. Ныне она совершенно заброшена: стены из непрочного сырца развалились, буйная растительность заполнила внутренность здания, лишенного крыши, кругом безлюдье: ни одного бонзы, ни паломника, лишь стая каких-то птиц, похожих на наших грачей, только немного помельче их, с шумом поднялась при нашем приближении. Да, религия играет очень незначительную роль в современной жизни японцев, пожалуй, в этом отношении они даже опередили белых дьяволов, которых они так ненавидят, но им же вместе с тем тщательно во всем подражают.

Прежде чем закончить с описанием моей жизни в Японии, упомяну здесь о странной особенности японского языка – отсутствии фонетических ударений, существующих во всех знакомых мне языках и нередко придающих совершенно различный смысл одинаковым по орфографии словам. Японские юноши объясняли мне, что иностранцы, даже давно обосновавшиеся в Японии, никак не могут свыкнуться с этим: всегда говорят Тóкио вместо Тóкиó, Киóто вместо Киó-тó, Цурýга вместо Цý-рý-гá и так далее. Прислушиваясь к говору японцев, я заметил эту особенность. Обычное приветствие у них кон-ни-чи-ва[169] действительно произносится так, что вы не обнаружите, на какой слог падает ударение.

Припоминается мне по этому поводу анекдот из моего далекого прошлого. Когда я был в Инженерном училище, преподавателем физики был у нас известный Краевич{269}, на учебниках которого выросло не одно поколение. В то время он был стариком лет за шестьдесят[170], очень нервным, раздражительным. Для нас он был грозой; репетиции его нередко обозначались поголовными единицами и нулями. Училищное начальство принимало в расчет его характер и выводило средний годовой по какой-то особой системе, где при целом ряде единиц и нулей, вопреки правилам арифметики, средний не понижался ниже шести баллов. В особенности страшна была первая встреча с ним, когда он нервной, быстрой походкой вбегал в класс, теребя скуфейку, неизменно прикрывавшую его голову, и останавливался около кафедры со списком в руках; весь класс замирал, с тревогой ожидая, чей настанет черед идти на казнь. Был у нас один юнкер по фамилии Чечелев{270}, и вот однажды дошла очередь до него. Не знаю почему, Краевич заинтересовался его фамилией.

– Скажите, пожалуйста, господин Чечелев, как произносится ваша фамилия: Чéчелев, Чечéлев или Чечелéв?

Ни жив ни мертв, тот отвечает, произнося раздельно по слогам (на японский манер):

– Че-че-лев.

– Хорошо-с, я это уже слышал, но на каком же слоге ударение?

Тот снова повторяет еще раздельнее:

– Че-че-лев.

– Удивительный случай! Первый раз в жизни встречаю человека без ударения. Садитесь, господин Чé-чé-лéв.

Нужно ли говорить, что эта кличка, как репейник, пристала к бедному Чечелеву. Не были знакомы ни Краевич, ни мы с японским языком, иначе Чечелев не поплатился бы так жестоко за минуту обалдения.

Незаметно приблизился срок нашего отъезда из Японии; в конце мая пароход «Сейо-Мару» должен был прибыть в Иокогаму, откуда, после трехдневной стоянки, отплыть в свой рейс через Гавайи в Сан-Франциско и затем вдоль западных берегов Америки до Вальпараисо.

В Иокогаму мы решили отправиться не по железной дороге, а на пароходе по Японскому Средиземному морю. Путь этот был почти на сутки продолжительнее, но значительно дешевле, в особенности по части багажа, который у наших семейных спутников был довольно значительный.

Перед отъездом мы решили почтить прощальным ужином нашего попечителя, полицейского переводчика Танаку, о котором я упоминал выше. Незатейливый ужин устроили в японском ресторане с обильным возлиянием саки[171]: преотвратительная на вкус рисовая водка, которую японцы к тому же пьют сильно подогретой и прихлебывая глоточками из маленьких фарфоровых чашечек.

Танака был очень польщен и, по-видимому, тронут, насколько это доступно японцу, оказанным ему вниманием. Расчувствовался, ругал на чем свет стоит большевиков, утешал нас, что конец их близок, что в Россию вернется царь, который вовсе не убит, а жив, но где он находится, никто не знает, кроме микадо. Настойчиво, уже коснеющим языком он повторял свое утверждение: «Вот увидите, припомните мои слова и скажете: да, Танака говорил правду».

Увы, не один Танака, а многие из нас в то время, когда не были еще опубликованы результаты следствия о зверском уничтожении царской семьи, жадно прислушивались к самым невероятным слухам о чудесном спасении екатеринбургских мучеников.

На следующий день, 25 мая 1920 года, я, сердечно распрощавшись с Бобровскими, остававшимися в Чофу ожидать следующего рейса, приехал в Симоносеки и оттуда прямо на пароход, который должен был доставить нас в Иокогаму.

Плавание наше продолжалось несколько более полутора суток, к сожалению, в это входило две ночи и один день. Говорю – к сожалению, – так как было на что полюбоваться; пароход шел все время в виду берегов и многочисленных островков, разбросанных по этому морю. Ряд восхитительных пейзажей непрерывной панорамой развертывался перед нашими глазами, и то и дело приходилось переходить от одного борта к другому, чтобы не пропустить чýдного вида.

Утром 27 мая прибыли в Иокогаму. Пароход «Сейо-Мару» уже стоял у пристани, но на него никого не пускали до восьми часов утра дня отплытия, которое было назначено на двенадцать часов дня 30 мая. Волей-неволей пришлось обосноваться на это время в Иокогаме. Без большого труда нашли на окраине европейского города дешевую гостиницу, содержащуюся нашим соотечественником, конечно, евреем, покинувшим Россию, как потом выяснилось из его разговоров с сородичами, посещавшими ресторан гостиницы в обеденное время, в 1906 году, тотчас же после Русско-японской войны при ликвидации скороспелых республик Сибири и Дальнего Востока.

Семейные, то есть Гильбих и Нечаев, заняли по комнате, мы же вчетвером: двое Оранжереевых, Курбатов и я – поместились в одной комнате. Обедали около часу дня; ужин, в видах экономии, отменили и заменили его чаем в номере с хлебом, маслом и кое-какой сухой закуской.

Днем бродили по городу, заглядывали и в туземный. Свозил Оранжереевых в Токио, причем на обратном пути не обошлось без приключения. Возвращаясь из Токио в Иокогаму, мы, как оказалось, попали не на прямой поезд, а на круговой, с которого надо было пересесть на третьей по пути станции. Путь от Токио до Иокогамы занимает всего лишь около часа времени и заключает четыре-пять станций, а тут едем-едем, а Иокогамы нет как нет, не видно и моря, вдоль которого на значительном протяжении пролегает путь. Встревожились, обратились к кондуктору. Кое-как объяснились с ним. Он быстро понял, в чем дело, по-видимому, такие случаи были нередки. Высадил нас на ближайшей станции, поручил нас начальнику ее, тот же, в свою очередь, усадил нас на встречный поезд, сдав кондуктору, последний на узловой станции пересадил нас на иокогамский поезд, и мы после почти трехчасового путешествия, обогнув туда и обратно около половины Токио, приехали наконец благополучно в Иокогаму, не заплатив за это ни одной лишней йены. Думается мне, у нас не отнеслись бы так снисходительно к «пошехонцам»[172], которым всегда приходится расплачиваться за свое пошехонство.

В один из этих дней ожидания, проходя как-то по улицам Иокогамы, мы увидели толпу народа у закрытых дверей какого-то внушительного здания. Полюбопытствовали узнать, в чем дело. Оказалось, что японский банк «64» прекратил платежи. Безразлично отнеслись к этому событию, взволновавшему значительную часть населения Иокогамы, причем, помнится, один из нас даже заметил: «Какое преимущество не иметь денег в банках – не приходится переживать таких огорчений». Дня два спустя узнал, что крах банка «64» был не совсем безразличен для меня.

Но вот настал день отъезда. Ровно к восьми часам утра мы были уже на пристани, у которой был ошвартован 13000-тонный внушительных размеров «Сейо-Мару». Густой черный дым клубами выходил из его гигантских труб и медленно расплывался в почти неподвижном воздухе; было чудное весеннее утро. Вся пристань была покрыта сплошной толпой народа: в подавляющем большинстве японцы обоего пола в национальном одеянии, порядочно китайцев в синих курмах[173] и штанах и лишь кое-где виднелись европейские пиджаки и чалмы индусов, прибывших в Японию, по всей вероятности, на том же «Сейо-Мару», пришедшем из Калькуты.

С трудом протискались мы до сходней. Контроль проверил наши документы, и наконец мы вступили на палубу.

По нашим билетам третьего класса нам были указаны места в нижнем носовом трюме вместе с китайцами и индусами; верхний трюм был предоставлен японцам.

Весь трюм был заполнен койками в два этажа. Койки состояли из деревянной рамы, на которой была натянута парусина. Ширина койки не превышала одного аршина, и отделялись они одна от другой перегородкой не более полуаршина. Никакой подстилки, ни подушки, ни валика, ни покрывала. Койки были расположены сплошными рядами головами вместе: со стороны ног были оставлены узенькие проходы, дабы пассажиры могли взбираться на свои нашесты, не перелезая через соседей. У трапа было свободное место, где стояло несколько столов, – это была наша столовая. Когда мы спустились в наше помещение, где нам предстояло прожить около двух месяцев, оно было уже почти заполнено, так как это все были не иокогамские пассажиры, а ехавшие из Китая и Индии. Несколько коек подряд, чтобы разместиться своей компанией, уже не удалось найти и пришлось устроиться, где кто мог. Мне посчастливилось найти верхнюю койку между двумя китайцами. Хотя соседство было не из приятных и она была почти посреди трюма, далеко от иллюминатора, то есть далеко отсвежего воздуха, но, по крайней мере, сверху ничего не сыпалось. Пароход только что был дезинфицирован, и поэтому пока все было чисто и опрятно.

Семейные были отделены от своих жен и детей, так как тем было отведено место на женской половине в японском трюме. Кстати сказать, перегородка, отделяющая женское отделение от мужского, устанавливалась лишь во время стоянок, в плавании она убиралась и только при приближении к иностранному порту вновь ставилась. Оказывается, мера эта принималась исключительно в угоду американцам, сами же японцы деликатности эти для пассажиров третьего класса признавали совершенно излишними.

Разложив наши вещи на койки, поднялись на палубу, и тут меня ожидало несколько сюрпризов.

Первый и очень тронувший меня сюрприз заключался в прекрасном тростниковом шезлонге, который мне доставила на пароход чета Апрелевых, из числа наших спутников по «Могилеву». Апрелев{271}, полковник Генерального штаба, бывший петергофский улан[174], и жена его, болезненная, слабогрудая женщина с тремя малолетними детьми, жили на последние бриллианты, которые им удалось вывезти из советского рая. Не имея ничего определенного в будущем, они намеревались ехать в Соединенные Штаты, где у них были кое-какие знакомства, и, несмотря на это более чем сомнительное денежное положение, не остановились перед значительным расходом, чтобы доставить мне удобство в пути – роскошь, которую я сам себе никогда не разрешил бы.

Второй сюрприз, но довольно платонического характера, был от генерала барона Будберга{272}, бывшего военного министра у адмирала Колчака, моего товарища по Академии Генерального штаба. Он пришел пожелать мне счастливого пути и сообщить мне, что Розанов перед отъездом своим в Европу поручил ему выдать из оставшихся в его распоряжении денег пособия целому ряду лиц, в том числе мне было намечено пособие в 1500 йен, но… Здесь я узнал, что крах банка «64» был для меня небезразличен: деньги эти лежали в названном банке.

Откровенно скажу: я не очень огорчен был этим обстоятельством. Источник этот, когда я узнал подробности его происхождения, не представлялся мне кристально чистым, и пользование им не могло не вызвать некоторых колебаний. Быть может, и даже весьма вероятно, я, в моем незавидном положении, и не устоял бы тогда перед соблазном, а потом не один раз упрекал бы себя в слабости. Судьба избавила меня от борьбы и колебаний.

Наконец, третий сюрприз заключался в том, что с пристани из группы европейцев один господин, блондин весьма благообразной внешности, осведомлялся, нет ли на пароходе генерала Минута. Когда я подошел к борту, он отрекомендовался Ильиным, родственником моего троюродного брата гофмейстера Менделеева{273}, предводителя дворянства Тверской губернии, и сообщил мне, что на пароходе едет в Соединенные Штаты некто Бурышкин{274}, видный московский коммерсант и общественный деятель, который хотел бы со мной познакомиться. Кроме Бурышкина, пассажира первого класса, на пароходе оказались еще два морских офицера, пассажиров второго класса; капитан первого ранга Руденский{275} и лейтенант Никольский{276}, но к пассажирам я еще вернусь ниже.

Здесь считаю нужным остановиться на заключительной сцене отплытия парохода в дальнее плавание, сцене, бросающей свет на внутреннюю жизнь японского народа, столь мало известную иностранцам.

Пристань, как я уже упомянул, была покрыта сплошной толпой провожающих. Над головами их на длинных жестах веяли разные значки, знамена и бумажные плакаты, испещренные иероглифическими надписями. Что обозначали они, я не знаю. Были ли они значками кланов, которые до сих пор традиционно существуют в Японии, обозначали ли они принадлежность к каким-либо политическим или общественным организациям или просто-напросто содержали пожелание счастливого пути, мне так и не удалось узнать.

Бесчисленные серпантины, пестря всеми цветами радуги, свешивались с высокого борта парохода к группам провожающих, и оживленный говор сплошным гомоном стоял над многотысячной толпой. Но вот приблизился момент отплытия; торопливо выпроводили с парохода всех, кто не ехал; сходни были сняты, отвязаны причальные канаты, и судно стало медленно отходить от пристани. И вот в это время, как по команде, несметная толпа на пристани начала петь какой-то гимн. Зарождаясь медленным монотонным темпом, он все возрастал и повышался в звуках, темп ускорялся. В такт ему заколебались и завеяли значки. Серпантины натягивались и лопались один за другим, как бы порывая связь между отъезжающими и остающимися. Толпа на пристани с энтузиазмом провожала эмигрантов. Пение превратилось в сплошной восторженный рев, несомненно, воинственного характера. Знаменоносцы в исступлении махали своими значками, и долго, долго еще, когда пароход, набрав ходу, начал быстро удаляться от берега в открытое море, до нас доносились звуки воинственного гимна и затем, когда они затихли, виднелась толпа с развевающимися над ее головами знаменами. Какие слова заключал этот гимн, я не знаю, спросить было некого, если бы и спросил, правды, пожалуй, не услышал бы, да и спрашивать-то было излишне, самый характер пения говорил за себя: не мирных эмигрантов провожал японский народ, а застрельщиков завоевания.

Глава VI. В Тихом океане

Плаванье наше началось при чудной погоде. Необъятная даль и ширь великого океана простиралась перед нами. Далекими, очень далекими рисовались в нашем воображении берега Америки и самый отдаленный пункт их – Вальпараисо, цель нашего пути. Два месяца плавания; впереди два месяца беззаботного житья на пароходе вроде того, как мы прожили полгода на «Могилеве», правда, в несколько другой обстановке, но по существу по хожей.

Без сомнения, японскому судовому начальству было прекрасно известно, кто мы такие, но оно тщательно скрывало свою осведомленность, и мы во всех отношениях были поставлены в одинаковые условия с прочими пассажирами нашего класса.

Нас, трюмных пассажиров, на пароходе было от 800 до 900 человек, из них около 600 японцев (человек 400 мужчин и 200 женщин), до 200 китайцев, десятка полтора индусов, 17 европейцев и несколько десятков филиппинцев и прочих народностей.

Европейскую группу составляли: одиннадцать человек нашей партии, из них шесть мужчин, две женщины и трое детей; затем некто Пушнов, предприимчивый молодой человек, студент, выехавший из Одессы в конце 1918 года с целью повидать Божий свет, обещавший своим родителям вернуться на родину через три года и отправившийся в свое странствование буквально с гривенником в кармане. Ко времени нашего знакомства он успел добраться до Японии, прирабатывая по пути лишь в той мере, чтобы быть в состоянии передвигаться с места на место. Перед Японией он работал надсмотрщиком на рисовых плантациях в Индокитае и накопил себе денег на переезд в Мексику. В то время спрос на рабочие руки в колониях был еще достаточно велик, и это облегчало ему выполнение его плана. Остальные пять человек были русские евреи, которых мы встречали в Иокогаме в ресторане нашей гостиницы. Они тоже направлялись в Мексику, по всей вероятности, с тайным намерением проскользнуть оттуда в Соединенные Штаты, куда они не могли попасть прямым, законным путем.

Часть японцев ехала на Илу[175], один из островов Гавайского архипелага, главная же масса, в том числе все женщины, направлялись в Перу. На Илу, где уже существовала значительная японская колония, ехали те, которые уже побывали там и которым американские власти не могли чинить препятствие как новым эмигрантам.

В Перу направлялись новые колонисты, но женский элемент этой партии вовсе не имел никакого отношения к мужскому, а представлял собой контингент жен и невест колонистов, уже осевших в Перу, причем добрая половина невест была завербована особыми агентами, вернее подрядчиками по поставке жен для холостых колонистов, и ехала искать семейного счастья по ту сторону океана.

Китайцы направлялись отчасти в Мексику, главным же образом в Панаму, в полосу отчуждения Панамского канала, принадлежащую Соединенным Штатам. В этой партии были исключительно мужчины.

Индусы, великорослые, чернобородые красавцы сикхи[176] ехали на должности полисменов в Панаму.

Из пассажиров второго класса отмечу только двух русских, с которыми мы имели постоянное общение: это капитан первого ранга Руденский, который, подобно нам, ехал до Вальпараисо в надежде найти для себя что-либо подходящее в Южной Америке, и лейтенанта Никольского, возвращавшегося в Соединенные Штаты для продолжения своих занятий в университете, прерванных призывом адмирала Колчака. Был еще один русский пассажир второго класса, некто Постников, гражданский инженер, ехавший со своей женой в Сан-Франциско, но он не снисходил до знакомства с трюмным людом.

Из пассажиров первого класса нам был известен лишь Бурышкин. Прочих пассажиров высших классов мы могли наблюдать лишь мельком, когда они сходили на берег, в прочее же время мы жили в двух различных сферах: мы на нашей нижней палубе, они – на спардеке[177]. Хотя прямого запрещения доступа туда для нас и не было, но во избежание недоуменных взоров мы предпочитали не выходить из пределов назначенной для нас территории. Исключение для нас, европейцев, которое, впрочем, было сделано и для китайцев и индусов, касалось пищи. Китайцы имели свою специальную кухню на корме, от которой нестерпимо разило всегда тошнотворным запахом кунжутного масла. Вегетарианцы индусы получали провизию на руки и сами приготовляли себе еду, не доверяя нечистым рукам иноверцев. Для нас же отпускалась пища из кухни второго класса, но упрощенная, как в отношении меню, так, главным образом, в сервировке. Качество и количество ее были вполне удовлетворительны, единственно, на что можно было пожаловаться, так это на недостаточность хлеба, но зато рис можно было получать в неограниченном количестве. Пища отпускалась три раза в день: в восемь часов утра – кусок жареного мяса и рыбы с вареным картофелем или пататами, все на одной тарелке; в полдень – тарелка пустого бульона с двумя ломтиками белого хлеба, такие же куски мяса и рыбы с таким же гарниром; в семь часов вечера – то же, что и утром. И так изо дня в день, только иногда картофель заменялся вареными бобами. По воскресеньям к обеду добавлялось сладкое: крем или желе. На первой половине нашего плаванья до Сан-Франциско к обеду давалось еще по кусочку масла, довольно сносного, которое, к сожалению, не с чем было есть, за недостатком хлеба. Специально для этого мы купили в Сан-Франциско бисквиты, но, увы, вместо масла стали давать отвратительнейший маргарин, и нам пришлось удовлетвориться сухими бисквитами.

Вставать приходилось довольно рано – не позже семи часов утра – для того, чтобы получить пресную воду для умывания; в восемь часов кран пресной воды закрывался. Длинной очередью, с тазиками в руках, получали мы порцию пресной воды и тут же на палубе совершали свой утренний туалет. Пока мы были в северных широтах, это было приятно; было лето, погода теплая, по мере приближения к экватору даже жаркая, но затем, когда спустились ниже экватора и приближались к Вальпараисо, где в это время была зима, утренние часы были довольно прохладны, и умывание на открытом воздухе и при свежем ветре нельзя было назвать приятным. Раз в неделю на пароходе приготовлялась для желающих ванна. Она состояла из громадного деревянного ящика, в котором одновременно могли мыться до десяти человек, причем вода не менялась, так как на кораблях пресную воду вообще берегут. Судите сами, можно ли было пользоваться такой ванной, к тому же она всегда была набита японцами или японками, которые вовсе не стеснялись друг друга и тут же рядом, в райских костюмах, ожидали своей очереди.

После утреннего туалета мы принимались за утренний завтрак и, покончив с ним, садились за испанский язык. Я организовал правильные занятия, по два часа в день, между завтраком и обедом, проходя приблизительно по одному упражнению Берлица{277} каждый день.

Успешнее всех в испанском языке был Нечаев, хорошо владевший французским языком; затем шел Гильбих, потом Курбатов, хотя и классик по образованию, но не очень способный; слабее других были Оранжереевы, в особенности старший. Просил разрешения присутствовать при этих занятиях и студент Пушков. Дамы не принимали участия, так как им не на кого было оставить свою детвору. В дни стоянок, по просьбе учеников, уроки отменялись; сам же себе я этой льготы не разрешал и, кроме обязательных общих занятий, посвящал ежедневно еще не менее двух часов для подготовки преподавания на следующий день.

После обеда время проводили на палубе, любуясь простором океана, играми дельфинов, летучими рыбками и стаями корморанов, сопровождающими судно в ожидании подачек, падающих из кухонь. Так время незаметно проходило до ужина, а после него ежедневными развлечением было наблюдать за дивным закатом солнца, когда небо загоралось такими цветами, что если бы какой-либо художник успел схватить любой момент этой быстро меняющейся картины, то, я уверен, никто не поверил бы ему и счел бы это за болезненную фантазию декадента. Затем приходилось спускаться в трюм и взбираться на свое незатейливое ложе.

Пока была тихая погода и жара не особенно донимала, ночи были сносны. Хотя спать было и не особенно удобно и жестковато и под головой вместо подушки сверток собственной одежды, но ко всему этому можно было привыкнуть, и после дня, проведенного на открытом воздухе, спалось сносно. Иллюминаторы с обеих сторон были открыты, и постоянный сквозняк разгонял духоту в тесном помещении, набитом людьми в два этажа. Но когда была свежая погода и разводилась порядочная качка, иллюминаторы задраивались, кислород быстро исчезал, становилось страшно душно, в томительной испарине поворачивался с боку на бок, жадно ища воздух.

Ко всему этому присоединялась морская болезнь. Лично я вовсе не подвержен этому недугу, но среди пассажиров очень многие страдали им. Судите сами, насколько приятно было слушать иногда у ближайших соседей приступы этой болезни. Яростные удары волн, с гулким громом обрушивающиеся на стальные борта корабля, зловещее скрипение внутренней деревянной обшивки и коечных стоек, болезненные стоны несчастных данников морской болезни, спертый воздух, отравленный к тому же зловонной рвотой, создавали кошмарную обстановку, а спастись было некуда: на палубе негде было укрыться ни от ветра, ни от дождя, ни от фонтанов брызг, вздымаемых носом корабля. Волей-неволей приходилось коротать ночь в этом аду в томительном ожидании рассвета. К счастью, на нашу долю выпало только несколько таких ночей на переходе от Гавайских островов к Сан-Франциско, все же остальное время погода была на редкость благоприятная.

На девятый день после нашего выхода из Нагасаки впервые показались на горизонте смутные очертания земли; мы подходили к главному острову Гавайи.

Было утро. Маленький, юркий японец с золотыми зубами, что, кстати сказать, очень в моде у японцев, заведующий нашим трюмом, суетливо выстроил нас на палубе в две шеренги по ранжиру, для медицинского осмотра американского доктора, прибывшего на пароход на лоцманском катере. На правом фланге стояли рослые сикхи, потом наша европейская группа, и затем мелкорослые азиаты. Медицинский осмотр был очень краток и поверхностен, никаких больных обнаружено не было. Спутники мои предвкушали уже удовольствие ступить на твердую землю после полуторанедельного пребывания на зыбкой палубе и посмотреть новые места. Но, увы, не тут-то было; съезд на берег был разрешен лишь пассажирам первых двух классов. Наученные горьким опытом тайной и настойчивой инфильтрации японских эмигрантов, американские власти категорически воспретили спуск пассажиров третьего класса, и так как пароход был ошвартован у самой пристани, то у каждых сходней стояло по два американских полицейских, тщательно поверявших документы получавших разрешение пассажиров. Исключений не было сделано ни для кого, даже юркие еврейчики из нашего трюма и те не могли ничего поделать, и нам пришлось полюбоваться городом с палубы парохода, то есть ничего не видеть, так как город заслонен высокими пакгаузами и портовыми зданиями.

Упомянув выше о том, что судовое начальство, несомненно осведомленное о том, кто мы такие, тщательно скрывало эту осведомленность, я добавлю здесь, что оно, очевидно, дало соответственные инструкции и прочему персоналу судна. Помню, как в первые дни нашего пребывания на «Сейо-Мару» один молодой матросик очень приветливо улыбался при встрече со мной; несколько раз, проходя мимо, он дружески похлопывал меня по плечу, говорил «You are a gentlman»[178] и вдруг ни с того ни с сего перестал замечать меня. Ну да это, пожалуй, и лучше.

У Гавай простояли сутки и затем пошли к Илу, самому большому острову Гавайского архипелага, на котором находится знаменитый беспрерывно действующий вулкан Мауна-кеа. На этом острове живет уже около 200 тысяч японцев, на плантациях сахарного тростника, и там мы должны были высадить часть пассажиров и выгрузить порядочно риса и других продуктов для надобностей колонистов.

К Илу мы подошли на рассвете и стали на якорь в расстоянии около километра от берега. Высадка пассажиров и выгрузка производилась на большие плоскодонные шаланды, которые затем медленно буксировались маленькими пароходиками к берегу. Здесь нас, трюмных обитателей, ожидало новое разочарование: запрет съезда на берег, а так хотелось посмотреть на мировую достопримечательность – кипящий вулкан. Наши спутники второго класса, Руденский, Никольский и Бурышкин, получили разрешение. Поездка их заняла около суток, так как вулкан находится в отдаленной части острова. Попали они туда ночью. Вулкан был в сравнительно спокойном состоянии, и дно его кратера, по их описанию, не представляло сплошного огненного моря, а, скорее, напоминало обширный город с ярко-освещенными улицами и светлыми точками наподобие окон в темных массах полуостывших шлаков. В общем, впечатление было сильное, и они не жалели, что истратили по тридцать долларов с человека за это удовольствие. Последнее обстоятельство послужило нам некоторым утешением; даже при разрешении съезда на берег экскурсия эта была нам не по карману.

Более полутора суток стояли мы у Илу, наблюдая от нечего делать за выгрузкой. Любовался я могучей мускулатурой профессиональных грузчиков. Их было две артели; одна из японцев, другая из канаков. Не знаю, какой отдать предпочтение. Канаки – рослый, красивый народ; сложены как Аполлоны Бельведерские; гибкие, проворные атлеты. Японцы – коренастые, гориллобразные, с чудовищными плечами, на которых буграми вздувались могучие мускулы. Тяжелые ящики по десять-двенадцать пудов весу[179]. Эти люди подхватывали из опускающейся на палубу шаланды сетки, как легонькие чемоданы, и мелкой рысцой растаскивали на своем хребте к бортам.

После высадки части пассажиров на Илу в трюме стало несколько свободнее, и мы разместились удобнее.

В Гавайи на пароход село несколько американцев, как потом мы узнали, полицейских агентов, с целью наблюдения за пассажирами, нет ли среди них желающих тайно проникнуть в Соединенные Штаты, а равно нет ли какой-нибудь алкогольной контрабанды. Агенты эти очень юркий народ, веселые разбитные парни старались всячески втереться в компанию. Они, видимо, поделили между собой группы пассажиров. Один из них вертелся постоянно среди наших еврейчиков, другой, по фамилии Фулер, старался пристроиться к нам, рассказывал Нечаеву о достопримечательностях Сан-Франциско, и обещал ему достать разрешение на спуск на берег, и советовал, в какой гостинице остановиться, но мы к его заискиваниям относились очень сдержанно, и он наконец оставил нас в покое. Другие все время, как ищейки, сновали среди японцев и китайцев.

Уже в день оставления нами острова Илу погода изменилась; подул довольно прохладный северо-восточный ветер, небо посерело, заморосил мелкий дождичек, а когда мы вышли в открытое море, то вместо зеркальной сапфировой поверхности, избаловавшей нас на переходе нашем из Японии в Гавайи, встретили свинцовые волны, увенчанные кое-где белыми гребешками. Первые два дня качка была еще сносной, но затем ветер все крепчал и крепчал, и последние два дня (а переход продолжался семь дней) разыгрался настоящий шторм. Быть может, настоящие моряки назвали бы это просто свежей погодой, но для нас, сухопутных, важно не столько название, сколько ощущение. Корабль то вздымался носом к небу, то скатывался в пропасть между двух гигантских волн, то с вершины волны вы видели безграничную даль океана, совершенно белую от кипящей пены, то, напротив, со всех сторон обступали вас стены мутно-синей волны, испещренные змейками сбегающей пены. Ветер был против, поэтому на палубе, благодаря ходу судна, он давал себя чувствовать с удвоенной силой и загонял всех в трюмы. Особенно трудно было совершать утренний туалет на палубе: того и смотри, ветер подхватит рубашку, которую вы скинули, или вырвет из ваших рук полотенце, или унесет губку, которую вы на мгновение выпустили из своих рук, что, между прочим, случилось со мной. В трюме качка давала себя чувствовать еще сильнее. Однажды утром китайский бой, приносивший нам завтрак, скатился с верхней ступени лестницы со всей своей поклажей, подобрал все бифштексы, гарнир и куски рыбы, рассыпавшиеся по грязному полу, и унес их обратно на кухню. Мы, было, повесили уже носы в перспективе невольного поста, но, к нашему удивлению, он через несколько минут появился снова с полным завтраком. Мы предпочли не углублять вопроса о том, каким образом удалось ему так скоро добыть новый завтрак. Вследствие качки пришлось даже прекратить общие занятия испанским языком, но себе лично я этой льготы не разрешил.

Наконец, на восьмой день нашего тяжелого плавания, во время которого великий океан вовсе не оправдал своего эпитета Тихого, мы увидели нагоризонте смутную линию земли, а затем вскоре вырисовались, подобно гигантским карандашам, небоскребы Сан-Франциско.

Снова японец с золотыми зубами выстроил нас на палубе для медицинского осмотра, а затем, когда пароход подошел вплотную к одной из многочисленных пристаней, всех нас, не исключая на этот раз и пассажиров первых двух классов, спустили на берег, но… не далее громадного пакгауза, не уступающего по размерам своим ангару гигантского дирижабля. Дали нам по бутерброду с мясом вместо обеда, и тут мы провели пять-шесть часов времени, пока производилась дезинфекция судна. У каждого выхода из пакгауза стояло по несколько портовых сторожей, которые зорко следили за тем, чтобы пассажиры не подходили ближе десяти шагов к запретной границе. Единственным развлечением за это время для нас было смотреть, как прибывали громадные фургоны, запряженные чудными, колоссальных размеров лошадьми, с доставкой разного рода продуктов на пароход, для забора для стирки, столового и постельного белья и прочих надобностей. Чем объяснить это предпочтение лошадиной тяги в Сан-Франциско, в одном из крупнейших городов Соединенных Штатов, где применение автомобилей несравненно более обширно, чем в Европе, я не знаю, но в пакгауз при нас не приехало ни одного автомобиля.

По окончании нашего пребывания на территории великой заокеанской республики мы снова вступили на японскую территорию нашего парохода, с палубы которого нам предоставлено было любоваться обширным рейдом Сан-Франциско и городом.

Из наших спутников только Бурышкин, как пассажир первого класса, съехал на берег, Руденский же и Никольский разделили нашу участь. Особенно огорчен и возмущен был последний. Он еще с Гавай телеграфировал нашему консулу в Сан-Франциско, предупреждая его о нашем прибытии, и наивно ожидал, что тот не преминет встретить нас на пристани и не откажет во всяком содействии соотечественникам.

В течении трех дней, которые мы провели в Сан-Франциско, грузя строевой лес для Перу и Чили, он все надеялся, что консул, задержанный хлопотами о нас перед местными властями, явится приветствовать нас, но так и не дождался.

В последний день, потеряв эту надежду, он послал негодующую телеграмму нашему послу в Вашингтон. Возымела ли она какое-либо действие – не знаю.

Три дня стояли мы на палубе, то глядя на расстилавшийся с правого борта обширный рейд, в котором, казалось бы, смело могли бы разместиться военные флоты всех великих держав, то на взбегавший по пологому скату от левого борта гигантский город с его небоскребами. Трудно было представить себе, что каких-нибудь 50–60 лет тому назад, то есть на памяти живых людей, на этом месте была легендарная столица золотоискателей Дальнего Запада, столь художественно описанная в занимательных рассказах Брета Гарта{278}. Что будет на этом месте еще через полвека, если жизнь будет идти тем же головокружительным темпом? Безумно рискованным казалось воздвигать эти вавилонские башни в десятки этажей в местности, подверженной беспрестанным землетрясениям, на деле же оказалось, что эти железобетонные каланчи гораздо легче переносили судороги земной коры, нежели их двухэтажные соседи прежней постройки; когда последние от первого же толчка рассыпались прахом, погребая под грудой мусора все в них живущее, первые только шатались, как глубоко вбитые гвозди, и обитатели их отделывались лишь страхом и разбитой посудой.

При отходе из Сан-Франциско обнаружили мы на пароходе много новых пассажиров. Во-первых, сели десятка полтора молодых студентов, южноамериканцев, возвращающихся к себе на родину после трехлетнего пребывания в Соединенных Штатах для изучения английского языка и разного рода специальных профессий. Один из них, аргентинец, Ортиц-и-Бустаменте, был нашим спутником почти до самого Буэнос-Айреса. Веселый, жизнерадостный парень близко сошелся с нами и охотно давал нам практические уроки испанского языка, в котором мы подвинулись уже настолько, что могли без труда объясняться с ним. От него мы впервые узнали особенности аргентинского произношения, порядочно отличающегося от puro castellano[180]. Эта группа ехала во втором классе, так как в Америке считается зазорным ехать в одном классе с цветными, но Ортиц все время проводил с нами. Во-вторых, небольшую группу составляли деловой и коммерческий народ, направлявшийся по своим делам, кто в Панаму, кто в Чили; это были большей частью пассажиры первого класса.

Наконец, в-третьих, самая многочисленная группа состояла исключительно из пассажиров первого класса и путь свой держала только до следующей остановки, в пределах той же великой республики, до Лос-Анджелеса. Целью этого короткого путешествия, которое, кстати сказать, можно было бы скорее и дешевле совершить по железной дороге, была возможность вздохнуть на палубе иноземного парохода от строгостей сухого режима{279}. Всего полтора суток продолжался путь от Сан-Франциско до Лос-Анджелеса – время было дорого, и деловые янки не теряли его даром: и день и ночь в столовой первого класса шла гомерическая попойка, и любо было смотреть, в каком виде эти путешественники высаживались со «Сейо-Мару», стоявшем на открытом рейде Лос-Анджелеса, в расстоянии около полукилометра от города. Интересно было бы знать, возвращались ли эти humides[181] к себе домой по железной дороге или же выжидали в Лос-Анджелесе какого-либо иностранного парохода для обратного рейса, чтобы опохмелиться в пути.

Следующая наша остановка была в Салина-Крус, уже на мексиканской территории, и запрета для схода на берег уже не было. К сожалению, мы прибыли в этот пункт уже после полудня, и пока пароход с большими предосторожностями входил по узкому проливу во внутренний рейд, а затем так же осторожно ошвартовался у пристани, начало уже смеркаться. Сумерки в этих широтах очень короткие, и едва успели мы спуститься на берег и дойти до города, расположенного в полуверсте от гавани, как начало быстро темнеть. Смутно виднелись безжизненные песчаные холмы, полукругом обступающие город, но и те скоро потонули во мраке. Освещение на улицах было довольно скудно, никакого оживления на них не было заметно, хотя в то время Мексика переживала один из революционных пароксизмов, которые не перестают потрясать ее со времени освобождения от испанского владычества. Очевидно, население уже привыкло к этому и перестало реагировать: война ведется между президентами и генералами, и народная масса относится к ней довольно безучастно.

В полной темноте, хотя не было еще восьми часов вечера, вернулись мы на пароход, который на следующее утро должен был продолжать свой путь. Ночь была очень томительная. Помимо жары и неподвижного воздуха, в этой песчаной котловине, не остывшей от дневного пекла, не давал спать непрерывный грохот цепей паровой лебедки. В Салина-Крус нашему капитану не удалось сговориться с грузчиками, заломившими непомерную цену, и ему пришлось произвести выгрузку командой парохода. В непривычных руках дело не спорилось, было много лишней суеты и шума, но как-никак к утру с выгрузкой справились.

С рассветом на пристани появились мексиканки, нагруженные корзинами со всякого рода фруктами и овощами. Упоминаю об этом, чтобы отметить, насколько смешанная кровь мало-помалу возвращается к чистому типу, в зависимости от прилива той или другой крови. У мужчин возврат к индейскому типу еще не так заметен, но женщины простонародья, которых мы видели на пристани, видные, с довольно правильными чертами лица, с обильной черной, как уголь, шевелюрой, смугло-красноватые, казалось, сошли со старинных гравюр, украшавших путешествие вокруг света Дюмон-Дюрвиля{280} и других. Беспокойная кровь испанских конквистадоров, растворившись в крови ацтеков, не в состоянии была изменить внешнего облика, но сохранилась в виде фермента, благодаря которому Мексика не выходит из состояния революционного брожения, и северный сосед ее, пользуясь тем, что все силы страны направлены на внутреннюю борьбу, отхватывает от нее один за другим лакомые кусочки; Калифорния, Аризона, Техас уже потеряны, но натиск продолжается.

В Салина-Крус сошли с парохода студент Пушков, все наши соотечественники евреи и партия китайцев: стало еще свободнее. Пушков, пришедший утром на пароход проститься с нами, сообщил, что в городе есть уже порядочная колония русских евреев, которые очень приветливо приняли своих единоплеменников и его в том числе и обещали им всяческое содействие. Где только нет русских евреев: удивительно, что Амундсен{281} не нашел их на полюсах.

Следующая остановка наша была в Мольендо, порт у входа в Панамский канал, на территории, принадлежащей Соединенным Штатам, в трех километрах отстолицы республики Панама.

Погода снова благоприятствовала нам, но донимала жара. Ведь мы приближались к экватору, и в это время года (был конец июня) солнце было над нами в зените. Непривычно было наблюдать, как в полдень вы не давали никакой тени.

В Мольендо простояли мы более двух суток. Пароход был ошвартован у пристани, никакого запрета относительно берега не было, по всей вероятности потому, что в узкой полосе отчуждения трудно было укрыться тому, кто пожелал бы тайком эмигрировать в Соединенные Штаты. В случае же, если бы такие охотники и оказались, то их просто и без хлопот можно было выдворить на территорию республики. Благодаря этому мы почти целый день проводили на берегу, невзирая на страшную жару.

Первый день посвятили мы посещению города Панама, к которому от Молиенда ведет чудное асфальтированное шоссе, по обе стороны которого вытянут ряд однотипных деревянных коттеджей для служебного персонала канала. Коттеджи эти начинаются прямо со второго этажа, так стоят, как на карандашах, на высоких сваях. Эта конструкция жилых помещений принята в целях предохранения обитателей их от малярийного комара, который, как известно, не поднимается выше определенной высоты над землей. Кроме того, открытое, проветриваемое подполье не дает возможности образованию сырости во время дождливого сезона.

Город Панама, небольшой, старого типа городок, не более нашего уездного города средней руки. Нет в нем ни небоскребов, нет ни широких, как площади, проспектов, нет этой лихорадочной, торопливой, деловой толпы, несмотря на то, что под боком находится великий водяной путь, соединяющий два океана. От старомодных домов типичной испанской постройки с плоскими крышами, от многочисленных католических храмов веет теплом и поэзией минувшего времени. В каждом домике живут традиции его бывших обитателей. Жизнь этих людей не является самостоятельной повестью, а только главой в жизни целого рода. Быть может, в действительности и не то; быть может, деловитые янки успели уже заразить своей кипучей энергией ленивых панамских креолов. Быть может, предки их так же интересуют, как прошлогодний снег, которого, кстати сказать, здесь никогда не бывает, но внешних признаков этого не было, и мне не хотелось этому верить. Если же это не так, то дни Панамы сочтены: пройдет еще немного лет, и Мольендо разрастется в большой город, и Панама захиреет и превратится в пригород большого портового города. Но пока что Панама процветает благодаря… сухому режиму. Свободное сообщение между полосой отчуждения канала и республикой дает возможность гражданам Соединенных Штатов, томимых жаждой, в любой момент утолять ее, переступив границу отчужденной зоны. Забавно было наблюдать, как поутру матросы американского станционера[182], стоявшего в Мольендо, в чистеньких белых куртках, с белыми колпаками на головах отправлялись в роскошных автомобилях в Панаму и как к вечеру эти же автомобили возвращались в Мольендо, и в них, как дрова, вповалку лежали их утренние пассажиры, простоволосые, испачканные, измазанные.

Вдоль Панамского канала идет железная дорога, соединяющая два конечных пункта его: Мольендо и Панаму на берегу Тихого океана и Кристобаль и Колон – Атлантического.

Велик был соблазн посмотреть поближе на это гигантское сооружение, натворившее немало шуму в свое время. Проезд туда и обратно стоит пять долларов, длится два с половиной часа в один конец, четыре поезда в сутки. Несмотря на нашу крайнюю бережливость, Руденский, Оранжереевы и я не устояли перед соблазном и на второй день нашей стоянки в Мольендо отправились с утренним поездом в Колон.

Железнодорожный путь почти на всем протяжении не отходит от канала, и он все время перед вашими глазами с левой стороны пути. К сожалению, не видели только самого интересного места – гигантской траншеи, которой он прорезает горный хребет Кулевры, так как это место поезд проходит туннелем.

Особенного оживления в канале не наблюдалось: кое-где встречались отдельные суда и небольшие караваны перед шлюзами.

Местность с правой стороны пути почти на всем протяжении закрывалась сплошной зарослью тропического леса. С большим трудом удалось отвоевать от леса свободное пространство для канала, железной дороги и жилых помещений служебного персонала. Но лес не сдается, настойчиво пытается возвратить потерянное, и все время приходится вести борьбу с ним.

Из окон вагона мы видели, как команды рабочих негров, вооруженные длинными, наподобие сабель, ножами, сдерживали наступление леса.

После туннеля железная дорога выходит на плоскогорье, затопленное на необозримое пространство. Поезд идет на протяжении многих километров по узкой гати, по обе стороны вода; из воды местами поднимаются группы деревьев, остатки бывшего леса. Это те страшные Гатунские болота, рассадник желтой лихорадки, победа над которыми обошлась во многие десятки тысяч человеческих жизней. Вследствие непригодности к работе местных индейцев, пробовали привлечь к ней китайцев; те умирали как мухи; затем – негров. Эти оказались устойчивее, но и среди них желтая лихорадка производила такие опустошения, что временами приходилось приостанавливать работы, и не раз у строителей опускались руки и утрачивалась надежда победить ужасного врага и довести дело до конца.

Когда предприятие перешло в американские руки, администрация прежде всего направила свои усилия против этого врага, не считаясь с громадными расходами на побочные, казалось бы, меры. Приостановлены были земляные работы, временно отказались от каптирования реки Чагрес, которая должна была снабжать водой верхние шлюзы канала, и принялись за оздоровление местности.

Вместо длительных работ по осушке болот стали попросту заливать их нефтью, для того чтобы убивать личинки малярийного комара. Подумайте только, какое колоссальное количество нефти надобно было вылить на болотистое плоскогорье. Но цель была достигнута: комар исчез, враг был побежден, и после этого работы пошли полным ходом. Теперь на месте прежних Гатунских болот, где из луж, полных гниющих растений, поднимались мириады комаров, разносивших страшную смерть, расстилается громадное озеро чистой, как кристалл, воды. О желтой лихорадке в зоне отчуждения Панамского канала забыли и думать.

Города Кристобаль и Колон, в сущности один город, каковым он, по всей вероятности, и был до постройки канала и покупки его Соединенными Штатами. Теперь же он разделен на две части: одна часть, ближайшая к каналу, принадлежит Штатам, другая – республике Панама, границей служит улица. Стоит вам перейти через нее, что делается, кстати сказать, совершенно беспрепятственно, вы переходите из одного государства в другое. В отношении сухого режима тут положение еще курьезнее, чем в Панаме и Мольендо: жаждущим не нужно ехать три километра на автомобиле, а достаточно сделать несколько шагов, чтобы утолить свою жажду, и потом спокойно, если, конечно, в состоянии, вернуться к себе домой. Общее явление: путь туда совершается по-человечески, а обратно не всегда: кое-кто и на четвереньках.

Ничего особенно интересного в Кристобале-Колоне мы не нашли. Посмотрели с затаенной тоской с довольно пустынного и унылого берега на Атлантический океан, за которым, хотя далеко-далеко еще от берегов материка, лежала наша родина, и в ожидании обратного поезда пошли бродить по городу.

Население большей частью, судя по тому, что мы видели на улицах, состоит из цветных, то есть из негров, мулатов, китайцев и индейских метисов; чистокровные белые попадались сравнительно редко. В североамериканском Кристобале, по-видимому, такое же отношение к неграм, как и в Штатах. Так, например, на одном из баров я видел вывеску: «Бар для цветных». Очевидно, ни один янки не переступит порога этого заведения, и, с другой стороны, ни одного цветного не пустят в бар, который посещают белые.

Обратный путь был малоинтересен, так как начало быстро темнеть, хотя был только шестой час. Приехали мы в Панаму уже в полной темноте, но успели прийти на пароход к ужину.

В Мольендо мы лишились двух из наших спутников: Бурышкин и Никольский отправились водным путем в Соединенные Штаты.

Следующая наша остановка была в Кальяо, гавани Лимы, столицы Перу, расположенной километров в двенадцати от берега. Переход длился более четырех суток. Почти все время шли в виду берегов. Погода была прекрасная. На каждом шагу попадались громадные морские черепахи; береговые чайки не расставались с судном.

Слабый ветерок умерял жару, которая, кстати сказать, начала спадать, благодаря тому, что мы входили в южное полушарие, где в это время была еще зима, соответствующая нашему январю.

Переход через экватор на японском пароходе не сопровождался никакими церемониями, которые в доброе старое время были почти обязательными на парусных судах. Не было появления морского бога со свитой из тритонов и наяд, не было водяного крещения пассажиров; единственным развлечением на этом переходе был спортивный праздник, устроенный для команды парохода, но, кажется, он не имел никакого отношения к экватору.

Праздник этот состоял из двух отделений: борьбы и фехтования. На палубе были разостланы брезенты, насыпана куча песка, и устроена круглая арена, сажени в две в диаметре. Спортивное состязание заключалось в том, что два борца, схватившись посреди арены, старались выбросить один другого за борт ее, вокруг которого на коленях в выжидательной позе сидели прочие участники. Излюбленный прием заключался в том, что один из борцов, выталкивая с усилием упиравшегося противника, внезапно падал на спину, увлекая за собою последнего, и, подставив ему ногу в живот, перекидывал его через себя. Тот летел через головы сидевших вокруг арены и при общем смехе тяжело грохался на палубу. В тот же момент один из ожидавших своей очереди, заступал на его место. Победитель, не успевший еще вскочить на ноги, сплошь да рядом выбрасывался новым борцом, которого, в свою очередь, постигала та же участь после его победы.

Очевидно, суть здесь заключалась не только в силе и сноровке при выбрасывании противника из арены, но и в быстрой готовности к новой борьбе. Победивший три раза подряд получал приз, который заключался в разного рода гостинцах и бумажных украшениях, которые тут же возлагались на чемпионов. Деньги на это дня за два собраны были добровольной подпиской с пассажиров. Мы, при всей нашей бедности, пожертвовали по одному доллару с человека, дабы не портить отношения с командой. Зато нам были отведены места среди зрителей второго класса.

Кроме простых матросов, в состязании принимали участие и младшие офицеры корабля, и некоторые из пассажиров. Один из них, пассажир первого класса, богатый японский плантатор, вышел даже победителем и, с гордостью воздев на свою голову преподнесенную ему фантастическую бумажную тиару, щеголял в ней целый день.

Фехтование бамбуковыми двуручными мечами было довольно скучновато.

На пятый день поутру мы подошли к Кальяо. Здесь предстояла высадка почти всего японского контингента пассажиров и остатка китайцев и выгрузка значительной части леса, взятого из Сан-Франциско. Это заняло более двух суток, и нам представилась возможность съехать на берег. Поехали Руденский, Нечаев с женой и я. Гильбих, Оранжереевы и Курбатов воздержались по экономическим соображениям, ибо надо было на ялике добраться до берега (пароход стоял на рейде), и затем на электрическом трамвае до Лимы и там провести целый день – все это стоило денег.

Кальяо, крупный коммерческий порт, мы почти не видели, так как станция трамвая находится рядом с таможней, куда мы пристали. Переезд до Лимы занял около получаса; таким образом, к десяти часам утра мы были уже в Лиме, и в нашем распоряжении было более восьми часов времени для осмотра города, ибо мы имели в виду возвратиться на пароход к ужину, отчасти по тем же экономическим причинам, главным же образом потому, что вечером для нас, при наших финансах, город не имел ничего притягательного.

Лима – старинный испанский город, стариной здесь веет еще более, чем в Панаме. Улицы даже в центральной части города мощены обыкновенным булыжником, тротуары узкие, подальше от центра зеленая травка пробивается между камнями, и видели даже свиней, беспрепятственно прогуливающихся около овощных лавок и подбиравших отбросы. Ни дать, ни взять как в Тамбове, в котором мне пришлось побывать незадолго до войны.

Первым делом посетили мы кафедральный собор[183]. Монументальное не по высоте, но по своей массивности здание, занимающее целый квартал. Частые землетрясения, которым подвержена Лима, не могли ничего поделать со стенами необычайной толщины, на которых покоятся массивные своды, и здание это, как монолит, стоит до сих пор нетронутым, тогда как расположенные по соседству постройки разрушались и вновь вырастали по нескольку раз.

Достопримечательностью этого собора является гробница Писарро{282}. Стоит она в одной из ниш бокового прохода. Под стеклянной крышкой гроба лежит старик с длинной черной с сильной проседью бородой. Лицо темного пергаментного цвета, как на наших иконах старинного письма. На голове стальной шлем, на груди латы; от пояса тело прикрыто мантией. С невольным чувством уважения остановился я перед останками этого испанского Ермака Тимофеевича, разрушившего царство своеобразной культуры, где наряду с крайним самодержавием были разрешены гуманным образом многие социальные проблемы. Ермак завоевал, но не уничтожил Сибирского царства; народы, его составлявшие, здравствуют и поныне, частью слились они с племенем завоевателей, частью сохранили свою этническую физиономию, а народы эти были далеко не культурные и само царство очень далеко было от какой-либо прочной организации. Народы эти были иной веры, но Ермак не трогал их религии, не истреблял их только за то, что они язычники или магометане.

Здесь испанцам пришлось встретиться с культурным государством, благоустроенным, обладающим сложным механизмом власти, регулировавшим все отрасли общественной жизни. Народ не тяготился властью инков, напротив, опекаемый ею, благоденствовал под ее эгидой. Правда, это было рабство в полном значении этого слова: не было частной собственности – все принадлежало инку. Работа была обязательной, и плоды всецело шли государству, но в то же время не было нужды. Как только человек терял способность к труду или достигал такого возраста, когда труд становился тяжелым, он переходил на попечение государства и мог доживать свой век не нуждаясь. Верховная власть заботилась обо всем. Она прокладывала прекрасные дороги, проводила ирригационные каналы, строила крепости против набегов диких племен и постепенно оттесняла в арваров, расширяя территорию государства. К чему, казалось бы, понадобилось разрушать эту организацию? Не лучше ли было бы, оставив ее в покое, утвердить на ней свою власть, обложив народ какой угодно данью, установить ясаки, как сделал это Ермак с инородцами Сибирского царства? К чему было убивать курицу, несущую золотые яйца? Религиозный фанатизм испанцев и стремление к быстрой наживе авантюристов решили вопрос иначе. Несметные богатства инков ослепили алчных спутников Писарро, язычество возмутило фанатичных католиков, и вот начался грабеж и истребление неверных. В короткий срок от бывшей империи инков остались лишь развалины, свидетельствующие о бывшем ее благоденствии. А от народа… от народа почти ничего неосталось, так как те жалкие остатки, которые рассеяны по стране и работают пеонами у белых плантаторов, обратились в таких же дикарей, которых когда-то культивировали инки.

Лима – город, основанный Писарро; в нем нет остатков старины, но прежняя столица империи Куско, ныне захолустный городишко, богат этими свидетелями былого величия. Многочисленные фотографии и предметы, которые мы видели в музее Лимы, где мы провели добрых три часа времени заставляют задуматься над загадочной историей культуры этого исчезнувшего народа. Как возникла она? Самобытна ли она или заимствована? Циклопические руины дворцов и акведуков сильно напоминают памятники халдейской старины. А ткани, циновки, домашняя утварь: рисунок и даже колорит совершенно египетские. А мумии. Откуда они? Все отличие от египетских у них заключается лишь в том, что покойник сидит на корточках, а не лежит. Неужто это случайное совпадение?

После музея посетили мы зоологический сад, ничем особенным не отличающийся, и там же пообедали, осмотрительно выбрав из меню что подешевле и сохранив свой аппетит для ужина на пароходе. Но наступали уже сумерки, и мы поспешили в Кальяо, так как найти свой пароход в темноте на рейде среди многочисленных судов – дело нелегкое.

По приезде нашем оставшиеся спутники наши сообщили нам приятное известие, что трюм почти опустел: нет ни китайцев, ни японцев, а главное, нет граммофонов, которые изрядно отравляли существование. Дело в том, что многие из японских колонистов везли с собой дешевые американские граммофоны, но, по недостатку средств, запаслись очень ограниченным количеством дисков, да и те соответствовали их азиатскому вкусу. Можете себе представить, каково приятно было слушать день-деньской и добрую часть ночи повторение одних и тех же вульгарных мотивов. Помню одну кошмарную тропическую ночь. Койки две от меня, тоже во втором этаже, сидел, скрестив ноги, японец, перед ним стоял граммофон, и он методически переводил иглу к центру, как только она доходила до края. Долго ворочался я с боку на бок, проклиная это ужасное изобретение, наконец усталость взяла свое – я заснул. Проснулся часа через два; японец сидел в той же позе, и граммофон пел то же самое. Несмотря на мою очень слабую музыкальную память, этот дуэт мужского и женского голосов до сих пор звенит в моих ушах.

Итак, мы разместились полными хозяевами в нашем трюме, жаль только, что близился уже конец нашего беспечного существования и виднелся в недалеком будущем роковой вопросительный знак: а что будет завтра?

Вышли из Кальяо при чудной погоде и пошли опять в виду берегов. Вид их начал постепенно изменяться: зеленые холмы на фоне отдаленной горной цепи утеряли мало-помалу свою окраску и заменились безжизненными скалами серо-желтого цвета с пятнами беловатого налета. Вдали вырисовывалась горная цепь с вершинами, покрытыми вечным снегом. Мы приближались к местам постоянной засухи, где на памяти людей не упало ни одной капли дождя. Удивительное место: море под боком, испарение обильное, а на берег ничего не попадает. Близость горной цепи играет здесь громадную роль; все испарения, что поднимаются с материка и гонятся ветром к океану, перехватываются холодными вершинами и, охлаждаясь, проливаются дождями на их восточных склонах. Точно так же испарения океана, гонимые на восток, проносятся над раскаленной землей до той же горной цепи и только там разражаются дождями на ее западных склонах. Потоки, образуемые этими ливнями, не достигают берега, так как параллельно главному хребту тянется невысокий второстепенный хребет. Не перехватывая дождевых облаков, он в то же время является преградой для ручейков и речек, сбегающих с главного хребта. Таким образом, вся влага остается в долине между этими двумя горными цепями. В долине роскошная природа, говорят, рай земной, а морской берег мертв, как проклятая страна: ни ручейка, ни кустика, ни травинки. Казалось бы, кому нужны эти безжизненные места, а между тем это прибережье в 80-х годах прошлого столетия было причиной кровопролитной войны между Чили, Перу и Боливией, и до сих пор Перу и Боливия не могут примириться с утратой части его. Главное богатство его заключается в месторождениях селитры, столь необходимой для производства пороха. Во времена вооруженного мира, предшествовавшего великой войне, спрос на селитру был очень велик и возрастал с каждым годом. Великая война довела добывание ее до крайнего предела, а затем спрос разом упал.

Небольшие городки: Арекипа, Арика, Антофагаста, возникшие и процветавшие на этой почве, если можно назвать процветанием жизнь там, где пресная вода продается по бутылкам и стóит чуть ли не дороже вина и где чахлые деревца поливаются и растут в горшках, как комнатные растения, ныне замирают. По инерции они еще живут или делают вид, что живут: мы выгружали в них строительный лес, взятый в Сан-Франциско, но надолго ли хватит этой инерции, если не грянет новая война?

Другим ресурсом этого побережья, ресурсом более надежного характера, является гуано – помет морских птиц, отлагаемый на многочисленных скалистых островках, оторванных от материка.

Не видя собственными глазами, трудно представить себе многочисленность пернатых обитателей этой части Тихого океана. Во время нашей стоянки в Антофагасте я в течение полутора часов наблюдал утренний перелет птиц с берега в открытое море. Непрерывной цепью, стая за стаей, подобно тучам саранчи, летели легкие гагары, изредка сменялись они более редкими стаями тяжелых пеликанов, мерно размахивающих широкими крыльями. Далеко в море садились они на воду, и в бинокль можно было видеть, как море в некоторых местах чернело пятнами от множества севших птиц.

Благодаря отсутствию дождей в этих местах птичий помет не смывается и, накопляясь веками, покрывает ныне мощными пластами скалы островков, совершенно изменяя их внешний вид. Только у самой воды кое-где проявляются первозданные породы острова.

Корабли всего мира уже с давних пор приходят сюда за удобрительным туком. Подобно каменоломням, глубокие впадины вырублены в сплошной толще гуано, а до дна еще не дошли. Запаса этого хватит еще надолго, а в то же время птицы, спугнутые с излюбленных мест, отлагают новые залежи на других местах.

Ни в одном из этих городков мы на берег не сходили, так как пароход к пристани не подходил, по всей вероятности, во избежание лишних расходов, и производил выгрузку на открытом рейде, но так как море в этих местах очень глубокое, то мы становились на якорь близко к берегу, и весь городок был виден как на ладони. Никаких остатков старины на этом побережье нет. По всей вероятности, во времена инков оно было необитаемым, иначе искусные инженеры этой таинственной империи, несомненно, умудрились бы провести воду из далеких Андов, невзирая ни на расстояние, ни на технические трудности.

Бухта Арекипа по конфигурации своей очень напоминает Балаклаву: такой же сравнительно узкий проход между отвесными стенами, такой же закрытый бассейн за этим проходом, но все это должно быть увеличено по крайней мере раз в пять. Кстати сказать, южная скала прохода ознаменована красивым эпизодом из последней войны Перу с Чили. Часть перуанской армии после неудачного сражения в окрестностях Арекипы была приперта к бухте и должна была сдаться, но командир одного кавалерийского полка предпочел смерть плену и, дав шпоры своему коню, бросился с вершины скалы в море. Подвиг этот изображен на большой картине, которую мы видели на почетном месте в музее Лимы. К сожалению, я забыл имя этого героя, которым справедливо гордятся перуанцы.

Но всему приходит конец, пришел конец и нашему двухмесячному плаванию.

В ночь с 1 на 2 августа 1920 года мы подошли к Вальпараисо и утром высадились. Пароход остановился на открытом рейде в расстоянии нескольких сот метров от пристани, и выгрузка производилась на шаланды, буксируемые маленькими пароходиками. Море было совершенно спокойно, и мы в числе немногих остававшихся еще пассажиров благополучно ступили на твердую землю после двухмесячного плавания. Город Вальпараисо расположен террасами на крутых склонах горных отрогов, подошедших в этом месте почти вплотную к океану. На каждом шагу крутые лестницы и рядом с ними лифты, которые переносят вас с одной улицы на другую. Автомобилей мало, так как им здесь не разгуляться или нужно делать громадные крюки, чтобы переместиться в близком соседстве. Перевозка грузов производится на вьючных мулах, которым только и доступны крутые улицы. Например, видели мы переезд с одной квартиры на другую, шла вереница мулов, на первом из них покоилась громадная двуспальная кровать с наваленным поверх ее мягким скарбом, другой тащил на себе буфетный шкаф, за ним пара мулов несла, как на носилках, пианино, положенное на длинных жердях, и т. д.

Гористая местность придает городу живописный вид даже в такое неблагоприятное время, в которое мы его посетили (конец зимы); летом, когда склоны гор и городские сады одеваются зеленью, он, по всей вероятности, вполне оправдывает свое название – райская долина.

Без труда нашли недалеко от пристани недорогую гостиницу, где нам нужно было провести двое суток, так как поезд через Анды отходил в то время только два раза в неделю, да и то нам удивительно повезло, ибо вторая половина зимы обыкновенно сопровождается снежными заносами и обвалами в верхних участках, и сообщение прерывается иногда на три-четыре недели, каково это было бы нам ждать у моря погоды при наших финансах.

В первый же день в Вальпараисо мы встретили соотечественника. Выйдя около полудня к завтраку на громадную террасу отеля, откуда открывался чудный вид на рейд с многочисленными стоящими на нем судами, среди которых выделялся своими крупными размерами только что покинутый нами «Сейо-Мару», мы сдвинули два столика и по русскому обычаю сопровождали свою трапезу громкой беседой.

Один из двух молодых людей, сидящих по соседству, начал с интересом приглядываться к нам и затем, повернувшись ко мне, спросил меня по-русски, но с ясно выраженным иерусалимским акцентом, давно ли мы из России. Завязался разговор. Прислушивавшийся к нашему разговору товарищ его спросил его по-испански, кто мы такие; тот ему ответил: «Mis compatriotas» («Мои соотечественники»), но у первого, по всей вероятности, был довольно тонкий слух, и он выразил удивление, что говор его разнится от нашего, на что последний, полагая, очевидно, что мы не понимаем испанского языка, ничтоже сумняшеся объяснил ему, что в России очень много наречий: русские Кавказа говорят совершенно иначе, чем русские западных губерний, и те и другие отличаются своим наречием от русского центра России, но что все они одни и те же русские.

Собеседник его, по-видимому, вполне удовлетворился данным объяснением.

Что нас поразило на улицах Вальпараисо, так это большое количество военных, да еще в мундирах эпохи до великой войны, военная форма чилийцев сильно напоминает германскую. Германские инструктора воспитали чилийскую армию и германские симпатии, столь резко проявленные во время войны, как, например, чествование адмирала фон Шпее после его морской победы над англичанами, до сих пор живут в Чили. Германские колонисты очень многочисленны в Чили. Усвоив испанский язык, они вдохнули в новую страну воинственный тевтонский дух. Недаром Чили называют Германией Южной Америки. Соседи этой республики давно уже сознали ее военное превосходство и не пытаются решать оружием пограничные споры, предпочитая взывать к арбитражу, но, конечно, без результатов.

Во время нашего пребывания в Вальпараисо тоже поговаривали о том, что пахнет порохом из-за периодически обостряющегося вопроса с Такна и Арика. В Чили даже произведена была частичная мобилизация, чем, по всей вероятности, и объяснялось обилие военных в Вальпараисо, но этой угрозы было достаточно для того, чтобы противники притихли.

В сторону своего восточного соседа, Аргентины, Чили не распространяется только потому, что ее отделяют от первой непроходимые Анды; перекидываться за этот хребет нет расчета, так как это создаст только слабое и легко уязвимое для противника место. В настоящее время граница между этими двумя республиками проведена условно по прямым линиям, соединяющим вершины Анд. При возникновении частичных споров о той или другой приграничной местности победа всегда остается за Чили. В бытность мою в Аргентине мне не раз приходилось слышать поэтому поводу суждения аргентинцев: «В республике нашей земли больше, чем ей нужно, если Чили зарится на что-нибудь, пусть себе берет, воевать из-за этого не стоит».

В Вальпараисо мы оставили некоторых из наших спутников. Полковнику Гильбиху посчастливилось завязать еще на пароходе знакомство с ехавшими из Сан-Франциско чилийцами немецкого происхождения и возбудить их участие к себе и своей действительно милой семье. Новые знакомые обещали ему приложить все свои усилия чтобы пристроить его к какому-либо делу. Безумно было бы с его стороны упускать такой благоприятный случай, не видя ничего определенного в Аргентине, к тому же остановка в Чили давала ему экономию более ста долларов, стоимость двух билетов для проезда от Вальпараисо до Буэнос-Айреса. Остался также капитан первого ранга Руденский, которому обещано было место 4-го помощника капитана на одном из пароходов, совершающих рейсы от Вальдивии до Нью-Йорка через Панамский канал. Пост незавидный, далеко не соответствовавший его чину, но лучше что-либо, чем ничего. Итак, нас осталось семеро: Нечаев с женой и дочерью, два брата Оранжереевых, Курбатов и я.

Вечером 3 августа мы сели на поезд, который должен был доставить нас до станции Лос-Андес, где производится пересадка на Трансандийскую горную дорогу. Трогательно распрощались с Гильбихами, с которыми провели около десяти месяцев совместной скитальческой жизни, и с Руденским, с которым близко сошлись за время плавания на «Сейо-Мару». Чувствовалось, что навряд ли придется вновь встретиться в этом мире. Предчувствие это, положим, не оправдалось в отношении Руденского, так как несколько месяцев спустя он посетил нас в Буэнос-Айресе, проездом в Европу.

Вскоре после отхода поезда начало быстро темнеть, и часа через три пути, совершенно уже в темноте, мы прибыли в Лос-Андес. Там надо было провести ночь, ибо горный поезд отходил лишь в шесть часов утра. Недалеко от станции была гостиница для туристов, но, во-первых, номера в ней были уже заранее разобраны пассажирами, во-вторых, она все равно была нам не по средствам. Пришлось искать пристанища в каком-нибудь постоялом дворе селения.

Что представляет собой Лос-Андес, не имею понятия, так как ночь была безлунная, черная, как чернила, на улицах никакого освещения, и мы почти ощупью шли за нашим проводником. К счастью, путь был короток, и нам удалось на жалком постоялом дворе найти две конурки с жесткими, как камень, кроватями; в одной, получше, разместились Нечаевы, в другой мы вчетвером; ни об ужине, ни о раздевании, конечно, не было и речи, к тому же и ночь была очень свежая: высота места и близость Анд давали себя чувствовать. Заснули мы тревожным сном, как бы не проспать поезд. Неоднократно просыпались то один, то другой и подходили к стеклянной двери, служащей в то же время единственным окном, и всматривались в темноту ночи, не занимается ли заря. С первыми проблесками утреннего света мы были уже на ногах и поспешили на станцию, так и не ознакомившись с городком.

Поезд состоял всего лишь из пяти вагонов: один первого и второго классов, два третьего, один багажный и один почтовый; локомотив вместе с тендером, что у нас называлось кукушкой. На перроне уже толпились пассажиры. Многие из них запаслись очками с желтыми стеклами для предохранения глаз от ослепительней белизны вечных снегов; предосторожность, как оказалось впоследствии, несколько преувеличенная.

Тронулись. Вначале путь был обыкновенный, без кремальерного рейса, только несколько более узкой колеи. Петлями стали подниматься мы к главному хребту по узким лощинам, покрытым мелколесьем, обнаженным в это время года. Затем, мало-помалу, растительность стала редеть, сплошные заросли сменились пятнами мелкого кустарника, но вот и он исчез. На одном из полустанков, одиноко стоявшим в безлюдной местности, сменили паровоз, и заработала зубчатка по кремальерному рельсу. Узкие ущелья, по карнизам которых медленно карабкался поезд, становились все диче и диче: ни кустика, ни былинки, серый гранит, одетый кое-где зеленоватым мохом. Наконец появились снега. Сначала отдельными пятнами в затененных от солнца расселинах. Пятна эти становились все больше и чаще, пока не слились в сплошную белую пелену. Во многих местах, на протяжении целых километров, поезд шел под солидными деревянными навесами, устроенными против снежных обвалов. Погода была чудная; бледно-голубое небо было безоблачно; девственные снега искрились и переливались неуловимыми розовыми и фиолетовыми тонами под яркими лучами солнца. Кругом ни признака жизни, ни одной темной точки; повсюду снег, снег и снег. Острые пики, крутые склоны, глубокие пропасти – все покрыто ослепительно белым снегом. Часа три поднимались мы в этом безжизненном царстве вечного снега, пока не добрались до входа в туннель. Туннель этот по длине своей уступает многим альпийским туннелям, и особенность его заключается лишь в том, что он пролегает в области вечных снегов. После 20–25 минут пути по туннелю мы вынырнули вновь на свет Божий, уже в пределах нашей обетованной земли – Аргентины.

Картина окружающей местности начала меняться в обратном порядке, но гораздо быстрее, чем при подъеме: поезд катился по крутым уклонам и слышно было, как беспрестанно действовали тормоза. Снега сменились голыми скалами и дикими ущельями, те, смягчаясь, мало-помалу, в своих контурах, уступили место глубоким каньонам, появилась растительность и человеческое жилье.

К вечеру, когда уже начало сильно смеркаться, мы, не выходя еще из гористой местности, прибыли в Мендосу, наиболее крупный город западной части Аргентины, центральный пункт ее виноделия.

Тут пересели на другой поезд нормальной колеи и, успев лишь закупить в ближайшей к вокзалу лавочке кое-какую провизию, тронулись в дальнейший путь к конечному пункту нашего долгого странствования, Буэнос-Айресу.

В большом, очень опрятном, но без всяких приспособлений для отопления вагоне было нестерпимо холодно. Мы вытащили из своего скарба все, что столько нашлось, чем можно было бы прикрыться, но, несмотря на это, не могли сомкнуть глаз от пронизывающего холода. Первые лучи зари открыли перед нашими глазами безбрежную равнину, гладкую, как бильярд. За ночь мы успели выехать из отрогов Анд и теперь находились в районе аргентинских пампасов. Их нельзя даже сравнить с нашими южными степями; те пересекаются балками, разнообразящими пейзаж; кое-где высятся курганы; не похожи они и на нашу Барабинскую степь, по которой двое с лишним суток несется сибирский экспресс, – та хоть пестрит редкими пятнами мелколесья, здесь же равнина, как застывшее море зеленовато-серого цвета, ни холмика, ни овражка. Изредка далеко на горизонте показывались купы высоких деревьев, окружающих группы низких строений – это ранчо – фермы и загонные пункты для скота, который сотнями тысяч и зимой и летом пасется здесь на подножном корму.

Иногда поезд, погромыхивая, пробегал по мостам, перекинутым через реки, текущие почти в уровень с низкими заболоченными берегами. Кое-где виднелись громадные стада крупного рогатого скота да пугливо шарахающиеся от поезда стаи страусов, удачно акклиматизированные в стране.

День выдался солнечный, и к полудню мы обогрелись. Перегоны между станциями очень большие. Около некоторых станций небольшие поселки; крупных населенных пунктов на нашем пути, кроме Мендосы, не было. Только к вечеру, когда мы стали приближаться к Буэнос-Айресу, окрестная местность несколько оживилась: чаще появлялись ранчо, кое-где на горизонте высились трубы кирпичных заводов.

Около девяти часов вечера, в полной темноте, мы прибыли наконец в Буэнос-Айрес и со стесненным сердцем вышли на перрон в шумную толпу совершенно чуждого нам народа – нашего антипода.

Глава VII. В Аргентине

Жуткое чувство – очутиться в громадном чужом городе, без всякого определенного положения, без всяких определенных планов на ближайшее будущее и, ко всему этому, с очень ограниченными средствами. Жизнь в Японии в ожидании отъезда, пароход «Сейо-Мару» и Трансандийская дорога поглотили добрую половину выданного нам пособия, и в среднем у нас осталось около 250 долларов на человека. Правда, некоторые рабочие – пройди-светы, которые оказывались нашими временными спутниками на пароходе и побывавшие раньше в Аргентине, говорили нам, что в Буэнос-Айресе так же легко найти работу, как выкурить папироску, но свидетельство это относилось ко времени великой войны, когда лихорадочная работа кипела повсюду, и поэтому не было вполне успокоительно. Впоследствии оказалось, что спрос на труд такого рода, который могли предложить мы, ко времени нашего прибытия в страну совершенно иссяк, но об этом ниже.

Итак, с трудом разобравшись в гомоне толпы, окруживших нас носильщиков и факторов, мы наняли несколько пролеток (к такси опасались прикасаться, считая, по старой привычке, конного извозчика дешевле автомобиля, в чем, кстати сказать, ошиблись), и после довольно краткого пути оказались в грязноватой, казарменного типа гостинице.

Поздно было думать об ужине, улеглись мы на голодный желудок спать; ночь, проведенная без сна в холодном вагоне, дала себя почувствовать, и, несмотря на жесткие, как камень, постели и довольно прохладную температуру в комнате, которая открывалась прямо на веранду, невзирая на то, что завтрашний день должен был приоткрыть завесу нашего будущего, мы крепко заснули.

Утром следующего дня, это было 3 августа 1920 года, отправились мы всей гурьбой, кроме мадам Нечаевой с дочерью, первым делом к нашему консулу, адрес которого получили еще в Иокогаме. Считали нужным предъявить ему наши паспорта для легализации и надеялись получить необходимые сведения о том, где следует искать и можно найти работу.

Нашим консулом в то время был Федор Викторович Пташников, занимавший этот пост еще до войны, сравнительно молодой человек – лет сорока с небольшим, отлично владеющий всеми западноевропейскими языками и прекрасный знаток местной жизни.

В отношении первой нашей заботы о паспортах он успокоил нас, что в Аргентине никакой легализации личных документов не требуется, и действительно, за время двух лет, что я провел в Буэнос-Айресе, мне ни одного раза не пришлось добывать своего паспорта: ни домохозяева, ни работодатели, ни полиция вовсе не интересовались в то время личными документами иностранцев, никаких ни налогов, ни податей, и только перед отъездом из Аргентины, когда мне надобно было визировать мой паспорт у французского консула, я достал себе в один день cedula de identidad[184].

В отношении второй заботы – о заработке, огорчил, в особенности меня. Спрос на рабочие руки в Аргентине в течение года возникает периодически и обусловливается полевыми работами, главным образом по сбору урожая, и экспортом скота в битом виде. Но как для первого, так и для второго требуются привычные рабочие руки в прямом смысле этого слова; на интеллигентный и ремесленный труд спроса почти нет: квалифицированные рабочие могли бы еще надеяться найти какое-либо место, для любителей же надежды на это никакой нет. В частности, относительно меня консул заметил, что мой возраст (мне было уже пятьдесят два года) может создать мне еще большие затруднения. Всякий пожилой эмигрант считается аргентинским правительством clavo (гвоздем), который без пользы обременяет страну.

В заключение все-таки сказал, что вовсе не хочет обескураживать нас, считал только своим долгом предупредить о предстоящих затруднениях и, осведомившись о нашем положении, дал нам удостоверения для принятия нас в Hotel de Emigrantes, дабы облегчить наши финансы, по крайней мере на первые дни нашего пребывания в Буэнос-Айресе.

Нам предстояло еще два визита: к нашему посланнику в Аргентине, Е. А. Штейну[185]{283} и к священнику отцу Изразцову{284}, аргентинскому старожилу; около тридцати лет служил он в Буэнос-Айресе, но мы решили прежде всего перебраться в Hotel de Emigrantes, дабы избежать расходов по проживанию в гостинице.

Учреждение это, пожалуй, единственное в своем роде в свете, надо признать весьма полезным и вполне соответствующим своей цели. Конечно, в основе его лежит не цель благотворительности, а государственная потребность Аргентины, страны с огромной территорией и очень слабо населенной.

Потребность в приливе рабочих рук, при интенсивном росте промышленности, который опережал естественный прирост населения, побуждало аргентинское правительство создавать наивозможно благоприятные условия для эмигрантов, и так как для последних особенно трудны первые шаги в чужой стране, то здесь нужна была первая помощь.

Каждый эмигрант имел право жить на полном пансионе и совершенно бесплатно в отеле в течение недели. В случае, если до истечения этого срока он не мог приискать себе работы, срок этот, по ходатайству соответствующего консула, удваивался. Случаи эти в прежнее время были очень редки, и большинство эмигрантов не досиживало даже недельного срока, поэтому содержание дома не представляло большого бремени для правительственной казны.

Отель был расположен на окраине города, недалеко от вокзала, на который мы прибыли, и представлял собой громадное трехэтажное здание. В двух верхних этажах были дортуары, по четыре в каждом, по два по каждому фасаду.

Посреди между дортуарами – рекреационная, в ней же и умывальники. Каждый дортуар рассчитан на пятьсот человек. Железные койки с проволочной сеткой вместо матраса в два яруса. Женщины размещаются в особом дортуаре отдельно от мужчин. Никаких вещей в дортуар вносить не полагается: все они сдаются в пакгауз в первом этаже, доступ куда разрешается с малыми перерывами в течение всего дня. В дортуар можно приносить лишь самое необходимое постельное белье; от казны ничего этого не полагается, да и слава Богу. Чистота прямо госпитальная. После полудня всем обитателям, невзирая на погоду, предлагается выйти на воздух, и производится капитальная чистка комнат. День начинается в восемь часов утра, когда в столовой на первом этаже подается парагвайский чай herba mata в суповых тарелках с ложками и по французской булке. В час дня дается обед, состоящий из двух блюд: тарелка супа – мясной бульон с вермишелью, лапшой или макаронами и мясное блюдо с гарниром из овощей и булка. В семь часов – ужин такого же состава. Временем своим обитатели отеля располагали совершенно свободно: могли выходить, когда хотели, но возвращаться для ночлега должны были не позже девяти часов. При каждом возвращении обязаны были предъявлять сторожу у ворот свои билеты, выданные администрацией отеля.

Во время нашего пребывания в отеле в нем было не более пятисот человек, большей частью немцев из провинций, отошедших от Германии и Австрии к вновь созданным государствам.

Устроив свои дела в отеле, мы отправились к посланнику Е. А. Штейну, к которому имели рекомендательное письмо от нашего посла в Японии, Крупенского. Штейн принял нас очень радушно и старался всячески рассеять наши мрачные мысли о будущем, надеясь благодаря своим связям благополучно разрешить роковой вопрос о хлебе насущном; категорически высказался лишь против нашего предположения устроиться всей артелью где-нибудь на сельских работах в campo[186].

– Вы не имеете представления об этих работах и об условиях, в которых приходится жить рабочим. Мне приходилось несколько раз присутствовать на них. Я был только зрителем и то изнывал от жары, видел те бараки, в которых живет этот люд. Это под силу только привычным ко всякого рода невзгодам нашим крестьянам, вам же об этом и думать нечего. Для вас поищем, и уверен, что найдем что-нибудь другое.

От Штейна отправились мы к отцу Изразцову, жившему на улице Брезиль в церковном доме, около церкви, построенной нашим правительством лет десять-пятнадцать назад. Отец Изразцов и матушка приняли нас очень тепло и радушно; тоже, подобно Штейну, старались разогнать наши печальные думы о будущем и со своей стороны обещали использовать все свои многочисленные и многолетние связи в аргентинском обществе для приискания нам какой-либо работы.

Тут же мы посетили храм, при виде которого перенеслись мысленно в далекую нашу родину. Небольшой, но по внешнему виду и по внутреннему убранству в строго выдержанном византийско-русском стиле. Храм этот являлся настоящим уголком православной России в иноверческой стране. К сожалению, чисто русский приход этого храма был очень малочислен, так как большая часть русских православных крестьян Волынской, Подольской, Гродненской и других западных губерний, приезжавших в Аргентину на время полевых работ, была рассеяна в провинции; многочисленная же так называемая русская колония в Буэнос-Айресе, насчитывающая около 200 тысяч человек, состояла почти исключительно из евреев.

Приход православного храма пополнялся православными сирийцами, эмигрировавшими в разные эпохи из Малой Азии от турецкого гнета. Натурализовавшись в новой стране, они тем не менее строго держатся своей веры и трогательно чтут память наших монархов, исконных защитников православия.

Колония очень сплоченная, зажиточная, и благодаря ее поддержке храм может существовать даже после того, как лишился поддержки нашего правительства.

Мы оказались не первыми ласточками в Аргентине. Приблизительно за месяц до нашего прибытия в Аргентину приехала прямо из Европы (через Англию) партия в восемь человек: трое женатых, с женами, но без детей, и два холостых. Это были беженцы из Петрограда. Удалось им вырваться из Советской России во время успешного наступления Юденича, когда белым войскам удалось занять Царское Село{285} и подойти почти вплотную к столице. Главой этой партии был некто Филиппов, бывший кавалерийский офицер, но в то же время, по его словам, ученый агроном. Человек он был с большими странностями и во всяком случае – неуравновешенный. Приехали они с некоторыми средствами: тысяч до десяти аргентинских песо, что по тогдашнему курсу представляло около трех тысяч долларов. Происхождение этих денег Филиппов довольно откровенно объяснял фабрикацией фальшивых керенок, чем они занимались в Царском Селе, когда этот город переходил из рук в руки и надзор за населением ослабел.

Филиппов – большой оптимист по природе – заразил своим оптимизмом спутников, на которых, безусловно, производило сильное впечатление присвоенное им звание ученого агронома, и они, увлеченные его грандиозными планами, решили заняться разведением парагвайского чая.

Дабы не возвращаться к попыткам русских эмигрантов садиться на землю, забегу несколько вперед и опишу в кратких словах результаты этих попыток.

Аргентинское правительство, богатое пустопорожней землей в так называемых территориях, ожидающей только рабочих рук, всячески идет навстречу подобным начинаниям. Земельные участки предоставляются поселенцам на самых льготных условиях, очень дешево (почти даром) и с рассрочкой на много лет, с обязательством лишь культивировать не позже трехлетнего срока; при невыполнении этого условия участок отбирается.

Свободные земли для новых поселенцев отводятся главным образом в территории Мисьонес[187], расположенной на севере Аргентины, на границе с Парагваем. Некогда эта провинция, бывшая владением иезуитов, процветала. Искусные организаторы иезуиты сумели привлечь к работе туземцев, и под мягким игом патеров местные индейцы пользовались большим, сравнительно с их сородичами в других местах, благосостоянием. Но вот иезуиты были изгнаны (кажется, в 80-х годах прошлого столетия[188]), и территория пришла в упадок. Население уменьшилось почти вдвое, покинутые плантации одичали. Фермы были брошены, буйная растительность тропиков стремится уничтожить все следы былой культуры, но до сих пор среди густого леса встречаются местами рощи апельсинов, лимонов, фиг и других фруктовых деревьев.

Филиппову удалось заинтересовать своими грандиозными планами некоторых лиц из местной еврейской колонии; некто Заславский, крупный служащий хлеботорговой фирмы Дрейфуса, человек очень состоятельный, открыл Филиппову и его спутникам широкий кредит на покупку трактора и земледельческого инвентаря, и они в сентябре месяце, то есть в середине весны, отправились в Мисьонес, надеясь лет через пять, когда посадки парагвайского чая начнут приносить доход, вернуться оттуда если не миллионерами, то, во всяком случае, обеспеченными людьми. Почему дело там не наладилось, мне доподлинно неизвестно, но только несколько месяцев спустя все члены этой партии, кроме Филиппова с его женой, один за другим дезертировали и своими рассказами о тех ужасных условиях, в которых им приходилось жить, отбили охоту у других прибывавших эмигрантов пускаться в подобные авантюры.

Между прочим рассказывали они об ужасном биче этих стран – красных муравьях, нашествие которых в короткий срок уничтожает огороды, всякого рода посадки и положительно выживает человека даже из насиженных мест. Мне приходилось потом читать, что в Бразилии иногда целые селения должны были покидать свои места, будучи не в силах бороться с ужасным врагом.

Филиппов продолжал упорствовать, но так и не добился успеха; по крайней мере, в течение тех двух лет, которые я провел в Буэнос-Айресе, существовал он лишь благодаря тем пособиям, которыми снабжали его благотворительные организации.

Но не только эти дилетанты из интеллигентов терпели фиаско в своих попытках сесть на землю, даже заправские землеробы и те терпели неудачу: причин этому много.

На первом месте, конечно, нужно поставить совершенно особые климатические и физические условия страны. Затем наличие колоссальных землевладений пространством в несколько десятков тысяч десятин, принадлежащих потомкам завоевателей страны, частью истребивших, частью оттеснивших в тропический север и в холодную Патагонию прежних хозяев ее. В этих громадных владениях хозяйство ведется en grand[189], с применением новейших машин; десятки тысяч [голов] скота пасется и летом и зимой на необозримых лугах. Судите сами, можно ли мелкому фермеру состязаться с этими фабриками зерна и мяса. Мелкое фермерство, или, вернее сказать, огородничество, возможно лишь в соседстве больших городов, которые в Аргентине наперечет, да и то не обеспечено от хищничества. На моих глазах не было ни одного случая удачи на этом поприще, хотя среди русских крестьян, застрявших в Аргентине во время войны, многие не прочь были бы заняться самостоятельным делом вместо того, чтобы работать пеонами[190], и деньги достаточные успели прикопить. В нашей партии мечтал об этом Нечаев, но мне удалось отговорить его, и он не раз потом благодарил меня за это.

Между тем, время шло да шло, недельный срок жизни нашей в эмигрантском отеле подходил к концу, а совместные хлопоты Штейна и отца Изразцова не давали никаких положительных результатов: все, к кому они обращались, высказывали готовность помочь, выражали полное сочувствие, но дальше слов, к сожалению, не шли. Наконец пришлось покинуть нам отель и устроиться в дешевых комнатах с полным пансионом по 75 песо в месяц с человека (по курсу около 500 франков). Пансион состоял из завтрака в полдень и обеда в восемь часов вечера. Каждый состоял из трех блюд: порции умеренные, только-только, чтобы утолить голод. Дополняли мы его утренним и вечерним чаем с хлебом и кое-какой закуской.

Штейн, узнав из разговоров с нами, что Оражереевы и я кое-что смыслим в слесарном мастерстве, а Нечаев был инструктором пулеметчиков, попытался устроить нас четверых рабочими в Арсенал. В назначенный день к шести с половиной часам утра (в Аргентине работа вообще начинается очень рано) явились мы в Арсенал. Оранжереевым и мне дали отделать рукоятки штыков-кинжалов, а Нечаеву – разобрать, смазать и собрать пулемет, дав нам часа три на работу. Закончив, мы понесли плоды наших трудов к начальнику мастерской. Через несколько минут меня вызвали к нему, и он в мягкой форме объявил мне, что он не может признать нашу работу вполне удовлетворительной и к тому же Арсенал нуждается не столько в слесарях, сколько в опытных мастерах по закалке стали. Этого, собственно говоря, и следовало ожидать: среди вновь прибывающих эмигрантов было немалое число германцев с заводов Круппа, специалистов своего дела, выросших, как говорится, у станков, куда же нам тягаться с ними.

В отношении меня лично это была злая ирония судьбы: два моих предка, генерал Павел Андреевич Минут, в конце царствования Екатерины Великой, и генерал Федор Христианович Минут, в царствование Николая I, были известны как ученые артиллеристы и удостоились попасть во все, даже сокращенные энциклопедии{286}, потомок же их не попал даже простым рабочим в Артиллерийский арсенал.

Протекция отца Изразцова направила нас к двум дамам-благотворительницам, принадлежащим к высшей аристократии Аргентины: Пеллегрини и Зимборайн. Посетили их Нечаев и я, так как Оранжереевы и Курбатов недостаточно владели испанским языком и не могли в случае надобности изъясняться на французском.

Прием нам был оказан самый сердечный, было высказано много сочувствия нашему положению, много комплиментов по поводу наших успехов в испанском языке, много готовности оказать нам всякое содействие, но, к сожалению, положительных результатов не было. Главная причина этого неуспеха при всем видимом желании этих почтенных дам заключалась в том, что они стремились подыскать нам место, более или менее соответствующее нашему бывшему положению, тогда как мы в этом отношении вовсе не были разборчивы.

Дальнейшие хлопоты Штейна оказались белее успешными. Через несколько дней ему удалось устроить братьев Оранжереевых рабочими в местную мастерскую Форда по сборке автомобилей, привозимых в Аргентину в виде отдельных частей. Курбатов, тоже при его содействии, попал чернорабочим на фабрику шведской мебели; Нечаев через консула познакомился с неким русским евреем Моисеевым, бывшим служащим фирмы Дрейфуса и открывшим самостоятельную контору по хлебной торговле, и тот предоставил ему скромное место в своей конторе. Со мной дело плохо ладилось, мой возраст и отчасти мое бывшее положение были главной помехой. В сущности говоря, оно вполне понятно: всякий патрон, естественно, ищет готового работника, который мог бы приносить ему пользу тотчас же по вступлению в работу; если же такового нет, то хоть молодого, от которого можно ожидать в будущем возмещения за бесприбыльный срок его выучки. Старика брать рискованно: потратишь время на его выучку, а он, смотришь, сделается непригодным ни к какой работе, а то и помрет. Положение складывалось незавидное. Положим, я был уверен в том, что мне не дадут умереть сголода, но жить за счет благотворительности претило мне, ведь в силу этого отказался я от любезного предложения капитана «Могилева» доставить меня даром в Европу.

Так прошло более месяца, я уже с тревогой следил за тем, как, несмотря на самую строгую экономию (я уже перебрался в более дешевый пансион), доллары мои таяли, и решил было попытать счастья в Бразилии, благо оставались еще средства перебраться в эту страну, как пришла помощь от нашего консула.

Дело в том, что в это время началась тяга русских рабочих на родину, где, по доходившим до них сведениям, не жизнь, а рай земной. Секретарь консула, молодой человек, испанец, умудрившийся после шести лет службы в консульстве не понимать ни одного слова по-русски, с трудом справлялся с составлением и визированием паспортов для этого люда, и консул предложил мне должность второго секретаря с платой 100 песо в месяц и даровым обедом. Это меня вполне устраивало, стол у консула был обильный, одной еды в день для меня было вполне достаточно, за комнату я платил 50 песо, таким образом, на утренний и вечерний чаи и прочие расходы у меня оставалось еще 50 песо, чего хватало мне даже с излишком.

Работа моя была нетрудная. Начиналась она в девять часов утра и кончалась в три часа дня с перерывом около часу на обед. Посетителей средним числом немного, и я, пользуясь свободным временем, перевел весь архив консула за восемь лет существования консульства на карточки, что значительно облегчило справки при выдаче паспортов лицам, ссылавшимся на прежде выданные документы.

Вторую половину дня я посвящал усовершенствованию в испанском языке. Положил себе за правило не читать никаких книг, кроме испанских. Начал с переводных романов, как более легких для чтения, затем перешел к произведениям испанской и местной литературы. Тщательно выписывал все непереводимые дословно идиотизмы и обогатил себя громадным запасом слов. Последнее впоследствии, когда мне пришлось вращаться в рабочей среде, отчасти повредило, нередко некоторые из моих собеседников не вполне разумели моего книжного языка, и приходилось или подбирать для них более обиходные слова, или один из них, более цивилизованный, являлся как бы истолкователем. Помню, когда я работал на заводе Форда, таким переводчиком был один филиппинец, по внешности дикарь дикарем, но человек не без эрудиции, читавший Леона Толстого и Педро Крапоткина. Большую помощь оказал мне также испанский секретарь консула, молодой человек очень недалекий, но весьма доброжелательный, мнивший себя литератором и даже поэтом; у меня и по сию пору сохранилась книжечка его стихов с надписью автора.

Благодаря моей работе у консула, перед моими глазами проходили как все выбывающие из Аргентины, так и вновь прибывающие эмигранты. Докатывались волны эмиграции от ликвидированных Северного, Западного и Сибирского фронтов; Врангель тогда еще держался в Крыму. На гребнях этих волн иногда доносилась и пена, которой лучше было бы, для русского имени, и не показываться в чужих странах, но куда же ей было деться. Это были исключения, большинство же эмигрантов искренне искало честного заработка; к сожалению, кроме черного труда, Аргентина им ничего не предлагала.

В нашей партии, успевшей было устроиться, вскоре произошли перемены. Хлебная контора Моисеева, вследствие застоя в торговле, сократила штат, и Нечаев был уволен, но, благодаря Штейну, очень скоро попал в американский банк на очень скромное, но все-таки избавляющее от голодной смерти его и семью его содержание.

Курбатов перебивался то там, то здесь чернорабочим. Хуже обстояло дело с Оранжереевыми. На заводе Форда они, конечно, не могли состязаться с профессиональными рабочими, тяготились этим, не выдержали характера, и их потянуло обратно в Германию. Сказалась тут отчасти общая всей нашей молодежи отвычка от регулярной работы за время Гражданской войны и жизни в концентрационных лагерях в Германии и Франции. На то, что у них осталось еще от выданного в Японии пособия и что они успели прикопить еще за два месяца работы у Форда, они решили ехать обратно в Германию. Однако дело было не так просто: нужно было получить разрешение на въезд. Штейн взялся хлопотать об этом.

Но тут совершенно неожиданно получает он телеграмму от нашего военного агента в Вашингтоне, что правительство генерала Врангеля, осведомившись, что в Буэнос-Айресе находится генерал Минут с группой офицеров, поручило ему перевести тысячу долларов на переезд означенных лиц в Марсель, откуда они будут доставлены в Крым. Таким образом, для Оранжереевых вопрос упростился, я отнесся к этой телеграмме как к приказанию, не подлежащему обсуждению. Нечаев, скрепя сердце, покорился, Курбатов тоже; Гильбиха это не касалось, так как он был в Чили. Оставалось только выбрать ближайший пароход, отходящий в Марсель, но тут как раз появились в газетах сведения о яростных атаках большевиков на Перекопском перешейке, а вслед за тем, через несколько дней, роковое известие о крушении последнего оплота Белого движения, об утрате последнего клочка родной земли[191]. Обстановка изменилась коренным образом, и поэтому я счел необходимым запросить генерала Миллера, который в это время заменил генерала Щербачева на посту военного представителя в Париже, как отнестись к полученному приказанию: остается ли оно в силе или отменяется; в последнем случае что делать с полученными деньгами: воз вратить ли их обратно или они получат другое назначение. Через день получил ответ, что приказание отменяется, деньги же предназначаются для выдачи мною по соглашению с посланником пособий членам моей группы, причем мне из этой суммы предназначалось 125 долларов. Я от своей доли отказался, почитая себя более обеспеченным полученной работой, чем другие. При распределении пособия не был забыт и Гильбих, оставшийся в Чили и очень нуждавшийся, судя по его письмам. Мою долю я предоставил капитану первого ранга Шуберту{287}, приехавшему в Буэнос-Айрес из Уругвая, где ему не удалось прилично устроиться, и Бобровскому, который тоже прибыл в Аргентину много позже нас, совершив путь из Японии Индийским и Атлантическим океанами, через Капштадт. Бобровские потеряли в Японии свою дочурку, во время переезда испытали немало лишений, и ему, несмотря на профессорский стаж Инженерной академии, трудно было на первых порах найти какую-нибудь подходящую работу, во-первых, вследствие полного незнания испанского языка; во-вторых, по причине потери в значительной степени зрения после травматического повреждения, полученного при постройке Охтенского полигона, еще за год до войны.

Не буду останавливаться здесь на подробном описании злоключений и отчаянных поисков работы, прибывших и прибывавших то поодиночке, то группами эмигрантов, это заняло бы очень много места и нарисовало бы только общую и всем хорошо знакомую картину, считаю нужным только отметить отношение к этим пришельцам местного населения вообще и русской колонии в частности.

Местное население к русской эмиграции, явившейся последствием нашей революции, относилось довольно безучастно.

Первое время действительно проявлялся некоторый интерес к великим событиям, происходящим у антиподов, но вряд ли кто-либо придавал им мировое значение, вряд ли кто-либо предполагал, что гроза, разразившаяся над нашей родиной, отзвуками своими долетит до далекой заокеанской республики. Между тем Буэнос-Айрес должен был бы быть особенно чувствительным к внезапно возникшей классовой борьбе. Я говорю Буэнос-Айрес, а не Аргентина, потому что вся жизнь республики сосредоточивается, в сущности говоря, лишь в Буэнос-Айресе и Росарио; Ла-Плату считать нельзя, так как это почти пригород столицы. Буэнос-Айрес со своим почти двухмиллионным населением на восемь миллионов всей республики является типичным продуктом капиталистического строя, в нем сосредоточивается вся жизнь страны вне его campo.

Столицы отдельных штатов, кроме Мендосы, – захолустья вроде наших захудалых уездных городов. Вся знать, крупные земельные собственники, банкиры, промышленники – словом, вся голова населения живет в Буэнос-Айресе; это как бы колоссальная торговая контора, всецело зависящая от торговых оборотов и экспорта; малейшее нарушение равновесия в этом отношении грозит неминуемым крахом. Самодовлеющее существование столицы, заключающей четверть населения страны, – невозможно. Средний класс собственников и ремесленников, представляющих главную основу нормально развитых государств, в Аргентине незначителен. Население страны сосредоточивается на двух крайних полюсах, с одной стороны – небольшой по численности, но владеющий всеми богатствами страны класс крупных собственников, с другой стороны – многочисленный класс сельского пролетариата, бездомных батраков – пеонов, городского пролетариата портовых городов, целой армии чиновников, тысячами увольняемых при каждой смене президента, и, наконец, такой же армии служащих торговых предприятий, всецело зависящей от колебаний в промышленности и торговле. Поэтому рядом с колоссальным богатством сожительствует крайняя нужда, буквально не знающая, будет ли на завтра хлеб насущный.

Помню такой случай. Однажды я, расплачиваясь за обед в харчевне для рабочих, вынул из кошелька пачку билетов по пять песо. Стоявший рядом со мной рабочий канадец укоризненно покачал головой и спросил меня, к чему я ношу при себе такие деньги? Чтобы успокоить его, я показал ему, что там было всего лишь 25 песо, но это его не удовлетворило: «Tanta miseria aqui que para cinco pesos matan» («Здесь такая нищета, что и за пять песо убивают»).

Если зажиточные классы населения, как я говорю, относились довольно безразлично к новым политическим эмигрантам, то низшие классы явно сочувствовали большевикам. Лишь из вежливости к собеседнику в разговорах со мной рабочие воздерживались от открытого одобрения варварских действий большевиков, но и то иногда прорывалась классовая ненависть. Помню, однажды группа рабочих расспрашивала меня о подробностях зверского истребления царской семьи. Когда я с возмущением говорил о бессмысленной жестокости убийства женщин, которые по нашим законам о престолонаследии все равно не имели прав на престол, один рабочий, датчанин, заметил: «Sin embargo muy bien hecho» («А все-таки хорошо сделали»).

Враждебное отношение к русским эмигрантам усиливалось иногда, когда при частичных забастовках в порту прибегали к их работе, от которой они, естественно, не отказывались, не имея ничего другого. Но вообще резких выступлений против белых эмигрантов ни на деле, ни на словах в местной красной печати, в мою бытность в Буэнос-Айресе, не наблюдалось.

В виде курьеза нужно отметить, что один пункт моего рассказа, когда я объяснял причину моего бегства из России, неизменно встречал сочувствие моих собеседников. Дело в том, что громадное большинство рабочих испанцев и значительная часть итальянцев эмигрировали в Аргентину, уклоняясь от воинской повинности, поэтому, когда я в моем рассказе доходил до того места, как я бежал с призывного пункта, чтобы не вступать в Красную армию и сражаться против своих же, эти дезертиры одобрительно кивали и здесь же добавляли: «И прекрасно сделали, я так же поступил, чтобы не быть отправленным на несправедливую войну в Марокко или в Триполи». Таким образом, как дезертир я искупал в их глазах отчасти свою вину монархиста.

Настоящих русских эмигрантов, выброшенных на чужбину большевистской революцией, как я уже упомянул выше, в бытность мою в Аргентине, накопилась только небольшая горсть; к ним, конечно, нельзя отнести несколько тысяч (от 6000 до 8000) сельскохозяйственных рабочих, застрявших в Аргентине вследствие Мировой войны и ожидавших лишь возможности вернуться на родину. Но, кроме этих двух групп, в Аргентине существует многочисленная так называемая русская колония, насчитывающая несколько сот тысяч. В одном Буэнос-Айресе проживает около 250 тысяч членов ее. Состоит она из русских евреев, частью политических эмигрантов, частью дезертиров, уклонившихся от воинской повинности, частью жертв погромов, убоявшихся повторения пережитых страхов и прельщенных проспектами земледельческих колоний, устроенных известным еврейским благотворителем, бароном Гиршом{288}. Последний, как я слышал, пожертвовал на это дело свыше 80 миллионов рублей на наши деньги, приобрел громадные земельные участки в плодородной местности штата Энтре-Риос, которыми ведает особая организация, но колонии эти не процветают, колонисты тяготеют к городам и при первой возможности покидают свои фермы.

Русско-еврейская колония Буэнос-Айреса живет очень сплоченной семьей, туго ассимилируется с местным населением и, видимо, старается сохранить духовную связь с Россией.

Одна из крупных улиц Буэнос-Айреса Корриентес, своего рода гетто аргентинской столицы, пестрит русскими вывесками. В Буэнос-Айресе при мне выходило две газеты на русском языке и одна на жаргоне[192], из русских газет одна кадетского толка, другая склонялась к коммунизму и, как полагается, полемизировали между собой. Существовало два театра: в одном представления шли на русском языке, в другом на жаргоне.

Большинство членов этой колонии занимается мелкой торговлей, часть служит в торговых конторах, остальные – ремесленники: портные, сапожники, столяры и прочие.

Все они называют себя русскими и почитаются таковыми местными жителями. Трогательна привязанность их к России, но не всегда лестна для русского имени: отрицательные черты еврейского характера переносятся на весь русский народ.

Помню такой случай.

Вошел я однажды в маленький часовой магазин. Хозяин с сокрушенным видом осматривал разбитую витрину, под которой хранились часы и разные безделушки. Я осведомился, в чем дело? Он объяснил мне, что только что была одна клиентка, облокотилась на витрину, подрамник не выдержал, и стекло вывалилось (надо полагать, что дама была дородная, как полагается всякой порядочной аргентинке, перевалившей за сорок лет), и в заключение добавил презрительно: «obra rusa» («русская работа»), с такой же интонацией, как мы сказали бы «жидовская работа». Я спросил его, где же нашел он здесь русскую работу, на что он ответил мне с оттенком того же презрения: «Здесь, на улице Корриентес». Большого труда стоило мне объяснить ему, что это вовсе не русский народ живет на Корриентес, что на 150 миллионов русских их не более 5–6 миллионов, что русские столяры прекрасно работают, а наши краснодеревщики славятся по всему миру, но не уверен, убедил ли его.

Аналогичный случай припоминается мне из рассказа участника Англо-бурской войны. До этой войны жители южноафриканских республик знали русских лишь в виде русских евреев и по этим образчикам составили себе представление о русском народе. Когда прибыл туда отряд наших добровольцев, буры долго недоумевали, что это за народ, который называет себя русским, а между тем вовсе не похож на него ни по внешности, ни по боевым качествам.

Верхи еврейской колонии отнеслись участливо к русским беженцам. Я уже упомянул о том, как некто Познанский широко финансировал неудавшееся предприятие Филиппова в Мисьонесе. По почину Штейна, среди этих лиц была устроена подписка с целью образования фонда для оказания помощи наиболее нуждающимся и быстро было собрано 5 тысяч песо, по израсходовании каковой суммы фонд был возобновлен. Считаю нужным отметить при этом, что такого участия русские беженцы не видели со стороны других лиц, на помощь которых, казалось бы, могли более рассчитывать. Так, например, от аргентинского Креза, некоего Михановича{289}, серба или хорвата, владельца всего пароходства по Ла-Плате, начавшего свою карьеру лет пятьдесят назад с того, что переносил на своих плечах пассажиров и багаж в то время, когда даже мелко сидящие суда не могли подходить к набережной, русские беженцы не видели иной помощи, кроме теплых слов.

Лично я ни с кем из лиц этой русской колонии никакого дела не имел: круг моего знакомства ограничивался посланником Штейном, вдовой его предшественника, госпожой Максимовой, кстати сказать оказавшей немало содействия женам беженцев по приискании работы; священником и диаконом. Жалованье, которое я получал в консульстве соответствовало моим скромным нуждам. Работа была нетрудная, досуга много, и я, кроме чтения испанской литературы, имел достаточно времени ознакомиться с городом.

Город обширный опрятный, благоустроенный, но необычайно монотонный. Расположен он на гладкой, как скатерть, равнине. Только к Ла-Плате заметен некоторый спуск, да во время сильных ливней скопление воды обнаруживает некоторые неровности, незаметные для глаз. Жилая часть города сосредоточивается на небольшой сравнительно площади, прилегающей к реке. Здесь дворец президента республики, так называемая Casa Rosada («Розовый дом», в подражание Белому дому Соединенных Штатов), здесь же здание Конгресса и прочие правительственные и общественные учреждения, тут же, тесно прижавшись один к другому, высятся четырех– и пятиэтажные каменные дома с магазинами внизу, разделенные на правильные кварталы по 100 метров в стороне. Почти по всем без исключения улицам бегут электрические трамваи, которые из этой части города развозят пассажиров к окраинам его, а до этих окраин очень далеко. План города задуман очень широко. Много времени потребуется для того, чтобы заполнить всю намеченную площадь. Достаточно сказать, что главная артерия Буэнос-Айреса Rivadavia (по имени первого президента Республики[193]) имеет протяжение в 18 километров, и так во все стороны. Дома вытянулись ниточками вдоль трамвайных путей, да и то с большими перерывами, а между ними пустыри. Иной раз думаешь, что выехал уже из пределов города, как вдруг опять оазис жилых домов. Пустыри унылы. Естественной древесной растительности мало, та же степь, что и окрестные пампасы. Существующие немногочисленные парки искусственного происхождения: Палермо – подражание Булонскому лесу, но с холодными декоративными пальмами, и обширный зоологический сад, богатый представителями животного мира.

Исторических зданий немного: город сравнительно недавнего происхождения, весь кирпичный, так как местного камня нет.

Из своей прошлой исторической жизни Буэнос-Айрес особенно чтит память Сан-Мартина{290}, борца за освобождение Аргентины и Чили от испанского владычества более ста лет назад. Как полагается, этот герой освободительной войны, бескорыстный и скромный, не был оценен своими современниками и окончил свои дни в изгнании, уступив место честолюбивому Боливару, освободившему Перу и Боливию.

Культ Сан-Мартина возник много лет спустя после его безвестной смерти в Булони, во Франции. Повсюду были воздвигнуты ему памятники, восстановлен эскадрон «granaderos de San-Martin»[194], набираемый из рослых красавцев, наряженных в живописную военную форму той далекой эпохи и составляющих ныне почетную стражу президента Республики.

Если аргентинцы, хотя и поздно, но отдали должное этой светлой личности, сыгравшей громадную роль в истории страны, то, по моему мнению, они не вполне справедливо относятся к памяти другого лица, правда, типа отрицательного, противоположного Сан-Мартину, но выведшего страну на путь самостоятельного существования в то время, когда ей грозила гибель. Я говорю о генерале Росасе, беспринципном, жестоком диктаторе, державшем в своих железных руках власть в течение более двадцати лет, между 30 и 50 годами прошлого столетия{291}.

Дело в том, что после отделения от метрополии Аргентина оказалась в состоянии полного хаоса. Испания не давала возможности развиться местной общественности, страна управлялась исключительно лицами, командируемыми из метрополии; уроженцы колонии, даже чистого белого происхождения, без малейшей примеси цветной крови, но имевшие несчастье родиться в колонии, так называемые креолы, не пользовались никакими правами и не допускались ни на какие административные должности. Доходило до таких абсурдов, что жены испанских администраторов, ожидая приближения родов, спешили вернуться в метрополию, дабы их дети не стали креолами, и возвращались к своим мужьям лишь с полноправным потомством. Поэтому понятно, почему на первых порах в новоиспеченной республике не оказалось лиц, более или менее подготовленных для управления страной. Власть, естественно, перешла в руки революционных генералов и атаманов партизанских отрядов. Если эти лица были хороши для военных действий, то они вовсе не годились для организации мирной жизни страны. Главными стимулами их деятельности были честолюбие и личные интересы их и их ратников. При столкновении этих интересов дело решалось оружием. Нередко губернаторы соседних провинций объявляли войну один другому, вступая в союз с индейскими кациками, которые, конечно, только и ждали случая пограбить бледнолицых.

Мне привелось прочесть в Буэнос-Айресе интересную книгу – отчет одного англичанина, капитана Хэда, командированного в 1825 году английской компанией Аргентинских серебряных приисков для обследования доходности этого предприятия. Капитан Хэд дважды пересек всю страну от Буэнос-Айреса до Мендосы и рисует мрачную картину внутреннего хаоса ее. Население группируется лишь у более крупных пунктов, где находит сравнительную безопасность. Вне их повсюду следы хозяйничанья индейцев. Одиноко стоящие трубы, полуразвалившиеся стены на местах некогда процветавших ранчо, неубранные трупы людей и животных обозначают пути следования диких орд. Наглость индейцев с исчезновением регулярных испанских войск, поддерживавших порядок в стране, доходила до того, что не один раз они были даже в расстоянии не более пяти километров от Буэнос-Айреса, и жители столицы дрожали за свою жизнь.

Отчет свой капитан Хэд заканчивает пророчеством, что недалеко то время, когда аборигены страны выбросят незваных пришельцев в тот океан, из-за которого они пришли. Весьма возможно, что предсказание это исполнилось бы, если бы среди атаманов вооруженных шаек caudillos не появился властолюбивый, энергичный человек, который сумел расправиться со своими соперниками и захватить в свои руки всю власть в стране. Приемы его были быстры и просты. Всех противящихся его воле, без различия ранга и общественного положения, будь то губернатор провинции, алькадо[195], епископ, простой скромный ранчеро, почтенный патер, богатый или бедняк, он расстреливал, не стесняя себя никакими формальностями суда. Благодаря этим мерам ему уда лось подавить междоусобицу и спасти страну от разгрома. В течение своей диктатуры он произвел около сорока экспедиций против непокорных индейцев, бóльшую часть их уничтожил, а остатки отбросил к северу в Чако и к югу в Патагонию. Дело было произведено настолько чисто, что в настоящее время в центральных штатах Аргентины не встретите ни одного чистокровного индейца, разве только в эскадроне Секуридад (вроде нашей конной полиции). Удалось ему отстоять Аргентину и от поползновений англичан, которые далеко были не прочь завладеть таким лакомым кусочком, каким был Буэнос-Айрес. До сих пор некоторые прибрежные здания города хранят следы ядер английского флота.

Но жестокий режим Росаса, полный произвол власти, бесправие и беззаконие, естественно, создали массу недовольных. Современники, стонущие под его железной десницей, конечно, не могли сознавать той косвенной пользы, которую он, бессознательно, по всей вероятности, судя по его характеру, принес стране, и ждали только благоприятного момента, чтобы сбросить его иго. Тем, которым удалось счастливо избежать смерти, спасались в соседний Уругвай. Там формировались партизанские отряды, вторгались на территорию Аргентины и поднимали бунт. Долгое время Росас с успехом боролся со своими врагами, наконец они осилили его, но судьба избавила его от той участи, которая неминуемо ожидала бы его противников в случае его победы: после поражения в решительном сражении он бежал на английский корабль, стоявший в гавани Буэнос-Айреса, и окончил свои дни в глубокой старости в Англии, в конце 70-х годов.

После падения Росаса в Аргентине началась более или менее правильная политическая жизнь, прерываемая кое-когда пронунциаменто, без которых, по-видимому, не могут обойтись романские республики Америки, но приемы Росаса, несмотря на их первобытную простоту, находили себе подражание даже в сравнительно недавнее время.

Известный скульптор, некто Бродский, показывал мне вылепленный им бюст одного аргентинского генерала, умершего в 1918 году, обессмертившего себя лаконической телеграммой. Подвиг его заключался в следующем. Губернатор одного штата не подчинился какому-то распоряжению конгресса; потребовалась интервенция центральной власти. В штат был послан упомянутый генерал с поручением урезонить строптивого сатрапа. Приехав в столицу штата, этот генерал отправился прямиком к губернатору и, войдя в его кабинет, не говоря дурного слова, застрелил его, после чего послал конгрессу телеграмму: «intervine» (прошедшее время от глагола interviner – произвести интервенцию).

Верхние слои общества, интеллигенция страны, внешним лоском своим старается походить на таковую Старого Света, но у нее недостает самого главного – традиций. Даже самые верхи – магнаты, владельцы необозримых земельных угодий и бесчисленных стад, в третьем, а то и во втором поколении происходят от простых гаучо (южноамериканский ковбой) или бывших соратников Росаса и его противников, и немалый процент индейской крови течет в их жилах. Несмотря на наличие университетов и высших технических заведений, невежество удивительное.

Вот пример.

В бытность мою в Буэнос-Айресе возник очередной слух, что в безлюдных болотах Патагонии местные охотники обнаружили какое-то животное неведомой породы. Кстати сказать, Аргентина богата ископаемыми останками допотопных чудовищ. Музей в Ла-Плате – богатая коллекция весьма сохранившихся костяков вымерших видов. Это, может быть, и создает почву для сенсационных слухов. Но дело в том, что само правительство заинтересовалось этим, и, невзирая на всю невероятность полученных сведений, командировало экспедицию для проверки их, которая, конечно, выяснила всю вздорность слухов. Но в то же время аргентинцы серьезно почитают себя передовым народом и культуртрегерами Южной Америки. Буэнос-Айрес называют вторым Нью-Йорком. Несмотря на нестерпимую жару в летнее время, никогда не позволяют себе надевать белой одежды, дабы не походить на колонию какой-либо метрополии.

Около года работал я у консула, стараясь приносить ему посильную пользу за ту помощь которую оказал он мне в моем безвыходном положении, но, откровенно говоря, работа эта несколько тяготила меня. Отношение консула ко мне не оставляло желать ничего лучшего, ни одного раза даже малейшим намеком не дал он мне понять мое подчиненное положение, напротив, даже стеснял меня своей предупредительностью и деликатностью; но самое функционирование консульства без законного правительства представлялось мне сомнительным. Консульские сборы шли на содержание консульства и, в частности, на мое собственное. Документы, выдаваемые консульством по произвольной таксе и иногда без твердых оснований, по словесному опросу просителей, представлялись мне не вполне законными. Правда, что другого выхода не было, и нельзя было отказывать русским эмигрантам в снабжении их личными документами, которые у них требовали местные власти, но я, выросший в рутине законности, трудно мирился с этим и все время присматривал себе какую-либо личную работу.

Долгое время поиски эти, при содействии Штейна, были безуспешны, пока наконец к осени 1921 года хлопоты его не увенчались успехом. Как часто бывает в таких случаях, не было ни гроша, и вдруг алтын. Почти одновременно было мне предложено два места: первое – на металлическом заводе Торквиста, второе – в местных сборочных мастерских Форда. Я принял второе место и впоследствии не раз сожалел, что на этот раз изменил своему обыкновению брать первое, что предлагают, коль скоро оно вообще приемлемо. Поводом к моему такому решению послужило то, что я не предполагал вить себе прочное гнездо в Аргентине, смотрел на нее как на временный этап моего странствования, вовсе не потому, чтобы я надеялся на скорый конец большевиков, а потому, что меня все время тянуло ближе к родине. Чувствовать между собой и отчизной необозримый океан – тяжело, в особенности в минуты черной тоски. Когда я уходил из Совдепии, ни границы, ни боевые линии противников, ни болота, ни реки не остановили меня, таким же образом мог я надеяться вернуться на родину, чтобы сложить там кости, когда станет невмоготу, а через океан брода нет.

Когда мне предлагали работу у Форда, то предполагалось, что я буду заведовать отпуском запасных частей, но когда я явился туда, отказавшись уже у Тарнквиста, то оказалось, что место это было уже предоставлено одному американцу. Сначала думали было, благодаря моему крупному росту и крепкому сложению, назначить меня в отдел передвиженья грузов, но затем, видно, возраст мой (53 года) заставил изменить это предположение, и меня определили сторожем-контролером у ворот.

Обязанность моя заключалась в том, что я никого, кроме персонала мастерских, не впускал и не выпускал без особых пропусков. Служба моя начиналась в восемь с половиной часа утра, кончалась в пять с половиной с перерывом в один час, от двенадцати до часу для обеда. Все время на ногах, так как садиться не разрешалось, да и не было на что. В субботу работали тоже восемь часов. В день я получал 7 песо, что при 25 рабочих днях в месяц составляло 175 песо. Платя 50 песо за комнату, тратя около двух песо в день на еду (обедал я в харчевне напротив мастерских, довольствуясь одним мясным блюдом за 40 сентавос и фруктами на 15 сентавос, а затем вечером чай, хлеб, масло и яйца). Таким образом, у меня оставалось еще 66 песо, которые я аккуратно откладывал про запас.

Томительно было стоять иногда часами без всякого дела, не имея права отходить шагов на десять от своего поста. Чтобы убить как-нибудь невыносимый досуг, я брал с собой в карман небольшие книжечки, в которых у меня были выписаны незнакомые слова, встреченные мной при чтении книг. Таким образом я заучил около трех тысяч слов и удивлял всех обширностью своего лексикона. Как я уже упомянул выше, это усовершенствование в испанском языке имело и свою отрицательную сторону, делая меня иногда непонятным для собеседников, не обладающих большим запасом слов.

Кстати скажу здесь о характере работы у Форда. В Европе не имеют понятия о той дисциплине, которая царит на этой работе: никаких разговоров, никакого курения, ни зевания по сторонам. Подвижные рельсы, на которых собираются автомобили, не ждут, пока рабочий, против которого остановился кузов, приладит свою часть. Не успел – его вина. Два-три промаха – и расчет. Контролеры зорко следят за работой. Заметят вялую работу, болтовню, ленивую походку – ни слова не скажут, а в субботу уволен. Платит Форд больше, чем кто-либо другой, но требует работы и деньги свои возвращает с лихвой.

Контингент рабочих, которых было около 450 человек (мой номер был 423), был очень разношерстен. Местных уроженцев было сравнительно немного. Главную массу составляли испанцы, как я упомянул выше, уклонявшиеся от воинской повинности; немало было итальянцев; затем шли американцы, немцы, англичане и всякие другие народности. Русских при мне был только один – могилевский крестьянин Еврасов, работавший раньше в Детройте и успевший после революции побывать в Советской России и вкусить прелестей большевистского рая.

Рабочие относились ко мне в общем дружелюбно. Большинство из них, конечно, знало, кто я такой, но никогда ничего обидного мне не приходилось слышать. Даже отъявленные коммунисты и те в моем присутствии воздерживались от резких выступлений против императорской России. Лишь однажды один датчанин отозвался одобрительно по поводу истребления царской семьи, но тут прочие, не ожидая моего протеста, резко оборвали его.

Один американец, некто Кеннеди, человек уже пожилой, разорившийся биржевик, занимавший такую же должность, как и я, но на другом дворе, при встрече со мной неизменно после приветствия добавлял «Don’t worry» («Не нужно унывать»).

Один испанец, некто Гляса, уже давно обжившийся в Аргентине и обзаведшийся собственным домиком, пригласил меня на Рождество к себе: «Вы здесь одиноки, и вам негде провести праздник, у меня же найдется, чем угостить гостя».

Не так сложились мои отношения с начальством. Вовсе не было того, чтобы оно притесняло меня. Я точно исполнял свои обязанности, не разрешая себе никаких отступлений, дабы избежать замечаний. Нередко, во время бури, под проливным дождем, когда все стремились укрыться куда-нибудь, я не покидал своего поста и висел на дверях ворот, которые бешенный ветер пытался сорвать с петель. Никто ко мне не придирался, но я чувствовал недоброжелательность и затаенное желание, чтобы я скорее избавил бы их от своего присутствия. В этом отчасти я сам был виноват, но не представляю, как я мог бы поступить иначе.

Дело в том, что, когда мне через посредство Штейна была предложена работа у Форда, помощник управляющего мастерскими Мак-Колен сказал мне, что в мастерских происходит кража запасных частей, но что никак не удается обнаружить виновных, поэтому нужно очень зорко следить, и просил меня сообщать ему, если я что-нибудь замечу.

Под моим наблюдением был обширный квадратный двор, около 100 метров в стороне. В каждом из четырех углов этого двора были ворота, из которых только одни были открыты во время работ, прочие закрыты; ключи от них находились у меня, и по окончании работ я передавал их ночному сторожу. Утром, приходя на работу, я принимал ключи от него и обходил все ворота, проверяя затворы.

Обычно в нерабочее время ворота оставались закрытыми до следующего дня, и только в редких случаях приходилось открывать их для какого-либо запоздавшего грузовика. Таким образом, утренняя проверка затворов сводилась, в сущности, к простой формальности. Но вот однажды, придя утром на работу, я заметил в одних воротах, выходивших на глухой переулок, отпечатки автомобильных шин. Я спросил мельком у ночного сторожа, не было ли прибытия вечером. Он ответил, что не было. Тогда я решил, не говоря пока никому ни слова, проследить это явление и, уходя с работы, засунул за поперечный болт ворот несколько гвоздей, которые при открывании ворот должны были незаметно упасть на землю. На следующий день, придя утром на работу, я нашел мои гвозди на земле, а прибытия грузов, по моей справке, не было. Я повторил опыт – опять то же самое. На третий день, при моем утреннем обходе, оказалось, что не только что гвоздей не было на месте, но висячий замок оказался лишь только задвинутым, но не запертым на ключ. Тут я уже решил заявить начальству, но, не желая обходить свое ближайшее, пошел не к Мак-Колену, а к заведующему персоналом.

К сожалению, проверял я ворота уже после того, когда принял ключи у ночного сторожа, поэтому у заведующего персоналом могло явиться предположение, что я, стараясь выслужиться, инсценировал это упущение, отперев замок. Он очень холодно отнесся к моему заявлению, ограничился лишь замечанием ночному сторожу, чеху, так как последний после этого заметно дулся на меня. Об этом случае я рассказал между прочим Штейну, и помню, мне еще говорили, что лучше бросить это дело, так как здесь, в Аргентине, нетрудно получить и нож в бок. После моего заявления таинственное открывание ворот прекратилось. Прошло недели две, и вот однажды заведующий персоналом подзывает меня и высказывает мне неудовольствие, что я распространяюсь в городе о том, что происходит в стенах мастерских. Я ответил ему, что если речь идет о случае незапертого замка, то я прежде всего доложил об этом ему, а после этого рассказал лишь нашему посланнику Штейну, кроме него никому ничего не говорил. Оказывается, что Штейн рассказал об этом Мак-Колену, которому о происшедшем ничего не было доложено, и тот, очевидно, сделал выговор заведующему персоналом. В тот же день меня вызвал Мак-Колен и просил меня подробно изложить ему, как было дело, при этом со своей стороны укорил меня, почему я не доложил непосредственно ему. Я объяснил ему, что не считал себя вправе обходить прямое начальство. В результате я не угодил ни тому, ни другому.

Заявление мое о таинственном открывании ворот в ночное время имело все-таки последствием увольнение ночного сторожа, на дежурстве которого был обнаружен незапертый замок, и явление это прекратилось. Виновных спугнули, и они не были пойманы с поличным, что было вполне возможно, если бы было проявлено более выдержки. Тем дело и кончилось бы, и остался бы я под подозрением, что затеял фальшивую тревогу, если бы не обнаружилось другим путем крупное хищение в отделе запасных частей, производимое не кем иным, как самим начальником этого отдела. По ночам и совершался вывоз похищенного. Это происшествие произвело большой скандал в мастерских, так как дело касалось одного из крупных лиц администрации, американца, получавшего 800 песо (более 5 тысяч франков по современному курсу) в месяц. Должен признать себя очень плохим физиономистом: глядя на длинного, худощавого, с аскетическим лицом методистского пастора, мистера Каннона, я видел в нем воплощенную честность и добросовестность. Недаром, думал я, выбрали надежного человека на такую ответственную должность. И вот в один прекрасный день он оказался за решеткой. Произвели чистку в том дворе, где находился склад. Моего приятеля Кеннеди, который был дружен с Канноном, перевели на мое место, а меня назначили туда. Новые сослуживцы, до которых, очевидно, дошли смутные сведения о моих наблюдениях над воротами, поглядывали на меня косо, но я делал вид, что ничего не замечаю и не обращал внимания на то, что они чересчур тщательно старались показывать мне содержимое вывозимого при проверке мной пропусков.

Происшедший скандал, невольным виновником которого как-никак оказался я, конечно, не мог способствовать улучшению моих отношений с моим непосредственным начальником. А ведь знаете поговорку: «Жалует царь, да не милует псарь», поэтому я чувствовал, что у Форда мне не выйти из почетного звания сторожа и нужно примириться с этим.

Быть может, я и примирился бы, так как ничего иного в виду не было и не предвиделось, если бы перед этим не явилось новое обстоятельство, которое ускорило мой отъезд из Аргентины.

Как я уже упоминал выше, со времени оставления мною России в марте 1919 года я не имел никаких сведений о своих близких, которых покинул там. Давать весть прямо от себя я опасался, и вполне основательно, а надежной же оказии долго не представлялось. Но вот однажды супруга Бобровского, переписывающаяся с неким бароном Тизенгаузеном, жившим в Ревеле и поддерживавшим постоянные сношения, не знаю каким путем, со своими родственниками в Петрограде, предложила мне навести справки о моих. Я горячо ухватился за это предложение, но воздержался от письменного сообщения и просил навести словесную справку. Прошло много времени, и я уже терял надежду получить какую-либо весть, как вдруг, совершенно неожиданно, придя домой после работы, нашел у себя пересланное через посредство мадам Бобровской письмо от моей жены, из которого я увидел, что ей, слава Богу, не пришлось пережить тех ужасов, которые в виде репрессий испытали родственники военных, покинувших Советскую Россию. Можете себе представить, каким облегчением было для меня получение этой вести. Кстати, упомяну здесь, что тревога моя за участь моей жены особенно возросла после того, когда я убедился в том, что большевикам доподлинно известна моя одиссея и место моего нахождения.

Дело в том, что примерно месяца за два до этого, в ноябре 1921 года, получаю я однажды объемистый пакет с 25 экземплярами еженедельного журнала «Смена вех», предназначенная специально для эмигрантов и склоняющего их к примирению с советской властью и к возвращению в Россию{292}. Посылка сопровождалась любезным письмом от редакции (в Париже) с просьбой распространять этот журнал, причем в мою пользу отчислялись 40 % продажной цены. Я, конечно, не преминул отклонить от себя это предложение и спросил, что мне делать с присланными брошюрами: вернуть ли обратно или передать кому-либо здесь, и кому именно. Пока мое письмо дошло до Парижа, я успел получить еще посылок пять. Лично ответа я так и не получил, но некто Павловский, еврейский эмигрант и, по всей вероятности, большевистский агент, получил указание от редакции принять от меня присланный материал.

Почти одновременно с известием от жены, получил я сведение от генерала Монкевица, находящегося в Париже, что в Германии находится мой старший сын, штабс-ротмистр 3-го Елизаветградского полка[196], бежавший из Петрограда к Юденичу еще в сентябре 1918 года и пробывший на Северо-Западном фронте до окончательной ликвидации его. Надежда соединиться со своими близкими усиливала мое желание возможно скорее перебраться через океан – эту неодолимую преграду для пешего беженца. Но для этого нужно было накопить еще необходимую сумму дли оплаты переезда, конечно, опять трюмным пассажиром. Хотя генерал Миллер, узнав о не особенно блестящем положении, в котором я оказался в заатлантической республике, предлагал мне перевести необходимую сумму для возвращения в Европу, но я принципиально хотел обойтись собственными силами – взялся за гуж, не говори, что не дюж, – и сердечно поблагодарив его за дружеское предложение, предпочел выждать еще два-три месяца, пока не накоплю на билет и на жизнь первое время в Европе, пока не найду подходящей работы.

После принятия этого решения работа у Форда показалась мне гораздо легче: впереди у меня была определенная цель, и каждый день приближал меня к ней. Благодаря содействию генерала Миллера я сравнительно быстро получил разрешение французского правительства на въезд во Францию, оставалось только наметить время отъезда и выбрать пароход. Выбор мой остановился на немецком пароходе «Cap Polonio», отходившем из Буэнос-Айреса 15 мая, так как на всех ближайших пароходах трюмные места уже разобраны. Кроме того, пароход этот широкой рекламой сулил отдельные двух– и четырехместные каюты и прочие блага за скромную цену в 250 песо.

Недели за три до отъезда я оставил работу у Форда, получив от администрации надлежащее удостоверение, причем мне было выражено удовлетворение моей работой, но в то же время я чувствовал, что отпускали меня без всякого сожаления; не знаю, как в Соединенных Штатах, но в Южной Америке отношение служащих к порученному им имуществу довольно своеобразное. Капитан Руденский, о котором я упоминал выше, во время своей кратковременной работы на чилийских пароходах пришел в ужас от расхищения перевозимых товаров, производимого всем персоналом от мала до велика, и когда он выражал по этому поводу свое возмущение, то собеседники его искренно удивлялись его негодованию, находя это вполне естественным: «Esto es costumbre del pays» («Это обычай страны»).

Три недели промелькнули быстро, но за это время я успел сделать прощальные визиты всем старым и вновь приобретенным в Аргентине знакомым. Из прибывших со мной остались в Аргентине только Нечаевы и Курбатов, так как Оранжереевы уехали в Германию еще на полгода раньше меня.

Провожаемый большой толпой, ровно в полдень (с немецкой точностью) 15 мая 1922 года громадный «Cap Polonio» отчалил от северной гавани Буэнос-Айреса и стал величественно рассекать мутно-желтые воды безбрежной Ла-Платы.

«Cap Polonio», громадный пароход Гамбургской линии{293}, 30 тысяч тонн водоизмещения, до войны носил какое-то немецкое имя, был мобилизован в качестве вспомогательного крейсера, но в военных действиях не участвовал. Избежал участи быть переданным союзникам, был переименован, по всей вероятности для того, чтобы не тревожить слух немецким именем, и отделан заново с полным комфортом{294}. Комфорт этот, конечно, не выходил из пределов первого класса, там он действительно был доведен до последнего слова. Во время остановки в Рио-де-Жанейро, когда почти все пассажиры сошли на берег, мне удалось бросить взгляд на помещения привилегированной публики. В обычное время, хотя официального запрета бродить по всему пароходу и не было, но я избегал выходить из пределов моего третьего класса, дабы не встретить недоуменных взоров и не получить замечания от кого-либо из лиц персонала. Хотя за время изгнания я успел уже освоиться с переменой моего материального и общественного положения и относился вполне философски к своему состоянию, но тем не менее старался избегать, чтобы другие мне об этом напоминали.

Наше помещение, хотя и не отличалось комфортом, но, надо признать, было вполне сносным, и в этом отношении много превосходило тот трюм, в котором я совершил переезд через Тихий океан; положим, и цена была другая: там я за 250 йен жил на пароходе два месяца, здесь же за 250 песо, что соответствовало по курсу 180 йенам, всего 18 дней. Но нельзя сказать того же относительно питания: на японском пароходе еда была несравненно лучше. Здесь было три различных меню: для южноамериканцев, для славян и для западноевропейцев, но все были одинаково плохи. Продукты, быть может, были и свежи, но отравлял все ужаснейший жир или маргарин, на котором все приготовлялось. Меня, как маракующего по-немецки, отнесли к европейскому столу. Почти ежедневный мик-маш – месиво из картофеля, кусочков вареного мяса с луком, обильно заправленное жиром, было способно в короткое время вывести из равновесия самый устойчивый желудок. Большинство пассажиров избегали стола, предпочитая покупать яйца или консервы, что приносило двойной доход кораблю. Несмотря на свой луженый желудок, я мог выдержать режим только одну неделю, а потом сдал и тоже перешел на яичную диету.

Наши третьеклассные пассажиры разбивались на три группы. Наиболее многочисленную составляли испанцы и итальянцы, возвращавшиеся к себе на родину, или накопив сумму, достаточную для скромного существования у себя дома, или же наоборот – испытав неудачу и не найдя ожидаемого в Новом Свете. Затем шли русские сельскохозяйственные рабочие Подольской, Волынской и Гродненской губерний, о которых я уже упоминал выше. Большинство из них были с деньгой и строили самые радужные планы жизни в советском раю. Наконец, третью по численности группу составляли немцы, бельгийцы и евреи, из чисто русских в этой группе был только я, так как другой, мой сосед по каюте и постоянный собеседник, был еврей, аптекарь из Буэнос-Айреса, некто Гуревич, с которым мне однажды пришлось встретиться еще перед отъездом.

Отношения к землякам, симпатии которых были всецело на стороне большевиков, после первых дней некоторой натянутости, так как они прекрасно знали, кто я такой, ибо некоторые из них видели меня ранее за работой у консула, а я к тому же и не скрывал своего бывшего звания, сложились вполне дружелюбные. Они тесной толпой окружали меня, когда по вечерам на палубе, сидя на канатной бухте, я открывал им чудеса мироздания, и те вопросы, которые сыпались на меня со всех сторон, свидетельствовали о том, с каким живым интересом они слушали мои лекции. Социальных и политических вопросов мы не касались, так как я знал, насколько бесполезны споры о них на теоретической почве, и когда кто-либо из собеседников начинал восхвалять при мне большевизм, как бы вызывая меня на возражения, я ограничивался замечанием: «Подождите хвалить: придете – сами увидите». По всей вероятности, не один раз вспоминали они мои слова впоследствии.

Не менее мирный характер носили мои беседы с Гуревичем. Это был интеллигентный коммунист, политический эмигрант 1905 года, сотрудник Троцкого, ехал он, как говорил, в Германию, но конечной целью его пути была, несомненно, Совдепия. Несмотря на диаметрально противоположные взгляды, споры наши никогда не сопровождались резкостями. Помню, однажды он сказал мне:

– Неужто после всего того, что произошло, вы остались монархистом?

На это я ему ответил:

– Если бы я раньше не был монархистом, то после того, что произошло, я стал бы таковым.

Он призадумался и сказал:

– Да, быть может, со своей точки зрения вы ДОБРОСОВЕСТНО правы, но мы смотрим разными глазами, и нам никогда не понять друг друга.

Интересно было бы знать, остался ли убежденным коммунистом этот, в сущности, порядочный и мягкий человек после всех ужасов, которые он должен был увидеть в Советской России?

Наше плавание совершалось при очень хорошей погоде; если и встречали небольшую волну, то она была очень мало заметна для такого гиганта, как «Cap Polonio».

Первая остановка наша была в Сан-Пауло, главном пункте торговли бразильским кофе. Стояли несколько часов. Город не представляет ничего особенного. Здесь, между прочим, я был свидетелем сцены, которую, наверное, не увидишь в Соединенных Штатах: на громадном пустыре, отделяющем пристань от города, молодые люди, несмотря на палящую жару, играли в футбол, причем в обеих партиях среди чистокровных белых было немалое число таких же чистокровных негров, прямых потомков тех рабов, которые некогда были вывезены португальцами из Африки для своих колоний, когда они убедились, что местные индейцы вовсе не пригодны для сельских работ. Говорят, что в глухих дебрях необъятной Бразилии до сих пор процветает рабство. Быть может, это и так, но в городах негры пользуется всеми правами наравне с белыми.

Следующая остановка была в Рио-де-Жанейро. Трудно себе представить что-либо живописнее этого порта, усеянного скалистыми островками, одетыми роскошной тропической растительностью, извилистые фиорды глубоко в резаются в берег, и между ними раскинут нарядный, утопающий в зелени город. Прибавьте сюда голубое безоблачное небо, сапфировую синеву моря и яркий солнечный свет, и вы получите феерическую картину, которой не могла бы создать самая богатая фантазия художника. Красива наша Ялта, красиво Нагасаки, великолепна панорама Босфора, но ни одно из этих мест не может выдержать сравнения с Рио-де-Жанейро. К особенности этого города нужно еще отнести то, что он нисколько не проигрывает при близком знакомстве, чего нельзя сказать про вышеназванные пункты.

В Рио-де-Жанейро мы простояли сутки, и я успел побродить по городу, дошел до подножия известной всему миру воздушной дороги, переброшенной на высоте нескольких сот метров через широкую долину к вершине отдельно стоящей громадной скалы с почти отвесными скатами и действительно очень похожей на сахарную голову Panda Azucar, но по экономическим соображениям отказал себе в удовольствии посетить ресторан, устроенный на ее вершине.

После Рио-де-Жанейро шли без остановок до Канарских островов. В Лас-Пальмас на берег не сходил, так как останавливались на открытом рейде. Затем останавливались в Лиссабоне, где спустили немало пассажиров. Через день в Виго высадились все испанцы, и вот на двадцатый день нашего отплытия из Буэнос-Айреса, ранним утром 5 июня 1922 года, подошли мы к Булони. «Cap Polonio» остановился на открытом рейде, и к нему подошел небольшой таможенный пароход с портовыми чинами, которые занялись проверкой документов высаживающихся пассажиров. Бóльшая часть принадлежали к первому и второму классу; из третьего класса было всего лишь человек пять: все земляки мои ехали в Гамбург. Когда я сходил на таможенный пароход, они собрались у борта и посылали мне оттуда пожелания счастливого пути и всякого благополучия. Через четверть часа я снова ступил на землю Старого Света, и начался третий этап моей скитальческой жизни в изгнании.

Сноски

1

Старшинство было необходимо прежде всего для исчисления выслуги лет в том или ином чине. Следовательно, установление более раннего старшинства давало определенные преимущества, обычно это относилось к тем, кто производился в чин за особые отличия, чаще всего за боевые. В мирное время старшинство обычно соответствовало дате производства. Случай с Минутом также был довольно распространен: когда производился человек, занимающий более высокую должность, чем его чин, но состоящий не в боевых частях. 6 декабря – традиционная дата производства по выслуге лет и для обычного порядка.

2

Десятина равнялась 2400 квадратным саженям и соответствовала современным 1,0925 гектара или 109,25 соток. (Здесь и далее – примеч. К. А. Залесского).

3

То есть в одном участке, а не, как обычно, по отдельным полосам, отделенным друг от друга (чересполосица).

4

В Таврическом дворце в Санкт-Петербурге с 1906 г. размещалась Государственная дума.

5

В Российской империи не существовало поста премьер-министра (1-го министра), глава правительства именовался председателем Совета министров.

6

Молодечно – местечко, центр волости Вилейского уезда Виленской губернии. Ныне – районный центр Минской области Республики Беларусь.

7

От своего отца генерал-фельдмаршала Иосифа Владимировича Гурко.

8

Доклады, подаваемые на высочайшее имя, то есть непосредственно императору.

9

Имеется в виду главнокомандующий армиями Западного фронта генерал В. И. Гурко.

10

Минут был назначен начальником Главного штаба 11 апреля 1917 г.

11

Начальствующими лицами назвались военные чины, занимавшие руководящие должности не в строевых частях и не имевшие прав командиров.

12

Официальное название – Особая комиссия по реорганизации армии на демократических началах.

13

Имеется в виду Кузьма Минин (около 1570 – 1616) – организатор и один из руководителей Земского ополчения 1611–1612 гг.

14

Ultima ratio (от лат. ultimus – последний и ratio – прием, метод) – латинское высказывание, означающее «последний довод».

15

Мариинский дворец на Исаакиевской площади в Петрограде был построен в 1839–1844 гг. по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера и получил свое название в честь дочери императора Николая I Марии, герцогини Лейхтенбергской. С 1885 г. во дворце размещался Государственный совет Российской империи, после Февральского переворота в него въехало Временное правительство, которое оставалось здесь до июля 1917 г.

16

В губернском городе Могилеве с 8 августа 1915 г. размещалась Ставка Верховного главнокомандующего.

17

Звание зауряд-военного врача присваивалось студентам 4-го и 5-го курсов медицинских институтов, медицинских факультетов университетов и Императорской военно-медицинской академии при назначении в военное время в армию на должности младшего врача.

18

Суммы, предназначенные для удовлетворения всех хозяйственных надобностей роты и обеспечения продовольствия роты, когда отпуск от казны окажется недостаточным.

19

Государственный переворот (фр.).

20

Совет народных комиссаров (Совнарком, СНК) – официальное название большевистского правительства в 1917–1946 гг.

21

В данном случае имеется в виду пролетариат (от лат. proletarius – неимущие) в значении «бездомный или безземельный, бесприютный», то есть люмпены.

22

Минут допускает неточность: в данном случае имеется в виду военная комиссия временного комитета Государственной думы.

23

Скорее всего, автор имеет в виду Высший совет народного хозяйства.

24

Пройдисвет – пройдоха.

25

Главное инженерное управление 20 декабря 1913 г. было переименовано в Главное военно-техническое управление.

26

Верста – 1,0668 км.

27

Ямбург – уездный город Петроградской губернии, расположенный примерно в 130 км от Петрограда. В 1922 г. переименован в Кингисепп и ныне является административным центром Кингисеппского района Ленинградской области.

28

Имеется в виду погост Торошино Торошинской волости Псковского уезда; ныне деревня Торошино – административный центр Торошинской волости Псковского района Псковской области.

29

В русской армии такое звание носили военные чиновники, не имевшие соответствующего чина, но с образованием, занимавшие в военное время классную должность до 8-го класса включительно.

30

Имеется в виду Петроградский военно-революционный комитет.

31

Мешочниками называли людей, занимавшихся мелкой торговлей продовольствием. Они ездили в деревни, где покупали продукты, которые затем в мешках (откуда и название) везли в город на продажу.

32

Фунт – около 453,6 г.

33

Крестьяне, получившие по Столыпинской аграрной реформе отруб – единый участок земли, «отрубленный» от общинной земли.

34

Имеется в виду 1919 г.

35

Около 110 г.

36

В данном случае автор имеет в виду промтовары (товары бытового потребления).

37

Золотник – 4,265 г.

38

Имеется в виду 6-я армия.

39

То есть около 900 г хлеба и 50 г сахара.

40

Осташков – уездный город Тверской губернии; ныне – административный центр Осташковского района Тверской области.

41

На самом деле Лида была уездным городом не Сувалкской, а Виленской губернии. После советско-польской войны в 1920 г. она отошла к Польше, а в 1939 г. была передана в состав Белорусской ССР. Ныне – административный центр Лидского района Гродненской области Белоруссии.

42

Субалтерн-офицер – обер-офицер на строевых должностях в роте, эскадроне или батарее, не являющийся их командиром.

43

Инородцы – особая категория подданных в рамках права Российской империи, в которую включался ряд народов неславянского происхождения, в основном кочевых, проживавших в восточной части империи (в том числе сибирские инородцы, самоеды, киргизы внутренней Орды и другие), горцы Северного Кавказа, а также евреи. Именно последние в обиходе чаще всего подразумевались под словом «инородцы». Формально ни латыши, ни мадьяры (венгры), ни китайцы к инородцам не относились.

44

Эмеритура – капитал, формировавшийся в особых эмеритальных кассах из обязательных отчислений из жалованья государственных служащих, в том числе военных. По истечении определенного срока участники эмеритальной кассы начинали получать из нее дополнительные выплаты.

45

Около 2 га.

46

Это звание в казачьих войсках: старший урядник соответствовал в армии званию старшего унтер-офицера, младший урядник – младшему унтер-офицеру.

47

Николаевские кредитки – государственные кредитные билеты Государственного банка Российской империи; керенки – казначейские знаки образца 1917 г., выпускавшиеся как Временным правительством, так и СНК.

48

Около 4,5 кг.

49

16 кг.

50

Комендант этапа – пунктов для ночлега и дневок войск во время передвижений в тыловых районах.

51

Имеется в виду Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР (ВЧК) и ее местные органы (ЧК).

52

Станция Лихославль Новоторжского уезда Тверской губернии; ныне – город Лихославль, районный центр Тверской области.

53

То есть из бумазеи – плотной хлопчатобумажной ткани с начесом с изнаночной стороны.

54

Торжок – уездный город Тверской губернии; ныне – районный центр Тверской области.

55

Вязьма – уездный город Смоленской губернии, находится в 175 км от Смоленска и в 210 км от Москвы; ныне – районный центр Смоленской области.

56

Барановичи – уездный городом Минской губернии, располагавшийся западнее Минска (139 км) и восточнее Бреста (193 км); ныне – районный центр Брестской области Белоруссии.

57

Заслав – местечко в Минском уезде, находится в 12 км от Минска, на реке Свислочь; ныне – город Заславль в Минском районе Минской области Белоруссии.

58

Имеется в виду станция Спирово вышневолоцкого уезда Тверской губернии; ныне – поселок городского типа, районный центр Тверской области.

59

Полвосьмушки – 1/16 часть фунта, то есть около 30 г.

60

Ивенец – местечко в Минском уезде, в 31 км от Воложина; ныне – городской поселок в Воложинском районе Минской области Белоруссии.

61

Раков – местечко Минского уезда, расположен на берегу реки Ислочь в 40 км от воложина; ныне агрогородок в воложинском районе Минской области Белоруссии.

62

Плебания (польск. plebania) – двор католического священника в Польше и в Белоруссии; обычно состоял из жилого дома и хозяйственной постройки.

63

Камень – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии; ныне – деревня в Воложинском районе Минской области Беларуссии.

64

Налибоки – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии; ныне – деревня в Столбцовском районе Минской области Белоруссии.

65

Ивье – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии, находится в 136 км от Минска и 158 км от Гродно. В 1921–1939 гг. входило в состав Польской республики; ныне – районный центр Гродненской области Белоруссии.

66

Бакшты – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. – в составе Польской республики; ныне – деревня в Ивьев ском районе Гродненской области Белоруссии.

67

Около 1,5 кг.

68

Белый Берег – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. – в составе Польской республики; ныне – деревня в Ивьевском районе Гродненской области Белоруссии.

69

Пацевичи – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. – в составе Польской республики; ныне – деревня в Башкатовском сельсовете Ивьевского района Гродненской области Белоруссии.

70

Около 65 м.

71

Около 18 см.

72

Правильно: Викшняны – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. находилось в составе Польской республики; ныне – деревня в Лаздунском сельсовете Ивьевского района Гродненской области Белоруссии.

73

Лаздуны – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. находилось в составе Польской республики; ныне – деревня в Ивьевском районе Гродненской области Белоруссии.

74

Примерно на 35 см.

75

Треба – богослужебный обряд, совершаемый священником по нужде верующих (крестины, брак, отпевание и др.).

76

Пробощ – католический священник, настоятель соборного капитула, монастыря и др.; викарий – приходской священник, помогающий настоятелю.

77

Ораны – местечко Трокского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. находилось в составе Польской республики; ныне – деревня в Волковысском районе Гродненской области Белоруссии.

78

Вильна – губернский город, центр одноименной губернии. В 1919 г. занят польскими войсками, в 1921–1939 гг. находился в составе Польской республики и именовался Вильно (Wilno). В 1939 г. переименован в Вильнюс (Vilnius) и стал столицей Литовской ССР. С марта 1990 г. – столица Литовской республики.

79

Фольварк – мыза, усадьба, помещичье хозяйство.

80

Около 1,4 л.

81

Липнишки – местечко Ошмянского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. находилось в составе Польской республики; ныне – деревня в Ивьевском районе Гродненской области Белоруссии.

82

Плясевичи – местечко Лидского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. – в составе Польской республики; ныне – деревня в Лидском районе Гродненской области Белоруссии.

83

1–1,5 кг.

84

Радунь – местечко Лидского уезда Виленской губернии. В 1921-1939 гг. находилось в составе Польской республики; ныне – городской поселок в Вороновском районе Гродненской области Белоруссии.

85

Жирмуны – местечко Лидского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. – в составе Польской республики; ныне – деревня в Лидском районе Гродненской области Белоруссии.

86

Кварта – 950 мл.

87

Дубичи – местечко Лидского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. – в составе Польской республики; ныне – деревня в Волковысском районе Гродненской области Белоруссии.

88

Марцинканце – станция в Лидского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. находилась в составе Польской республики, в 1939–1940 гг. – Белорусской ССР, с 1940 г. – Литовской ССР. Ныне – деревня Марцинконис (Marcinkonys) в Варенском районе Алитусского уезда Литовской республики.

89

Чуйка – свободная верхняя мужская одежда, длинный суконный кафтан.

90

Василишки – станция Лидского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. находилась в составе Польской республики; ныне – деревня в Щучинском районе Гродненской области Белоруссии.

91

Новый Двор – местечко Лидского уезда Виленской губернии. В 1921–1939 гг. – в составе Польской республики; ныне – агрогородок в Щучинском районе Гродненской области Белоруссии.

92

Фуршманка – небольшая фура, фургон.

93

То есть выпускник низшего технического училища.

94

Балагула – крытая повозка, управляемая извозчиком-евреем, который и назывался балагулой.

95

Соколка – уездный город Гродненской губернии. В 1919 г. вошел в состав Польши, в 1939 г. – Белорусской ССР. В 1944 г. передан Польше; ныне – Сокулка (Sokółka), центр повята Подляского воеводства Польской республики.

96

Белосток – уездный город Гродненской губернии. В 1920 г. включен в состав Польши, в 1939 г. – Белорусской ССР, а в сентябре 1944 г. вновь передан Польше; ныне – центр Подляского воеводства Польской республики.

97

Soldatenrat (нем.) – солдатский комитет.

98

То есть не связанный с необходимостью присутствовать на службе, не рабочий.

99

Кожаная куртка на бараньем меху, папаха и высокие сапоги. За плечами – мешок, в руках – небольшой чемодан.

100

Отвоцк (Otwock) был известным спа-курортом, там располагались санатории, а также виллы польской элиты; ныне – центр повята Мазовецкого воеводства, относится к Варшавской агломерации.

101

Дортуар – общая спальня в учебных, лечебных и тому подобных заведениях.

102

«Od morza do morza» (польск.) – «от моря до моря».

103

Имеется в виду построенный в Варшаве на левом берегу в 1845 г. Венский вокзал, который был конечной станцией Варшаво-Венской железной дороги. Он находился в том месте, где сейчас вход на станцию метро «Варшава Центральная» – на перекрестке Маршалковской и Иерусалимских аллей.

104

Скальмержице (Skalmierzyce) – до 1919 г. входила в состав округа Адельнау прусской провинции Позен, она являлась пограничной железнодорожной станцией, где в 1919–1924 гг. размещался лагерь для военнопленных и интернированных. Ныне – деревня в Островском повяте великопольского воеводства Польской республики.

105

Смазные сапоги – смазанные ворванью, дегтем.

106

Королевская резиденция (Königliches Residenzschloss) – дворец, выстроенный в 1904–1910 гг. в стиле средневекового замка. Расположен в центре Познани – улица Св. Марцина, 80/82.

107

Лик (Lyck) и Йоханнисбург (Johannisburg) – окружные центры правительственного района Алленштейн провинции Восточной Пруссии; ныне это центры повятов Варминьско-Мазурского воеводства Польской республики Элк (Ełk) и Пиш (Pisz) соответственно.

108

Правильнее: «Czy pan jest katolikiem?» («Господин католик?»).

109

Доброе утро (англ.).

110

Кюстрин (Küstrin) – город в прусской провинции Браденбург. Из окон замка заточенный в нем кронпринц (будущий король Фридрих Великий) наблюдал за казнью своего лучшего друга Ганс Германа фон Катте. Ныне – город Костшин-на-Одре (Kostrzyn nad Odrą) в Гожувском повяте Любушского воеводства Польской республики.

111

Фридрихштрассе (Friedrichstraße) – улица в центре Берлина, названная в честь первого короля Пруссии Фридриха I.

112

Воейков был дворцовым комендантом и по этой должности в военное время исполнял обязанности коменданта Главной квартиры.

113

Генерал-адъютант Прескотт был, кажется, самым высоким офицером русской армии. (Примеч. автора.)

114

Предмет особой ненависти (фр.).

115

На Университетской набережной.

116

Барон А. Г. Икскуль фон Гильденбант вышел в отставку в июле 1908 г. с поста начальника штаба корпуса.

117

Кафе-шантан (café-chantant) или кафе-кабаре (café-cabaret) – кафе (ресторан), где публике предоставляются различного рода публичные увеселения, как минимум, поют шансонье и шансоньетки.

118

Это слух был основан на том, что когда Бермонт в 1901 г. только проходил военную службу, то был зачислен, как человек, имевший музыкальное образование, капельмейстером в 1-й Аргунский полк Забайкальского казачьего войска.

119

Штеттин (Stettin) – столица прусской провинции Померания; ныне – Щецин (Szczecin), столица Западно-Поморского воеводства Польской республики.

120

Автор ошибается: Игуменский уезд входил в состав не Могилевской, а Минской губернии.

121

Имеется в виду первый германский император Вильгельм I.

122

Ревель был губернским городом Эстляндской губернии. После провозглашения независимости Эстонии в 1918 г. Ревель стал ее столицей, а в 1919 г. были официально переименован в Таллин (Tallinn), ныне он остается крупнейшим городом и столицей Эстонии.

123

Все свое ношу с собой (лат.).

124

Репараций (ф р.).

125

Вокзал Монпарнас (фр. Gare Montparnasse) – один из шести основных вокзалов Парижа, находился в одноименном районе, относящемся к 15-му округу.

126

Северный вокзал (фр. Gare du Nord) расположен в 10-м округе. Вокзал обслуживает как пригородные поезда, так и сообщение с северо-востоком Франции, побережьем Ла-Манша, Бельгией, Нидерландами и Германией.

127

Симоносекский пролив проходит между японскими островами Хонсю и Кюсю и соединяет систему Внутреннего Японского моря с Японским морем; длина 28 км.

128

В данном случае – «Все хорошо!» (англ.).

129

Имеются в виду: Религиозные или гугенотские войны – гражданская война между католиками и протестантами (гугенотами) в 1562–1598 гг.; Столетняя война 1337–1453 гг.; Вандейские войны 1793–1795 гг. – гражданские войны во Франции в период Великой французской революции, между войсками республиканского правительства и роялистами в северо-западных провинциях.

130

Модест (лат. modest) – скромный.

131

Валлетта (Valletta) – главный город и столица острова Мальта (на тот момент британское владение), в XIX – начале ХХ в. В русском языке было принято название Ла-Валетта.

132

Фордек – передний навес в коляске.

133

Аршин – русская мера длины, равная 71,12 см.

134

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633–1707) – маршал Франции, выдающийся военный инженер, крепости которого стали эпохой в истории фортификации.

135

Порт-Саид – порт на Средиземном море на северо-востоке Египта, у северного входа в Суэцкий канал.

136

Тралер (англ. trawler) – то же, что и тральщик, судно с тралом.

137

Суэц – город и крупный порт на северо-востоке Египта, на северной оконечности Суэцкого залива Красного моря.

138

То есть 204,5 см. Рост Петра I составлял 203 см.

139

Лейб-гвардии Саперный батальон был развернут в полк 3 февраля 1916 г.

140

Коломбо – крупнейший город и столица британской колонии Цейлон (ныне Шри-Ланки).

141

Аден – город и порт в Йемене на берегу Аденского залива Аравийского моря.

142

Credo (англ., лат.) – убеждения.

143

Карточные игры с достаточно сложными правилами, играются обычно четырьмя людьми командно – двое на двое.

144

Канди – город в центральной части Цейлона; был столицей Кандийского султаната, который в 1815 г. был оккупирован британскими войсками и включен в состав колонии Цейлон. Ныне – столица Центральной провинции Шри-Ланки.

145

Маунт-Ловиния (ныне – Дехивала-Маунт-Лавиния) – пользующееся большой популярностью курортное местечко в пригородах Коломбо.

146

Сингапур – британская колония, город на островах в Юго-Восточной Азии, отделенных от южной оконечности Малаккского полуострова Джохорским проливом. Ныне – город-государство Республика Сингапур.

147

Неразлучные друзья (фр.).

148

Пароме.

149

Имеется в виду Внутреннее Японское море.

150

Современное произношение – Фудзияма.

151

Breakfast (англ.) – завтрак.

152

Имеется в виду цикл очерков И. А. Гончарова, впервые опубликованный в середине 1850-х гг., в основу которого легли впечатления автора от экспедиции на военном фрегате «Паллада» в 1852–1855 гг. к берегам Японии.

153

Маклак – скупщик краденого, спекулянт, торгаш, перекупщик.

154

Эта фраза из произведения А. К. Толстого «История Государства Российского от Гостомысла до Тимашева».

155

Филиппинские острова были зависимой территорией США, а большая часть Зондских контролировалась голландцами.

156

Харбин – город в северо-восточном Китае, был основан русскими в 1898 г. как железнодорожная станция Трансманчжурской магистрали. Здесь располагалось правление КВЖД, и город являлся центром русской эмиграции в Китае. Ныне – административный центр китайской провинции Хэйлунцзян.

157

Шанхай – крупнейший город Китая и финансовый центр Дальнего Востока, расположен в дельте реки Янцзы на востоке Китая. Ныне – один из четырех городов центрального подчинения КНР с населением более 24 млн человек.

158

Иокогама – порт в 30 км к юго-западу от Токио, ныне – административный центр префектуры Канагава.

159

Вальпараисо (Valparaíso) – город и морской порт в Чили.

160

Минут ошибается: Олохов командовал Гвардейским, а затем 2-м гвардейским корпусом, 1-м гвардейским корпусом до 1917 г. командовал великий князь Павел Александрович.

161

Морепродукты (итал.).

162

Современное произношение – Тёфу.

163

Вероятно, Минут ошибается: 8 вершков равны немногим более 35 см, и такого роста «высокий японец» иметь не может.

164

Я из полиции. ‹…› Генерал Минут, пятьдесят два года? (англ.).

165

Полное название полка на тот момент – 145-й пехотный Новочеркасский Его Императорского высочества Великого Князя Александра Александровича полк.

166

Указывая здесь цену, Минут путается: как он писал выше, он снимал номер с пансионом за две йены в день. Скорее всего, здесь речь идет не о иенах, а о более мелкой единице – о сенах (в одной йене – 100 сен).

167

В рукописи воспоминаний Минута в этом месте отсутствует страница – 202 (53), поэтому текст разорван.

168

Микадо (япон. «высокие ворота») – древний титул светского верховного повелителя Японии.

169

Добрый день (япон.).

170

В те годы, когда Минут учился в Николаевском инженерном училище (1886–1889), Краевичу было около 55 лет.

171

Имеется в виду нихонсю – традиционный японский алкогольный напиток на основе риса и пропаренного рисового солода; в русском языке он именуется саке, хотя в Японии это означает вообще любой алкогольный напиток.

172

Пошехонцы – персонажи анекдотов о глупых обывателях. Их появление связано с выходом в 1798 г. книги В. Березайского «Анекдоты, или Веселые похождения старинных пошехонцев».

173

Курма – китайская куртка.

174

Имеется в виду лейб-гвардии Уланский Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк. Минут в очередной раз ошибся: Апрелев был не «перегорфский улан», а «гатчинский кирасир», то есть служил в лейб-гвардии Кирасирском Ее Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны полку.

175

Имеется в виду самый крупный остров Гавайских островов – Гавайи (англ. Island of Hawai’i), который также именуется Большим островом (англ. Big Island). Минут называет его Илу, скорее всего выводя название острова от его столицы – города Хило (англ. Hilo), который при неправильном произношении можно назвать и Илу.

176

В рукописи вместо «сикхи» Минут написал «сики».

177

Верхняя легкая палуба, располагавшаяся выше главной палубы.

178

Вы – джентльмен (англ.).

179

То есть 160–192 кг.

180

Чистого кастильского (исп.).

181

«Мокрые» (фр.) – так в США именовались противники «Сухого закона».

182

Станционер – судно, находящееся постоянно на какой-нибудь станции в заграничном порту.

183

Собор Святого Евангелиста Иоанна. Тот собор, что существует ныне, был освящен в 1625 г., последние улучшения были внесены в 1898 г.

184

Удостоверение личности (исп.).

185

Автор ошибается: инициалы у Штейна не Е. А., а Е. Ф.

186

Поле (исп.).

187

Мисьонес (исп. Misiones) – провинция в северо-восточной части Аргентины, в Аргентинской Месопотамии, на границе с Парагваем и Бразилией.

188

Иезуиты были изгнаны из всех испанских владений в Латинской Америке в 1768 г.

189

По-крупному (фр.).

190

Пеон (исп. peón – пеший, не имеющий лошади) в широком смысле – батрак, в более узком – крестьянин, наследственный должник, находящийся в кабальной зависимости у помещика.

191

Красные войска предприняли неудачный штурм Турецкого вала 8 ноября 1920 г., а на следующий день во время повторной атаки овладели перекопскими позициями.

192

Скорее всего, под жаргоном Минут подразумевает идиш.

193

Имеется в виду Бернардино де ла Тринидад Гонсалес Ривадавия и Ривадавия (20.05.1780–02.09.1845) – первый президент Аргентины с 8 февраля 1826 по 9 августа 1827 г.

194

Гренадеры Сан-Мартина (исп.).

195

В данном случае имеется в виду алькальд (исп. alcalde) – чиновник, выполнявший административные функции в провинциях.

196

3-й гусарский Елисаветградский Ее Императорского Высочества Великой Княжны Ольги Николаевны полк.

Комментарии

1

Автор, как и большинство его коллег, садившихся за написание воспоминаний, прежде всего задавался вопросом о том, что стало причиной краха Российской империи и привело к власти большевиков. Не обладая всей полнотой информации, мемуаристы пытались искать корни большевизма в том числе и в крестьянских войнах прошлого. В данном случае Минут упоминает события, которые вошли в историю как восстание под предводительством Степана Разина (или же Крестьянская война 1670-1671 гг.) и Крестьянская война 1773–1775 гг. под предводительством Емельяна Пугачева и которые, естественно, никак с явлением большевизма не связаны. Попытка поиска истоков событий 1917 г. в истории XVII–XVIII вв. в том числе привела к тому, что причины происходивших событий не были объективно оценены.

2

«Черный передел» («коренной передел») – принцип перераспределения земли в крестьянских общинах в России, когда вся общинная земля делится на примерно одинаковые участки и распределяется с учетом числа мужчин в семье (или членов семьи). Подобные «переделы» должны были проводиться периодически, чтобы учитывать произошедшие в составе общины изменения. Название было использовано народническим крылом распавшейся в 1879 г. «Земли и воли» в качестве своего названия.

3

В данном случае Минут слишком упрощает ситуацию, складывавшуюся на селе в Российской империи. За время, прошедшее с отмены крепостного права, был проведен целый ряд реформ, улучшивший положение крестьянства и приведший к резкому росту крестьянского землевладения. Если в 1861 г. крестьяне на правах личной собственности владели около 2,8 десятинами земли, то в 1915 г. только в Европейской России крестьянское землевладение увеличилось до 33,6 млн десятин земли.

4

Автор, как и многие другие представители «образованного общества», находился в плену многочисленных мифов, созданных в том числе и силами упоминаемой им интеллигенции. К таким относится и миф о «беспробудном пьянстве» русского народа. На самом деле, как говорит статистика (см.: Мендельсон А. Л. Учебник трезвости. СПб., 1913), потребление водки в России на душу населения с 1863 г. к 1910 г. снизилось с 1,23 ведра до 0,51, а если определять потребление в чистом спирте, то с 6,05 л до 2,76 л. С началом Первой мировой войны с 19 июля 1914 г. торговля алкогольными изделиями была вообще прекращена в соответствии с заранее обусловленной нормой. По данным Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), за 2010 г. потребление алкоголя в России составляет 15,1 л этанола на душу населения.

5

Столыпин Петр Аркадьевич (02.04.1862–05.09.1911), с 1906 г. гофмейстер и с 1908 г. статс-секретарь. С 26 апреля 1906 г. министр внутренних дел, одновременно с 8 июля 1906 г. председатель Совета министров и с 1 января 1907 г. член Государственного совета.

6

В данном случае Минут, скорее всего, имеет в виду аграрную реформу Столыпина, хотя реформы включали также и реорганизацию избирательной системы, серьезные изменения во внутреннем управлении империей, развитие переселенческой политики и освоение новых земель и т. д. Долгосрочной целью проводимой Столыпиным аграрной реформы стала ликвидация общины как основного коллективного собственника сельскохозяйственных земель и принятие целого комплекса мер (передача надельных земель в личную собственность крестьянам, кредитование, скупка помещичьих земель и их перепродажа крестьянам на льготных условиях, ликвидация чересполосицы и т. д.) для формирования широкого и массового слоя зажиточных крестьян – собственников земли, которые должны были составить основу для будущего развития страны.

7

П. А. Столыпин был смертельно ранен 1 сентября 1911 г. в Киевском городском театре на спектакле «Сказка о царе Салтане» террористом Д. Г. Богровым. 5 сентября председатель Совета министров умер от полученных ранений.

8

Высочайший Манифест об усовершенствовании государственного порядка, обнародованный 17 октября 1905 г., даровал «населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Распространяемые с думской трибуны заявления о том, что все эти свободы перестали соблюдаться не более чем политическая пропаганда и голословные утверждения. Нарушения и ограничения, естественно, были, тем более в условиях ведения империей внешней войны, когда подобные меры применялись правительствами практически всех стран – участниц мировой войны.

9

В данном случае Минут, вероятно, имеет в виду развернутую уже во время войны «общественными кругами» крайне агрессивную пропагандистскую кампанию против высших сановников империи и лично императора и императрицы. Наиболее широко муссировались не имевшие под собой ни малейших оснований заявления о том, что императрица и ряд сановников являются немецкими шпионами или работают на Германию, а также все, что было связано с Г. Е. Распутиным. Секретарь Распутина А. Симанович в своих воспоминаниях пишет: «В Петербурге усиленно распространялись слухи, что Распутин находится в интимной связи с царицей и ведет себя так же неблагопристойно по отношению к царским дочерям. Эти слухи не имели ни малейшего основания» (Симанович А. С. Распутин и евреи: Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М., 1991).

10

Штюрмер Борис Владимирович (15.06.1848–20.08.1917) 20 января 1916 г. был назначен председателем Совета министров, одновременно с 3 марта по 7 июля 1916 г. также являлся министром внутренних дел, с 28 июня 1916 г. – председателем Особого совещания министров для обеспечения всех мероприятий по снабжению армии и флота и организации тыла, а с 7 июля – министром иностранных дел. 1 ноября 1916 г. на заседании Государственной думы депутаты выступили с резкой критикой правительства и Двора, а уже 10 ноября Штюрмер был снят со всех постов и вернулся в Государственный совет с одновременным пожалованием ему придворного звания обер-камергера.

11

Практически сразу же Штюрмер стал объектом травли со стороны думских «общественных кругов», которые возмутились его попытками в условиях войны начать борьбу против революционного движения, а также думской оппозиции. Его голословно обвиняли (при поддержке послов союзников Д. Бьюкенена и М. Палеолога) в том, что он является сторонником сепаратного мира с Германией. Сам Штюрмер старался установить контакты с думской оппозицией, выражал готовность идти на уступки для предотвращения внутриполитической борьбы, однако Государственная дума на сближение с правительством не пошла.

12

Имеется в виду Конституционно-демократическая партия (в просторечии – кадеты), созданная на учредительном съезде 12–18 октября 1905 г. На II съезде (5–11 января 1906 г.) к названию партии было решено прибавить в виде подзаголовка слова «Партия народной свободы». В 1-й Государственной думе кадеты получили 179 мандатов, во 2-й – 98, в 3-й – 54, в 4-й – 59. 28 ноября (12 декабря) 1917 г. декретом Совета народных комиссаров РСФСР объявлена «партией врагов народа».

13

Имеются в виду Партия социалистов-революционеров и Российская социал-демократическая рабочая партия.

14

Временное правительство было создано 1 марта 1917 г. на совместном заседании временного комитета Государственной думы, Центрального комитета Конституционно-демократической партии, Бюро Прогрессивного блока и представителей Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Работу правительство начало со 2 марта. Правительство приняло название «Временного», поскольку объявило, что действует лишь до созыва Учредительного собрания, которое и определит будущее страны.

15

Использованное Минутом выражение происходит из летописи «Повести временных лет» и относится к легенде о призыве варягов на Русь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет; да и пойдите княжить и володеть нами».

16

Минут был назначен на пост начальника штаба 10-й армии 16 апреля 1916 г. На момент февральских событий армией командовал генерал от инфантерии В. Н. Горбатовский. В состав армии входили 20, 35 и 38-й, 1-й Сибирский, 2-й Кавказский армейские корпуса, а также 81-я пехотная дивизия.

17

Протопопов Александр Дмитриевич (18.12.1866–27.10.1918), с 1909 г. действительный статский советник, крупный землевладелец и промышленник (его состояние оценивалось более чем в 2 млн руб.). 16 сентября 1916 г. назначен управляющим Министерством внутренних дел, а 20 декабря 1916 г. министром внутренних дел.

18

Несмотря на то, что А. Д. Протопопов был одним из руководителей Прогрессивного блока и Государственной думы, его согласие возглавить Министерство внутренних дел вызвало крайне негативную реакцию. Практически сразу же он стал главным объектом травли со стороны «общественных деятелей»; во многом здесь сказалось возмущение депутатов «предательством» Протопопова, так как он согласился занять пост министра в императорском правительстве и не потребовал создания «кабинета доверия». Хотя Протопопов и пытался действовать решительно, оказалось, что он не имеет опыта государственной службы и плохо подходит к должности министра, тем более в условиях обостряющегося кризиса. Либеральная пресса при травле Протопопова не останавливалась ни перед чем, в том числе фактически публично объявила его сумасшедшим (что не имело под собой никакой почвы).

19

Отречение императора Николая II (не будем принимать во внимание споры о самом факте его существования) датируется 15 часами 2 марта 1917 г. В нем, в частности, указывалось: «В эти решительные дни в жизни России сочли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и, в согласии с Государственной думой, признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть». Воинская же присяга начиналась следующими словами: «Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь всемогущим Богом пред святым его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному всемилостивейшему великому Государю Императору Николаю Александровичу Самодержцу Всероссийского Престола наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и вперед узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять».

20

Николай Николаевич (младший), великий князь (06.11.1856–05.01.1929), с 1900 г. генерал от кавалерии, с 1894 г. генерал-адъютант. До войны занимал высшие посты в русской армии и считался наиболее талантливым и подготовленным в военном отношении членом династии. С началом войны указом 20 июля 1914 г. он был назначен Верховным главнокомандующим. 23 августа 1915 г. император Николай II принял на себя звание Верховного главнокомандующего, а великий князь получил назначение наместником на Кавказе, главнокомандующим Кавказской армией и войсковым наказным атаманом Кавказских казачьих войск. Одновременно с подписанием Акта об отречении император Николай II 2 марта 1917 г. назначил великого князя Верховным главнокомандующим, однако в должность тот так и не вступил и 11 марта был отчислен от должности и уволен от службы.

21

В общей сложности за войну было произведено в офицеры около 220 тыс. человек (в том числе 78 581 человек из военных училищ и 108 970 из школ прапорщиков). Притом, что в июле 1914 г. численность офицерского корпуса была примерно 80 тыс. человек, общее число офицеров составило 300 тыс. Из этого числа следует вычесть потери, понесенные в годы войны. Непосредственные боевые потери (убитыми, умершими от ран на поле боя, ранеными, пленными и пропавшими без вести) составили свыше 70 тыс. человек (71 298, в том числе 208 генералов, 3368 штаб– и 67 772 обер-офицера, из последних 37 392 прапорщика). Подробнее см.: Глава 1. Русский офицерский корпус в 1917 году // Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 1993.

22

Вышедший 1 марта 1917 г. Приказ № 1 Объединенного Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов по гарнизону Петроградского округа предусматривал повсеместное избрание солдатских комитетов. Также объявлялось, что «во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам» и что «всякого рода оружие… ни в коем случае не выдаваться офицерам даже по их требованиям». Отменялось также старое обращение к офицерам и отдавания чести вне службы. Приказ № 2 от 6 марта был также подписан председателем военной комиссии Временного правительства (что «узаконивало» нормы Приказа № 1). В нем подтверждались все основные положения Приказа № 1, но указывалось, что в части несения военной службы солдаты обязаны подчиняться военным властям.

23

17 марта 1917 г. Минут разослал командирам корпусов 10-й армии следующее письмо: «Только что произошедший политический переворот, устранивший старую власть и создавший новую в лице Временного правительства, ряд приказов нового правительства по армии, ряд выступлений в печати Совета Рабочих и Солдатских Депутатов – все это не могло не отразиться на армии, ее боеспособности и основе армии, ее дисциплине.

Страна и армия в опасности. Необходимо принять меры, которые на новых основаниях сохранили бы боевую мощь армии и поддержали основу – дисциплину. Для этого необходимо прежде всего приблизить на товарищеских основаниях офицерский состав к солдатам, дабы последние видели в своих офицерах старших товарищей и руководителей, которые разъяснили бы им возникающие у них воспросы в связи с происходящими событиями и внушали им необходимость дисциплины, без которой нет победы над общим врагом.

Для того чтобы организовать солдатскую среду и достичь полного согласия и понимания офицеров и солдат, главнокомандующий приказал образовать совместные комитеты из солдат и офицеров на свободных выборных началах.

Чем скорее армия и тыл покрываются сетью таких объединительных солдатско-офицерских организаций… тем прочнее укрепится боевая мощь армии. ‹…›

Основными положениями деятельности подобных организаций должны быть: 1) признание единой власти в руках Временного правительства до созыва Учредительного собрания; 2) доведение войны до победного конца; 3) сохранение дисциплины и боеспособности армии и 4) тесная внутренняя связь между офицером и солдатом. ‹…›

Командующий армией обращает особое внимание на необходимость полной искренности отношения всех лиц армии в этом новом для нас деле, иначе при отсутствии доверия живая творческая работа для устройства жизни на новых началах погибнет в самом своем зародыше.

Уважающий вас покорный слуга В. Минут»

Цит. по: 1917. Разложение армии / авт. – сост. В. Л. Гончаров. М., 2010. С. 167–168.

24

Горбатовский Владимир Николаевич (26.05.1851–30.07.1924), с 12 декабря 1914 г. генерал от инфантерии. С 1914 г. командир 19-го армейского корпуса, с 1915 г. командующий 13-й армией Северо-Западного фронта, а затем 12-й армией Северного фронта. В 1916 г. командующий 6-й армией Северного фронта, затем 10-й армией Западного фронта. После Октябрьского переворота эмигрировал в Эстонию.

25

Марков Сергей Леонидович (07.07.1878–25.06.1918), с 16 августа 1917 г. генерал-лейтенант. Во время Первой мировой войны служил в штабе Юго-Западного фронта, в 4-й стрелковой дивизии, состоял генералом для поручений при командующем 10-й армией, командовал 10-й пехотной дивизией. 12 мая 1917 г. переведен в Ставку и назначен 2-м генерал-квартирмейстером при Верховном главнокомандующем; с 10 июня 1917 г. и. д. начальника штаба армий Западного, с 4 августа – Юго-Западного фронта. Активно поддержал выступление генерала Л. Г. Корнилова и 29 августа был отчислен от должности указом А. Ф. Керенского с преданием суду за мятеж и арестован ВРК в Бердичеве. Бежал на Дон, одним из первых вступил в Добровольческую армию.

26

Практически сразу же после захвата власти большевиками армейские комитеты стали заменять собственными военно-революционными комитетами, а затем под лозунгом «солдатского самоуправления» завершили разложение старой армии. После демобилизации армии началось создание Красной армии на новых принципах в том числе на выборности командиров. Однако уже 22 апреля 1918 г. декретом ВЦИК «О порядке замещения должностей в рабоче-крестьянской Красной армии» выборность командного состава была отменена. Система солдатских комитетов оказалась полностью нежизнеспособной и проверку временем не прошла.

27

Эверт Алексей Ермолаевич (20.02.1857–10.05.1926), с 1911 г. генерал от инфантерии, с 1915 г. генерал-адъютант. В августе 1914 г. назначен командующим 10-й армией, но уже 12 августа переведен командующим 4-й армией. С 20 августа 1915 г. по 11 марта 1917 г. главнокомандующий армиями Западного фронта. Жил в Саратове, затем в Верее.

28

Ромейко-Гурко Василий Иосифович (08.05.1864–11.02.1937), с 1916 г. генерал от кавалерии. С 1911 г. начальник 1-й кавалерийской дивизии. С 9 ноября 1914 г. командующий 6-м армейским корпусом; затем с 1915 г. командующий 5-й и с 1916 г. Особой армиями. Во время болезни генерала М. В. Алексеева исполнял обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего. С 31 марта 1917 г. главнокомандующий армиями Западного фронта. После обнародования в приказе по армии и флоту Декларации прав военнослужащих Гурко 15 мая подал Верховному главнокомандующему и министру-председателю Временного правительства рапорт, что он «снимает с себя всякую ответственность за благополучное ведение дела». За это Гурко указом Временного правительства от 22 мая смещен с должности. 21 июля арестован и заключен в Петропавловскую крепость, но вскоре освобожден.

29

Военно-историческая комиссия по описанию Русско-японской войны 1904–1905 гг. была создана в начале октября 1906 г. Председатель – генерал-майор В. И. Гурко, члены – полковники К. К. Агафонов (заведующий делопроизводством, архивом и печатью), К. М. Адариди, М. В. Грулев, С. П. Илинский, барон Н. А. Корф (заведующий картографической частью), В. Н. Минут, Ф. П. Рерберг, Н. Н. Сиверс, П. Н. Симанский, А. М. Хвостов, А. В. Шварц. Комиссия завершила работу в 1910 г., в том же году издано 9-томное исследование «Русско-японская война 1904–1905» с атласом. Минут работал непосредственно над 7-м томом (в двух книгах) «Тыл действующей армии».

30

Туманов Николай Евсеевич (1844–1917), князь, с 1907 г. инженер-генерал. С 1914 г. начальник Двинского, с 1915 г. Петроградского военных округов. В 1916–1917 гг. главный начальник снабжений армий Западного фронта.

31

Романовский Иван Павлович (1877–1920), с 1916 г. генерал-майор. С начала Первой мировой войны начальник штаба 25-й пехотной дивизии. Затем командир 206-го пехотного Сальянского полка, начальника штаба 52-й пехотной дивизии, генерал-квартирмейстер штаба 10-й армии, и. д. начальника штаба 8-й армии, 1-й генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем. После выступления Л. Г. Корнилова вместе с ним был арестован и помещен в Быховскую тюрьму, откуда в ноябре бежал на Дон. С февраля 1918 г. начальник штаба Добровольческой армии, с 8 января 1919 по 16 марта 1920 г. – Вооруженных сил Юга России; с 1919 г. генерал-лейтенант.

32

Гучков Александр Иванович (14.10.1862–14.02.1936), один из основателей и председатель ЦК «Союза 17 октября» (октябристов). Депутат Государственной думы, в 1910 и 1911 гг. ее председатель. Один из главных инициаторов и организаторов переворота, в результате которого был свергнут император Николай II. В период со 2 марта по 5 мая 1917 г. военный и морской министр во Временном правительстве.

33

Новицкий Василий Федорович (18.03.1869–15.01.1929), с 1917 г. генерал-лейтенант. С начала Первой мировой войны командир 1-й бригады 30-й пехотной дивизии, затем генерал-квартирмейстер штаба 1-й армии, начальник 5-й стрелковой бригады, командующий 73-й пехотной дивизией. 20 марта 1917 г. назначен «на время войны» помощником военного министра. Учитывая, что Гучков занимался исключительно политическими вопросами и плохо разбирался в текущей работе министерства, вся эта работа перешла в руки В. Ф. Новицкого и генерала А. А. Маниковского. 9 мая переведен в распоряжение военного министра, а 17 июня отправлен на фронт командиром 2-го Сибирского армейского корпуса. В 1918 г. добровольно поступил в РККА.

34

Филатьев Дмитрий Владимирович (03.09.1866–21.09.1932), с 1917 г. генерал-лейтенант. С 1914 г. помощник главного начальника снабжения армий Северо-Западного, с августа 1915 г. – Западного фронта. В 1916 г. назначен помощником начальника, затем и. д. начальника Канцелярии военного министра. После Февральского революции не только сохранил свои посты, но стал еще «на время войны» помощником военного министра.

35

Целебровский Виталий Платонович (01.04.1854–1920), с 1900 г. генерал-майор. С 1905 г. начальник отделения по военной статистике иностранных государств, отдела военной статистики Управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба (с 1903 г.). Постоянный член и управляющий делами Главного крепостного комитета. В конце 1906 г. вышел в отставку с производством в генерал-лейтенанты.

36

В Главном штабе были сосредоточены дела по личному составу, по гражданскому и военному устройству казачьих войск, по заведованию эмеритальной кассой военного ведомства и по управлению рядом территорий (военно-народное управление).

37

Декларация прав солдата для армии и флота была окончательно утверждена военным и морским министром А. Ф. Керенским 9 мая 1917 г. и содержала среди прочего следующие положения:

«1 Все военнослужащие пользуются всеми правами граждан. ‹…›

2 Каждый военнослужащий имеет право быть членом любой политической, национальной, религиозной, экономической или профессиональной организации, общества или союза.

3 Каждый военнослужащий, во внеслужебное время, имеет право свободно и открыто высказывать устно, письменно или печатно свои политические, религиозные, социальные и прочие взгляды.

4 Все военнослужащие пользуются свободой совести. ‹…› Участие в общей молитве необязательно. ‹…›

6 Все без исключения печатные издания (периодические или непериодические) должны беспрепятственно передаваться адресатам.

7 Всем военнослужащим предоставляется право ношения гражданского платья вне службы. ‹…›

10 Назначение солдат в денщики отменяется. ‹…›

12 Обязательное отдание чести как отдельными лицами, так и командами отменяется. ‹…›

13 В военных округах, не находящихся на театре военных действий, все военнослужащие в свободное от занятий, службы и нарядов время имеют право отлучаться из казармы. ‹…›

14 Никто из военнослужащих не может быть подвергнут наказанию или взысканию без суда. ‹…›

17 Никто из военнослужащих не может быть подвергнут телесному наказанию, не исключая и отбывающих наказания в военно-тюремных учреждениях.

18 ‹…› Право же внутреннего самоуправления, наложения наказания и контроля в точно определенных случаях… принадлежит выборным войсковым организациям ‹…›».

38

Э. Людендорф писал: «Сколько раз я мечтал о том, что русская революция облегчит наше военное положение, но эти чаяния всегда оказывались воздушными замками; теперь революция наступила, и наступила внезапно. Огромная тяжесть свалилась у меня с плеч. ‹…›

Русская революция принадлежит к числу тех событий, на которых ни один полководец не может, вероятно, строить свои расчеты. Но теперь она уже являлась не [абстрактной] мечтой, а реальностью, с которой я как солдат мог работать. Наше общее положение значительно улучшилось. Предстоящие на Западе бои меня теперь не страшили». Ludendorff E. Meine Kriegserinnerungen 1914–1918. Berlin, 1919. S. 327–328.

39

Уже на совещании в Ставке, состоявшемся 18 марта 1917 г., констатировалось: «Доклады представителей центральных учреждений выяснили:

1) По интендантской части. – Запасов в стране для полного продовольствия армии недостаточно.

Мы не только не можем образовать на фронтах запасов, но не будем получать ежесуточную потребность.

Надо: или уменьшить в районе армии число ртов и число лошадей, или уменьшить дачу.

Последнее опасно, а потому надо уменьшить число едоков». Цит. по: Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001. С. 390.

40

Поливанов Алексей Андреевич (04.03.1855–25.09.1920), с 1911 г. генерал от инфантерии. С 1912 г. член Государственного совета. 16 июня 1915 г. назначен управляющим военным министерством, 10 сентября 1915 – 15 марта 1916 г. военный министр. После Февральского переворота стал председателем Особой комиссии по реорганизации армии на демократических началах и Комиссии по улучшению быта военных чинов. В 1920 г. вступил в РККА.

41

В окончательном варианте этот пункт (12-й) выглядел следующим образом: «Обязательное отдание чести как отдельными лицами, так и командами отменяется.

Для всех военнослужащих взамен обязательного отдания воинской чести устанавливается взаимное добровольное приветствие.

Примечание: 1. Отдание воинских почестей командами и частями при церемониях, похоронах и тому подобных случаях сохраняется. 2. Команда “смирно” остается во всех случаях, предусмотренных строевыми уставами».

42

Император «не любил» Поливанова, поскольку тот постоянно занимался интригами и имел слишком тесные связи с думскими кругами, заигрывая с ними и часто было неясно, кому, собственно, он служит. В письме императрице 10 марта 1916 г. Николай II писал: «Я, наконец, нашел человека для замены Поливанова, это Шуваев, которому я могу до конца доверять. ‹…› Я буду спокойно спать, когда П[оливанов] уйдет, и все министры тоже вздохнут с облегчением» (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 109. Л. 51–52).

43

В ночь на 30 апреля 1917 г. в письме на имя министра-председателя Временного правительства князя Г. Е. Львова Гучков заявил, что уходит в отставку, поскольку не может более «разделять ответственность за тот тяжкий грех, который творится в России» (Революционное движение в России в апреле 1917 г. Апрельский кризис. М., 1958. С. 836). 4 мая на частном совещании членов Государственной думы Гучков заявил: «На началах непрекращающегося митинга управлять государством нельзя, а еще менее можно командовать армией на началах митингов и коллегиальных совещаний. А мы ведь не только свергли носителей власти, мы свергли и упразднили самую идею власти, разрушили те необходимые устои, на которых строится всякая власть» (Буржуазия и помещики в 1917 г.: Стенограммы частных совещаний членов Государственной думы. М.; Л., 1932. С. 4–5). Официально пост военного министра Гучков оставил 5 мая 1917 г.

44

Программа Партии социалистов-революционеров (ПСР, эсеры) была опубликована в мае 1904 г. в ее основе лежала идея социализации земли – отмена частной собственности на землю и ее переход в общенародное достояние без права купли-продажи. ПСР была наиболее многочисленной и влиятельной немарксистской социалистической партией. В 1917 г. насчитывала около 1 млн членов. Большинство в Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов на тот момент принадлежали блоку эсеров и меньшевиков, причем меньшевики имели некоторый перевес над эсерами.

45

Утгоф Владимир Львович (25.11.1886–12.10.1937), сын генерал-лейтенанта Отдельного корпуса жандармов, с 1906 г. эсер. Во время Первой мировой войны призван в армию, прапорщик. В феврале 1917 г. избран в Петросовет, был делегатом I и II Всероссийских съездов Советов, III и IV съездов ПСР, председатель Петроградской военной организации эсеров.

46

Керенский Александр Федорович (22.04.1881–11.06.1970), депутат Государственной думы; трудовик, с 1915 г. лидер фракции. Во Временном правительстве министр юстиции, затем военный и морской министр, одновременно министр-председатель Временного правительства, Верховный главнокомандующий и председатель «Совета пяти».

47

Кроме замены Гучкова Керенским в составе Временного правительства 5 мая 1917 г. произошли следующие изменения:

– вместо кадета П. Н. Милюкова министром иностранных дел стал бывший министр финансов М. И. Терещенко;

– вместо Терещенко министром финансов стал бывший министр земледелия А. И. Шингарев;

– вместо Керенского министром юстиции стал П. Н. Переверзев;

– вместо Шингарева министром земледелия стал В. М. Чернов;

– во главе вновь созданных Министерства почт и телеграфов и Министерства труда поставлены И. Г. Церетели и М. И. Скобелев, Министерства продовольствия – А. В. Пешехонов, Министерства государственного призрения – князь Д. И. Шаховской.

48

В. Н. Минут был освобожден от должности начальника Главного штаба 9 мая и зачислен в распоряжение военного министра; назначение на пост дежурного генерала состоялось 13 мая.

49

Минут не совсем точен: в 1917 г. Северо-Западного фронта не существовало: в августе 1915 г. он был разделен на Северный и Западный фронты. В данном случае имеется в виду Северный фронт, в котором после ухода 29 апреля на повышение генерала Ю. Н. Данилова пост начальника штаба оставался вакантным.

50

Данилов (Черный) Юрий (Георгий) Никифорович (13.08.1866–03.02.1937), с 1914 г. генерал от инфантерии. С началом мобилизации назначен генерал-квартирмейстером штаба Верховного главнокомандующего. В 1915 г. он получил 25-й армейский корпус, затем возглавил штаб Северного фронта. В 1917 г. командующий 5-й армией.

51

Минут вновь ошибается: Ю. Н. Данилов с поста начальника штаба Северного фронта 29 апреля 1917 г. был назначен командующим 5-й армией.

52

Кондзеровский Петр Константинович (22.06.1869–16.08.1929), с 1914 г. генерал-лейтенант. С начала Первой мировой войны назначен дежурным генералом при Верховном главнокомандующем и оставался в этой должности до 1917 г., когда был назначен членом Военного совета.

53

Вновь Минут не точен: генерал-лейтенант Кондзеровский сдал должность 2 апреля 1917 г., 17 апреля ее занял генерал-майор А. П. Архангельский, который 9 мая сменил самого Минута на посту начальника Главного штаба.

54

Аверьянов Петр Иванович (05.10.1867–13.10.1937, Белград), с 1915 г. генерал-лейтенант, окончил в 1888 г. Николаевское инженерное училище и в 1894 г. Николаевскую академию Генштаба. Практически вся его служба прошла в различных штабах, и к началу войны он с 27 марта 1914 г. занимал пост начальника штаба Иркутского военного округа. 20 ноября 1914 г. ему поручено исполнять должность начальника Мобилизационного отделения Главного управления Генерального штаба, хотя официально он был утвержден в этой должности только 22 марта 1915 г. 10 августа 1916 г. он был назначен «на время войны» и. д. начальника Генштаба. После Февральской революции сначала был 2 апреля 1917 г. утвержден в должности, а уже 9 мая переведен «на время войны» в распоряжение военного министра. С 15 мая 1917 г. главный начальник снабжения Кавказского фронта. В Гражданскую войну – на Юге России. В 1920 г. эвакуировался в Турцию, а оттуда – в Югославию. Принят на службу в югославскую армию, служил в гарнизоне Великой Градишты.

55

Имеется в виду 2-й генерал-квартирмейстер генерал-лейтенант Сергей Леонидович Марков (см. примеч. 25).

56

Алексеев Михаил Васильевич (03.11.1857–08.10.1918, Екатеринодар), с 1914 г. генерал от инфантерии, с 1916 г. генерал-адъютант. Был сыном солдата сверхсрочной службы. Образование получил в Московском пехотном юнкерском училище (окончил в 1876 г.) и в Николаевской академии Генштаба (окончил в 1890 г.). С 1898 г. Алексеев был экстраординарным, с декабря 1901 г. ординарным, а с июня 1904 г. – заслуженным ординарным профессором Николаевской академии Генштаба кафедры русского военного искусства. Во время Русско-японской войны он занимал должность генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии. С 27 сентября 1906 г. обер-квартирмейстер Генштаба, с 30 августа 1908 г. начальник штаба Киевского военного округа. С 12 июля 1912 г. Алексеев командовал 13-м армейским корпусом. С началом мировой войны Алексеев 19 июля 1914 г. занял пост начальника штаба армий Юго-Западного фронта. 17 марта 1915 г. он встал во главе Северо-Западного фронта, а после его разделения 4 августа – Западного. Однако уже 18 августа 1915 г. был назначен начальником штаба Верховного главнокомандующего. В начале революции в феврале 1917 г. по предварительному соглашению с некоторыми общественными деятелями организовал давление старших военачальников на императора Николая II, чтобы побудить его отречься от престола. 1 апреля 1917 г. занял пост Верховного главнокомандующего, но уже 21 мая был заменен генералом А. А. Брусиловым. С 30 августа по 9 сентября 1917 г. вновь возглавлял штаб Верховного главнокомандующего. После Октябрьского переворота выехал в Новочеркасск, где приступил к созданию Добровольческой армии. 31 августа 1918 г. принял звание Верховного руководителя Добровольческой армии.

57

Деникин Антон Иванович (04.12.1872–08.07.1947, США), сын отставного майора, с 1916 г. генерал-лейтенант. Окончил военно-училищный курс Киевского пехотного юнкерского училища в 1892 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1899 г. Принял участие в Русско-японской войне, а с началом Первой мировой войны был назначен генерал-квартирмейстером штаба 8-й армии. С 19 сентября 1914 г. являлся начальником 4-й стрелковой бригады, которая в августе 1915 г. была развернута в дивизию. В боях он заслужил орден Св. Георгия 4-й (24 апреля 1915 г.) и 3-й (3 ноября 1915 г.) степеней, а также Георгиевское оружие, украшенное бриллиантами (22 сентября 1916 г.). С 9 сентября 1916 г. командир 8-го армейского корпуса. После Февральской революции 28 марта 1917 г. был назначен помощником начальника, а 18 апреля – начальником штаба Ставки. 31 мая был перемещен на должность главнокомандующего армиями Западного фронта. Во время выступления Л. Г. Корнилова открыто выразил ему свою полную поддержку, за что 29 августа «отчислен от должности с преданием суду за мятеж», арестован и отправлен в тюрьму в Быхов. 19 ноября бежал в Новочеркасск. Один из создателей Добровольческой армии, после гибели Корнилова 13 апреля 1918 г. – ее командующий. С 8 октября 1918 г. главнокомандующий Добровольческой армией, с 8 января 1919 г. – вооруженными силами Юга России. 4 апреля 1920 г. передал свой пост барону П. Н. Врангелю и выехал в Константинополь. С 1926 г. жил с семьей во Франции, а в ноябре 1945 г. выехал в США. Умер от сердечного приступа в больнице Мичиганского университета. 3 октября 2005 г. прах был перезахоронен на кладбище Донского монастыря в Москве.

58

Архангельский Алексей Петрович (05.03.1872–02.11.1959, Бельгия), с 24 августа 1917 г. генерал-лейтенант. Окончил 3-е Александровское военное училище в 1892 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1898 г. С 1901 г. служил в различных подразделениях Главного штаба, дослужившись до должности помощника дежурного генерала. С началом войны 24 июля 1914 г. был назначен и. д. дежурного генерала Главного штаба и оставался на этом посту почти всю войну. После Февральской революции 5 апреля 1917 г. был утвержден в должности, а еще через 12 дней назначен дежурным генералом при Верховном главнокомандующем, 9 мая 1917 г. занял пост начальника Главного штаба. После прихода к власти большевиков продолжал исполнять свои обязанности до 8 декабря 1917 г., когда был принят на службу в РККА и назначен начальником управления по командному составу Главного штаба (с мая 1918 г. – Всероглавштаба РККА). Одновременно поддерживал связь с подпольным Национальным центром, много сделал для отправки офицеров из подконтрольных большевикам районов в Добровольческую армию. После бегства своего помощника, генерала Н. Н. Стогова, Архангельский под угрозой разоблачения в сентябре 1918 г. скрылся и к февралю 1919 г. смог добраться до занятого белыми армиями Екатеринодара. По собственной просьбе был предан военно-полевому суду (за службу у большевиков) и оправдан. 20 апреля 1920 г. был назначен дежурным генералом штаба Русской армии. Сразу после эвакуации из Крыма в 1920 г. стал начальником отделения личного состава штаба главнокомандующего Русской армией, а с 14 октября по 1 ноября 1926 г. – и. д. помощника начальника штаба Русской армии. После расформирования армии в ноябре 1926 г. переехал в Бельгию. После ряда скандалов в РОВС (в том числе убийства агентами НКВД А. П. Кутепова и похищения Е. К. Миллера) Архангельский 20 марта 1938 г. вступил в должность председателя РОВС, став, таким образом, руководителем русской белой военной эмиграции. 27 февраля 1957 г. передал пост председателя РОВС генералу А. А. фон Лампе.

59

8 июля 1916 г. Приказом № 763 начальника штаба Верховного главнокомандующего батальон для охраны Ставки был переименован в Георгиевский батальон для охраны Ставки. С этого момента батальон стал укомплектовываться исключительно Георгиевскими кавалерами, то есть солдатами, награжденными георгиевскими крестами, и офицерами – кавалерами ордена Св. Георгия. Батальон получил собственный знаки отличия, кокарду и эмблему.

60

М. В. Алексеев был заменен на посту Верховного главнокомандующего А. А. Брусиловым 21 мая 1917 г.

61

Брусилов Алексей Алексеевич (19.08.1853–17.03.1926, Москва), с 1912 г. генерал от кавалерии, с 1915 г. генерал-адъютант. В 1872 г. окончил Пажеский корпус. С 1883 по 1906 г. служил в постоянном составе офицерской кавалерийской школы, дослужившись к 1902 г. до должности ее начальника. 19 апреля 1906 г. при протекции великого князя Николая Николаевича получил 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию, а 5 января 1909 г. – 14-й армейский корпус. С 15 мая 1912 г. служил помощником командующего войсками Варшавского военного округа, а с 15 августа 1913 г. – командиром 12-го армейского корпуса. При проведении мобилизации 19 июля 1914 г. назначен командующим Проскуровской группой, которая 28 июля преобразована в 8-ю армию Юго-Западного фронта. Вскоре стал известным генералом и был награжден орденом Св. Георгия 4-й и 3-й степеней 23 августа и 18 сентября 1914 г. соответственно, Георгиевским оружием 27 октября 1915 г. и украшенным бриллиантами Георгиевским оружием 20 июля 1916 г. С 17 марта 1916 г. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта, на этом посту прославился наступлением летом 1916 г., во время февральских событий 1917 г. принял активное участие в давлении на императора Николая II с целью побудить его к отречению. После увольнения генерала М. В. Алексеева 21 мая 1917 г. был назначен Верховным главнокомандующим, а после неподготовленного и неудачного для русской армии июньского наступления 19 июля заменен генералом Л. Г. Корниловым. В 1919 г. вступил в Красную армию.

62

Гольман Михаил Борисович (11.1894–01.03.1938), в 1914-1916 гг. учился в Харьковском университете, где был связан с группой максималистов. В 1916 г. мобилизован, окончил 1-ю студенческую школу прапорщиков в Одессе, направлен для прохождения в январе 1917 г. в Екатеринбург, но вскоре арестован за антиправительственную агитацию. Был переведен в Осташковский дисциплинарный батальон, освобожден революцией и в марте прим кнул к эсерам-максималистам. Работал в иногороднем отделе и солдатской секции Петросовета, 5 мая делегирован в Могилев, где избран председателем губернского совета. Во время выступления Корнилова 19 июля 1917 г. арестован и взят под арест до 27 октября. В январе 1918 г. был избран председателем Могилевского губисполкома, несколько позже вступил в Компартию. Был председателем Ревтрибунала, членом губкома, в 1918–1919 гг. – ректором Пролетарского университета и даже направлялся за границу по линии восточного отдела Коминтерна. С 1929 г. постоянно находился под наблюдением органов госбезопасности: не раз отбывал срок в Воркутинском лагере. В 1938 г. обвинен в организации голодовки заключенных-троцкистов и подготовке контрреволюционных выступлений в лагере, приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян.

63

Гольман действительно не имел отношения к Могилеву: он родился в г. Колебяки Полтавской губернии, где и жил до 1914 г. В графе «национальность» Гольман в своих автобиографиях указывал, что он русский, что, скорее всего, означает, что он происходил из семьи крещеных евреев-мещан.

64

Лукомский Александр Сергеевич (10.07.1868–25.02.1939, Париж), с 1914 г. генерал-лейтенант. Окончил Николаевское инженерное училища в 1888 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1897 г. После службы в различных штабах 30 января 1909 г. возглавил Мобилизационный отдел Главного штаба. С 29 января 1913 г. помощник начальника, с 14 июля 1914 г. начальник канцелярии Военного министерства, одновременно с 8 августа 1915 г. помощник военного министра «на время войны». 2 апреля 1916 г. переведен в армию начальником 32-й пехотной дивизии. Затем, после кратковременного пребывания на должности начальника штаба 10-й армии с 14 по 21 октября 1916 г., 21 октября занял должность генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего. После Февральской революции 2 апреля 1917 г. был назначен командиром 1-го армейского корпуса, а 2 июня по выбору А. А. Брусилова – начальником штаба Верховного главнокомандующего. Во время выступления Л. Г. Корнилова 29 августа был отчислен от должности «с преданием суду за мятеж», арестован и отправлен в Быхов, откуда бежал на Дон. С 27 декабря 1917 г. по 9 февраля 1918 г. начальник штаба Добровольческой армии. С 25 сентября 1918 г. помощник главнокомандующего и начальник Военного и Морского управлений, с 27 октября 1919 г. председатель Особого совещания при главнокомандующем ВСЮР, с 30 декабря 1919 г. глава правительства при главнокомандующем ВСЮР. После отставки Деникина также 8 февраля 1920 г. уволен от службы и выехал за границу.

65

На пост главного начальника Минского военного округа Минут был назначен 14 июня 1917 г. Эта должность уже довольно давно оставалась вакантной: прежний главный начальник барон Е. А. Рауш фон Траубенберг был отстранен от должности еще во время февральских событий, а официально уволен 31 марта 1917 г.

66

На посту дежурного генерала Ставки Верховного главнокомандующего Минута сменил генерал-майор Г. И. Кортацци.

67

Союз офицеров армии и флота был образован под патронажем Ставки и должен был являться не на политической, а на профессиональной основе общеофицерской организацией. Учредительный съезд прошел в мае 1917 г., он утвердил Устав, а также избрал Главный комитет под председательством полковника Л. И. Новосильцева.

68

Новосильцев Леонид Николаевич (09.06.1872–22.10.1934, Сараево), полковник. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1892 г. и Александровскую военно-юридическую академию в 1900 г. Вышел в 1902 г. в отставку в чине капитана и начал частную адвокатскую практику. Одновременно занялся политикой, став председателем Калужского губернского комитета Конституционно-демократической партии. В 1906 и 1912–1913 гг. был членом Государственной думы. С началом Первой мировой войны вернулся в армию. В мае 1917 г. избран председателем Главного комитета Союза офицеров армии и флота. Активно поддержал выступление генерала Л. Г. Корнилов, за что 29 августа был арестован и отправлен в Быхов, откуда в октябре бежал на Дон. В Гражданскую войну – на Юге России. С 1920 г. в эмиграции.

69

После Февральской революции смертная казнь в России была отменена. Однако 12 июля 1917 г. постановлением Временного правительства смертная казнь была введена на фронте. В постановлении указывалось: «Установить в отношении военнослужащих на театре военных действий смертную казнь через расстрел как высшее наказание за нижеследующие преступления: военную и государственную измену… побег к неприятелю, бегство с поля сражения, самовольное оставление своего места во время боя и уклонение от участия в бою… подговор, подстрекательство или возбуждение к сдаче, бегству, или уклонению от сопротивления противнику… сдачу в плен без сопротивления… самовольную отлучку с караула в виду неприятеля… насильственные действия против начальников из офицеров и из солдат… сопротивление исполнению боевых приказаний и распоряжений начальника, явное восстание и подстрекательство к ним… нападение на часового или военный караул, вооруженное им сопротивление и умышленное убийство часового… а за умышленное убийство, изнасилование, разбой и грабеж… – лишь в войсковом районе армий».

70

Рауш фон Траубенберг Евгений Александрович (11.06.1855–14.02.1923, Мюнхен), барон, с 1911 г. генерал от кавалерии. Окончил Пажеский корпус в 1873 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1880 г. С 5 апреля 1888 по 16 июля 1893 г. был военным агентом в Афинах, с 22 сентября 1894 г. командовал 39-м драгунским Нарвским, с 7 апреля 1899 г. – лейб-гвардии Кирасирским Ее Величества полком. 18 декабря 1900 г. возглавил штаб Гвардейского, а 16 июня 1904 г. – Московского военного округа. 12 сентября 1907 г. был назначен начальником 5-й кавалерийской дивизии, 29 мая 1910 г. – 23-го армейского корпуса, 15 августа 1913 г. – помощником командующего войсками Варшавского военного округа. После начала войны 19 июля 1914 г. получил пост главного начальника Минского военного округа и оставался на этом посту почти всю войну. После Февральской революции арестован солдатами, причем Временное правительство отказалось отдать приказ о его освобождении. 31 марта 1917 г. официально отставлен и зачислен в резерв чинов при штабе Киевского военного округа, а вскоре уволен в отставку. Во время Гражданской войны – на Юге России. С 1920 в эмиграции.

71

Имеется в виду дислоцированный в Смоленске 8-ротный 3-й запасной саперный батальон. 20 февраля 1917 г. он был развернут в 16-ротный 3-й запасной саперный полк.

72

Мориц Александр Арнольдович (22.08.1861–18.08.1936, Белград), с 1912 г. генерал-лейтенант. Окончил математический факультет Юрьевского университета, а затем выдержал офицерский экзамен при 2-м Константиновском военном училище, которое окончил в 1884 г., также окончил Николаевскую академию Генштаба в 1890 г. Практически всю службу провел в различных гвардейских штабах и только 12 февраля 1904 г. возглавил 26-й драгунский Бугский полк. 21 апреля 1905 г. был назначен начальником Елисаветградского кавалерийского училища, а 8 января 1907 г. возглавил штаб Гвардейского корпуса. С 25 февраля 1912 г. начальник 5-й кавалерийской дивизии. С 28 января 1915 г. и. д. начальника штаба Омского, с 19 апреля 1916 г. – Минского военного округа. После Февральской революции был арестован местными властями, причем Временное правительство отказалось его освободить. 12 мая 1917 г. был зачислен в резерв чинов при штабе Одесского военного округа. В Гражданскую войну – на Юге России. С 1920 г. в эмиграции.

73

Минут неправильно указывает должность Миллера Анатолия Ивановича (04.06.1890 – после февраля 1919), с 1911 г. генерал-майора. Миллер окончил Николаевское инженерное училище в 1881 г. и Николаевскую инженерную академию. Во время Русско-японской войны служил на инженерных должностях в Маньчжурской армии, затем – в военно-учебных заведениях и центральном аппарате Главного инженерного управления Военного министерства. С 27 мая 1910 г. начальник 3-й Сибирской инженерной дистанции, с 6 октября 1911 г. начальник инженеров Киевского крепостного склада, с 18 декабря 1912 г. помощник начальника Инженерной части Приамурского военного округа. 19 июля 1915 г. был назначен и. д. инспектора Инженерной части Минского военного округа и именно в этом качестве прибыл в саперный батальон, которые находился именно в его подчинении. Официально был 29 мая 1917 г. зачислен в резерв чинов при штабе Одесского военного округа, а 26 августа получил пост начальника инженеров 9-й армии и 24 октября произведен в генерал-лейтенанты. В Гражданскую войну – в белых войсках Восточного фронта, после февраля 1919 г. судьба неизвестна.

74

Минут вновь неточен в обозначении должностей высшего начальствующего состава Минского военного округа: Пыхачев Виктор Аполлонович (07.04.1855–?) с 1911 г. генерал-лейтенант. Окончил Николаевское инженерное училище и Николаевскую инженерную академию. С 4 сентября 1899 г. возглавлял Варшавскую инженерную дистанцию, а с 27 октября 1904 по 22 декабря 1908 г. был начальником инженеров Керченской крепости. 23 августа 1909 г. был назначен начальником инженеров Новогеоргиевской крепости, а 31 декабря 1910 г. – Варшавского военного округа. С 22 октября 1912 г. возглавлял окружное управление по квартирному довольствию войск Варшавского военного округа, который с началом войны был преобразован в Минский. В 1918 г. вступил в РККА.

75

Имеется в виду Июльский кризис 1917 г., когда левые силы, воспользовавшиеся вызванным поражениями на фронте тяжелейшим правительственным кризисом, спровоцировали восстания, пытаясь захватить власть. Ударной силой стали 1-й и 2-й пулеметные полки, а также части распропагандированного Петроградского гарнизона. В ночь на 4 (17) июля на совместном заседании ЦК РСДРП(б) Петроградский комитет партии и военная организация приняли решение возглавить восстание. 4 (17) июля большевики вывели на улицы около 500 тыс. человек и потребовали от ЦИК передачи всей власти Советам. Однако правительство подтянуло верные войска и разогнало восставших. 5–6 (18-19) июля правительственные части заняли редакцию газеты «Правда», типографию «Труд», помещения ЦК РСДРП(б) и военной организации, был отдан приказ об аресте руководства большевиков. 7 (20) июля Временное правительство объявило о расформировании воинских частей, участвовавших в демонстрации.

76

Кияновский Михаил Иванович (09.10.1867–05.07.1917, Минск), с 1916 г. генерал-лейтенант. Окончил 1-е Павловское военное училище в 1886 г. и Николаевскую академию Ген штаба в 1893 г. Служил по Ведомству военных сообщений. С 27 мая 1911 г. начальник военных сообщений Одесского, с 30 ноября 1912 г. – Московского военного округа. С 19 июля 1914 г. возглавлял этапно-хозяйственный отдел штаба 5-й, с 18 января 1915 г. – 12-й, затем вновь 5-й армии. С 4 октября 1915 г. помощник главного начальника снабжений армий Северного фронта. С 14 декабря 1916 г. главный начальник снабжений армий Румынского, с 13 апреля 1917 г. – Западного фронта.

77

Имеется в виду летнее наступление русской армии («Наступление Керенского»), где главный удар наносили армии Юго-Западного фронта. На юге наступление продлилось с 16 (29) июня и завершилось к 2 (15) июля: ударные части понесли слишком большие потери, а основная масса солдат просто отказалась идти в атаку. На Западном фронте было предпринято вспомогательное наступление силами 10-й армии. Главнокомандующий армиями фронта А. И. Деникин сообщил на совещании 16 (29) июля: «Части двинулись в атаку, прошли церемониальным маршем две, три линии окопов противника и… вернулись в свои окопы. Операция была сорвана. Я на 19-верстном участке имел 184 батальона и 900 орудий; у врага было 17 батальонов в первой линии и 12 в резерве при 300 орудиях. В бой было введено 138 батальонов против 17 и 900 орудий против 300» (Цит. по: Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. Париж, 1939. Т. 2. С. 209).

78

Имеется в виду наступление Злочевского отряда, основу которого составил 1-й германский армейский корпус генерала пехоты Арнольда фон Винклера: 11 германских и 3 австро-венгерских дивизии. 6 (19) июля австро-немецкие войска нанесли из района Злочева удар на Тарнополь по позициям 11-й русской армии Юго-Западного фронта. Деморализованные русские части отступили к 9 (22) июля на рубеж р. Серет, армия стремительно разлагалась, отступление превращалось в паническое бегство. В виду отступления 11-й армии также были вынуждены начать отход соседние 7-я и 8-я армии. 15 (28) июля фронт стабилизировался на Броды – Збараж – Гржималов – Кимполунг. Наступление Юго-Западного фронта окончательно провалилось.

79

На 1 сентября 1917 г. на Западном фронте действовало 7284 войсковых комитета, в том числе 6665 ротных 484 полковых, 60 дивизионных, 15 корпусных, 3 армейских, 57 хозяйственно-технических.

80

Имеется в виду созданный 30 июля 1914 г. Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, главноуполномоченным которого стал будущий министр-председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов. Официально его целью была помощь больным и раненым путем организации госпиталей, санитарных поездов, складов лекарств и т. д. Однако вскоре союз стал активно заниматься подрядами на поставку на нужды армии различных товаров, то есть начал активно «осваивать» казенные средства.

81

Балуев Петр Семенович (21.06.1857–02.10.1923, Москва), с 1915 г. генерал от инфантерии. Окончил 1-е Павловское военное училище в 1876 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1882 г. Принял участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., а затем служил в штабах и воинских частях. С 5 марта 1901 г. он командовал 157-м пехотным Имеретинским полком, с 19 февраля 1904 г. – 2-й бригадой 16-й пехотной дивизии, а 22 октября 1904 г. возглавил штаб 6-го армейского корпуса. 9 июля 1910 г. был начальником 17-й пехотной дивизии, с которой вступил в войну в составе 14-го армейского корпуса. С 9 ноября 1914 г. состоял за ранением в резерве чинов при штабе Минского военного округа, а 6 декабря того же года получил назначение командиром 5-го армейского корпуса. С 10 ноября 1916 г., когда командующий Особой армией генерал В. И. Гурко исполнял обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего, Балуев совмещал командование корпуса с руководством армией. С 18 марта по 9 июля 1917 г. он командовал Особой армией, а 9 июля был назначен командующим 11-й армией, но уже 19 июля сдал командование генералу Ф. С. Рербергу. Со 2 августа по 12 ноября 1917 г. занимал пост главнокомандующего армиями Западного фронта. В 1918 г. вступил в РККА, и в 1919 г. был назначен инспектором военных сообщений Высшей военной инспекции, а в 1920 г. входил в состав Особого совещания при Главкоме Вооруженных сил Республики и Комиссии по исследованию и использованию опыта Первой мировой войны. В дальнейшем – на преподавательской работе.

82

27 августа в Петрограде было объявлено военное положение, а Савинков назначен военным губернатором Петрограда и исполняющим обязанности командующего войсками Петроградского военного округа. 30 августа подал в отставку в знак протеста против назначения военным министром А. И. Верховского. Затем был членом Предпарламента, пытался организовать сопротивление большевикам, участвовал в формировании Добровольческой армии, а в феврале 1918 г. создал подпольный «Союз защиты родины и Свободы». Руководил восстанием Союза в Ярославле, после подавления которого бежал на Волгу. Был направлен Уфимской директорией во Францию. Во время Советско-польской войны в 1920 г. возглавил Русский политический комитет и принял активнейшее участие в создании на территории Польши отрядов С. Н. Булак-Булаховича. В августе 1924 г. нелегально приехал в СССР (что стало результатом секретной операции ОГПУ), был арестован и 29 августа приговорен военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания, однако наказание было заменено Президиумом ЦИК СССР 10 годами тюремного заключения. По официальной версии Савинков 7 мая 1925 г. покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна в здании ОГПУ.

83

Начало выступпления Л. Г. Корнилова можно датировать примерно 25 августа 1917 г. Выдвинутая им программа предусматривала:

– установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций – впредь до Учредительного собрания;

– установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций;

– война в полном единении с Союзниками до заключения скорейшего мира, обеспечивающего достояние и жизненные интересы России;

– создание боеспособной армии и организованного тыла – без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров и с твердой дисциплиной;

– обеспечение жизнедеятельности страны и армии путем упорядочения транспорта и восстановления продуктивности работы фабрик и заводов; упорядочение продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата, регулируемых правительством;

– разрешение основных государственных, национальных и социальных воспросов откладывается до Учредительного собрания» (Деникин А. И. Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Август 1917 г. – апрель 1918 г. М., 1991. С. 376).

84

28 августа 1917 г. А. Ф. Керенский подписал указ Правительствующему сенату, объявляющий Л. Г. Корнилова мятежником и изменником.

85

Имеется в виду сын В. Н. Минута – Александр (родившийся 19 марта 1900 г.), юнкер Николаевского инженерного училища. Он погиб в Петрограде 29 октября 1917 г.

86

Мясников Александр Федорович (настоящая фамилия – Мясникян) (28.01.1886–22.03.1925, близ Тбилиси). Окончил Лазаревский институт в Москве в 1906 г., в 1912 г. сдал экзамены за курс юридического факультета в Московском университете. В 1906 г. примкнул к большевикам, в том же году был арестован за антиправительственную деятельность и выслан в Баку. В 1914 г. был призван в армию, с 1912 г. прапорщик запаса. Мясников быстро выдвинулся осенью 1917 г., когда в сентябре возглавил Северо-Западный областной комитет РКП(б) (оставался его председателем до мая 1918 г.). 12 (25) ноября был назначен главнокомандующим армиями Западного фронта, став одновременно еще и временно и. д. Верховного главнокомандующего. Оказался абсолютно не готовым к данному посту, не смог организовать оборону позиций и без сопротивления сдал немцам Минск. С 31 декабря 1918 г. председатель Центрального бюро КП(б) Белоруссии, 4–27 февраля 1919 г. председатель ЦИК Советской Социалистической Республики Белоруссия, затем заместитель председателя СНК Белоруссии и нарком по военным делам. В 1921 г. занимал посты председателя СНК и наркома по военным делам Армянской ССР, заместителя председателя СНК ЗСФСР, члена Кавказского бюро ЦК РКП(б). В 1922 г. был назначен председателем Союзного Совета ЗСФСР, а затем – 1-м секретарем Закавказского крайкома РКП(б). Погиб в авиационной катастрофе.

87

Ратниками в Российской империи именовались солдаты государственного ополчения.

88

Отличительным знаком Красной гвардии была красная нарукавная повязка, чаще всего с соответствующей надписью. Первые дружины Красной гвардии были сформированы большевиками весной 1917 г. в Петрограде. Собрание представителей рабочих дружин 17 апреля образовало Комиссию по формированию рабочей гвардии.

89

Национальные латышские стрелковые части начали формироваться из уроженцев Лифляндской, Курляндской и Витебской губерний в октябре 1915 – ноябре 1916 г. Были сформированы 1-я и 2-я Латышские стрелковые бригады, состоявшие каждая из четырех латышских стрелковых полков: в 1-й – 1-й Усть-Двинский, 2-й Рижский, 3-й Курземский, 4-й Видземский; во 2-й – 5-й Семигальский, 6-й Туккумский, 7-й Бауский, 8-й Вольмарский. После Октябрьского переворота латышские полки активно поддержали большевиков, став их новой опорой и широко использовались ими для укрепления и защиты своей власти.

90

Национализация банков была объявлена Декретом от 14 (27) декабря 1917 г., который гласил: «В интересах правильной организации народного хозяйства, в интересах решительного искоренения банковой спекуляции и всемерного освобождения рабочих, крестьян и всего трудящегося населения от эксплуатации банковым капиталом и в целях образования подлинно служащего интересам народа и беднейших классов – единого народного банка Российской Республики, Центральный Исполнительный Комитет постановляет:

1 Банковое дело объявляется государственной монополией.

2 Все ныне существующие частные акционерные банки и банкирские конторы объединяются с Государственным банком.

3 Активы и пассивы ликвидируемых предприятий перенимаются Государственным банком.

4 Порядок слияния частных банков с Государственным банком определяется особым декретом.

5 Временное управление делами частных банков передается совету Государственного банка.

6 Интересы мелких вкладчиков будут целиком обеспечены» (Декреты Советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 230).

91

Устав Азовско-Донского коммерческого банка был утвержден 12 июня 1871 г. и практически полностью контролировался еврейским капиталом, связанным с братьями Я. С. и С. С. Поляковыми. К концу 1890-х гг. он вошел в пятерку крупнейших банков Российский империи. В 1917 г. размещался в Петрограде в собственном, построенном специально для банка здании по адресу: Большая Морская улица, дом 5. 14 (27) декабря 1917 г. банк был национализирован, а Декретом СНК от 23 января (5 февраля) 1918 г. его акционерный капитал конфискован.

92

Билеты (серии) Государственного казначейства номиналом в 500 руб. выпускались в 1915 и 1916 гг. и имели доходность в 4 % с действием до 1 февраля 1929 г. и до 1 февраля 1930 г. соответственно. К билету полагались купоны на 10 руб., которые подлежали ежегодной оплате – 1 февраля и 1 августа. Даже после Октябрьского переворота они сохранили свое положение как платежное средство и Декретом СНК от 21 января (3 февраля) 1918 г. были официально приняты к денежному обращению без наложения каких-либо надпечаток, штемпелей и другой дополнительной информации.

93

Имеются в виду облигации 5,5 %-ного военного займа, выпускавшиеся во время Первой мировой войны. Принятый 21 января (3 февраля) 1918 г. Декрет СНК гласил: «Все государственные займы, заключенные правительствами российских помещиков и российской буржуазии, перечисленные в особо публикуемом списке, аннулируются (уничтожаются) с 1 декабря 1917 г. Декабрьские купоны названных займов оплате не подлежат». В число этих займов попал и военный.

94

Декрет СНК о ревизии банковских сейфов, принятый 14 (27) декабря 1917 г., устанавливал, что все деньги, хранившиеся в них, должны быть занесены на текущий счет в Государственном банке, а золото (в монетах и слитках) – конфисковано. За день до начала ревизии банковских сейфов в Петрограде – то есть 3 (16) января 1918 г. – вышел приказ наркома финансов Р. В. Менжинского, в котором владельцы сейфов обязывались явиться на ревизию в трехдневный срок, в противном случае сейфы вскрывались принудительно, а все находившееся в них конфисковалось.

95

Потапов Николай Михайлович (02.03.1871–1946, Москва), с 1912 г. генерал-майор. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1891 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1897 г. С 10 июня 1903 г. в течение более 13 лет занимал пост военного агента в Черногории. 10 августа 1916 г. был переведен в Главное управление Генштаба (ГУГШ) начальником Эвакуационного управления (с 27 ноября 1916 г. – эвакуационный и по заведованию военнопленными отдел). 13 апреля 1917 г. был назначен генерал-квартирмейстером ГУГШ. 23 ноября 1917 г. – начальником ГУГШ и управляющим делам Военного министерства (затем Наркомвоена). Оставался во главе Генштаба до мая 1918 г. Один из главных фигурантов операции ГПУ «Трест» (ложной монархической организации в России), считался руководителем военного отдела «Треста». С 1918 г. член, с июня 1919 г. председательствующий в Военно-законодательном совете. С 19 ноября 1921 г. помощник главного инспектора (с 1 июля 1922 г. начальника), затем на преподавательской работе; с 1936 г. комбриг.

96

Комиссия по исследованию и использованию опыта войны 1914–1918 гг. при военно-исторической части Всероглавштаба была создана 13 августа 1918 г. и ее первым председателем стал генерал от инфантерии В. Н. Клембовский.

97

Потапов Алексей Степанович (17.03.1872–?), с 1912 г. генерал-майор. Окончил военно-училищный курс Киевского пехотного юнкерского училища в 1892 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1899 г. Ездил в Южную Африку во время Англо-бурской войны и там сблизился с А. И. Гучковым. Принял участие в Русско-японской войне, с 1907 г. возглавлял штабы различных дивизий и 16 августа 1912 г. был уволен от службы. После начала Первой мировой войны вернулся в армию. С 18 января 1916 г. командовал бригадой 64-й пехотной дивизии. 14 января 1917 г. был переведен в резерв чинов при штабе Киевского военного округа, уехал в Петроград, где стал одним из ближайших к Гучкову людей. 1 марта вошел в состав военной комиссии при Временном комитете Государственной думы, а 4 марта стал ее председателем. Этот пост занимал до начала апреля 1917 г., официально с 20 марта числясь в распоряжении военного министра (то есть все того же Гучкова). 20 июня 1917 г. был зачислен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа.

98

Хорошо знавший Н. М. Потапова Минут не может поверить в то, что его старый товарищ – абсолютно беспринципный политикан и фактически предатель. Дело в том, что Потапов начал сотрудничать с большевиками еще в июле 1917 г. и ближе к октябрю уже был у них на хорошем счету. Позже, в начале 1920-х гг., Потапов сыграл одну из ведущих ролей в провокации ОГПУ – операции «Трест».

99

Имеется в виду Саблуков Николай Александрович (01.05.1776–20.06.1848). Выйдя в сентябре 1801 г. в отставку с военной службы с производством в генерал-майоры, в 1807–1909 гг. состоял начальником Счетной экспедиции Адмиралтейств-коллегии и в августе 1812 г. вернулся в армию и прослужил до марта 1813 г. Написал крайне интересные записки о царствовании Павла I и Александра I. См.: Саблуков Н. А. Записки Н. А. Саблукова / пер. С. А. Рачинского, предисл. К. Военского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. Изд. 2-е. СПБ., 1908.

100

Перенос столицы России из Петрограда в Москву состоялся 11 марта 1918 г., тогда начался и перевод на новое место и центральных управлений.

101

Шварц Алексей Владимирович фон (15.03.1874–27.11.1953, Буэнос-Айрес, Аргентина), с 24 августа 1917 г. генерал-лейтенант. Окончил Николаевское инженерное училище в 1895 г. и Николаевскую инженерную академию в 1902 г. Отличился в боях при обороне крепости Порт-Артур в Русско-японской войне, а во время Первой мировой войны – при обороне Ивангородской крепости, комендантом которой он состоял с 13 августа 1914 г. Затем с 13 ноября 1915 г. служил комендантом Карсской крепости, а с 23 июля 1916 г. – начальником Трапезундского укрепрайона, где снискал славу «героя Кавказского фронта». 22 марта 1917 г. был назначен и. д. начальника Главного военно-технического управления (24 августа 1917 г. утвержден в должности). В марте 1918 г. был военруком Северного участка завесы и Петроградского района, а затем уехал на Юг России и в декабре 1918 г. осел в Одессе. 21 марта 1919 г. французское командование назначило Шварца военным генерал-губернатором Одессы, после оставления французами Одессы уехал в Константинополь, откуда эмигрировал в Италию, затем в Париж. Вследствие материальных затруднений в 1923 г. поступил на службу в аргентинскую армию, преподавал в Высшем военном колледже.

102

Величко Константин Иванович (20.05.1856–15.05.1927, Ленинград), с 1916 г. инженер-генерал. Окончил Николаевское инженерное училище в 1875 г. и Николаевскую инженерную академию в 1881 г. Долгие годы преподавал в Николаевской инженерной академии и училище, еще в 1891 г. получив там звание профессора. В 1903–1904 и в 1905–1914 гг. занимал пост помощника начальника Главного инженерного управления. Во время Первой мировой войны с 4 марта 1916 г. был начальником инженеров армий Юго-Западного фронта. После Февральской революции Величко, заслуженно пользовавшемуся крайне высокой репутацией в армии, было поручено 10 мая 1917 г. исправление должности полевого инспектора Инженерной части при штабе Верховного главнокомандующего. В феврале 1918 г. он был назначен главным руководителем инженерной обороны Петрограда и профессором военно-инженерной академии РККА. С марта 1918 г. председатель коллегии по инженерной обороне при Центральном военно-техническом управлении. В мае 1918 г. под его руководством была разработана система укрепленных районов от Петрограда до Воронежа. Позже перешел на преподавательскую работу в военную академию РККА.

103

Геруа Борис Владимирович (09.03.1876 – март 1942, Великобритания), с 1916 г. генерал-майор. Окончил Пажеский корпус в 1895 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1901 г. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1 февраля 1912 г. экстраординарный, с 18 февраля 1913 ординарный профессор Николаевской военной академии. После начала Первой мировой войны получил во временное командование 123-й пехотный Козловский полк. С 22 сентября 1914 г. начальник отделения управления генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западного фронта. С 6 декабря 1914 г. начальник штаба 5-й, с апреля 1915 г. – 31-й пехотной дивизии, с 9 мая 1915 г. командир лейб-гвардии Измайловского полка. С июля 1916 г. занимал пост генерал-квартирмейстера войск гвардии, с 2 декабря 1916 г. – Особой армии. С 9 мая 1917 г. и. д. начальника штаба 11-й армии. 31 августе 1917 г. по приказу А. Ф. Керенского за участие в выступлении генерала Л. Г. Корнилова арестован и помещен в Быховскую тюрьму. Освобожден за отсутствием доказательств и 22 сентября 1917 г. назначен ординарным профессором Николаевской военной академии. В 1918 г. поступил на службу в РККА. В конце 1918 г. отказался от предложения начальника военной академии генерала А. И. Андогского выехать в Казань и нелегально ушел в Финляндию, где находилась его семья. С конца 1918 г. по 1920 г. председатель Особой военной миссии по оказанию материальной помощи белым армиям в России. Позже переехал в Англию.

104

Имеется в виду Северный участок отрядов завесы, созданный постановлением Комитета революционной обороны Петрограда от 3 марта 1918 г. и директивой Высшего военного совета от 5 марта 1918 г. 14 марта 1918 г. он был объединен с Петроградским районом обороны.

105

Имеются в виду реформы, проводимые в Пруссии правительством барона Генриха фон унд цум Штейна в 1807–1808 гг. К ноябрю 1808 г. ему удалось добиться утверждения пакета важнейших политических, экономических и финансовых реформ. В данном случае речь идет, скорее всего, о военной реформе, разработанной Г. фон Шарнхорстом. Ее основные положения: замена вербовки и рекрутских наборов всеобщей воинской повинностью; формирование ландвера – земельного ополчения; введение принципа, что право на повышение по службе приобретается образованием и заслугами, а не происхождением или выслугой; отменены устаревшие слишком строгие нормы Устава, а также телесные наказания.

106

Парский Дмитрий Павлович (17.10.1866–20.12.1921, Москва), с 1915 г. генерал-лейтенант. Окончил 2-е Константиновское военное училище в 1886 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1893 г. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. К началу Первой мировой войны Парский с 17 июня 1910 г. командовал 2-й бригадой 46-й пехотной дивизии. 31 января 1915 г. был назначен командующим 80-й пехотной дивизией (16 мая 1915 г. утвержден в должности). После двух месяцев (с 9 августа 1915 г.) нахождения в резерве чинов при штабе Киевского военного округа он 17 октября 1915 г. возглавил 55-ю пехотную дивизию, а 20 февраля 1916 г. – Гренадерский корпус. С 20 июля 1917 г. занимал пост командующего 12-й, а с 9 сентября 1917 г. – 3-й армией. Избранный после Октябрьского переворота ВРК категорически потребовал от Парского начать мирные переговоры, тот отказался и 18 ноября был отстранен от должности. В феврале 1918 г. вступил в РККА и в мае 1918 г. назначен военруком Северного участка завесы. В сентябре – ноябре 1918 г., будучи командующим Северным фронтом, руководил обороной Ямбурга и Нарвы. С ноября 1919 г. член Особого совещания при Главкоме РККА. Умер от тифа.

107

С 14 марта по 15 апреля 1918 г. комиссарами Северного участка отрядов завесы являлись А. И. Ковригин и П. П. Торгушин.

108

Имеется в виду процесс Верховного военно-уголовного суда по делу о сдаче Порт-Артура над начальником Квантунского укрепленного района генерал-лейтенантом А. М. Стесселем, а также генералами А. В. Фоком, В. А. Рейсом и К. Н. Смирновым. Стесселю были предъявлены обвинения в неподчинении приказам Верховного командования, во вмешательстве в права и обязанности коменданта крепости, в непринятии мер по увеличению продовольственных запасов в крепости, в ложных донесениях командованию о своем личном успешном участии в боях, в ложном донесении императору с объяснениями причины сдачи крепости, в заведомо ложных и несправедливых награждениях орденами Св. Георгия генералов Фока, Рейса и Надеина; в сознательной сдаче крепости на невыгодных и унизительных для России условиях вопреки мнению Военного совета, не исчерпав всех доступных средств к обороне, а также в сдаче укрепленных сооружений, ослабляющих оборону крепости; в том, что, сдав крепость, он не разделил участь гарнизона и не пошел с ним в плен. Процесс проходил с 27 ноября 1907 по 7 февраля 1908 г. Стессель был приговорен к расстрелу (затем император заменил приговор 10-летним заключением в крепости), остальные были оправданы.

109

Шварц был 28 сентября 1905 г. награжден орденом Св. Георгия 4-й степени «за построение, под огнем неприятеля, моста через горжевой ров форта № 3 и за успешное ведение минных и контр-апрошных работ против головы японской сапы, чем значительно задержал движение неприятеля, направлявшегося на сказанный форт».

110

Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР (ВЧК) была создана 7 (20) декабря 1917 г. и действовала до 6 февраля 1922 г. До марта 1918 г. ВЧК располагалась в Петрограде по адресу: Гороховая улица, дом 2, а затем переехала в Москву. В Петрограде же на Гороховой разместилась губернская Чрезвычайная комиссия (губЧК).

111

Чернов Виктор Михайлович (25.11.1873–15.04.1952, Нью-Йорк, США) был одним из основателей и главным теоретиком партии эсеров. Первый раз был арестован в 17 лет, в 1890 г. Учился на юридическом факультете Московского университета и в 1895 г. примкнул к эсерам. С мая 1899 по ноябрь 1905 г. жил за границей. В 1902 г. участвовал в создании единой Партии социалистов-революционеров (ПСР), став бессменным членом ее ЦК. В 1907 г. депутат 2-й Государственной думы и руководитель фракции эсеров. В 1908 г. вновь покинул Россию, был редактором органа эсеров «Знамя Труда». 8 апреля 1917 г. прибыл в Россию, 9 апреля кооптирован в Петросовет, с 15 апреля член его Исполкома; редактор газеты «Дело народа», лидер левого центра ПСР. С 5 мая по 25 августа 1917 г. министр земледелия Временного правительства. Был избран членом Учредительного собрания, а на его первом заседании 5 (18) января 1918 г. – его председателем. После разгона собрания бежал на Волгу, в 1918 г. член Комуча. Был арестован в Екатеринбурге белыми властями, но освобожден по требованию частей Чехословацкого корпуса; затем жил в подполье в Москве. В августе 1920 г. эмигрировал, жил в Чехословакии, с 1931 г. – во Франции, с июня 1941 г. – в США.

112

Имеется в виду Декрет СНК «О сдаче оружия» от 10 декабря 1918 г., в котором пунктом 1 предписывалось: «Обязать все население и все учреждения гражданского ведомства сдать находящиеся у них все исправные и неисправные винтовки, пулеметы и револьверы всех систем, патроны к ним и шашки всякого образца. Означенное постановление относится и ко всем организациям, в распоряжении коих состоит указанное оружие и которые не являются штатными войсковыми частями, сформированными на основании штатов, утвержденных Народным Комиссариатом по военным Делам или Революционным военным Советом Республики». При этом: «Все Советы Депутатов и Комитетов Бедноты, под личной ответственностью их председателей, обязуются немедленно сдать все имеющееся в их распоряжении указанное оружие». См.: Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1917–1918 гг. М., 1942. С. 1325–1327.

113

Решительные меры были введены в соответствии с декретом ВЦИК и СНК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими» от 13 мая 1918 г. в стране вводилась продовольственная диктатура, Наркомат продовольствия получил неограниченные полномочия для заготовки продуктов питания.

114

Имеется в виду Декрет ВЦИК от 2 ноября 1918 г. «О единовременном чрезвычайном десятимиллиардном революционном налоге». Он взимался с «лиц, принадлежащих к имущим группам городского и сельского населения». Налог собирался следующим образом: губерния получала сверху сумму налога: «Уездный Исполнительный Комитет Совета Депутатов распределяет назначенную Губернским Исполнительным Комитетом Совета Депутатов сумму единовременного налога между волостями уезда, а волостные Советы Депутатов – между селениями и поселками», – затем «Комитеты бедноты, сельские, волостные и городские Советы Депутатов составляют списки лиц, которые подлежат обложению единовременным налогом, и производят раскладку причитающихся на селение (поселок) или город сумм налога между плательщиками сообразно общему имущественному положению и доходам каждого лица. Раскладка эта производится таким образом, чтобы городская и деревенская беднота были совершенно освобождены от единовременного чрезвычайного налога, средние слои были обложены лишь небольшими ставками, а всей своей тяжестью налог пал бы на богатую часть городского населения и богатых крестьян». См.: Собрание узаконений и распоряжений… С. 1108–1110.

115

Тверская губерния, где располагалось имение Минута, должна была выплатить по разнарядке 150 млн руб.

116

Имеется в виду Декрет ВЦИК от 20 августа 1918 г. «Об отмене права частной собственности на недвижимости в городах», где 1-я статья гласила: «Отменяется право частной собственности на все без исключения участки, как застроенные, так и незастроенные, как принадлежащие частным лицам и промышленным предприятиям, так и ведомствам и учреждениям, находящиеся в пределах всех городских поселений».

117

Шрейдер Петр Дмитриевич (31.03.1863–?), с 1915 г. генерал-лейтенант. В 1917 г. сменил свою немецкую фамилию на Тележникова. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1884 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1890 г. С 13 января 1901 г. возглавлял штаб 1-го округа Отдельного корпуса пограничной стражи, с 1 июня 1904 г. командовал 99-м пехотным Ивангородским полком. 26 января 1909 г. был назначен начальником войскового штаба Оренбургского казачьего войска, а 8 марта 1909 г. стал начальником офицерской стрелковой школы. 15 ноября 1913 г. был назначен начальником 5-й стрелковой бригады. С 21 марта 1915 по 19 апреля 1917 г. командовал 17-й пехотной дивизией, а с 14 мая по 9 сентября 1917 г. – 9-м армейским корпусом. С 7 октября 1917 г. Тележников состоял в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа. В 1918 г. вступил в РККА, с 22 января по 24 декабря 1919 г. – военрук Ярославского военного округа.

118

На самом деле член Государственного совета и в 1911-1915 гг. обер-прокурор Святейшего Синода, действительный тайный советник и статс-секретарь Саблер Владимир Карлович (13.11.1845–07.09.1929, Тверь) получил 12 декабря 1915 г. высочайшее разрешение принять фамилию своей супруги и именоваться Десятовским (а не Десятинским). Что же касается изменения имени отца, то это один из ходивших в те годы слухов, и с действительностью он ничего общего не имеет.

119

Красная армия была создана по Декрету СНК 15 (28) января 1918 г. и должна была строиться на принципах добровольчества. Однако уже 15 марта 1918 г. на Чрезвычайном 4-м Всероссийском съезде Советов было признано необходимым введение всеобщего обязательного военного обучения (введено декретом ВЦИК от 22 апреля 1918 г.). 29 мая было издано постановление ВЦИК «О принудительном наборе в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию». 10 июля 1918 г. 5-й Всероссийский съезд Советов включил в Конституцию статью 19, предусматривавшую всеобщую воинскую повинность.

120

Самойло Александр Александрович (23.10.1869–08.11.1963, Москва), с 1916 г. генерал-майор. Окончил Алексеевское военное училище в 1892 г. и Николаевскую академию Генерального штаба в 1898 г. Во время войны служил в разведывательном отделении Генштаба и Ставки. С 19 сентября 1915 г. помощник генерал-квартирмейстера штаба армий Западного фронта, с 30 сентября 1917 г. генерал-квартирмейстер штаба 10-й армии. После Октябрьского переворота перешел на сторону большевиков, участвовал в переговорах в Брест-Литовске. С февраля 1918 г. заместитель командующего Западным участком отрядов завесы, затем начальник штаба Беломорского военного округа. С ноября 1918 по апрель 1920 г. командующий 6-й отдельной армией, в мае 1919 г. – Восточным фронтом. В 1920–1921 гг. помощник начальника штаба РККА и начальник Всероглавштаба, член высшего военного совещания. С 1922 г. начальник Управления военно-учебных заведений РККА. С 1926 г. преподаватель, с 1943 г. профессор военно-воздушной академии РККА, с 1940 г. генерал-лейтенант авиации. В 1944 г. вступил в ВКП(б), а в 1948 г. вышел в отставку.

121

Петин Николай Николаевич (02.05.1876–07.10.1937) в старой армии дослужился лишь до звания полковника. Окончил Николаевское инженерное училище в 1897 г. и Николаевскую военную академию в 1907 г. Служил в различных штабах, к концу войны занимал пост генерал-квартирмейстера штаба армий Юго-Западного фронта. После Октябрьского переворота встал на сторону большевиков. С 29 ноября 1918 г. начальник штаба 6-й армии, с 22 мая 1919 г. – Западного, с 14 ноября 1919 г. – Южного, в январе – декабре 1920 г. – Юго-Западного фронта. С января 1921 г. помощник командующего, с апреля командующий войсками Киевского военного округа, с ноября 1921 г. помощник главнокомандующего Вооруженными силами Республики по Сибири. С января 1923 г. командующий Западно-Сибирским военным округом. В апреле 1924 г. возглавил Главное управление (ГУ) РККА, в октябре того же года стал инспектором военно-учебных заведений РККА. С сентября 1925 г. заместитель командующего, с ноября 1925 по ноябрь 1928 г. командующий Сибирским военным округом. В январе – октябре 1929 г. занимал пост заместителя начальника ГУ РККА, в мае 1930 г. стал инспектором инженерных войск РККА, а в январе 1932 г. – начальником инженеров РККА. В 1932 г. был принят кандидатом в члены ВКП(б). В декабре 1934 г. назначен начальником Инженерного управления РККА, с 1935 г. комкор. 5 июня 1937 г. был арестован. 7 октября 1937 г. был приговорен военной коллегией Верховного суда СССР за участие в военно-фашистском заговоре к высшей мере наказания и расстрелян.

122

Фролов Петр Александрович (04.10.1852–?), с 1907 г. генерал от инфантерии. Окончил Александровское военное училище в 1870 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1878 г. Большую часть своей службы провел в различных штабах и 28 июня 1905 г. был назначен членом Военного совета. Во время войны одновременно занимал посты главного начальника Петроградского военного округа (с 22 апреля по 14 сентября 1915 г.), помощника военного министра (с 14 сентября 1916 по 6 марта 1917 г.). При этом 13 января 1917 г. стал еще и членом Государственного совета. 9 мая 1917 г. был назначен главным начальником снабжений армий Северного фронта и сохранил за собой этот пост и после прихода к власти большевиков.

123

Тигранов Леон Фаддеевич (23.11.1871–?), с 1916 г. генерал-майор. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1891 г. и геодезическое отделение Николаевской академии Генштаба в 1899 г. 20 сентября 1912 г. возглавил отделение Главного управления по квартирному довольствию войск. Затем с 24 января 1916 г. занимал пост начальника штаба 106-й пехотной дивизии, с которого переведен 11 января 1917 г. на должность начальника этапно-хозяйственного управления штаба 12-й армии. После Февральской революции 16 апреля был переведен в штаб Петроградского военного округа, где сначала стал дежурным генералом, а 15 сентября – помощником главнокомандующего войсками. После Октябрьского переворота перешел на службу новой власти, служил помощником начальника, с мая 1918 по февраль 1919 г. – начальником снабжений штаба Петроградского округа. С 1922 г. – на преподавательской работе. 31 октября 1928 г. был уволен в запас. В 1930 г. арестован по Ленинградскому делу и 20 мая 1931 г. приговорен к пяти годам лагерей. В 1934 г. освобожден, с октября 1934 г. работал в военном институте.

124

Автор путает разные явления. Солдатские комитеты в войсках перестали существовать сами по себе с демобилизацией старой армии, проведенной в начале 1918 г. То, о чем говорит Минут, относится к введению единоначалия в РККА. Сначала 22 апреля 1918 г. декретом ВЦИК «О порядке замещения должностей в Рабоче-Крестьянской Красной Армии» была ограничена выборность командного состава: командиры отдельных частей, бригад, дивизий стали назначаться наркоматом по военным делам, а командиры батальонов, рот и взводов – рекомендоваться на должности местными военкоматам, то есть войсковыми комитетами (а не солдатскими комитетами в том понимании, в каком они возникли в 1917 г.). Уже Постановлением ЦК ВКП(б) от 25 октября 1918 г. военкоматам было запрещено вмешиваться в служебную деятельность командира. В данном случае Минут имеет в виду довольно знаменательное событие: в приказе по войскам 8-й армии № 590 от 4 ноября 1919 г. говорилось следующее: «Протоколом № 64 от 26 октября 1919 г. заседания Реввоенсовета Республики постановлено: во изменение существующего порядка управления армиями установить в 8-й армии единоличное управление армией командармом».

125

Имеется в виду штабс-ротмистр старой армии Геккер Анатолий Ильич (25.08.1888–01.07.1937). Он окончил Владимирское военное училище в 1909 г. и ускоренный курс Николаевской академии Генштаба в 1917 г. С 1912 г. служил в Отдельном корпусе пограничной стражи, а во время войны – в войсках Румынского фронта. Еще в сентябре 1917 г. вступил в РСДРП(б). После Октябрьского переворота в ноябре 1917 г. избран начальником штаба 23-го армейского корпуса, а в декабре – командующим 8-й армией. Весной 1918 г. командовал Донецкой Красной армией. С апреля 1918 г. начальник штаба Украинского фронта, в мае – июле комиссар Беломорского округа. В июле 1918 г. руководил подавлением Ярославского восстания. С августа командующий Котласским районом, с декабря Астраханским укрепленным районом. В феврале – апреле 1919 г. командир 13-й стрелковой дивизии, с 9 мая 1919 по 24 февраля 1920 г. командующий 13-й армией. С апреля 1920 г. возглавлял штаб войск Внутренней службы Республики, с сентября 1920 по май 1921 г. командовал 11-й армией. В феврале – июне 1922 г. начальник военной академии РККА. В 1922–1925 гг. военный атташе в Китае, в 1929–1933 гг. – в Турции. С июня 1934 по февраль 1937 г. начальник отдела внешних сношений Разведывательного управления РККА; с 1935 г. комкор. 30 мая 1937 г. арестован.

1 июля 1937 г. приговорен военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания и расстрелян.

126

Муравьев Михаил Артемьевич (13.09.1880–11.07.1918, Симбирск), с 1917 г. подполковник. Поступил в армию в 1898 г. вольноопределяющимся и после окончания курса Казанского пехотного юнкерского училища в 1901 г. произведен в офицеры. Во время Русско-японской войны в феврале 1905 г. получил тяжелое ранение в голову, после чего долго лечился за границей, где сблизился с эсерами. Во время Первой мировой войны был вновь несколько раз тяжело ранен, после чего назначен преподавателем тактики Одесской школы прапорщиков. Принял активное участие в событиях Февраля 1917 г. и в мае возглавил Оргбюро Всероссийского центрального комитета для вербовки волонтеров в ударные части, который занимался формированием «батальонов смерти» (в том числе женских), затем был назначен начальником охраны Временного правительства. В сентябре 1917 г. примкнул к левым эсерам, а после Октябрьского переворота – к большевикам и вошел в состав штаба Петроградского ВРК. С 28 октября 1917 г. начальник обороны Петрограда, с 29 октября главнокомандующий войсками Петроградского военного округа, с 30 октября по 8 ноября командующий войсками, направленными против отряда генерала П. Н. Краснова. С 9 декабря начальник штаба по борьбе с контрреволюцией на Юге России, командовал группами войск на Украине, захватил и разорил Киев. С марта 1918 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего Южной группы войск Советской России. В феврале – марте 1918 г. командующий фронтом, войсками Одесской Советской республики. 13 июня 1918 г. назначен командующим Восточным фронтом. 10–11 июля поднял мятеж, выступил против заключения Брестского мира и объявил себя «главкомом армии, действовавшей против Германии». При попытке ареста большевиками был убит.

127

Каменьщиков (правильно – Каменщиков) Василий Викторович (12.01.1879–23.03.1959), подполковник (а не полковник). Окончил пехотное юнкерское училище и в Первую мировую войну служил в 12-м Туркестанском стрелковом полку. Приветствовал Февральскую революцию и в апреле 1917 г. вступил в РСДРП(б). 12 ноября 1917 г. избран главнокомандующим армиями Западного фронта, но уже 25 ноября через несколько дней заменен прапорщиком А. Ф. Мясниковым. Затем был заместителем начальника Революционного штаба при Ставке Верховного главнокомандующего и заведующим отделом комплектования. С июля 1918 г. начальник штаба войск ВЧК и член коллегии ВЧК, в сентябре – октябре 1918 г. начальник войск охраны железных дорог РСФСР. Затем служил на второстепенных постах в ВОХР и пограничных частях. С 29 ноября 1920 г. командир 17-й стрелковой дивизии, с мая 1921 г. председатель Комиссии по стрелковому делу при штабе РККА. В январе 1922 г. перешел в наркомат путей сообщения, заместитель председателя правления Мурманской железной дороги в 1923–1925 гг., председатель правления Уссурийской железной дороги в 1925–1926 гг. С 1 октября 1928 г. на пенсии.

128

Абалешев Александр Александрович (22.02.1871–02.09.1918, Черниговская губерния), с 1913 г. генерал-майор, с августа 1914 г. в Свите Е. И. В. Окончил Николаевское кавалерийское училище в 1891 г. и большую часть службы провел в гвардейской кавалерии. С 17 декабря 1911 г. командовал 2-м лейб-гусарским Павлоградским, с 24 декабря 1913 г. – лейб-гвардии Уланского Его Величества полком, с 24 июня 1915 г. – Отдельной гвардейской кавалерийской бригадой, с 27 июня 1916 г. – 1-й бригадой 3-й гвардейской кавалерийской дивизии. 3 декабря 1916 г. был назначен командующим 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. В 1918 г. мобилизован в РККА, однако затем арестован за причастность к подпольной офицерской организации и расстрелян.

129

Троцкий (настоящая фамилия Бронштейн) Лев Давидович (26.10.1879–21.08.1940, Мексика), видный социал-демократ и член РСДРП(б) с августа 1917 г., один из руководителей Октябрьского переворота. В октябре 1917 г. вошел в состав первого СНК РСФСР, заняв пост наркома иностранных дел РСФСР. Сорвал переговоры в Брест-Литовске и демонстративно подал в отставку 22 февраля 1918 г., однако уже 4 марта 1918 г. возглавил Высший военный совет, с сентября 1918 г. – Реввоенсовет Республики. С марта 1918 по июль 1923 г. также являлся наркомом по военным и морским делам РСФСР. Один из главных создателей Красной армии и организаторов большевистского террора. С 1919 г. также член Политбюро ЦК РКП(б). Осенью 1923 г. возглавил левую оппозицию, проиграл борьбу своим противникам и 6 января 1925 г. потерял свои посты в армии. В октября 1926 г. выведен из состава Политбюро ЦК, а в октябре 1927 г. – из ЦК ВКП(б), 14 ноября 1927 г. исключен из ВКП(б). В январе 1928 г. был выслан в Алма-Ату, а в феврале 1929 г. – в Турцию, откуда переехал во Францию, в 1935 г. – в Норвегию, в 1937 г. – в Мексику. Активно занимался политикой, в 1938 г. выступил инициатором создания 4-го Интернационала. Смертельно ранен агентом НКВД Р. Меркадером ударом ледоруба по голове.

130

Параметры воинской службы в Российской империи регулировались Уставом о воинской повинности (Свод законов Рос сийской империи. Т. 4. Кн. 1) с изменениями, внесенными Законом от 23 июня 1912 г. и уточнениями к нему, сделанными в декабре 1912 г. и апреле 1913 г. Лица старше 43 лет на службу, в том числе и в государственное ополчение, не призывались. В мирное время общий срок службы в пехоте и артиллерии (кроме конной) составлял 18 лет, из которых три года – действительная военная служба и 15 лет – служба в запасе (из них семь лет – в запасе 1-го разряда, остальное время – в запасе 2-го разряда). Общий срок службы во всех остальных родах войск –17 лет, из которых четыре года действительная служба и 13 лет – служба в запасе (из них семь лет – в запасе 1-го разряда, остальное время – в запасе 2-го разряда). Во флоте – 10 лет, из которых пять лет – действительная служба и пять лет – служба в запасе.

131

В данном случае имеется в виду не Декрет Совета народных комиссаров, а Приказ № 275 Реввоенсовета Республики от 23 ноября 1918 г. Он как раз и устанавливал указываемые Минутом возрастные рамки для различных категорий офицеров. В соответствии с Приказом призыв следовало провести в течение 20 дней (с 25 ноября по 15 декабря 1918 г.), а всех призванных зачислить в резерв при штабах военных округов, окружных управлениях и окружных военных комиссариатах. После этого уже Всероглавштаб должен был заняться распределением военспецов по войскам и военным учреждениям.

132

В Российской империи классные вагоны делились на 1, 2 и 3-й классы по степени обустройства; 4-й класс был дополнительным: это были обычно крытые товарные вагоны, которые предоставлялись прежде всего большим рабочим артелям, едущим совместно от станции отправления до станции назначения. Эти вагоны, как и багажные, красились в серый цвет (вагоны 1-го класса – в темно-синий, 2-го класса – в светло-коричневый, 3-го класса – в темно-зеленый).

133

Чертой оседлости называлась в Российской империи граница территории, за пределами которой евреям запрещалось постоянное жительство. Она охватывала 15 южных и юго-западных губерний, а также все 10 губерний Царства Польского. При этом на целый ряд категорий еврейского населения черта оседлости не распространялась: на купцов 1-й гильдии (с домочадцами, слугами, приказчиками и др.), почетных граждан, военнослужащих, отслуживших в армии унтер-офицерами и офицерами, лиц с высшим образованием, отслуживших в армии рекрутов, ремесленников, прислугу и т. д. Выселение же применялось лишь в случае нарушения закона, а не по произволу местных властей.

134

Автор ошибается: настоящими именем и фамилией революционера, известного под партийным псевдонимом В. Володарский (11.12.1891–20.06.1918) был не Коган, а Гольдштейн Моисей Маркович. Он в 1905 г. вступил в Бунд, затем примкнул к украинским социал-демократам, активно участвовал в антиправительственном движении, арестован был только в 1911 г. Приговорен к ссылке в Архангельскую губернию, но уже в 1913 г. по амнистии освобожден, после чего эмигрировал в США, где с Л. Д. Троцким и Н. И. Бухариным издавал газету «Новый Мир». В мае 1917 г. прибыл в Россию, вступил в РКП(б), стал членом Президиума Петросовета и Президиума ВЦИК. В 1918 г. назначен комиссаром печати, пропаганды и агитации Союза коммун Северной области. Руководил разгромом небольшевистской печати, организовывал подтасовку результатов выборов в Петросовет, став для всех «главным душителем свободы слова». Был убит в Петрограде боевиком партии эсеров.

135

Подобные мобилизационные мероприятия проводились на местах с начала 1919 г. Широкие масштабы они приняли несколько позже – летом 1919 г. Так, 27 июня 1919 г. председатель Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцкий направил во Всероглавштаб телеграмму с требованием принять «самые энергичные меры к пополнению армии лицами командного состава», для чего «аннулировать не менее 75–80 % данных отсрочек». Управление по командному составу разработало инструкцию губернским особым комиссиям, которые должны были рассмотреть дела «всех без исключения кадровых офицеров», при этом предоставленные ранее отсрочки бывшим офицерам «следовало считать аннулированными».

136

К 1919 г. железнодорожный транспорт в Советской России находился на грани полного коллапса. По сравнению с 1913 г. парк грузовых вагонов сократился в 3,4 раза: с 502 тыс. до 150 тыс. Резко упало производство паровозов: с 917 в 1915 до 214 в 1918 и 74 – в 1919 г. Износ паровозного парка в феврале 1920 г. оценивался в 65 %, а на отдельных дорогах – до 85 %. Из-за необходимости снабжения Красной армии и городского пролетариата СНК в марте 1919 г. распорядился почти на месяц полностью прекратить пассажирские перевозки (за исключением пригородных).

137

Польские легионы, воевавшие во время Первой мировой войны в рядах австро-венгерской армии, к этому времени уже были распущены. В данном случае имеются в виду соединения Войска Польского, за которыми сохранилось название легионеров в память о старых легионах, кроме того, в честь легионов Пилсудского 1-я пехотная дивизия Войска Польского получила название легионерской.

138

Имеется в виду костел Св. Симеона и Тадеуша, построенный в Лаздунах в камне в псевдороманском стиле в 1904–1910 гг. на месте существовавшего с 1744 г. деревянного здания.

139

Имеется в виду Костел Вознесения Девы Марии, построенный в 1749 г. (обновлен в 1880 г.) на месте храма 1670 г. Костел – прямоугольный в плане, с восьмигранной башней и пятигранной апсидой с сакристиями, а также двухскатной крышей с вальмами.

140

На самом деле Лавриновский Николай Николаевич (06.01.1875–24.05.1930, Рига), с февраля 1917 г. тайный советник, после окончания в 1893 г. Николаевского кавалерийского училища служил в лейб-гвардии Кирасирского Ее (а не Его) Величества полку. В 1897 г. перешел на службу в Главное управление уделов Министерства Императорского двора, а в 1904 г. вышел в отставку. В 1907 г. избран псковским уездным предводителем дворянства, а в октябре 1907 г. – депутатом Государственной думы от Псковской губернии. В мае 1911 г. отказался от мандата и поступил в ведомство Министерства внутренних дел. С 23 мая 1911 г. занимал пост вице-губернатора Воронежской, с 27 августа 1912 г. – Могилевской губернии. 13 мая 1913 г. был назначен Таврическим, 14 ноября 1914 г. – Черниговским, 18 января 1916 г. – Лифляндским губернатором. 8 февраля 1917 г. был назначен к присутствию в Сенат по Департаменту герольдии, а уже 29 апреля 1917 г. уволен от службы «по прошению за болезнью с мундиром и пенсией». После Октябрьского переворота уехал в Псков, где присоединился к Белому движению и вошел в Совет обороны Северо-Западной области. После поражения белых армий в 1922 г. эмигрировал в Латвию, где получил латвийское гражданство.

141

Глобачев Николай Иванович (28.03.1869–20.04.1947), с 1915 г. генерал-майор. Окончил 1-е Павловское военное училище в 1889 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1895 г. Участвовал в Русско-японской войне, затем с 11 июля 1910 г. командовал 6-м пехотным Либавским полком. 3 апреля 1915 г. принял командование бригадой 2-й пехотной дивизии, но уже 19 мая 1915 г. был назначен и. д. начальника штаба Новогеоргиевской крепости. 20 августа 1915 г. вместе с гарнизоном крепости был взят в плен немцами. В 1918 г. после освобождения примкнул к Белому движению, став связующим звеном между Добровольческой армией (Вооруженными силами Юга России) и «Русской делегацией» в Германии, а также возглавил «Русскую делегацию» в Польше. После поражения белых эмигрировал в Германию, где возглавлял Союз увечных воинов и местный отдел РОВС. В 1936-1945 гг. управляющий делами Свято-Князь-Владимирского братства. 13 июня 1945 г. был арестован в Берлине органами НКВД и 20 октября того же года приговорен Особым совещанием при НКВД СССР к 10 годам лагерей. Умер в Темниковском лагере в Мордовской АССР.

142

Вагон 3-го класса имел жесткие полки и короткие сидячие скамьи для пассажиров, последние имели откидные полки, которые перекрывали промежутки между сиденьями, образуя спальные места. Откидные полки образовывали второй спальный ярус, третий ярус был багажным. Вагон был рассчитан на 40 и более человек, имел водяное отопление, туалет и умывальник. Фактически вагон 3-го класса можно назвать предшественником современного плацкартного вагона.

143

Краковское предместье (Krakowskie Przedmieście) – проспект, связывающий расположенный на берегу Вислы исторический Старый город с современным центром Варшавы. Улица Новый Свет (Ulica Nowy Świat) являлась центром элегантных ресторанов, летних театров, кафе, магазинов и отелей. На Уяздовской аллее (Aleje Ujazdowskie) располагались во множестве виллы и дворцы, принадлежащие польской аристократии и промышленникам; после создания Польской республики здесь обосновались многочисленные иностранные посольства.

144

Кун Бела (20.02.1886–29.08.1938, Москва), венгерский коммунист, был сыном сельского нотариуса, по национальности еврея, и венгерки. Учился в реформатском коллегиуме в Коложваре и Коложварском университете, но бросил учебу и стал работать журналистом. В 1902 г. вступил в венгерскую социал-демократическую партию и вскоре принял активное участие в организации антиправительственных выступплений. За это получил 2,5 года тюрьмы (отбыл всего один год и три месяца), но партработы не оставил. Во время Первой мировой войны был призван в австро-венгерскую армию, в 1916 г. взят в плен русскими войсками и отправлен на Урал. В 1917 г. вступил в РСДРП(б), и его партийная карьера быстро пошла в гору. В марте 1918 г. сформировал венгерскую группу при РКП(б) и вскоре получил от В. И. Ленина задание возглавить коммунистическое движение в Венгрии. 24 ноября 1918 г. объявил о создании Партии коммунистов Венгрии (KMP) и стал во главе ЦК. В конце февраля был арестован за антиправительственную деятельность и государственную измену. Бела Кун фактически был полновластным диктатором Венгерской Советской Республики (21 марта – 1 августа 1919 г.), развязав в июне 1919 г. широкомасштабную кампанию красного террора. Когда же ВСР пала, Кун бежал в Австрию, откуда затем добрался до Советской России. 16 ноября 1920 г. возглавил Крымский ревком, став одним из главных организаторов террора на захваченной красными территории. С 1921 г. был членом Исполкома и Президиума Коминтерна, выполнял ответственные задания, в том числе и за рубежом. В 1937 г. арестован органами НКВД СССР, 29 августа 1938 г. приговорен военной коллегией Верховного Суда СССР к расстрелу и в тот же день расстрелян.

145

Надькаройи Михай Каройи де (04.03.1985–19.03.1955, Франция), граф, венгерский политик. С 1910 г. был членом парламента от оппозиционной Партии независимости. В 1916 г. основал Объединенную партию независимости, требовавшую в том числе немедленного выхода из войны. 1 ноября 1918 г. был назначен главой венгерского правительства, а после отречения императора Карла провозгласил 16 ноября 1918 г. создание венгерской Демократической Республики, а себя назначил ее временным президентом. 11 января 1919 г. утвержден Национальным советом в качестве президента Венгрии. В январе 1919 г. начал переговоры с Советской Россией. Фактически он решил пойти на соглашение с социал-демократами и коммунистами, предложив «образовать чисто-социалистическое правительство, которое порвет с ориентацией на Запад и будет искать сближения с Советской Россией». После разгрома Венгерской Советской Республики в июле 1919 г. эмигрировал во Францию. В 1946 г. вернулся в Венгрию и в 1947 г. принял пост посла во Франции. В 1949 г. подал в отставку и остался во Франции.

146

20 марта 1919 г. президент Венгрии М. Каройи отправил в отставку действующее правительство, а на следующий день поручил формирование нового кабинета социал-демократам, которые немедленно вступили в переговоры с коммунистами. Лидер венгерских коммунистов Бела Кун сформировал Революционный правящий совет, который провозгласил создание Венгерской Советской Республики (Magyarországi Tanácsköztársaság), после чего Каройи подал в отставку. Кун отправил В. И. Ленину радиограмму о том, что в стране установлена диктатура пролетариата и предложил заключить союз между ВСР и Советской Россией. Коммунисты постепенно ужесточали режим, а после выступления народных социал-демократов 24 июня развернули кампанию массовых репрессий. Потеряв поддержку населения, коммунисты не смогли организовать сопротивление интервенции Антанты. После поражения Красной армии на подступах к Будапешту 1 августа Бела Кун и его «министры» бежали в Австрию. 6 августа вступившие в Будапешт румынские войска подавили последние очаги сопротивления коммунистов и ликвидировали ВСР.

147

Имеется в виду Минут Павел Николаевич (17.06.1870–?), с 1911 г. полковник. Окончил Николаевское инженерное училище в 1889 г. и военную электротехническую школу. С 8 декабря 1904 г. служил делопроизводителем электротехнической части Инженерного ведомства, а 26 января 1916 г. возглавил Телеграфно-прожекторный отдел Главного военно-технического управления. В 1918 г. поступил на службу в Красную армию. Дальнейшая судьба неизвестна.

148

Второй женой Н. Н. Лавриновского с 1912 г. была Голикова Мария Сергеевна (1890–1986, США), дочь воронежского губернатора.

149

При проведении мобилизации 19 июля 1914 г. на базе Варшавского военного округа было сформировано управление армиями Западного фронта, а также управление нового военного округа – Минского (со штабом в Минске), собственно Варшавский военный округ был упразднен. В состав нового округа вошли территории из состава бывших Варшавского и Виленского округов, а именно – Келецкая, Минская, Могилевская, Радомская, Холмская, Петроковская (без Лодзинского, Брезинского и Равского уездов) и Седлецкая (без Соколовского и Седлецкого уездов) губернии, а также Пружанский, Кобринский и Слонимский уезды Гродненской губернии, Ковельский и Владимир-Волынский уезды Волынской губернии. В октябре 1914 г. в состав округа включены Варшавская и Плоцкая губернии. Округ считался тыловым районом Северо-Западного (с 1915 г. – Западного) фронта, в связи с чем его руководитель именовался не командующим войсками, а главным начальником.

150

В данном случае автор не совсем точен. Во главе Генерального штаба Войска Польского в описываемый период стояли: генерал-подпоручик Тадеуш Розвадовский 14 ноября – 15 ноября 1918 г.; генерал брони граф Станислав Шептицкий с 16 ноября 1918 по 7 февраля 1919 г.; генерал-подпоручик Станислав Галлер с 8 февраля 1919 по 22 июля 1920 г.

Автор же имеет в виду Вятровица Тадеуша Виктора фон (27.07.1859–03.02.1922). Он окончил Венскую военно-техническую академию в 1897 г. и Высшие инженерные курсы в Вене в 1887 г. С поста командира батальона в 1907 г. ушел в бессрочный отпуск, а в 1909 г. вышел в отставку. Вернулся на службу после начала Первой мировой войны. 16 июня 1915 г. был переведен в военную администрацию оккупированных австрийцами польских территорий, был комендантом Опоченского округа, с мая 1917 г. возглавлял Петроковскую экономическую инспекцию. С 7 июля 1917 г. состоял командующим Петроковским округом и 20 ноября 1917 г. был произведен в генерал-майоры. 4 ноября 1918 г. принят в Войско Польское в звании генерала бригады. 21 ноября 1918 г. возглавил Департамент личного состава (с января 1919 г. – 9-й отдел) Генштаба, а в апреле 1919 г. – Департамент личного состава военного министерства. С июля 1919 г. был инспектором военно-технических частей, затем – на командных постах в округах. 1 апреля 1921 г. вышел в отставку в звании генерал-поручика.

151

Довбор-Мусницкий Иосиф (Юзеф) Романович (28.10.1867– 26.10.1937), с 5 мая 1917 г. генерал-лейтенант. Окончил 2-е Константиновское военное училище в 1888 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1902 г. За участие в Русско-японской войне получил золотое оружие с надписью «За храбрость» в 1905 г., а за Первую мировую – орден Св. Георгия 4-й степени и Георгиевское оружие, обе награды в 1915 г. С 22 ноября 1914 по 3 сентября 1915 г. командовал 14-м Сибирским стрелковым полком, с 25 февраля 1916 г. – 123-й, а с 7 ноября 1916 г. – 38-й пехотными дивизиями. 17 января 1917 г. был назначен и. д. начальника штаба 1-й армии. После Февральской революции сделал стремительную карьеру и уже 28 апреля 1917 г. принял командование 38-м армейским корпусом. В августе 1917 г., когда Временное правительство сделало ставку на формирование корпусов по национальному принципу, Довбор-Мусницкому было поручено создание польских частей, и 23 августа он был назначен командиром Польского корпуса. В мае 1918 г. он расформировал корпус и вывел его остатки в Польшу. В конце 1918 – начале 1919 г. занимал пост главнокомандующего польской армией. Был одним из наиболее влиятельных противников прогермански настроенного Ю. Пилсудского и претендовал на ведущее положение в послевоенной Польше; с 1920 г. генерал брони. Однако в этой борьбе победил Пилсудский, и Довбор-Мусницкий в 1920 г. был вынужден выйти в отставку.

152

3-я гвардейская пехотная дивизия дислоцировалась в Варшаве и организационно входила в 23-й армейский корпус. На начало войны в его состав входили: 1-я бригада (лейб-гвардии Литовский и лейб-гвардии Кексгольмский полки), 2-я бригада (лейб-гвардии Петроградский и лейб-гвардии Волынский полки), лейб-гвардии 3-я артиллерийская бригада. Командовал дивизией генерал-лейтенант Сирелиус Леонид Оттович.

153

Кевнарский Антоний Ксаверьевич (26.08.1867–?), с 1916 г. полковник, практически всю службу – с 1888 г. – провел в 7-м гренадерском Самогитском полку. Во время Первой мировой войны был тяжело ранен, а после выздоровления 1 июня 1916 г. назначен командиром 56-го пехотного запасного полка. В 1919 г. поступил на польскую службу и в ноябре 1919 г. был назначен комендантом лагеря Стржалково, где содержались в основном советские военнопленные.

154

«Работник» (Robotnik) – газета Польской социалистической партии (PPS), основанная 12 июля 1894 г. Ее вторым редактором, с № 7, был Ю. Пилсудский. Газета издавалась практически без перерыва, в 1940–1990 гг. – в эмиграции. Окончательно газета закрылась в 2003 г.

155

Скорее всего, Минут говорит не о Свенцянской, а о Безданской экспроприации. Ограбление почтового поезда было осуществлено на станции железной дороги Вильно – Двинск – Безданы (ныне местечко Бездонис Вильнюсского района Литовской Республики) группой боевиков Польской социалистической партии. Группу (16 мужчин и 4 женщины) возглавил Ю. Пилсудский, а среди участников было трое будущих премьер-министров Польши (Томаш Арцишевский, Александр Пристор, Валерий Славек). 26 сентября 1908 г. четверо боевиков ехали на самом поезде под видом пассажиров, остальные ждали на станции. Когда поезд подъехал к перрону, боевики бросили бомбу в поезд и атаковали охрану, один солдат был убит, пятеро ранены. Боевики взорвали почтовый вагон и сейфы, захватив 200 812 руб. 61 коп. Однако Б. В. Савинков участие в этой операции не принимал.

156

Скоропадский Павел Петрович (03.05.1873–26.04.1945, Германия), с 1916 г. генерал-лейтенант, был двоюродным праправнуком гетмана И. И. Скоропадского. Окончил Пажеский корпус в 1893 г. и начинал службу в Кавалергардском полку. Отличился в боях Русско-японской войны и в 1905 г. зачислен в Свиту Его Императорского Величества. С 4 сентября 1910 г. командовал 20-м драгунским Финляндским, а с 15 апреля 1911 г. – лейб-гвардии Конным полком. Во время мировой войны с 3 октября 1914 г. командовал 1-й бригадой 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, с 29 июля 1915 г. – 5-й кавалерийской, с 2 апреля 1916 г. – 1-й гвардейской кавалерийской дивизией. 22 января 1917 г. был назначен командиром 34-го армейского корпуса. После Февральской революции 1917 г. по решению Временного правительства этот корпус начал украинизироваться и со 2 июля 1917 г. стал называться 1-м Украинским корпусом.

6 октября 1917 г. на съезде вольного казачества в Чигирине провозглашен атаманом – главой военных формирований Центральной Рады. После Октябрьского переворота 20–26 ноября 1917 г. отказался выступить на фронт и двинул части на Киев. 29 декабря 1917 г. подал в отставку и перешел на нелегальное положение. После создания Украинской народной республики (УНР) возглавил офицерскую организацию. 29 апреля 1918 г. проходивший в Киеве Всеукраинский съезд хлеборобов при активной поддержке немецкого командования упразднил УНР, провозгласил создание Украинской державы и избрал ее главой – гетманом Украины – Скоропадского. После начала вывода германских войск с Украины ситуация осложнилась. 16 ноября 1918 г. началось восстание сечевых стрельцов в Белой Церкви. 14 декабря Скоропадский сложил с себя обязанности гетмана и был вывезен немецкими военными властями в Германию. Был смертельно контужен во время налета англо-американской авиации.

157

Юденич Николай Николаевич (18.07.1862–05.10.1933, Франция), с 1915 г. генерал от инфантерии. Окончил 3-е Александровское военное училище в 1881 г. и Николаевскую военную академию в 1887 г. Служил в различных штабах, во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. командовал полком. С 6 декабря 1912 г. возглавлял штаб Казанского, с 25 февраля 1913 г. – Кавказского военного округа. С началом военных действий на Кавказе 2 октября 1914 г. назначен начальником штаба Кавказской армии. В декабре фактически взял в свои руки руководство военными операциями на Кавказе, добившись выдающихся побед, в том числе под Сарыкамышем и Эрзерумом. С 24 января 1915 г. занимал пост командующего Кавказской армией, а 15 февраля 1916 г. получил крайне редкую награду – орден Св. Георгия 2-й степени. После Февральской революции 3 марта 1917 г. был назначен и. д. главнокомандующего Отдельной Кавказской армией, а после образования Кавказского фронта 3 апреля – его главнокомандующим. 31 мая отстранен от командования «за сопротивление указаниям» правительства. В ноябре 1918 г. эмигрировал в Финляндию, а затем в Эстонию. 24 мая 1919 г. вступил в единоличное командование всеми русскими силами на Северо-Западном фронте, а 10 июня назначен А. В. Колчаком главнокомандующим войсками на Северо-Западе. С 2 октября по 28 ноября 1919 г. командовал белой Северо-Западной армией, с которой в конце ноября 1919 г. был вынужден отступить в Эстонию, где она была разоружена. В январе 1920 г. арестован частями генерал-майора С. Н. Булак-Булаховича, после освобождения выехал в Великобританию.

158

Скорее всего, автор немного путает даты. Дело в том, что на конец марта 1919 г. «фронта генерала Юденича» не существовало. На тот момент в Эстонии действовал белый Северный корпус полковника А. Ф. Дзерожинского, состоявший из 1-й и 2-й бригад. 1-я бригада полковника Ф. А. Георга состояла из Островского и Ревельского полков, Конного отряда полковника Бибикова, Партизанского отряда поручика Данилова и офицерской роты подполковника В. А. Алексеева; 2-я бригада генерал-майора А. П. Родзянко – из Талабского, Волынского и Конного имени Булак-Булаховича полков, Партизанского отряда Булак-Булаховича и конной батареи. Юденич в это время занимался воспросами формирования белых добровольческих частей на территории Финляндии, где и проживал на тот момент. Лишь 24 мая он создал в Гельсингфорсе и возглавил так называемое Политическое совещание, а «главнокомандующим всеми русскими сухопутными, морскими вооруженными силами против большевиков на Северо-Западном фронте» был назначен только 5 июня 1919 г. Именно последнюю дату можно условно считать началом создания «фронта Юденича».

159

Вандамки – кредитные билеты Псковского областного казначейства достоинством 50 руб. Выпускались в Пскове в ноябре 1918 г. и на них стояла подпись командира Отдельного Псковского добровольческого корпуса генерал-майора А. Е. Вандама (Едрихина), откуда и произошло название.

160

И вновь автор путает даты: наступление Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича на Петроград началось лишь 28 сентября 1919 г. (на Псковском направлении), а фактически 10 октября (на Петроградском направлении). Именно на его первом этапе, когда операция развивалась достаточно успешно, и появились известия о взятии Петрограда. В марте 1919 г. на этом участке никакого наступления не было.

161

Галлер Юзеф Галленбург фон (Hallenburg, Haller von) (13.08.1873–04.06.1960, Лондон), с 1920 г. генерал брони, дослужился в австрийский армии до полковника. Во время Первой мировой войны командовал батальоном Восточного легиона австро-венгерской армии. Участник боев в Галиции. С июля 1916 г. командовал 2-й бригадой Польских легионов. После заключения Брест-Литовского мира и возникновения конфликта между Польскими легионами и австро-венгерским командованием, 15 февраля 1918 г., во главе своей бригады перешел австро-русский фронт и присоединился к польским частям, находившимся на Украине. Был назначен командующим только что сформированной 5-й стрелковой дивизии, а 28 марта 1918 г. – 2-го польского корпуса. 11 мая его корпус был разгромлен немцами, а сам Галлер бежал в Москву. В июле 1918 г. через Мурманск добрался до Франции, где возглавил формирование польской армии. С июня 1919 г. командующий Юго-Западным, а во время Советско-польской войны с июля 1920 г. – Северным фронтом. В 1920–1926 гг. инспектор артиллерии. В 1926 г. осудил майский путч Ю. Пилсудского, после чего был уволен из армии. После оккупации Польши немецкими войсками в 1939 г. эмигрировал в Великобританию.

162

После подписания франко-польского соглашения 1917 г. во Франции начато формирования польской армии (около 35 000 человек) из поляков, состоявших на службе во французской армии, и военнопленных польского происхождения. Первоначально армия находилась под французским контролем и командованием генерала Луи Аршинара. 28 сентября 1918 г. она была признана странами Антанты самостоятельным союзником, а 4 октября контроль над нею официально был передан Польскому национальному комитету, который назначил ее командующим генерала Ю. Галлера. Под его руководством части армии (1-й стрелковый полк, а затем 1-я стрелковая дивизия) приняли участие в боях с немцами в Вогезах и Шампани. К концу войны численность корпуса достигла семи дивизий (сведенных в три корпуса) и в июне 1919 г. ее численность составляла около 100 000 тыс. человек. В июле 1919 г. «армия Галлера» была переброшена в Польшу, где приняла участие в Польско-украинской войне в Восточной Галиции, в том числе в обороне Львова от украинских отрядов. В сентябре 1919 г. она была реорганизована и вошла в состав Войска Польского.

163

Получившая в эти годы широкое распространение идея «Польши от моря до моря» (польск. Polska od morza do morza) ставила своей целью объединение под властью Варшавы земель, когда-то входивших в Речь Посполитую, простиравшихся от Балтийского до Черного моря. Таким образом, в это государство должны были войти территории современных Польши, Литвы, Белоруссии, Украины (без Новороссии), части Эстонии и Латвии, а также западные области России. Другие проекты шли еще дальше. Например, выдвинутый Ю. Пилсудским проект «Междуморья» (польск. Międzymorze) предусматривал создание возглавляемого поляками конфедеративного государства, включавшего Польшу, Украину, Белоруссию, Литву, Латвию, Эстонию, Молдавию, Венгрию, Румынию, Югославию, Чехословакию, а также, возможно, Финляндию.

164

Потоцкий Дмитрий Николаевич (05.11.1880–31.03.1949, Нью-Йорк), с 10 июня 1917 г. генерал-майор. Окончил Пажеский корпус в 1900 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1909 г. В Первую мировую войну с 8 апреля 1915 г. командовал 25-м Донским казачьим полком, а с 13 ноября 1915 г. – 2-й бригадой 4-й Донской казачьей дивизии. В 1917 г., 5 октября, стал бригадным командиром 7-й Донской казачьей дивизии. В ноябре 1917 г. уехал на Дон, где был назначен командующим Ростовским округом. В конце ноября 1917 г. Ростов-на-Дону был взят красными, а Потоцкий затем обменян на пленных матросов. Вновь был захвачен красными в январе 1918 г. и заключен в Петропавловскую крепость, но ему удалось бежать. Прибыл в Киев, где возглавил Комиссию по воспросу о военнопленных. В ноябре 1918 г. вместе с немцами уехал в Берлин, там возглавил Русскую военную миссию. В 1920–1923 гг. военный агент и представитель главнокомандующего Русской армии в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Позже эмигрировал во Францию, а в 1946 г. – в США.

165

Монкевиц Николай Августович (22.11.1869–? Франция), с 1916 г. генерал-лейтенант. Окончил 1-е Павловское военное училище в 1889 г. и Николаевскую военную академию в 1895 г. Долгое время служил в военной разведке, а с 19 июня 1914 г. занимал пост обер-квартирмейстер Главного управления Генштаба. Во время Первой мировой войны был 20 ноября 1914 г. отправлен на фронт начальником штаба 30-го армейского корпуса. С 5 июня 1916 г. командовал 71-й пехотной дивизией, а с 25 сентября 1916 г. возглавлял штаб 47-го армейского корпуса. 25 октября 1916 г. вновь принял командование 71-й пехотной дивизией. Поддержал Февральскую революцию и 12 мая 1917 г. был назначен начальником штаба 4-й армии. 1 декабря 1917 г. освобожден от должности и поступил в распоряжение генерала Д. Г. Щербачева. В июне 1918 г. эмигрировал. В марте – декабре 1919 г. представитель Добровольческой армии в Берлине, в 1919–1920 гг. – в Париже. Пропал без вести, оставив записку, из которой можно было предположить, что он покончил жизнь самоубийством.

166

Щербачев Дмитрий Григорьевич (06.02.1857–18.01.1932, Ницца), с 1914 г. генерал от инфантерии, с 1915 г. генерал-адъютант. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1876 г. и Николаевскую военную академию в 1884 г. Большую часть службы провел в гвардии и 9 января 1905 г. в Петербурге непосредственно командовал войсками, расстрелявшими демонстрацию. 24 января 1907 г. был назначен начальником Николаевской военной академии, а 14 декабря 1912 г. принял командование 9-м армейским корпусом. В сентябре 1914 г. командовал отрядом, осуществлявшим осаду крепости Перемышль. 5 апреля 1915 г. был назначен командующим 11-й армией. После Февральской революции сменил 11 апреля 1917 г. генерала В. В. Сахарова на посту помощника Августейшего главнокомандующего армиями Румынского фронта. Официально занимал этот пост до расформирования фронта 28 декабря 1917 г. (10 января 1918 г.). В феврале 1918 г. заключил перемирие с Германией в Фокшанах, причем добился от германского командования согласия на сохранение румынской армии. 18 апреля отказался от должности командующего и уехал в имение, которое ему было предоставлено королем Румынии. В декабре 1918 г. стал военным представителем Русской армии при союзных правительствах и союзном Верховном командовании. В мае 1920 г. из-за разногласий с бароном П. Н. Врангелем относительно совместных действий с Польшей отказался от должности. В том же году переехал в Ниццу, где жил на пенсию, назначенную ему румынским правительством.

167

Вандам (до 1907 г. носил фамилию Едрихин) Алексей Ефимович (17.03.1867–16.09.1933, Таллин), с 22 июня 1917 г. генерал-майор. Окончил Виленское пехотное юнкерское училище в 1888 г. и два курса Николаевской академии Генштаба в 1899 г., но на дополнительный курс не поступил, а был откомандирован обратно в полк. Выполнял разведывательные поручения за границей, служил в различных штабах. Одновременно часто выступал в печати со статьями по военным воспросам, военный разведчик и мыслитель, писатель, автор работ в области геополитики, геостратегии и стратегической географии. При этом, как и многие русские офицеры, был германофилом и крайне критически отнесся к вступлению России в Первую мировую войну. Во время нее командовал полком, возглавлял штаб 23-й пехотной дивизии и даже недолго командовал последней. После развала армии уехал в Эстонию, и в октябре 1918 г. немцы поставили его во главе так называемой Северной армии, затем преобразованной в Отдельный Псковский добровольческий корпус. Уже в ноябре уехал в Ригу. С июня по 25 ноября 1919 г. возглавлял штаб Северо-Западной армии. После поражения белых поселился в Эстонии, где активно участвовал в деятельности РОВСа.

168

Куропаткин Алексей Николаевич, генерал от инфантерии и генерал-адъютант, с 1 января 1898 г. являлся управляющим Военным министерством, а с 1 июля 1898 по 7 февраля 1904 г. занимал пост военного министра.

169

А. Е. Вандам был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени приказом от 11 мая 1917 г.: «За то, что в бою 3 сентября 1916 г. на западном берегу реки Нараювки у деревни Подшумлянце, командуя полком, под действительным артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем противника прорвался с полком через полосу проволочных заграждений в 4–5 кольев, имевшую двухъярусную оборону в Свистельникском лесу; в рукопашном бою разбил Фузелерный и Учебный полки 3-й гвардейской германской дивизии, овладел двумя линиями окопов, высотой 313, Свистельникским лесом, фольварком Бакув и высотой 348, с занятием которой сражение приняло решительный оборот в нашу пользу; отбил у последних 2-х пунктов контратаку противника, очистил фланговым огнем высоту 347 и отбросил германцев за фольварк Чертоламы, чем способствовал успеху корпуса. В бою 4 сентября, находясь в боевой линии под ураганным огнем тяжелой и легкой артиллерии противника, огнем и контратаками, отразил на высоте 348 и у фольварка Бакува три яростных атаки подвезенной ночью свежей бригады немцев, захватив 10 действующих пулеметов, 3 офицера и 247 германцев».

170

Имеется в виду Шевелев Евгений Николаевич, присяжный поверенный сначала в Москве, затем при Смоленском окружном суде. Он был уроженцем Люблинской губернии и окончил Ярославский Демидовский юридический лицей в 1892 г.

171

Имеются в виду одни из основателей и многолетние члены ЦК Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы) депутаты Государственной думы Шингарев Андрей Иванович и Кокошкин Федор Федорович. Оба входили в состав Временного правительства: первый в марте – мае 1917 г. был министром земледелия, второй в июле – августе 1917 г. – государственным контролером. Кроме того, Кокошкин с мая 1917 г. возглавлял Особое совещание по изготовлению проекта Положения о выборах в Учредительное собрание. В конце ноября оба политика, будучи избранными членами Учредительного собрания, прибыли в Петроград, где 28 ноября (11 декабря) были немедленно арестованы большевиками и брошены в Петропавловскую крепость. В конце декабря 1917 г. оба подали ходатайства о переводе их в связи с ухудшившимся здоровьем в больницу. 6 января 1918 г. их просьба была удовлетворена, и их перевели в Мариинскую тюремную больницу. В ночь на 7 января 1918 г. в больницу ворвалась толпа матросов и красногвардейцев, которые выволокли уже засыпавших бывших министров из кроватей и убили их. Суд над убийцами так никогда и не состоялся.

172

Отцом генерала В. Н. Минута был генерал-майор Минут Николай Викторович (29.03.1840–24.09.1905), матерью – Ольга Павловна, урожденная Лавреновская. Кроме Виктора и Павла (о котором уже говорилось выше) в семье было три дочери: Анна (12.11.1862–?), Наталья (07.01.1866–?) и Вера (08.03.1874–?). Женой Виктора Минута была Римма Александровна, урожденная Висконти.

173

Имеется в виду Стогов Николай Николаевич (10.09.1872–07.12.1959), с 29 апреля 1917 г. генерал-лейтенант, который поступил на службу в РККА и занимал высокий пост начальника Всероглавштаба. Одновременно возглавил подпольный «Штаб Добровольческой армии Московского района», но в апреле 1919 г. был арестован, однако ему удалось бежать. Брошенная Стоговым на произвол судьбы организация была полностью разгромлена ВЧК, все его ближайшие сотрудники – расстреляны. Сам Стогов после службы в Вооруженных силах Юга России благополучно добрался до Франции, где и скончался в возрасте 87 лет.

174

Падеревский (Paderewski) Игнаций Ян (06.11.1860–29.06.1941, Нью-Йорк), известный польский пианист и композитор. Какое-то время музыкальная критика даже называла его одним из наиболее выдающихся музыкантов своего времени. Уже с начала 1910-х гг. стал активно участвовать в политической жизни, выступая за независимость Польши. В 1913 г. эмигрировал в США, а после начала Первой мировой войны переселился в Париж, где вошел в состав Польского национального комитета. Стал посредником между правительством Польши в изгнании и Ю. Пилсудским, провозгласившим себя главой Польши. 16 января 1919 г. был назначен министром иностранных дел Польши, а через два дня также возглавил польское правительство. Вскоре оказалось, что пианист совершенно не подходит для руководства страной в тяжелейших внешнеполитических условиях. 27 ноября 1919 г. оставил пост премьер-министра, а 9 декабря – министра иностранных дел.

175

Врублевский (Wróblewski) Владислав (21.03.1875–19.08.1951), известный юрист, специализировавшийся по административному праву. Активный участник польского национального движения. Был включен немцами в Президиум Регентского совета Королевства Польского. Являясь заместителем министра иностранных дел, неоднократно исполнял обязанности министра, в период 4–17 ноября 1918 г. также возглавлял польское правительство. Затем он был послом в Лондоне и в 1923–1925 гг. – в Вашингтоне, а 1929–1936 гг. занимал пост главы Польского банка.

176

Скорее всего, имеется в виду Беляев Владимир Тимофеевич (12.01.1872–?), с 1912 г. полковник. Окончил 2-е военное Константиновское училище в 1891 г. К началу войны с 21 августа 1912 г. командовал 3-й батареей лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригады. В боях с немцами был взят в плен, а после освобождения в 1918 г. принял участие в Белом движении в рядах Северо-Западной армии. С июня 1919 г. состоял начальником артиллерийской части Либавского добровольческого стрелкового отряда светлейшего князя А. П. Ливена в Прибалтике, затем возглавил штаб этого отряда. После соединения с Северо-Западной армией с июня 1919 г. был заведующим артиллерийской частью Западного корпуса той же армии.

177

Беляев Михаил Алексеевич (23.12.1863–23.12.1918, Москва), с 1914 г. генерал от инфантерии. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1886 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1893 г. Большую часть службы провел в штабах. К началу Первой мировой войны возглавлял отделение по устройству и службе войск Генштаба. После проведения мобилизации 1 августа 1914 г. был назначен и. д. начальника Генштаба (утвержден в должности 2 апреля 1916 г.), став одновременно 23 июня 1915 г. помощником военного министра. 10 августа 1916 г. был снят с поста начальника Генштаба и назначен членом Военного совета и представителем русского командования при румынской Главной квартире. С 3 января 1917 г. военный министр. 1 марта 1917 г. по распоряжению Временного правительства арестован и помещен в Петропавловскую крепость, вскоре был освобожден и 2 апреля уволен в отставку. Вновь арестован 1 июля, но после Октябрьского переворота освобожден. В 1918 г. арестован органами ЧК и расстрелян.

178

Желиговский (Żeligowski) Люциан (17.10.1865–09.07.1947, Лондон), с 1924 г. генерал брони. Окончил Рижское пехотное юнкерское училище в 1888 г. и с сентября 1915 г. служил в составе польских частей русской армии. Со 2 сентября 1917 г. командовал бригадой 1-й польской стрелковой дивизии. Принял активное участие в формировании польских частей, будучи с 3 июля 1918 г. командующим польской армией на востоке. С июня 1919 г. командовал литовско-белорусским фронтом. Во время Советско-польской войны со своими частями занял Вильну и часть Юго-Восточной Литвы, сформировав формально независимое от Польши государство Срединной Литвы. В 1922 г. Срединная Литва была включена в состав Польской Республики. Затем занимал высшие посты в Войске Польском до своей отставки в августе 1927 г. В 1935 г. стал депутатом Сейма, а после вторжения в Польшу немецких войск в 1939 г. эмигрировал на Запад.

179

Вообще представители русского рода Шебеко традиционно служили в Кавалергардском полку. В лейб-гвардии Уланском Его Величества полку их не было. Возможно, Минут имеет в виду офицера лейб-гвардии Гродненского гусарского полка (так же, как и Уланский, расквартированного в Варшаве) Здислава Игнатьевича Шебеко, окончившего в 1913 г. Александровский лицей.

180

Имеется в виду Довбор-Мусницкий Гедимин (04.06.1906–?), старший сын генерала. На самом деле ему было 14 лет, а не 16.

181

В 1905 г. Довбор-Мусницкий вступил в брак с Корсоньской Анжешкой (1880–10.08.1920). В данном случае имеется в виду его дочь Янина (22.04.1908–22.04.1940), в замужестве Левандовская, планеристка и летчица-любительница, единственная женщина, расстрелянная в числе поляков в Катыни. Всего же у четы Довбор-Мусницких было четверо детей, кроме вышеуказанных еще сын Ольгерд (19.09.1911–1938) и дочь Анжешка (07.09.1919–21.04.1940; расстреляна немцами).

182

Речь идет о поэме Адама Мицкевича «Конрад Валленрод» (1828), главным героем которой стал 24-й великий магистр Тевтонского ордена (с 1391 по 1393 г.) Конрад фон Валленроде. Здесь он представлен не как представитель древнего рыцарского франконского рода, правивший железной рукой магистр, ведший затяжные бои с Литвой и Польшей, каковым он был на самом деле, а как литвин, вступивший в орден с единственной целью – отомстить за разорение своей родины.

183

Имеются в виду руководители Польского восстания 1863-1864 гг. – командиры крупных повстанческих отрядов капитаны русской армии Зыгмунт Сераковский и Людвик Звеждовский – и владелец типографии – конспиративный агент повстанческого национального правительства в Санкт-Петербурге Юзефат Огрызко. Все они в разное время были приговорены к смертной казни, но если первый был повешен в 1863 г., а второй – в 1864 г., то у Огрызко приговор был заменен 20-летними каторжными работами, и он прожил еще 26 лет и умер в Иркутске в 1890 г.

184

Имеется в виду Омельянович-Павленко Михаил Владимирович (08.12.1878–29.05.1952, Париж), с 1915 г. полковник русской армии и генерал-поручик армии Украинской народной республики (УНР). Окончил 1-е Павловское военное училище в 1900 г. Большую часть службы провел в лейб-гвардии Волынском полку, принял участие в Русско-японской и Первой мировой войнах, показав себя храбрым командиром. К февралю 1917 г. возглавлял школы прапорщиков в Одессе и сразу принял участие в украинском националистическом движении. В 1917 г. его карьера быстро пошла в гору, причем была связана в основном с украинизацией, и в конце концов он был назначен инспектором украинского военного секретариата на Румынском фронте. Перебежал от гетмана к УНР и 10 декабря 1918 г. был назначен командующим Галицкой армией (вооруженными силами Западно-Украинской народной республики), однако особых талантов не проявил и в июне 1919 г. был смещен. С 8 сентября 1919 г. командовал Запорожской группой действующей армии УНР, а с 5 декабря – всей действующей армией. В ноябре 1920 г. его воинство было разоружено поляками. В эмиграции активно участвовал в деятельности различных эмигрантских организаций УНР и был членом правительства в изгнании.

185

Имеется в виду обращение Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича к полякам от 1 (14) августа 1914 г., в котором в том числе значилось: «Поляки, пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться.

Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения ее с великой Россией. Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром Русского Царя. Под скипетром этим воссоединится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении.

Одного ждет от вас Россия: такого же уважения к правам тех национальностей, с которыми связала вас история. С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идет к вам великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разивший врага при Грюнвальде. От берегов Тихого океана до северных морей движутся русские рати.

Заря новой жизни занимается для вас. Да воссияет в этой заре знамение креста, символа страдания и воскресения народов».

186

Костюшко Тадеуш (04.02.1746–15.10.1817) – национальный герой Польши, организатор Польского восстания 1794 г. Минут ошибается: 100-летний юбилей приходился не на август, а на октябрь 1917 г.

187

Здание русского посольства, расположенное между улицами Унтер-ден-Линден и Беренштрассе (ныне на этом месте находится посольство России), было изначально двухэтажным особняком, но в результате реконструкции 1840–1841 гг. было превращено в четырехэтажное. В здании размещались как помещения собственно посольства, так и квартиры дипломатов, а также императорские апартаменты. Здание было практически полностью уничтожено в феврале 1944 г. во время налета англоамериканской авиации.

188

14 декабря 1918 г. немецкие войска под давлением Антанты оставили Украину, в тот же день гетман П. П. Скоропадский сложил свои полномочия, а Совет министров Украинской державы принял решение: «Сложить полномочия и передать власть Директории». Скоропадский и его сторонники были эвакуированы.

189

Свистунов Борис Владимирович (29.01.1885–27.05.1933, Франция), полковник, свой последний чин получил в 1919 г., а в русской армии последнее звание – подполковника – 17 октября 1917 г. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1906 г. и Николаевскую военную академию в 1914 г. Во время Первой мировой войны служил старшим адъютантом штаба 56-й пехотной дивизии, с 9 ноября 1916 г. – старшим адъютантом отдела генерал-квартирмейстера штаба Особой армии. С 11 марта 1917 г. состоял в распоряжении начальника штаба армий Северного фронта. В начале 1918 г. создал в Саратове подпольную офицерскую организацию, в декабре 1918 г. направлен в Берлин в качестве помощника начальника Русской делегации.

190

Сияльский Владимир Павлович (16.02.1886–02.02.1946, Париж), с 1917 г. полковник. Окончил Киевское военное училище в 1906 г. и 2-го класса Николаевской военной академии в 1914 г. Служил в лейб-гвардии Литовском полку, а в 1915 г. переведен в штаб. С 26 ноября 1916 г. помощник старшего адъютанта отделения генерал-квартирмейстера штаба Особой армии, с 3 сентября 1917 г. и. д. штаб-офицера для поручений при штабе 2-го гвардейского корпуса. После Октябрьского переворота уехал на Украину, где участвовал в формировании добровольческих частей. В 1919 г. был командирован в Берлин, начальник канцелярии Русской миссии. В 1923 г. эмигрировал во Францию, владелец знаменитого книжного магазина и издательства.

191

Остен-Сакен Василий Львович (1872–1949), барон, в 1918 г. уехал в Берлин, где стал работать в Русской миссии. Затем состоял управляющим делами, а в 1934–1936 гг. руководителем Делегации по делам русских беженцев в Германии.

192

Воейков Владимир Николаевич (02.08.1868–08.10.1947, Швейцария), с 1909 г. генерал-майор Свиты Е. И. В. Окончил Пажеский корпус в 1887 г. Прослужил 20 лет в Кавалергардском полку, став флигель-адъютантом, заслужив доверие Царской Семьи и женившись на дочери министра Императорского двора барона В. Б. Фредерикса. 24 декабря 1913 г. был назначен дворцовым комендантом и оставался на этой должности до крушения империи. Во время Февральской революции 7 марта 1917 г. арестован на станции Вязьма, перевезен в Петроград и помещен в Министерский павильон Таврического дворца. Затем переведен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. В августе 1917 г. освобожден, но в сентябре помещен в психиатрическую клинику, откуда в конце октября бежал, воспользовавшись неразберихой. После Октябрьского переворота некоторое время жил в Петрограде на нелегальном положении, затем уехал на Украину, потом в Крым, а затем – в Европу.

193

Малькольм (Malcolm) Нилл (08.10.1869–21.12.1953), генерал-майор. Окончил Королевский военный колледж в Сендхерсте в 1889 г. Довольно быстро перешел на штабную работу и в этом качестве принял участие в Англо-бурской войне 1899–1902 гг. в 1908 г. стал секретарем исторической секции Комитета имперской обороны, а в 1912 г. переведен в штаб Штабного колледжа в Кемберли. Первую мировую войну также провел в различных штабах, а с 1917 г. командовал 66, 39 и 30-й пехотными дивизиями. В 1919 г. возглавил британскую военную миссию в Берлине, став также и председателем Межсоюзной комиссии. В 1921–1924 гг. командующий войсками в Стрейтс Сетлментс. Выйдя в отставку, 20 лет – с 1926 по 1946 г. – был президентом компании «North Borneo Chartered Company», а в 1936–1938 гг. также являлся Верховным комиссаром по делам немецких беженцев.

194

Дюпон (Dupont) Шарль Жозеф (30.10.1863–29.12.1935), с 1919 г. дивизионный генерал. Окончил Политехническую школу в 1882 г. и высшую военную школу в 1897 г. В 1913–1917 гг. возглавлял 2-е (разведывательное) бюро французского Генштаба. В 1919 г. возглавлял Французскую военную миссию в Берлине, а затем – Комиссию по демилитаризации польско-германской границы.

195

Харрис (Harries) Джордж (19.09.1860–29.09.1934), американец, с 18 мая 1915 г. генерал-майор; был не военным, а политиком и бизнесменом. Занимал посты президента и вице-президента в различных железнодорожных компаниях, одновременно служил в Национальной гвардии и получил звания полковника и бригадного генерала. Принял участие в военных действях во Франции, командуя пехотной бригадой. В марте – августе 1919 г. являлся главой Американской военной миссии в Берлине.

196

Имеется в виду Межсоюзническая комиссия по репартиации русских военнопленных в Берлине (Inter-Allies Commission for Repatriation of Russian Prisoners of War, at Berlin).

197

Открытый в 1907 г. в самом центре Берлина отель «Алдон» был самым фешенебельным отелем германской столицы и пользовался огромной популярностью среди знати и высших кругов как немецкого, так и европейского общества.

198

Долгоруков Василий Александрович (01.08.1868–10.07.1918), князь, с 1912 г. генерал-майор Свиты Е. И. В. Окончил Пажеский корпус в 1890 г. В 1896 г. стал флигель-адъютантом, с 16 марта 1910 г. командовал 3-м драгунским Новороссийским полком, с 3 марта 1912 – лейб-гвардии Конно-гренадерского полками, а с 4 февраля по 23 июля 1914 г. – 1-й бригадой 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. С 23 июля 1914 г. состоял в должности гофмаршала Двора Его Императорского Величества. Во время Первой мировой войны постоянно находился при императоре Николае II, сопровождал его в поездках. Остался при государе и после февраля 1917 г., а 14 августа добровольно последовал за ним к месту ссылки. В Тобольске был отделен от царской семьи, но выехал в Екатеринбург, чтобы присоединиться к императору. Сразу же по приезде 30 апреля 1918 г. прямо на вокзале арестован ЧК. Расстрелян на Ивановском кладбище. 1 ноября 1981 г. канонизирован Русской Зарубежной Церковью под именем Святого мученика воина Василия.

199

Дедюлин Владимир Александрович (12.07.1858–26.10.1913), с 1912 г. генерал от кавалерии и с 1909 г. генерал-адъютант. Окончил Пажеский корпус в 1877 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1883 г. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и после службы в различных штабах 22 октября 1900 г. возглавил отдел Управления военных сообщений. 28 октября 1903 г. был назначен начальником штаба Отдельного корпуса жандармов, а 17 января 1905 г. – петербургским градоначальником. 31 декабря 1905 г. был назначен командиром Отдельного корпуса жандармов, а в 3 сентября 1906 г. – дворцовым комендантом. Скончался скоропостижно от разрыва сердца.

200

Прескотт Николай Эдгарович (09.02.1851–?), с 1914 г. инженер-генерал, с 1906 г. генерал-адъютант. Окончил Николаевское инженерное училище в 1870 г., а с октября 1885 по сентябрь 1891 г. командовал ротой юнкеров своего училища. 23 сентября 1891 г. принял командованием 9-м саперным, а 26 августа 1897 г. – лейб-гвардии Саперным батальоном. С 4 декабря 1901 по 19 мая 1907 г. состоял командиром 1-й саперной бригады. Судьба Прескотта после 1917 г. неизвестна.

201

Имеются в виду дочери короля Черногории Николая I великие княгини Милица (14.07.1866–05.09.1951) и Анастасия (Стана) (23.12.1868–25.11.1935) Николаевны. Первая была замужем с 26 июля 1889 г. за великим князем Петром Николаевичем, а вторая – сначала с 16 августа 1889 г. 1906 г. – за князем Георгием Максимилиановичем Романовским, герцогом Лейхтенбергским (развод 15 ноября 1906 г.), а затем с 29 апреля 1907 г. – за великим князем Николаем Николаевичем (младшим).

202

Имеется в виду внук императора Николая I герцог Лейхтенбергский Георгий Максимилианович (17.02.1852–20.04.1912), с 1910 г. генерал-адъютант, с 1910 г. генерал-лейтенант, который также 6 февраля 1852 г. получил еще и титул светлейшего князя Романовского.

203

Великий князь Николай Николаевич (младший) (06.11.1856–05.01.1929, Франция) был сыном генерал-фельдмаршала великого князя Николая Николаевича (старшего) и внуком императора Николая I. С 1900 г. генерал от кавалерии, с 1894 г. генерал-адъютант. Окончил Николаевское инженерное училище в 1873 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1876 г. и считался самым профессиональным военным в доме Романовых. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., а затем командовал различными гвардейскими частями. С 6 мая 1885 по 8 июня 1905 г. занимал пост генерал-инспектора кавалерии, а с 8 июня 1905 по 26 июля 1908 г. возглавил Совет Государственной обороны. 26 октября 1905 г. назначен главнокомандующим войсками Гвардии и Петербургского военного округа. С началом войны указом от 20 июля 1914 г. был назначен Верховным главнокомандующим. 23 августа 1915 г. император Николай II принял на себя звание Верховного главнокомандующего, а великий князь получил назначение на должность наместника на Кавказе, главнокомандующего Кавказской армией и войскового наказного атамана Кавказских казачьих войск. Одновременно с подписанием отречения император Николай II 2 марта 1917 г. назначил великого князя Верховным главнокомандующим, однако в должность тот так и не вступил и 11 марта был уволен от службы. Жил в Крыму, в октябре 1917 г. был помещен под арест, но в апреле 1918 г. освобожден германскими войсками. В марте 1919 г. эмигрировал на английском крейсере «Мальборо» в Италию, в 1922 г. переехал во Францию.

204

3-й Интернационал, он же Коммунистический интернационал или Коминтерн, был создан по инициативе В. И. Ленина 4 марта 1919 г. и объединил в себе коммунистические партии; просуществовал до 1943 г. Таким образом, здесь его упоминание автором лишь фигура речи: П. П. Скоропадский лишился власти еще до официального создания Коминтерна.

205

Вальтер Ричард Францевич (15.10.1870–01.1945, Шанхай), с 1916 г. генерал-лейтенант. Окончил Николаевское инженерное училище в 1891 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1897 г. Проведя службу в основном на штабных постах и приняв участие в Русско-японской войне 1904–1905 гг., с 27 августа 1906 г. был помощником военного агента, а с 11 марта 1911 г. военным агентом в Китае и хорошо изучил этот регион. После начала Первой мировой войны он по личной просьбе был направлен в действующую армию и в январе 1915 г. назначен командиром бригады 7-й пехотной дивизии. С 11 октября 1915 г. возглавлял штаб 5-го армейского корпуса, с 29 мая 1916 г. командовал 7-й пехотной дивизией, а после Февральской революции 18 апреля 1917 г. назначен начальником штаба Особой армии. С 31 августа 1917 г. командовал 42-м армейским корпусом, а после выступления генерала Л. Г. Корнилова как лояльный к Временному правительству генерал 10 сентября 1917 г. был назначен начальником штаба армий Западного фронта. На этом посту оставался до конца войны.

206

Иоффе Адольф Абрамович (10.10.1883–17.11.1927), сын богатого купца-еврея, примкнул к социал-демократам еще в конце 1890-х гг., а в 1903 г. стал меньшевиком. Вел партработу в Баку, Москве и Крыму, в 1917 г. издавал вместе с Л. Д. Троцким газету «Вперед» (Петроград), один из виднейших троцкистов. В 1917–1919 гг. кандидат в члены ЦК РКП(б). В ноябре 1917 – январе 1918 г. председатель, затем член и консультант советской делегации на переговорах о мире в Брест-Литовске. Поддерживал предложение Л. Д. Троцкого «ни мира, ни войны». С апреля 1918 г. полпред в Берлине. Активно участвовал в подготовке коммунистического восстания в Германии и 6 ноября 1918 г. вместе со всем полпредством выслан из страны. В 1920 г. возглавлял советские делегации на переговорах с Эстонией, Латвией и Литвой, в 1921 г. – с Польшей. В 1922–1924 гг. полпред в Китае, в 1924–1925 гг. – в Австрии. Покончил жизнь самоубийством; в предсмертном письме Троцкому писал о своей обиде на ЦК, которое отказало ему в денежных средствах для лечения за границей.

207

Скалон Владимир Евстафьевич (28.11.1872–29.11.1917, Брест-Литовск), с 1916 г. генерал-майор. Окончил Пажеский корпус в 1892 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1898 г. С 1901 г. служил в Главном штабе, а при мобилизации 25 июля 1914 г. был назначен и. д. генерала для делопроизводства и поручений при Управлении генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем. Всю войну провел в Ставке, принимая участие в разработке операций и т. д. После Октябрьского переворота одним из первых встал на сторону новой власти и 8 ноября 1917 г. был назначен генерал-квартирмейстером штаба Ставки Верховного главнокомандующего. Был также включен в состав делегации советского правительства на переговорах с центральными державами в Брест-Литовске в качестве военного эксперта. По приезде в Брест-Литовск в тот же день застрелился.

208

Квецинский Михаил Федорович (03.01.1866 – после 1920), с 1915 г. генерал-лейтенант. Окончил 3-е Александровское училище в 1885 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1891 г. Получил большой опыт как штабной, так и строевой службы, принял участие в Китайском походе 1900–1901 гг. и Русско-японской войне 1904–1905 гг. С 6 июля 1910 г. возглавлял штаб 3-го Кавказского армейского корпуса. Во время войны 8 января 1915 г. назначен командующим 21-й пехотной дивизией, уже в феврале 1915 г. возглавил штаб 2-й армии, а 21 сентября 1915 г. – армий Западного фронта. 3 апреля 1917 г. был назначен командующим 3-й армией, а 20 октября 1917 г. – войсками Киевского военного округа. После Октябрьского переворота уехал в Германию.

209

Миллер Евгений Карлович (25.09.1867–11.05.1937, Москва), с 1914 г. генерал-лейтенант. Окончил Николаевское кавалерийское училище в 1886 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1892 г. С 12 февраля 1898 г. военный агент в Брюсселе и Гааге, с 14 августа 1901 по 19 мая 1907 г. – в Риме. 19 августа 1909 г. был назначен 2-м обер-квартирмейстером Главного управления Генштаба, а 3 мая 1910 г. – начальником Николаевского кавалерийского училища; 6 октября 1912 г. возглавил штаб Московского военного округа. С началом войны на базе командования округа было создано управление 5-й армии, начальником штаба которой назначен Миллер. В январе 1915 г. возглавил штаб сначала 12-й, а затем вновь 5-й армии. Фактически с сентября 1916 г. командовал 26-м армейским корпусом. 7 апреля 1917 г. был арестован солдатами за приказ чинам корпуса снять красные банты. С августа 1917 г. состоял в распоряжении начальника Генштаба, являясь представителем Ставки Верховного главнокомандующего при итальянской Главной квартире. После Октябрьского переворота заочно приговорен к смертной казни, жил в итальянском посольстве (Петроград). В ноябре 1918 г. вместе с Дипломатическим корпусом выехал на север. 13 января 1919 г. прибыл в Архангельск и стал генерал-губернатором Северной области, а в мае назначен адмиралом А. В. Колчаком главнокомандующим войсками Северной области. В феврале 1920 г. был вынужден эвакуироваться в Норвегию. После похищения советскими спецслужбами генерала А. И. Кутепова Миллер 27 января 1930 г. принял на себя обязанности председателя РОВС. 22 сентября 1937 г. похищен из Парижа советскими спецслужбами, доставлен в Гавр и вывезен на пароходе «Мария Ульянова» в Ленинград. Расстрелян.

210

Дунтен Артур Ромуальдович (29.04.1863–?), с 1913 г. генерал-майор. Окончил 2-е военное Константиновское училище в 1882 г. и с 1886 г. до своей отставки в 1913 г. служил в Отдельном корпусе пограничной стражи. После начала войны 27 сентября 1914 г. вернулся на службу и 26 декабря 1914 г. назначен смоленским комендантом. 3 марта 1917 г. как имевший немецкую фамилию Дунтен был арестован. Хотя и был вскоре освобожден, но уже 22 марта уволен от службы.

211

Икскуль фон Гильдебант Александр Георгиевич (16.09.1856–?), барон. Окончил Николаевскую академию Генштаба. Во время Русско-японской войны служил в штабе Маньчжурской (1-й Маньчжурской) армии, где с 15 марта 1904 г. занимал пост начальника этапов, а с 9 октября 1905 г. – начальника военных сообщений. 23 июля 1906 г. был назначен начальником штаба 3-го армейского корпуса. В июле 1908 г. был произведен в генерал-лейтенанты и отправлен в отставку.

212

Имеются в виду переговоры в рамках Парижской мирной конференции, начавшиеся 18 января 1919 г. Первоначально проходили в здании Министерства иностранных дел Франции в Париже, а затем переместились в Версаль, где 28 июня 1919 г. был подписан Версальский мирный договор.

213

Имеется в виду одна из немецких пропагандистских кампаний во время Первой мировой войны – «Воин в железе» (Wehrmann Im Eisen), представлявшая собой сбор средств для семей погибших солдат, а также на лечение раненых. Суть ее была в следующем: каждый пожертвовавший определенную сумму получал гвоздь, который он вбивал в большую деревянную фигуру. Первая такая акция была организована 23 апреля 1915 г. в Дармштадте, после чего получила распространение по всей Германии, где воздвигались деревянные (преимущественно из дуба) статуи воинов – современное воплощение аллегорической скульптуры защитника: Роландов, Зигфридов, Святых Михаилов и Георгиев, а позже и генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга. Гвозди были трех видов: железные, серебряные и золотые (все, естественно, железные, но покрашенные черной, серебряной или золотой краской соответственно), продаваемые по определенной цене – от 50 пфеннигов до 50 марок. Постепенно покрываясь шляпками гвоздей, деревянные памятники становились железными. Самая большая, около 12 м в высоту, деревянная фигура Гинденбурга была установлена 4 сентября 1915 г. в Берлине, на Кенигсплац, рядом с колонной Победы.

214

Динамика численности компартии – РСДРП(б) / РКП(б) / ВКП(б) – в России была следующей: в 1917 г. – 350 тыс. человек, в 1923 г. – 386 тыс., в 1924 г. – 735 тыс. («ленинский призыв»), в 1927 г. – 1236 тыс. человек. Что касается численности коммунистов в Германии, то миллионы, называемые Минутом, действительности не соответствуют. В декабре 1920 г. к Компартии присоединилось около 400 тыс. независимых социал-демократов. На январь 1923 г. численность КПГ составляла 225 тыс. человек.

215

Бермонт Павел Рафаилович (04.03.1877–27.12.1974, Нью-Йорк) также был широко известен как князь Бермонт-Авалов. Происходил из караимско-грузинской семьи, в 1905 г. перешел в православие. Поступил в 1904 г. добровольцем в части Забайкальского казачьего войска, принял участие в Русско-японской войне, был произведен в офицеры и записан в Уссурийское казачье войско. В годы Первой мировой войны проявил себя храбрым офицером и к 1917 г. имел звание ротмистра. Временное правительство присвоило ему звание полковника, а после Октябрьского переворота он сразу же включился в подпольную борьбу с большевиками. Будучи сторонником сотрудничества с немцами, обратился к ним с предложение сформировать отряды из русских военнопленных (позже – Западная добровольческая армия). 5 сентября 1919 г. возглавил все русские войска в Курляндии и Литве. В сентябре 1919 г. был произведен в генерал-майоры, а в октябре якобы усыновлен своим дальним родственником князем Михаилов Аваловым, после чего сменил отчество и принял княжеский титул и новое родовое имя. В октябре 1919 г. попытался двинуть свои войска на Ригу, но сил своих не рассчитал, после чего ушел в Германию. Вел и дальше жизнь политического авантюриста, создавая различные, в том числе и национал-социалистические, движения, и время от времени оказываясь под арестом гестапо. После Второй мировой войны переселился в США.

216

Ливен Анатолий Павлович (16.11.1873–03.04.1937, Латвия), светлейший князь, с 1917 г. ротмистр русской армии, с 1919 г. полковник Белой армии. Окончил юридический факультет Петербургского университета и сдал экзамены при Николаевском кавалерийском училище. В 1912 г. был избран Бауским уездным предводителем дворянства (Курляндская губерния). После начала Первой мировой войны вернулся на службу. 18 февраля 1918 г. был взят большевиками в заложники и в марте 1918 г., после подписания Брест-Литовского мира, передан немецким властям. В январе 1919 г. сформировал и возглавил Либавский добровольческий стрелковый отряд («ливенцы»), с которым участвовал в изгнании красных из Риги. Затем присоединился к Северо-Западной армии, где его отряд составил 5-ю пехотную дивизию. Позже жил в Латвии, активно участвуя в работе белоэмигрантских организаций.

217

Долгоруков Александр Николаевич (27.12.1872–17.01.1948, Марокко), князь, с 29 апреля 1917 г. генерал-лейтенант. Окончил Пажеский корпус в 1883 г. и Николаевскую военную академию в 1905 г. Всю службу провел в рядах Кавалергардского полка, дослужившись к 17 декабря 1912 г. до командира полка; исключение составил период Русско-японской войны 1904–1905 гг., когда князь воевал на фронте в составе казачьей сотни. С 10 ноября 1914 по 7 июля 1915 г. и с 11 января 1916 по 19 апреля 1917 г. командовал 3-й Донской казачьей дивизией, а после Февральской революции 19 апреля 1917 г. принял командование 1-м кавалерийским корпусом. Летом 1917 г. поддержал выступление генерала Л. Г. Корнилова, а после его провала 28 августа арестован в Ревеле и этапирован в тюрьму «Кресты» (Петроград), в середине сентября освобожден. После Октябрьского переворота в феврале 1918 г. уехал на Украину. С 12 ноября 1918 г. главнокомандующий всеми русскими добровольческими частями на Украине. После захвата Киева частями УНР 14 декабря вывезен немцами в Германию. С 6 сентября по 26 декабря 1919 г. командовал 4-й дивизией Северо-Западной армии. После поражения белых армий жил в Эстонии. В 1921 г. эмигрировал во Францию, в 1924 г. – в Бельгийское Конго, в 1929 г. – в Марокко.

218

Гаусман Иосиф Карлович (10.02.1852 – после 1919), с 1911 г. генерал от артиллерии. Окончил 1-е Павловское военное училище в 1871 г. С 1878 г. служил в основном на административных постах в различных канцеляриях. 2 февраля 1911 г. был назначен председателем Главного комитета по устройству казарм, а 25 августа 1912 г. – начальником Главного управления по квартирному довольствию войск Военного министерства. Руководил воспросами размещения войск, строительством и содержанием казарм и военных объектов в течение всей войны. Сохранил свой пост после Февральской революции и Октябрьского переворота 1917 г. вплоть до демобилизации старой армии. Официально освобожден от должности только 20 января 1918 г. В 1918 г. эмигрировал в Германию, а в середине 1919 г. переехал на Юг России, где присоединился к Белому движению.

219

Бискупский Василий Викторович (27.04.1878–18.06.1945, Мюнхен), с 1916 г. генерал-майор. Окончил Николаевское кавалерийское училище в 1897 г. Он служил в лейб-гвардии Конном полку, принял участие в Англо-бурской 1899–1902 гг. и Русско-японских войнах, женился в 1905 г. на известной певице Анастасии Вяльцевой и в 1911 г. вышел в отставку. 24 марта 1913 г. вернулся на службу и в составе 16-го Иркутского гусарского полка принял участие в боях. С 27 декабря 1914 г. командовал 1-м лейб-драгунским Московским полком, с 15 января 1917 г. – 1-й бригадой 3-й кавалерийской дивизии, с 16 мая – всей дивизией. В начале 1918 г. уехал на Украину и поступил в армию Украинской державы, командовал 1-й конной дивизией. В ноябре – декабре 1918 г. возглавлял добровольческие части в Одессе. В апреле 1919 г. эмигрировал в Германию, где развил бурную деятельность, сформировав в том числе пронемецкое западнорусское правительство. Позже пытался создавать правые эмигрантские организации, установил тесные связи с нацистами, а в мае 1936 г. назначен начальником Управления делами российской эмиграции в Берлине.

220

Вероятнее всего, имеется в виду Дитерихс Илья Владимирович (13.09.1894–09.1962, Нью-Йорк), выпущенный в июле 1915 г. из Морского корпуса и позже, скорее всего в 1917 г., получивший звание лейтенанта.

221

Альтфатер Василий Михайлович (04.12.1883–20.04.1919, Москва) был утвержден в звании контр-адмирала уже большевиками 10 октября 1917 г. Окончил Морской корпус в 1902 г. и Николаевскую морскую академию по гидрографическому отделению в 1908 г. На крейсере «Аскольд» принимал участие в военных действиях во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1910 г. возглавлял оперативный отдел по Балтийскому ТВД Морского Генштаба, а во время войны был сначала представителем, а затем начальником военно-морского управления при главнокомандующем армиями Северного фронта. После Октябрьского переворота одним из первых перешел на сторону большевиков и в феврале 1918 г. был назначен помощником начальника Морского Генштаба, а в апреле – членом Коллегии наркомвоена. С октября 1918 по апрель 1919 г. занимал посты командующего всеми морскими силами Республики и члена Реввоенсовета Республики. В качестве эксперта участвовал в переговорах с Центральными державами в Брест-Литовске. Скоропостижно скончался от разрыва сердца.

222

20 июня 1918 г. в Петрограде комиссар печати, пропаганды и агитации Союза коммун Северной области В. Володарский (настоящие имя и фамилия – Моисей Маркович Гольдштейн) был убит боевиком-эсером Н. Сергеевым (организатором был эсер Григорий Семенов). Имена убийцы и организатора стали известны в 1922 г.

223

В мирное время различные части (полки) Российской гвардии комплектовались нижними чинами определенного типа: в Преображенский полк направлялись самые высокие русоволосые новобранцы, в Семеновский – блондины, в Измайловский и Гренадерский – брюнеты, в Егерский – легкого сложения с любым цветом волос, в Московский полк – рыжие, в Павловский – рыжие и курносые, в Кавалергардский полк – самые высокие блондины, голубоглазые и сероглазые, в лейб-гвардии Конный – жгучие брюнеты, в Кирасирский Его Величества – высокие рыжие, в Кирасирский Ее Величества – блондины, в Конно-гренадерский – усатые брюнеты, в Уланский Его Величества – усатые темные шатены и брюнеты, в Уланский Ее Величества – блондины и рыжие (без бровей), в Гусарский – хорошо сложенные шатены, в Гродненский гусарский – брюнеты с небольшими бородками, в Казачий – бородатые брюнеты и шатены, в Атаманский – бородатые блондины, в саперный батальон – брюнеты с голубыми глазами и т. д.

224

Конради Морис Морисович (29.05.1896–1931) родился в Петербурге, в семье выходцев из Швейцарии. Учился в Политехническом институте, а в 1914 г. ушел добровольцем на фронт, закончил войну в звании подпоручика. В 1918 г. в составе отряда М. Г. Дроздовского принял участие в походе на Дон. Воевал в составе Дроздовской дивизии и в 1920 г. был произведен в капитаны. В ноябре 1920 г. вместе с частями Русской армии был эвакуирован из Крыма. Несколько родственников Конради погибли от рук большевиков. 10 мая 1923 г. в Лозанне, в ресторане отеля «Сесиль», Конради застрелил советского дипломата В. В. Воровского и ранил двух его помощников И. Аренса и М. Дивилковского. Он сдался полиции со словами: «Я сделал доброе дело – русские большевики погубили всю Европу… Это пойдет на пользу всему миру». На прошедшем в Лозанне судебном процессе 15 ноября 1923 г. присяжные большинством в девять против пяти голосов оправдали Конради, признав, что его действия являются актом справедливого возмездия за злодеяния большевистского режима. Затем Конради вступил во Французский Иностранный легион. Точная дата смерти неизвестна, но, по одной из наиболее вероятных версий, он умер в 1931 г. в Африке.

225

Брант Александр Федорович (19.08.1881–?), с 1916 г. полковник. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1902 г. и Николаевскую военную академию в 1909 г. Принял участие в Русско-японской войне 1904–1905 гг., с 10 апреля 1914 г. и. д. помощника делопроизводителя Главного управления Генштаба. Во время войны с 23 февраля 1915 г. состоял штаб-офицером для поручений при штабе 4-го Сибирского армейского корпуса, с 1916 г. – при управлении генерал-квартмейстера штаба Западного фронта, а 2 ноября 1916 г. возглавил в этом управлении отделение. 30 сентября 1917 г. назначен командиром 17-го драгунского Нижегородского полка, а уже при большевиках 30 января 1918 г. переведен в распоряжение начальника штаба армий Западного фронта. В 1918 г. уехал на Юг России и присоединился к Белому движению примерно с 30 января 1918 г. Участник Белого движения в составе Добровольческой армии. В конце 1919 г. назначен начальником русской военной делегации вооруженных сил Юга России в Берлине. Умер после 1922 г.

226

Головин Николай Николаевич (04.12.1875–10.01.1944, Париж), с 16 августа 1917 г. генерал-лейтенант. Окончил Пажеский корпус в 1894 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1900 г. Большую часть службы провел на штабных постах, являясь одновременно в 1905–1907 гг. секретарем Общества ревнителей военных знаний. Неоднократно командировывался во Францию для изучения службы Генштаба, по возвращении вел курс «Служба Генштаба» в военной академии. С 6 февраля 1908 г. экстраординарный, с 18 апреля 1909 г. ординарный профессор Николаевской военной академии. С 7 января 1914 г. командовал 20-м драгунским Финляндским, с 25 июля 1914 г. – лейб-гвардии Гродненским гусарским полками. С 3 ноября 1914 г. и. д. генерал-квартирмейстера штаба 9-й армии, с 24 октября 1915 г. – начальника штаба 7-й армии, с 17 апреля по 15 октября 1917 г. – начальника штаба, помощника главнокомандующего армиями Румынского фронта. В 1918 г. уехал в Париж, затем в Лондон, был помощником по военным воспросам С. Сазонова. В конце августа 1919 г. А. В. Колчак предложил ему пост начальника штаба и военного министра, и Головин отбыл в Сибирь. В октябре 1919 г. эвакуирован в Токио, в 1920 г. уехал во Францию. 22 марта 1927 г. создал и возглавил Высшие военно-научные курсы РОВС в Париже. Во время Второй мировой войны сотрудничал с немцами, работал в Комитете взаимопомощи русских эмигрантов (с апреля 1942 г. – Управление делами русских эмигрантов во Франции), занимался отправкой добровольцев на работу в Германию и в Русскую освободительную армию (РОА). Приговорен к смерти французскими коммунистами, но скоропостижно умер от разрыва сердца.

227

Добровольный флот (Доброфлот) являлся морским судоходным обществом, основанным в 1878 г. и занимавшимся приобретением и эксплуатаций кораблей на добровольные пожертвования. Доброфлот контролировался российским правительством, а после Октябрьского переворота суда, оказавшиеся за границей, перешли под управление эмигрантского руководства Доброфлота. Товаро-пассажирский пароход «Могилев» был построен в 1911 г. в Англии судостроительной фирмой «Sir W. G. Armstrong, Whitworth & Co». 13 октября 1917 г. он был передан в Архангельске англичанам, которые в марте 1918 г. его официально реквизировали. В январе 1919 г. был возвращен Добровольному флоту.

228

Имеются в виду военнослужащие Русского экспедиционного корпуса во Франции, который в 1917 г. по численности представлял собой усиленную дивизию. После Октябрьского переворота в связи с падением дисциплины и ростом революционных настроений французы расформировали русские части, предложив солдатам и офицерам продолжить службу во французской армии, на предприятиях военной промышленности или в Северной Африке. Отправка русских военнослужащих в Россию началась весной 1919 г. 20 апреля 1920 г. подписано франко-советское Копенгагенское соглашение об обмене гражданами. Репатриация завершилась в конце 1920 г.

229

Клемансо (Clemenceau) Жорж (28.09.1841–24.11.1929), занимавший с 19 октября 1906 по 20 июля 1909 г. и с 16 ноября 1917 по 18 января 1920 г. пост премьер-министра Франции, имел прозвище «тирг». С самого начала войны требовал ее продолжения до полного разгрома Германии и ее союзников, не считаясь с жертвами. Назван французской пропагандой главным «организатором победы». Был известен своими жестокими репрессиями против участников рабочего, демократического и антивоенного движения; развернул шовинистическую и милитаристскую пропаганду; боролся против социалистов, резко критиковал своих политических соперников за их якобы недостаточно жесткий курс во внутренней и внешней политике. Фактически пытался установить во Франции авторитарный режим. Минут постоянно путается в датах: далее он пишет, что это конец октября 1919 г., но на тот момент Клемансо еще оставался премьер-министром.

230

Автор ошибается: Верденская операция на Западном фронте проводилась немцами не в 1915 г., а в 1916 г., когда русские войска действительно оттянули на себя часть войск противника. Показательно, что, повторяя бытовавшую легенду, Минут относит – ошибочно – отправку в бой «сотен тысяч полувооруженных людей» к тому периоду, когда он служил в Минском военном округе и никакого отношения к фронту не имел.

231

Скорее всего, имеется в виду площадь Звезды (с 1970 г. площадь Шарля де Голля – place de l’Étoile, плас де л’Этуаль) в западной части 8-го округа Парижа.

232

Бобровский Сергей Павлович (28.05.1875–?), с 21 ноября 1917 г. генерал-майор. Окончил Пажеский корпус в 1893 г. и Николаевскую инженерную академию. С 1902 г. служил в этой академии, а во время войны – в ведомстве начальника инженерных снабжений Северо-Западного фронта. В 1916 г. занял пост старшего инженерного приемщика Главного военно-технического управления, а затем старшего инспектора на сооружении казенного завода военных самоходов. В июле 1917 г. направлен в длительную командировку в Англию, где остался после Октябрьского переворота. В 1920 г. эмигрировал в Парагвай.

233

Хольмсен Иван Алексеевич (28.09.1865–19.03.1941, Норвегия), генерал-майор с 1910 г. Окончил Финляндский кадетский корпус в 1886 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1896 г. С 2 июня 1900 г. занимал пост военного агента в Афинах, а с 28 октября 1906 г. – в Константинополе, затем был российским посредником по спорным пограничным воспросам между Болгарией и Сербией. 29 июля 1914 г. был назначен командиром бригады 53-й пехотной дивизии и 21 февраля 1915 г. взят немцами в плен в Августовских лесах. После освобождения принял активное участие в организации помощи белым армиям в России. В конце 1920 г. назначен генералом Д. Г. Щербачевым главой русской военной делегации в Берлине, и, таким образом, возглавил Русскую миссию при Междусоюзной военной контрольной комиссии в Берлине. С апреля 1922 г. представитель русской армии в Париже. В 1924 г. возглавил самый важный, 1-й, отдел РОВС (Франция, Италия, Чехословакия, Польша, Дания, Египет, Финляндия, Латвия, Литва, Эстония, Данциг), а в январе 1930 г. стал главным казначеем РОВС. В 1938 г. отошел от дел и выехал в Норвегию.

234

Муравьев Лев Петрович (29.09.1885–26.05.1951, Сан-Франциско), с 1916 г. капитан 2-го ранга. Окончил Морской корпус в 1909 г. Принял участие в Русско-японской войне. В 1914 г. состоял флагманским минным офицером 1-й бригады крейсеров Балтийского моря, затем 1-й бригады линейных крейсеров, а с 21 июля 1915 г. – штаба начальника минной обороны Балтийского моря. В 1920 г. эмигрировал в Китай, затем в США.

235

Блюмер Каспар Николаевич (27.04.1857–13.09.1941, Париж) получил звание генерал-лейтенанта при отставке в 1913 г. Окончил военное училище в Энгерсе и в 1877 г. поступил на русскую службу. С 18 февраля 1907 г. командовал различными артиллерийскими бригадами, а с 26 июля 1910 г. и до отставки и. д. инспектора артиллерии 4-го Сибирского армейского корпуса. После Октябрьского переворота уехал в Англию. Затем в эмиграции во Франции.

236

Тарбеев Иван Михайлович (18.01.1868–17.08.1925, Новая Зеландия), с 28 апреля 1917 г. генерал-майор. Окончил 3-е военное Александровское училище в 1890 г. и практически всю службу провел в лейб-гвардии Московском полку. Во время войны в 1915 г. принял командование над 51-м пехотным Литовским полком. 28 мая 1916 г. был назначен командиром 3-го Особого пехотного полка, с которым участвовал в боях в Македонии, на Салоникском фронте. В 1917 г. в связи со сведением 2-й и 4-й Особых бригад в дивизию назначен командиром бригады. В 1918 г. перебрался в Англию, откуда уехал на Дальний Восток.

237

Потехин Владимир Сергеевич (1883–1941/1942, Лондон), полковник лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригады. Окончил Константиновское артиллерийское училище в 1904 г. В Гражданскую войну некоторое время состоял в белых войсках восточного фронта, после чего уехал в Европу, жил в Польше, затем в Англии.

238

Киселев Сергей Петрович (25.09.1878–12.11.1928, Франция), полковник. Окончил военное училище. Во время войны командовал 5-м Особым пехотным полком, с которым воевал в Северной Франции. В 1920-х гг. эмигрировал во Францию.

239

Гильбих Владимир Петрович (10.07.1884–?), с 15 августа 1917 г. полковник. Окончил 1-е военное Павловское училище в 1904 г. и Николаевскую военную академию в 1910 г. во время войны с 21 июля 1915 г. и. д. начальника штаба 3-й Кубанской пластунской бригады, затем – 3-й отдельной Забайкальской казачьей бригады, а с 10 августа 1916 г. – 5-й Туркестанской стрелковой дивизии. Был связан с А. И. Гучковым, участвовал с ним в заговоре, целью которого было свержение императора Николая II. 23 июня 1917 г. был назначен и. д. помощника начальника мобилизационного отдела Главного управления Генштаба. После Октябрьского переворота уехал в Латвию, затем в Германию. В 1921 г. эмигрировал в Чили.

240

По всем данным, Поздеев Николай Леонидович (11.07.1885–1935, Бельгийское Конго) был не капитаном 2-го ранга, а старшим лейтенантом; возможно, отличавшийся большим авантюризмом, Поздеев сам представлялся более высоким званием. Окончил Морской корпус в 1907 г. и служил во 2-м Балтийском флотском экипаже. В 1912–1913 гг. командир подводной лодки «Щука». С 21 августа 1914 г. и. о. ротного командира Отдельных гардемаринских классов. В Гражданскую войну в 1918–1919 гг. – на Юге России.

241

Буякович Константин Евгеньевич (29.08.1875–?), с 1917 г. полковник. Окончил Тверское кавалерийское училище в 1894 г. и марте 1910 г. был переведен в Отдельный корпус жандармов. С 22 апреля 1915 г. состоял помощником начальника жандармского управления военного генерал-губернаторства Галиции.

242

Кутепов Александр Павлович (16.09.1882–26.01.1930), генерал от инфантерии с 1920 г. Окончил Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище в 1904 г. Принял участие в Русско-японской войне 1904–1905 гг., в ноябре 1907 г. за отличия переведен в лейб-гвардии Преображенский полк. Во время Первой мировой войны командовал 4-й ротой и 2-м батальоном своего полка. Во время Февральской революции, находясь в краткосрочном отпуске в Петрограде, попытался организовать сопротивление февралистам. С 27 апреля 1917 г. командующий лейб-гвардии Преображенским полком. В декабре 1917 г. вступил в Добровольческую армию. Во время Первого Кубанского похода – командир роты, помощник командира, командир Корниловского полка, во Втором Кубанском походе – командующий 1-й пехотной дивизии. С января 1919 г. командир 1-го армейского корпуса, руководил его действиями во время наступления на Москву, а также в боях в Северной Таврии. 4 сентября 1920 г. был назначен командующим 1-й армией, а после эвакуации из Крыма в ноябре 1920 г. – также и помощником главнокомандующего. С 1921 г. находился в Болгарии, откуда в мае 1922 г. выслан в Югославию, а в 1924 г. переехал в Париж. С 1928 г. председатель РОВС. 26 января 1930 г. был похищен в Париже агентами ОГПУ, скончался на советском пароходе по пути из Марселя в Новороссийск.

243

После эвакуации из Крыма остатков русской армии в ноябре 1920 г. барон П. Н. Врангель назначил А. П. Кутепова своим помощником и командиром 1-го армейского корпуса, в который были сведены все белые части, за исключением казачьих, составивших Донской корпус. Кутепов суровыми мерами сумел сохранить в войсках порядок и дисциплину, не допустив их разложения.

244

Имеется в виду коренное население острова Мальта – мальтийцы (мальт. Maltin, англ. Maltese, итал. Maltesi); используемый Минутом термин «мальтиоты» практически не употребляется. По наиболее распространенной версии мальтийцы являются потомками финикийцев, позже испытавших сильное влияние колонизовавших остров карфагенян, римлян, византийцев, арабов, норманнов (с 1201 г. Мальта присоединена к Сицилии).

245

Имеется в виду гхоннелла (ghonnella) или фальдетта (faldetta), изготовлявшаяся из хлопка или шелка темного цвета. Гхоннелла покрывала голову, но открывала лицо, верхняя часть крахмалилась, приобретая широкую, округленную форму, делая ее подобной парусу. При ходьбе обычно владелица брала одну или обе стороны гхоннеллы в свою правую руку.

246

Буковский Александр Петрович (11.08.1868–21.04.1944, Югославия), с 1913 г. генерал-майор русской армии. Окончил 2-е военное Константиновское училище в 1887 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1893 г. С 14 декабря 1913 г. командовал лейб-гвардии Егерским полком, с которым принял участие в боях Первой мировой войны. С 2 февраля 1916 г. возглавил бригаду 3-й гвардейской пехотной дивизии, а 17 января 1917 г. принял командование 38-й пехотной дивизией, во главе которой оставался до 19 июня, когда был зачислен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа. 30 декабря 1917 г. уволен от службы. В 1918 г. пробрался из Петрограда через Киев в Одессу, где присоединился к Белому движению. С января 1919 г. генерал-инспектор пехоты при штабе командующего добровольческими войсками в Одессе. В конце 1919 г. выехал на Дальний Восток. После поражения белых армий эмигрировал в Югославию; был председателем Объединения лейб-гвардии Егерского полка.

247

На 1917 г. в русской армии не было ни одного выпускника Николаевской военной академии с фамилией Кусков. Скорее всего, имеется в виду Кусков Дмитрий Платонович (14.12.1876– 11.10.1956, Франция), с 1916 г. полковник. Окончил Пехотное юнкерское училище в 1900 г. Служил в лейб-гвардии 2-м стрелковом Царскосельском полку, а в конце войны – в штабе 2-й Особой пехотной дивизии на Салоникском фронте. В январе 1919 г. оставил службу, а в конце года отбыл на Дальний Восток. После поражения белых армий – в эмиграции во Франции.

248

В. Н. Тютчев был поручиком лейб-гвардии Саперного полка, в Гражданскую войну служил в Добровольческой армии и ВСЮР, в том числе весной 1919 г. находился в Одессе, видимо, в конце 1919 г. был произведен в штабс-капитаны.

249

При приближении красных 13 ноября 1919 г. из Омска были отправлены пять эшелонов, в которых находился штаб Верховного правителя, а также золотой запас. На следующий день Омск покинул главнокомандующий фронтом генерал К. В. Сахаров. В ночь на 14 ноября 1919 г. 242-й Волжский стрелковый полк переправился по льду на восточный берег Иртыша и занял станцию Омск. Затем красные практически без сопротивления подошли к Омску и 15 ноября без боя заняли город.

250

Адмирал А. В. Колчак был доставлен чехословаками в Иркутск, где 15 января 1920 г. выдан представителям эсеро-меньшевистского «Политцентра» и помещен в тюрьму. 21 января власть в городе перешла к большевистскому Военно-революционному комитету. В 5-м часу утра 7 февраля 1920 г. Колчак и председатель совета министров его правительства В. Н. Пепеляев были расстреляны в устье реки Ушаковки близ ее в падения в реку Ангару (руководил расстрелом председатель Иркутской губЧУ Самуил Гдальевич Чудновский, командир расстрельной команды – Борис Яковлевич Блатлиндер). Тела Колчака и Пепеляева после расстрела сброшены в прорубь на Ушаковке.

251

Крупенский Василий Николаевич (22.08.1868–05.04.1945, Франция), с 1906 г. действительный статский советник. Окончил Императорский Александровский лицей в 1889 г., после чего поступил на службу в Министерство иностранных дел. В 1899-1902 гг. он занимал пост 1-го секретаря Российской миссии в Пекине (Китай); в 1900–1901 гг. во время Ихэтуаньского восстания участвовал в обороне посольского квартала. С 1902 г. 1-й секретарь посольства в Берлине (Германия), в 1907–1910 гг. советник посольства в Вашингтоне (США), в 1908 г. Временный поверенный в делах. В 1911 г. был назначен советником посольства в Вене (Австро-Венгрия), в 1912 г. – чрезвычайным посланником и полномочным министром в Пекине (Китай), а 28 февраля 1916 г. – чрезвычайным и полномочным послом в Токио (Япония). После Октябрьского переворота отказался признать новую власть и 26 ноября 1917 г. был уволен в отставку, однако большевикам не подчинился, должность не оставил и продолжал возглавлять миссию. Посольство в Токио по-прежнему рассматривалось японским правительством как единственный законный представитель России. В итоге оно дольше других работало в своем привычном режиме, поддерживая связь с представителями России в Париже, Вашингтоне и Пекине, получая информацию из России через японское посольство в Петрограде и стремясь сплотить разрозненные усилия многочисленных партий и группировок для организации сопротивления большевизму. После закрытия посольства в 1921 г. эмигрировал во Францию.

252

Имеется в виду Указ Верховного правителя от 4 января 1920 г., который гласил:

«Ввиду предрешения мною воспроса о передаче Верховной Всероссийской власти Главнокомандующему вооруженными силами Юга России, Генерал-Лейтенанту Деникину, впредь до получения его указаний, в целях сохранения на нашей Российской восточной Окраине оплота Государственности, на началах неразрывного единства со всей Россией:

I/ Предоставляю Главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного Округа Генерал-Лейтенанту Атаману Семенову всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской восточной Окраины, объединенной Российской Верховной властью.

II/ Поручаю Генерал-Лейтенанту Атаману Семенову образовать органы Государственного Управления в пределах распространения его полноты власти».

253

Семенов Григорий Михайлович (13.09.1890–30.08.1946, Москва), атаман, происходил из забайкальских казаков. Окончил Оренбургское казачье юнкерское училище в 1911 г. и в составе 1-го Нерчинского полка принял участие в боях Первой мировой войны. В 1917 г. есаул Семенов занялся политикой и сделал стремительную карьеру, став в июне 1917 г. комиссаром Временного правительства по формированию добровольческих частей из монголов и бурят в Забайкальской области. После Октябрьского переворота сформировал сильный антибольшевистский отряд и развернул действия против красных в Даурии и Маньчжурии. С 10 сентября по 1 декабря 1918 г. также командовал 5-м Приамурским армейским корпусом Белой армии, а 9 мая 1919 г. избран войсковым атаманом Забайкальского казачьего войска, став вскоре также походным атаманом Уссурийского, Амурского и Забайкальского войск. 25 мая 1919 г. был назначен командиром 6-го Восточно-Сибирского армейского корпуса, 18 июля – помощником главного начальника Приамурского края и помощником командующего войсками Приамурского военного округа, 23 декабря – командующим войсками Иркутского, Забайкальского и Приамурского военных округов на правах главнокомандующего армиями. Тогда же был произведен в генерал-лейтенанты. 4 января 1920 г. А. В. Колчак передал ему военную и гражданскую власть на территории Российской восточной окраины. После поражения белых армий в 1921 г. уехал в Японию, а затем в Китай. 24 августа 1945 г. арестован органами контрразведки СМЕРШ в Дайрене. 30 августа 1946 г. приговорен военной коллегией Верховного суда СССР к смертной казни и повешен.

254

Подтягин Михаил Петрович (31.10.1876–?), с 20 апреля 1919 г. генерал-майор. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1897 г. и Михайловскую артиллерийскую академию в 1904 г. С 1904 г. служил на различных должностях в Главном артиллерийском управлении. В 1915 г. командирован в Токио для размещения заказов и приемки артиллерийских вооружений. В 1919–1924 гг. и. д. военного агента в Японии. В мае 1924 г. эмигрировал во Францию.

255

Яхонтов Виктор Александрович (30.05.1881–11.10.1978, Москва), с 18 октября 1917 г. генерал-майор. Окончил 1-е военное Павловское училище в 1901 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1907 г. С ноября 1909 г. служил в штабе Приамурского военного округа. С 21 сентября 1914 г. помощник старшего адъютанта, с 6 декабря 1914 г. старший адъютант отделения генерал-квартирмейстера штаба 10-й армии. 25 октября 1916 г. назначен военным агентом в Японии. В 1917 г. отозван из Токио и 18 октября 1917 г. назначен помощником военного министра. В апреле 1919 г. выехал в США, выступал с просоветскими лекциями, неоднократно посещал СССР. В 1947–1953 гг. Яхонтов работал в секретариате ООН, а с 1953 г. был редактором просоветской газеты «Русский голос». 22 сентября 1975 г. вернулся в СССР.

256

Розанов Сергей Николаевич (24.09.1869–28.08.1937, Франция), с 25 августа 1917 г. генерал-лейтенант. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1889 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1897 г. Принял участие в Русско-японской войне 1904-1905 гг., а с 1906 г. служил в Генштабе. С 14 июля 1910 г. командир 178-го пехотного Венденского полка. Во время Первой мировой войны с 30 сентября 1914 г. командовал бригадой 45-й пехотной дивизии, а с 19 января 1915 г. возглавлял штаб 3-го Кавказского армейского корпуса. В 1917 г. сделал гигантский скачок по карьерной лестнице: сначала 18 февраля стал командующим 162-й пехотной дивизией, а 25 августа – командиром 41-го армейского корпуса. Во время выступления генерала Л. Г. Корнилова доказал свою лояльность Временному правительству, и 2 сентября комиссар 7-й армии даже просил Петроград назначить Розанова командующим армией вместо скомпрометированного генерала В. И. Селивачева. В 1918 г. вступил в РККА и был направлен в Поволжье, где перешел на сторону антибольшевистского самарского правительства. С 25 сентября по 18 ноября 1918 г. и. д. начальника штаба Верховного главнокомандующего всеми вооруженными силами Комуча (Уфимской директории). Поддержал переворот А. В. Колчака и в декабре 1918 г. назначен особоуполномоченным по охране государственного порядка в Енисейской и Иркутской губерниях. С 18 июля 1919 по 31 января 1920 г. главный начальник (командующий войсками) Приамурского военного округа. После поражения белых армий уехал в Пекин (Китай), где работал бухгалтером. В ноябре 1921 г. эмигрировал во Францию.

257

Рано утром 31 января 1920 г. во Владивостоке началось инспирированное большевиками восстание, и к 12 часам дня город был захвачен. Японцам удалось вывести часть белых офицеров. Было создано советское, буферное, формально небольшевистское, но полностью контролируемое большевиками временное правительство Приморской областной земской управы.

258

Хорват Дмитрий Леонидович (25.07.1859–16.05.1937, Пекин), с 1911 г. генерал-лейтенант. Окончил Николаевское инженерное училище в 1878 г. Молодым офицером лейб-гвардии Саперного батальона принял участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., а затем долгие годы служил на железных дорогах. С 14 июня 1895 г. занимал пост командира 1-го Уссурийского железнодорожного батальона, являясь одновременно с сентября 1896 г. начальником Южно-Уссурийской, с 7 апреля 1899 г. – Закаспийской военной железной дороги. 13 ноября 1902 г. был назначен управляющим Китайской восточной железной дорогой (КВЖД), правление которой располагалось в Харбине (Китай), этот пост занимал до 1918 г. После Февральской революции 1917 г. стал одновременно комиссаром Временного правительства в полосе отчуждения КВЖД. В декабре 1917 г. разогнал Совет рабочих и солдатских депутатов и стал единоличным руководителем в зоне отчуждения КВЖД. 10 июля 1918 г. объявил себя временным правителем до тех пор, пока не будет восстановлена русская национальная верховная государственная власть; организовал Всероссийское правительство, возглавив его Деловой кабинет. С 14 ноября 1918 г. верховный уполномоченный Верховного правителя на Дальнем Востоке, с 15 июля 1919 г. главнокомандующий русскими учреждениями в полосе отчуждения КВЖД. В марте 1920 г. отошел от дел и переехал в Пекин.

259

Вильм Артур Карлович (29.12.1867–29.10.1934, Япония), с 1909 г. статский советник. Окончил китайско-маньчжуро-монгольский разряд факультета восточных языков Петербургского университета в 1889 г. и в октябре 1890 г. поступил на службу в Министерство иностранных дел. С 1891 г. служил при Русской миссии в Токио, проведя в Японии всю оставшуюся жизнь. 25 января 1911 г. был назначен и. д. обычного консула в Иокогаме, а 22 декабря 1912 г. получил звание генерального консула.

260

Имеется в виду бой 12 октября 1914 г. немецкой Азиатской эскадры вице-адмирала графа М. фон Шпее с британской крейсерской эскадрой контр-адмирала Х. Крэдока, состоявшийся у чилийского порта Коронель. Немцы разгромил противника, потопив броненосные крейсера «Good Hope» («Добрая надежда») и «Monmouth» («Монмут»); легкий крейсер «Glasgow» («Глазго») и вспомогательный крейсер «Ontario» («Онтарио») спаслись бегством. Германские корабли получили четыре попадания, на них в бою было ранено всего два матроса.

261

Имеются в виду министры народного просвещения Российской империи: граф Дмитрий Андреевич Толстой возглавлял министерство с 14 апреля 1866 по 24 апреля 1880 г., а Андрей Александрович Сабуров – с 24 апреля 1880 по 24 марта 1881 г.

262

Олохов Владимир Аполлонович (21.01.1857–14.12.1920, Петроград), с 1915 г. генерал от инфантерии. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1876 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1882 г. С 10 декабря 1900 г. командовал 112-м пехотным Вяземским, с 9 июня 1903 г. – лейб-гвардии Литовским полкам, с 21 августа 1908 г. – 2-й бригадой 3-й гвардейской пехотной дивизии. 13 февраля 1909 г. был назначен начальником 22-й пехотной, а 30 мая 1912 г. – 1-й гвардейской пехотной дивизией. Во время Первой мировой войны 28 декабря 1914 г. принял командование 23-м армейским корпусом, а 25 августа 1915 г. назначен командиром Гвардейского корпуса (с 8 декабря 1915 г. – 2-го гвардейского корпуса). 27 июня 1916 г. был снят с поста и назначен членом Александровского комитета о раненых. В 1918 г. поступил на службу в РККА, в 1918–1920 гг. сотрудник Главархива. Умер после продолжительной болезни.

263

Танака Гиити (22.06.1864–29.09.1929), барон, генерал. Окончил Военную академию Императорской армии и Токийскую высшую военную академию в 1892 г. Некоторое время служил военным атташе в Петербурге, а в 1911 г. был назначен директором Бюро по военным делам Военного министерства. С 29 сентября 1918 по 9 июня 1921 г. и с 24 августа по 2 сентября 1923 г. занимал пост военного министра, а с 20 апреля 1927 по 2 июля 1929 г. – премьер-министра Японии.

264

Имеется в виду так называемый Меморандум Танаки, который он, якобы, представил императору 25 июля 1927 г. В нем, в частности, говорилось: «В интересах самозащиты и ради защиты других Япония не сможет устранить затруднения в Восточной Азии, если не будет проводить политику “крови и железа”. Но, проводя эту политику, мы окажемся лицом к лицу с Америкой, которая натравливает нас на Китай, осуществляя политику борьбы с ядом при помощи яда. Если мы в будущем захотим захватить в свои руки контроль над Китаем, мы должны будем сокрушить Соединенные Штаты, то есть поступить с ними так, как мы поступили в Русско-японской войне.

Но для того чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай… Для того чтобы завоевать подлинные права в Маньчжурии и Монголии, мы должны использовать этот район как базу для проникновения в Китай под предлогом развития нашей торговли. Будучи же вооружены обеспеченными правами, мы захватим в свои руки ресурсы всей страны. Овладев всеми ресурсами Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, стран Южных морей, а затем к завоеванию Малой Азии, Центральной Азии и, наконец, Европы. Но захват контроля над Маньчжурией и Монголией явится лишь первым шагом, если нация Ямато желает играть ведущую роль на Азиатском континенте. ‹…›

Крайне печальным обстоятельством является то, что, когда мы объявили войну России, наше правительство открыто признало суверенитет Китая над Маньчжурией и Монголией, то же самое оно сделало и на Вашингтонской конференции, когда мы подписывали договор девяти держав. ‹…›

При каждом удобном случае мы должны объяснять миру истинное положение вещей относительно территориальных прав Маньчжурии и Монголии. Мы должны проникнуть во внешнюю Монголию и внутреннюю Монголию и обеспечить таким путем реформы на материке.

…Продвижение нашей страны в ближайшем будущем в район Северной Маньчжурии приведет к неминуемому конфликту с красной Россией. В этом случае нам вновь придется сыграть ту же роль, какую мы играли в Русско-японской войне. Восточно-Китайская железная дорога станет нашей точно так же, как стала нашей Южно-Маньчжурская, и мы захватим Гирин, как тогда захватили Дайрен. В программу нашего национального развития входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить мечи с Россией на полях Южной Маньчжурии для овладения богатствами Северной Маньчжурии. Пока этот подводный риф не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперед по пути проникновения в Маньчжурию и Монголию».

Меморандум Танака был опубликован в сентябре 1931 г. в журнале «China Critic» и затем перепечатан всей мировой прессой. С самого начала он подвергался большому сомнению, и в настоящее время большинство историков склоняется к мнению, что это фальшивка.

265

Имеется в виду известнейшее и первое в мире туристическое агентство «Thomas Cook AG», основанное в 1841 г. изобретателем организованного туризма Куком Томасом (1808–1892). Конторы агентства располагались по всему миру и занимались международными поездками. Ныне именуется «Thomas Cook Group plc», ее штаб-квартира находится в Лондоне.

266

Прижизненное имя Муцухито носил император Японии Мэйдзи (03.11.1852–30.07.1912), который взошел на престол 3 февраля 1867 г. и правил Японией до своей смерти. Он ликвидировал сегунат Токугавы и провел в 1868–1889 гг. широкомасштабные политические, военные и социально-экономические реформы, получившие название Реставрации Мэйдзи. В годы его царствования отсталая, аграрная, раздробленная между множеством князей-дайме Япония превратилась в мощную державу, занимающую ведущую позицию в Азиатском регионе.

267

Ронин (япон. «блуждающие волны») – самурай, потерявший покровительство своего дайме (князя) или не сумевший защитить его. В данном случае имеется в виду знаменитая история о 47 (а не о 40, как пишет Минут) ронинах, игравшая важную роль в «возрождении самурайского духа». Она повествует о том, как в 1701 г. дайме Асано Такуми-но-Ками Наганори (Асано Наганори) из Ако был приглашен на службу ко двору сегуна Токугавы Цунаеси, но пал жертвой интриг влиятельного придворного Кира Кодзукэ-но-Сукэ (Кира Есихиса), которые выставил Асано в невыгодном свете перед сегуном. В ответ Асано напал с оружием на Киру и оскорбил его действием, за что был приговорен сегуном к ритуальному самоубийству (сэппуку). 47 ронинов Асано во главе с главным советником Оиси Кураносукэ поклялись отомстить и убить Киру, осознавая, что за это они будут казнены. 14 декабря 1702 г. в Эдо (Токио) ронины проникли в поместье Киры и предложили ему совершить сэппуку, а когда тот отказался, отрубили ему голову. Воздавая должное верности ронинов своему дайме, сегун приговорил их не к казни, а к почетному самоубийству. Сорок шесть поинов покончили с собой, один же был ранее отправлен в Ако с известием о подвиге ронинов; когда он вернулся и сдался властям, сегун помиловал его и назначил смотрителем могил его товарищей в монастыре Сэнгаку-дзи. Могилы 47 ронинов стали культовым местом.

268

Прижизненное имя Хирохито носил император Японии Сева (29.04.1901–07.01.1989), правивший с 25 декабря 1926 г. и до своей смерти. Он был сыном императора Тайсе (прижизненное имя Есихито) и внуком императора Муцухито.

269

Краевич Константин Дмитриевич (01.02.1833–03.02.1892), физик и педагог. Окончил петербургский Главный педагогический институт в 1856 г., после чего с 1856 по 1872 г. преподавал физику и математику в 5-й петербургской гимназии. Затем читал лекции в Николаевском инженерном училище, Горном институте, Николаевской морской академии. В 1875–1876 гг. преподавал физику великим князьям Сергею и Павлу Александровичам. В 1876–1882 гг. издавал педагогический журнал «Семья и Школа». Приобрел известность как автор учебников по физике, алгебре и космографии, которые получили широкое распространение.

270

Чечелев Константин Викторович (19.05.1871–?), с 1912 г. полковник. Окончил Николаевское инженерное училище в 1889 г. и Николаевскую инженерную академию. Большую часть службы провел в железнодорожных частях и с 27 апреля 1908 г. занимал пост начальника Ковельско-Владимир-Волынской железной дороги. 8 октября 1915 г. был назначен начальником отдела Главного управления военных сообщений. После Октябрьского переворота 1917 г. уехал на Украину, где поступил в армию Украинской державы и возглавил железнодорожный отдел Главного инженерного управления Военного министерства, причем сохранил этот пост и в армии УНР. 9 августа 1919 г. был арестован ЧК как собиравшийся уехать в Белую армию.

271

Полковник Апрелев Георгий Петрович (01.03.1889–10.01.1964, Париж) окончил Пажеский корпус (1908) и Николаевскую военную академию (1914). В 1917 г. служил в отделе связи Ставки Верховного главнокомандующего. В ноябре 1917 г. он вступил в Добровольческую армию, принял участие в боях с большевиками. В конце 1919 г. выехал на Дальний Восток. Затем вернулся в Европу, служил в пограничной страже в Югославии, затем переехал во Францию; директор Русского кадетского корпуса в Версале.

272

Будберг Алексей Павлович фон (21.05.1869–14.12.1945, США), барон, с 1916 г. генерал-лейтенант. Окончил Михайловское артиллерийское училище в 1889 г. и Николаевскую академию Генштаба в 1895 г. С 1 марта 1913 г. занимал пост генерал-квартирмейстера штаба Приамурского военного округа. После начала Первой мировой войны отозван из Иркутска и 15 августа 1914 г. назначен генерал-квартирмейстером, а 23 декабря 1914 г. и. д. начальника штаба 10-й армии. С 13 февраля 1915 г. состоял генералом для поручений при командующем 1-й армией, с 19 августа 1915 г. – командующим 40-й, с 21 октября 1915 г. – 70-й пехотной дивизии. 22 апреля 1917 г. назначен командиром 14-го армейского корпуса. В середине ноября 1917 г. переехал в Петроград, а в конце января 1918 г. выехал на Дальний Восток. В марте 1919 г. вызван адмиралом А. В. Колчаком и 23 мая назначен помощником начальника штаба Верховного главнокомандующего с правами военного министра по управлению Военным министерством, а 27 августа – военным министром. 5 октября отстранен от должности и выехал в Маньчжурию в отпуск по болезни. С 19 ноября 1919 по 11 января 1920 г. занимал пост начальника штаба Приамурского военного округа, после чего эмигрировал в Японию, в 1923 г. переехал в США.

273

Автор неточен: Менделеев Павел Павлович (31.12.1863–02.07.1951, Франция) не имел придворного звания гофмейстера, а с 1909 г. носил гражданский чин тайного советника. Окончил Императорское училище правоведения в 1885 г. и служил в Министерстве юстиции. Служил в Государственной канцелярии, Собственной Его Императорского Величества канцелярии и канцелярии Совета министров. В 1909 г. вышел в отставку, в 1913 г. был избран тверским губернским предводителем дворянства, а в октябре 1915 г. – еще и членом Государственного совета от дворянских обществ. В 1919 г. уехал в Англию, а затем – во Францию. С 1926 г. состоял председателем, а с 1949 г. – почетным председателем Союза русских дворян. С 1936 г. член Союза ревнителей памяти императора Николая II. С 1938 г. жил в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа, староста Свято-Никольской церкви.

274

Бурышкин Павел Афанасьевич (09.02.1887–27.07.1955, Франция) окончил юридический факультет Московского университета в 1909 г. и в 1912 г. после смерти отца возглавил Товарищество торговли мануфактурными товарами «А. В. Бурышкин». Активно участвовал в общественной деятельности, став выборным Московского биржевого общества, старшиной Нижегородского ярмарочного биржевого комитета и Московского биржевого общества и так далее, в том же 1912 г. был избран гласным Московской городской думы, а затем вошел в ЦК Партии прогрессистов. Кроме того, был деятельным членом масонской ложи. После Февральской революции в апреле 1917 г. стал товарищем московского городского головы и даже какое-то время рассматривался как кандидат на пост министра торговли и промышленности. После Октябрьского переворота в 1918 г. принимал участие в деятельности подпольных «Правом центре» и «Национальном центре», а затем переехал в Сибирь, где с 3 декабря 1919 по 4 января 1920 г. занимал пост министра финансов в омском правительстве. В начале 1920 г. через Китай, Японию, США перебрался во Францию. В 1925–1934 гг. профессор Русского коммерческого института в Париже.

275

Руденский Дмитрий Петрович (26.03.1882–14.09.1952, Франция), с 28 июля 1917 г. капитан 1-го ранга. Окончил Морской корпус в 1902 г. В составе экипажа крейсера «Громобой» принял участие в Русско-японской войне 1904–1905 гг. В 1912 г. был назначен флагманским штурманом штаба бригады линейных кораблей Балтийского моря, а в 1914 г. – флаг-капитаном по распорядительной части штаба флота Балтийского моря. В 1915–1916 гг. командовал эсминцем «Финн», а 23 октября 1916 г. стал флагманским штурманом штаба флота Балтийского моря. После Октябрьского переворота уехал в Архангельск, там занимал пост начальника гидрографической экспедиции Карского моря. В январе 1919 г. уехал во Францию, а оттуда – в Сибирь, где был назначен начальником отдела личного состава Морского министерства белого правительства. В 1920 г. эмигрировал во Францию.

276

Никольский Александр Григорьевич (22.10.1892–?), с 1915 г. лейтенант. Окончил Морской корпус в 1912 г. Служил в Кронштадтском флотском полуэкипаже. В 1920 г. эмигрировал в США и с 1938 г. жил в Нью-Йорке.

277

Имеется в виду так называемый метод Берлица, который был разработан немецко-американским лингвистом Берлицом Максимилианом (14.04.1852–06.04.1921). В 1878 г. Берлиц основал одну из первых в США школ по изучению иностранных языков. Его метод заключался в том, чтобы сначала научиться говорить, а потом уже читать и писать, овладевать лексикой и грамматикой в естественном речевом контексте, в ходе занимательного разговора, и не пользоваться в процессе обучения никаким другим языком. Официально методика Берлица была представлена на Парижской всемирной выставке в 1900 г. В начале XX в. Берлиц открыл языковые школы в Москве и Петербурге.

278

Гарт (Harte) Брет (25.08.1836–05.05.1902), американский писатель. Наиболее известны рассказы о жизни золотоискателей в Калифорнии.

279

Сухой закон в США был введен 18-й поправкой к Конституции США, принятой 17 декабря 1919 г. Она устанавливала запрет на продажу, производство и транспортировку алкоголя, притом что владение алкоголем и его потребление не ограничивалось. Сухой закон был отменен 25-й поправкой к Конституции США, которая вступила в силу 5 декабря 1933 г.

280

Дюмон-Дюрвиль (Dumont d’Urville) Жюль (23.05.1790–08.05.1842), французский мореплаватель и океанограф. С 1840 г. контр-адмирал. Окончил гуманитарный факультет Канского лицея в 1807 г. и решил связать свою судьбу с флотом. В 1822-1825 гг. на корвете «Ракушка» совершил кругосветное путешествие, а в 1826–1829 гг. – второе на том же корабле, переименованном в «Астролябию». По возвращении издал «Путешествие на «Астролябии» в 14 томах и атлас из 53 карт. В 1837–1840 гг. совершил третье кругосветное путешествие, по результатам которого издал книгу «Путешествие к Южному полюсу», в Антарктиде оставалось еще очень много неисследованных пространств. Погиб при крушении поезда вместе с женой и сыном.

281

Амундсен (Amundsen) Руаль (16.07.1872–18.06.1928), норвежский полярный путешественник, был первым человеком, достигшим Южного полюса 14 декабря 1911 г., побывавшим на обоих географических полюсах планеты и первым совершившим морской переход Северо-Западным проходом. Погиб во время поисков пропавшей экспедиции Умберто Нобиле.

282

Писарро-и-Гонсалес (Pizarro y González) Франсиско (около 1475–26.06.1541), испанский конкистадор, завоевавший и уничтоживший империю инков и основавший город Лиму. Был убит в результате заговора, организованного его же соратниками-испанцами.

283

Штейн Евгений Федорович (25.04.1869–?), статский советник. Окончил факультет восточных языков Петербургского университета в 1892 г., после чего поступил на службу в Министерство иностранных дел. Служил в Китае, Корее, Черногории, а в 1908 г. назначен секретарем Российской миссии в Бразилии, причем с 1910 г. одновременно являлся поверенным в делах России в Аргентине. В 1916 г. стал первым чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Аргентинской Республике. Был уволен 26 ноября 1917 г. приказом наркоминдела Л. Д. Троцкого, однако аргентинское правительство продолжало признавать его посланником. В 1931 г. сложил с себя посольские полномочия и уехал в США.

284

Изразцов Константин Гавриилович (24.02.1865–06.01.1953, Буэнос-Айрес), протоиерей. Окончил Петербургскую духовную академию в 1884 г. 16 апреля 1891 г. был назначен настоятелем храма при Российской миссии в Буэнос-Айресе (Аргентина). Стал инициатором строительства, а после освящения 23 сентября 1901 г. – и настоятелем православного Храма во имя Святой Троицы в Буэнос-Айресе. 6 сентября 1923 г. возведен в сан протопресвитера, а 23 июля 1926 г. назначен Архиерейским Синодом Русской Православной Церкви за границей управляющим русскими приходами в Южной Америке. 22 июня 1941 г. отец Константин обратился с амвона к верующим со словами одобрения действий Германии и отслужил молебен о даровании победы немецкому оружию. В 1947 г. покинул РПЦ за границей и вместе со Свято-Троицким храмом и некоторыми другими приходами перешел в Северо-Американскую митрополию.

285

Войска белой Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича к 20 октября 1919 г. вышли на линию своего наибольшего продвижения на Петроградском направлении: Лигово – Красное Село – Царское Село – Колпино.

286

В большинстве энциклопедий присутствует лишь один Минут – генерал-лейтенант Андрей Яковлевич (1773–1842), который с 1811 г. занимал пост директора Одесской коммерческой гимназии, в 1815 г. был назначен членом Военно-учебного комитета, а в 1819 г. – членом его артиллерийского отделения. Он был конструктором первой в России сверлильной машины для пушек, а также известным исследователем и автором работ в области артиллерийского дела. Значительно реже упоминается генерал-майор Федор Христианович Минут (ум. 1868), член Технического комитета артиллерийского управления, а с 1855 по 1859 г. редактор «Артиллерийского журнала». Что касается Павла Андреевича Минута, то его в дореволюционных энциклопедиях нет.

287

Автор вновь неточен: имеется в виду не капитан 1-го ранга Шуберт Константин Карлович, а его брат Шуберт Борис Карлович (10.05.1880–1948, Буэнос-Айрес), с 1915 г. капитан 2-го ранга. Он окончил Морской корпус в 1901 г. и принял участие в Первой мировой войне. В Гражданскую войну воевал в Вооруженных силах Юга России, после чего эмигрировал в Аргентину. Принимал активное участие в деятельности белых эмигрантских организаций, состоял казначеем монархической организации, собирал средства в «Особую казну» в 1925–1928 гг. В 1926 г. был делегатом Российского зарубежного съезда в Париже от Уругвая.

288

Гирш (Hirsch) Морис де (09.12.1831–21.04.1896), барон, происходил из семьи богатых еврейских банкиров, получивших от короля Баварии титул барона. Владел банковским домом «Bischoffsheim & Goldschmidt», имевшим отделения в Брюсселе, Лондоне и Париже, также сделал крупный капитал на железнодорожных концессиях и спекуляциях сахаром, медью и недвижимостью. Жертвовал крупные средства еврейским благотворительным организациям, в том числе Всемирному еврейскому союзу. В 1881 г. основал в США Фонд взаимопомощи для еврейских иммигрантов, которому выделил около 500 тыс. долларов. Основал Еврейское колонизационное общество, занимавшееся переселением евреев, в том числе и из Российской империи в Америку (прежде всего в Аргентину); пожертвовал обществу капитал в 2 млн фунта стерлингов, в 1892 г. – 7 млн, позже – 11 млн.

289

Хорват Никола Миханович (21.01.1846–24.06.1929) в 1860-х гг. эмигрировал в Аргентину, где со временем стал самым богатым судопромышленником, получив в том числе монополию на все речные перевозки в Парагвае. В 1898 г. его флотилия насчитывала более 200 пароходов. Параллельно занимался и железнодорожными концессиями, был почетным австрийским консулом и в 1912 г. получил титул барона Михановича фон Дольскидола.

290

Сан-Мартин и Маторрас Хосе де (San Martín y Matorras) (25.02.1778–17.08.1850), генерал, национальный герой Аргентины, один из командующих войсками повстанцев во время войны за независимость с Испанией в 1810–1826 гг.

291

Росас-и-Лопес-де-Осорнио Хуан Мануэль де (de Rosas y López de Osornio) (30.03.1793–14.03.1877) сделал карьеру в армии и в 1928 г. возглавил войска федералистов в борьбе с унитариями. С 8 декабря 1829 по 17 декабря 1832 г. и с 13 апреля 1835 по 3 февраля 1852 г. занимал пост генерал-капитана Буэнос-Айреса, постепенно став абсолютным диктатором (каудильо) Аргентинской конфедерации. После того как Росас ввязался в гражданскую войну в Уругвае, а военные действия пошли неудачно для Аргентины, против него выступил ряд провинций. В 1852 г. он был разбит под Буэнос-Айресом и бежал в Великобританию.

292

В 1921 г. в Праге вышел философско-политологический сборник «Смена вех» (авторы статей – представители либерального направления русской эмиграции Н. В. Устрялов, С. С. Чахотин, А. В. Бобрищев-Пушкин, Ю. В. Ключников, С. С. Лукьянов, Ю. Н. Потехин). Пытаясь хоть как-то объяснить закономерный кризис русской интеллигенции, чрезвычайно много сделавшей для доведения страны до катастрофы 1917 г., авторы выдвинули мысль о возможности принятия Октябрьской революции (ставшей следствием инициированного ими Февраля) и примирения с большевистской властью, демагогически обосновывая ее необходимостью сохранения единства и мощи российского государства. Выход сборника был активно поддержан в СССР, с подачи которого в эмиграции начало набирать силу просоветское движение, получившее название «сменовеховство». В 1921–1922 гг. в Париже выходил журнал «Смена вех» (всего вышло 20 номеров), который, по ряду сведений, финансировался Москвой. В 1922 г. большевистское правительство распорядилось закрыть журнал, место которого заняла газета «Накануне» (Берлин). Многие эмигранты, обманутые сменовеховцами, вернулись в СССР. Многие авторы статей сборника также уехали в СССР, где были арестованы и расстреляны.

293

Имеется в виду транспортная компания «HamburgAmerikanische Packetfahrt Actien Gesellschaft» (HAPAG), которая также на английском именовалась «Hamburg-America Line» (Гамбургско-американские линии), основанная в Гамбурге в 1847 г. для совершения рейсов через Атлантический океан.

294

Минут ошибается: корабль «Cap Polonio» до войны никакого немецкого названия не носил, он изначально при спуске на воду в марте 1914 г. получил это свое название. Корабль был построен на верфи «Blohm & Voss» (Гамбург) и имел следующие характеристики: длина – 200,1 м, ширина – 21,7 м, максимальная осадка – 8,36 м, водоизмещение – 24 500 т, экипаж – 460 человек. Корабль так и не сделал ни одного рейса, а когда в августе 1914 г. началась война, его переделали во вспомогательный крейсер, он был вооружен четырьмя 15-сантиметровыми и четырьмя 88-миллиметровыми орудиями. В феврале 1915 г. переименован в «Vineta», однако его характеристики оказались плохими, и после тестирования он был возвращен на верфь, где вновь переделан в пассажирское судно в 1919 г. был передан британский судоходной компании. Корабль был возвращен HAPAG только в июле 1921 г., после чего стал плавать под своим первоначальным названием.

Content

Виктор Минут
Под большевистским игом. В изгнании. Воспоминания. 1917–1922

Вступительная статья

Предисловие автора

Под большевистским игом

Глава I. Февральский переворот на фронте

Глава II. В центральном аппарате Военного министерства при Гучкове

Глава III. В Ставке Верховного главнокомандующего

Глава IV. В ближнем тылу Западного фронта

Глава V. Опять на фронте

Глава VI. В Петрограде после большевистского переворота

Глава VII. В деревне

Глава VIII. Красная армия

Глава IX. Первый призыв меня на службу в Красной армии

Глава X. Вторичный призыв меня на службу и мое бегство

Глава XI. Мой путь от Минска до Гродно

Глава XII. В Гродно

В изгнании

Глава I.

Глава II. В Отвоцке

Глава III. В Берлине

Глава IV. На пароходе «Могилев»

Глава V. В Японии

Глава VI. В Тихом океане

Глава VII. В Аргентине

Сноски