Гжендович Ярослав

Обол для Лилит

Ярослав Гжендович

ОБОЛ ДЛЯ ЛИЛИТ

Don’t pay the ferryman,

Don’t even fix the price,

Don’t pay the ferryman,

Until he get you to the other side.

Крис де Бург «Не плати перевозчику»

Если в возрасте двадцати семи лет ты неожиданно придешь в себя на вокзале, сидя на развалинах всей предыдущей жизни, без гроша за душой, покрытый не своей кровью, то уж, наверняка, самое последнее, чего бы ты желал, это встретить дядюшку-психа. Позор семейства. У меня самого тоже не было ни малейшего желания встретить своего несчастного племянника.

Павел Порембский пока что не стал еще бомжом. Он еще не опустился на дно. Но в редких проблесках сознания, по крайней мере, понимал, что к этому он чертовски близок. Это очень легко, гораздо легче, чем люди себе представляют. Все происходит само по себе. Если ты уже не слушаешь невыразительных, провозглашаемых жизнерадостным дамским голосом сообщений типа: «Пассажирский поезд до Колюшек отправляется со второго перрона, третьего пути», это означает, что никуда ты не собираешься. Если видишь лишь ноги от колен и ниже спешащих во все стороны пассажиров, принадлежащих к головному потоку жизни, поскольку сам сидишь бессмысленно на твердой лавке перрона, пялясь в пол, выложенный плитками из ластрико, это означает, что на вокзале сидишь потому, что тебе некуда пойти. В твоем кармане не лежит билет, а мешок у твоих ног, это не багаж, приготовленный в спешке для выезда на несколько дней. Ты пошел на вокзал, потому что понятия не имеешь, куда деваться. А на вокзале имеется какая-то крыша, стены, и никто не обращает внимания на человека, сидящего на лавке. Все эти ноги, которые видишь затуманенными глазами, это пассажиры. Люди, которые прибыли на вокзал, потому что им надо куда-то проехаться на поезде. Мокасины, полуботинки, туфли, адидасы, шпильки и штиблеты принадлежат плывущим вместе с потоком жизни. Ты же, в отличие от них, находишься на рифе. На мели, предназначенной для потерпевших крушение.

Если же все это тебя не касается, тем хуже для тебя.

Сой несчастный, сошедший с ума от перепуга, одетый в измазанную кровью рубашку племянник очутился на вокзале не потому, что ему не было куда пойти. Вообще-то, поначалу он и вправду хотел куда-то ехать. Хотел убегать. Один Господь знает, почему именно на поезде. Но не убежал. Когда человек впадает в панику, его разум строит ему самые невообразимые фокусы. Паника — это эволюционная приспособляемость. Если нет возможности драться или бежать, и ситуация становится безнадежной, мозг перестает что-либо планировать. Когда он уже признает, что все, конец, тогда разбивает стекло и нажимает огромную красную кнопку с надписью «Паника». Тогда мы выполняем множество хаотичных, совершенно случайных действий, поскольку тактика со стратегий нас подвели, а вот истеричная возня иногда дает какие-то эффекты. А если нет, то ведь и так уже нечего терять. Уж лучше такой шанс, чем вообще никакого. Но иногда предохранитель не выдерживает, и человек зависает, будто компьютер.

И вот тогда он сидит на вокзале, с полуоткрытым ртом и выпученными глазами, пялясь на ноги проходящих по перрону пассажиров или встречающих.

Приблизительно таким же образом когда-то я очутился в психоневрологическом диспансере с диагнозом параноидальной шизофрении. К настоящему времени, большое спасибо, залеченной. Описанной в документах как шизоидальный эпизод, с весьма хорошим прогнозом.

Сразу я его не узнал. В моем мире он никогда не выступал в подобном контексте. От своей матери слышал о нем как о молодом-многообещающем, как об образцовом муже и отце, как о делающем карьеру замечательном сыне моей кузины. А в последнее время: только лишь как о чудовище и черной овце. Боже, какая трагедия! Боже, какой стыд! В нашем семействе никогда не было разводов. Да как он мог бросить семью!

Его изгнали из стада. Конец с обедами у бабули, конец с днями рождения у тетушки Ядзи. Конеу с именинами у дядюшки Чешека.

Мне это было по барабану, поскольку я и сам был изгнан из племени, сам даже не знаю, то ли со времен моего пребывания в психушке, то ли с момента, когда я твердо заявил, что стану этнологом, вместо того, чтобы врачом. Шизик. Отщепенец. Дядюшка-псих. Впрочем, только лишь с момента, когда он сделался героем скандала, я испытал к нему какую-то симпатию.

Я глядел, как он с безразличием сидит на лавке, потирая трясущиеся ладони, поглядел на его рубашку, покрытую порыжевшими потоками крови, и понял, что вот просто так не могу его оставить.

Пара рослых полицейских в комбинезонах цвета сажи и канареечных жилетах уже обратила на него внимание. Их неспешная прогулка вдоль перрона внезапно брела какую-то цель. Еще пара минут, и мой племянник увидит среди живо перебирающих перед его глазами ног пассажиров две пары совершенно иной обувки. Черные, шнурованные пехотные гамаши, фирма «Сапог». Услышит пролаянные голосом робота слова «дакументы папрашу», и если поднимет взгляд, то увидит еще округлые концовки двух штурмовых дубинок из стекловолокна, болтающиеся у них на высоте колен. Удар такой палкой способен свалить с ног быка.

Нет, не мог я его просто так оставить. Что ни говори, какой не есть, но все родня. Не помню, почему, но о родичах следует заботиться больше, чем о других людях.

Я вздохнул, подошел и солидным хватом за плечо поставил на ноги. Тот был легким и не сопротивлялся, если не считать факта, что ноги у него были что два куска веревки.

— Пошли, — процедил я. — И шевели костылями, иначе попадешь в обезьянник. Если будешь сидеть тут, мусора загребут. Он пошел, безвольно, мямля что-то там слюнявыми губами. Я еще не знал, что с ним. Белая горячка? Накололся какой-то гадостью? Передоз успокоительных средств?

Множество вещей отличает меня от нормальных людей, не только мое нестдартное занятие. Не только то, что с детства я вижу больше, чем они. Не только то, что мне известно, что наш мир, это одна из многих плоскостей, по которым мы движемся. Еще меня отличает и то, что я умею действовать с людьми, погруженными в полнейшем шоке.

Нормальный человек задает такому множество лишних вопросов. «Что случилось?» «Что с тобой?» «Что ты тут делаешь?» «Почему ничего не говоришь?»

Ведь это вопросы без малого философские. Невооруженным взглядом видно, что тип не может сложить в кучу трех слов, не говоря уже о том, чтобы ответить на вопрос «что случилось». Ведь он не знает. Еще вчера он был уважаемым гражданином и отцом семейства, звездой рекламного агентства MBD, того самого, которое придумала Петушка Бульончика. Он ездил на «семейном» Рено Эспейс и завязывал шелковые галстуки, сегодня же, свернувшись в клубок, сидит на вокзале и стучит зубами. Что он должен вам ответить? Что мир сошел с ума? Что жизнь рванула ему прямо в лицо? Что он неожиданно свалился в ад? Точно так же можете спросить у него: «А что такое Бог?», или же: «А зачем нужна жизнь?».

Лично я попал на вокзал, потому что провожал пару приятелей, и хотелось заглянуть в тамошнюю табачную лавку. Сам я никуда ехать на поезде не собирался, потому мой оббитый «самурай» стоял рядом с паркоматом.

Племянничка я усадил на пассажирское место посредством полицейского захвата, пригибая ему шею. Так делают, чтобы пассажир не стукнулся башкой о край крыши.

Временно он находился в безопасности.

— Покажи, где ты ранен, — приказал я. Родственник он или нет, только мне не хотелось, чтобы измазал мне обивку. — Может, хочешь в больницу?

Тот сражался с мышцами губ, лицо его как бы было парализовано.

— Это. Не. Моя. Кровь.

Четыре отдельных предложения. Во всяком случае, он не собирался сыграть в ящик до ирнр, как мы доедем до дома. Ну а в этой машине не он один кровоточил. Бывало и со мной. А потом ужасный бардак.

Провозглашение этих четырех слов, похоже, полностью отобрало у него силы. Зато приоткрыло какой-то клапан в мозгу, потому что свернулся в клубок и начал рыдать. Это хорошо. Плач — уже человеческая реакция. Сопровождает выход из шока. Вот если бы он вообще никак не реагировал, это бы означало, что внутри у него все кипит и варится, а вот это могло его совершенно приплющить.

Ехал я осторожно, потому что последнее, что мне было нужно, это полицейский алкомат. Вообще-то я был трезв, но вчерашние посиделки могли оставить какой-то след.

Глянул в бок. Мой племянник рыдал, спазмы колотили его лбом о пассажирскую панель. Из носа у него текли сопли.

Я вздохнул и закурил сигарету.

— Еще у одного короткое замыкание в башке, — буркнул я.

Перед домом я решил не парковать, а заехал прямиком в гараж. Сосед стоял перед своим домом с садовым шлангом и пытался затопить грядку с отцветшими портулаками. На мою машину он пялился настолько напряженно, как будто бы в средине был клуб с полуголыми девицами.

Из гаража можно было пройти вовнутрь дома. Очень удобно. Можно спокойно перетащить все то, что привез машиной, подальше от любопытствующих глаз пана Марчиняка. Даже если это твой племянник, превращенный в измазанную кровью тряпку.

Я снял с него окровавленную рубашку, измерил пульс, глянул в зрачки, осмотрел запястья и предплечья. Ничего, если не считать качественного шока.

Примененная мной терапия была стандартной: сотка крепкого спиртного, душ, новая одежда. Он поперхнулся коньяком, чуть не утонул в душевой кабине и никак не мог справиться со штанинами, но программу каким-то образом реализовал.

После этого я посадил его в кресле напротив камина, налил себе сливовицы и закурил. И вот уже был готов узнать, а вот что это я обеими ногами вступил.

Совершенно напрасно я приказал ему говорить по очереди. Если бы он рассказывал с конца, я, по крайней мере, узнал бы какие-то факты. Поначалу он вообще не знал, что ему говорить. Явно, всего этого было слишком много, и оно клубилось у него в голове, словно змеиное гнездо. А потом он начал сначала, то есть, угостил меня историей собственной женитьбы.

Следует признать, что утечки, известные моей матери, и которыми в мгновения милости она делилась со мной по телефону, были похожи на правду процентов где-то на пятнадцать.

Мало того, что я не семейный человек, так еще, что более паршиво, мне плевать на дела других людей. Это несколько сложно объяснить, но я не полный психопат. Просто я видел вещи, которые обычным людям трудно было бы даже понять, что уж говорить о том, чтобы в них поверить. Слишком они пугающие и окончательные, чтобы потом я еще мог морочить себе голову теми мелкими идиотизмами, которые вы считаете настоящей жизнью. И вижу я их с самого детства. Если хочу нормально заснуть, в кровать должен валиться или до бессознательности обессиленным, либо до смерти пьяным. Человек я одинокий. Вот попросту не могу воспринимать все эти «да как она могла мне такое сказать» или тем, кто чего ожидал, или насколько сильно подвел. Иногда мне хотелось иметь проблемы, как другие, но из этого ничего не получалось.

Я сидел, крутя в пальцах рюмку, пахнущую сливовыми садами из окрестностей Лонцка, и слушал смертельно нудную и банальную историю, точно такую же, каких полно в телевизоре, во всех иллюстрированных журналах и песнях на радио. Познакомились они в университете, она была чудесным, небесным существом, он же — диким нелюдимом, без счастья на женщин, он любил ее безумно, она его так… средненько, но, во всяком случае, в какой-то момент одарила его своими прелестями, так что у него в жизни имелась цель — сделать так, чтобы она его полюбила и была с ним счастлива, что ему через какое-то время, вроде как, и удалось, ну и так далее.

Видел я эту его избранницу. Раз в несколько лет моей матери удается, с помощью шантажа и интриг, которых не постыдился бы и Макиавелли, вынудить меня принять участие в сборном мероприятии всей этой банды ханжей, которую я называю семьей. При такой вот оказии я видел супругу моего несчастного племянника. И даже не уродливая, если кто любит филигранных блондиночек. Для меня она была похожа на какую-то певичку. Прямые волосы цвета соломы, тонкие черные брови, практически невидимые очки без оправы. И все было в порядке, пока она не открывала рот. Всегда ей нужно было иметь совершенно иное мнение, провозглашаемое тем несносным, полным превосходства тоном, который в рекламах вкладывают в уста Ответственным, Современным, Амбициозным Женщинам, Ведущим Активный Способ Жизни. Один черт, то ли ты сделал замечание относительно борща, погоды или омлета, ты сразу же слышал votum separatum, провозглашаемое госпожой Я Того Стою.

Но, все же, если ему верить, он ее любил, и для него не было наибольшего исполнения, чем удовлетворить ее. И, как это часто бывает, в конце концов ничего из этого не вышло. Ему не очень-то удалось об этом рассказать, потому что, скорее всего, он мало что понимал из того, что с ним стряслось.

Все это он рассказывал мне где-то с час и, похоже, остановиться не мог. История бесконечно предсказуемая, без какого-либо поворота действия, развивающаяся словно греческая трагедия. Так она скакала у него на шее сколько-то там лет, раз хотела того, другой раз — вон того, но никогда не была довольной. Похоже, у нее имелся именно такой патент на жизнь. Она собиралась быть кроликом, за которым он гнался бы до самой старости, а у нее за пазухой всегда бы имелось: «ты испортил мне жизнь» и «и что я в тебе увидала».

Поочередные этапы я мог бы досказывать и сам. Она требовала от него бабок; когда же он научился их зарабатывать, начала требовать детей. Когда те у нее уже появились, внезапно ей ей захотелось «выйти из этого дома, развеяться и узнать людей». И так по кругу. Хотела развиваться профессионально, и сразу же потом: «не могла выносить давления». Понятное дело, спать с ним перестала, была слишком уставшей и совершенно утратила интерес к «таким вещам», но, похоже, не до конца, поскольку было похоже на то, что начала спать с другими.

Павел сносил это долго, пока не сориентировался, что забрался в такие регионы, которые никогда в жизни посещать не желал, и никак не мог понять, откуда, черт подери, он тут взялся. Так оно уже и бывает. Существуют ссоры, которые остаются навсегда, и ситуации, которые все меняют, как выбор не того съезда на автостраде. Пришел день, когда мой племянник осознал, что вся его жизнь до самого этого момента пошла псу под хвост, и что следует это из системы, в соответствии с которой его союз функционирует, так что лучше не будет. Он взбунтовался и решил спасать то, что у него еще осталось. Деньги у него были, так что он снял квартиру, забрал какие-то личные вещи и начал жизнь изгнанника, спя на матрасе из Икеи, среди не распакованных ящиков с книгами и глядя сквозь чужое окно в маленькой комнате на чужую улицу. Он как-то не мог толком понять, как, собственно, до всего этого дошло, но факт оставался фактом. Зато чувствовал себя свободным. Был чудовищем, но он был свободен. Впервые за очень долгое время.

Я продолжал терпеливо слушать, но эта история никак не объясняла ни вокзала, ни его дрожащего, ломающегося голоса, белого как бумага лица, ни крови на одежде. Бывают союзы совершенно неудачные, а бывают такие, которые со временем таковыми становятся. Когда я слышал эту историю, в несколько иной версии, от моей матери, то безразлично сказал: «ну что же, по-видимому, Господь сотворил их повернутыми друг к другу спинами». После этого я услышал гневную проповедь о семейных ценностях, поскольку моя мать правоверная католичка, и ничто ее так не раздражает, как некая традиция, в силу которой праотец Адам был женат, по крайней мере, дважды. Его первая жена, по имени Лилит, в момент творения была приросшей к нему спиной, впоследствии они так никогда друг друга не поняли, в конце концов, она его бросила.

Что же касается моего племянника, то я был уверен, что он, наконец-то, доберется до места, в котором забил свою бывшую кочергой.

Походило на то, что мы уже к тому близимся, так что я налил ему еще коньяка. Я вообще-о мало чего мог для него сделать.

Можно было бы судить, что если уж люди доводят собственную жизнь до развалины, то на дорожку, по крайней мере, обязаны сохранить хоть какое-то доброе воспоминание. Подать друг другу руки и расстаться в согласии. Где там. Мой племянник, понятное дело, нафиг был нужен, он делал несчастной только свою жену, но как только это делать перестал, тут же сделался объектом самой заядлой ненависти, какую только можно себе представить. Павел не мог понять, как люди, которые когда-то любили друг друга, могут так относиться к себе.

А я знал. Бросил ее первым. Пнул Ее Высочество в задницу. Если бы это она успела первой, было бы «останемся друзьями», а так я ее окончательно унизил. Ведь у нее было столько намного лучших предложений.

И вот тут Павла начала преследовать странная, необъяснимая невезуха. Здоровье сдало. Неожиданно оказалось, что у него начальная стадия диабета, села печень. Что-то нехорошее начало твориться с сердцем. В его профессии ты либо маршируешь, либо получаешь пулю в лоб, так что в больницу он идти не мог. Рекламные кампании, в которых он принимал участие, завершились полным фиаско. Позиции его были крепкими, так что с работы он не вылетел, но все шло паршиво. С какого-то момента, к чему бы он ни прикоснулся, превращалось в гарь и пепел. Ко всем несчастьям еще прибавился невроз. Вдобавок ко всем неприятностям, невезуха перенеслась на всех женщин, с которыми Павел имел хоть что-то общее. Он работал в рекламе, так что никаких проблем с желающими девицами, которым казалось, будто бы перепихоны на его матрасе из Икеи помогут им в карьере, не было. И уж совершенно странно начало делаться, когда одна погибла в ДТП, другая упала, катаясь на водных лыжах, и теперь с парализованными ногами существовала в инвалидном кресле, а третья перебрала снотворных порошков. Это не были какие-то пламенные союзы, скорее: случайные знакомства, но все стало походить на то, что если какая-нибудь девица выскочит из трусиков на его коричневом матрасике, в течение месяца ей гарантирована скоростная поездка на другую сторону радуги.

О состоянии нервов моего племянника лучше всего свидетельствует то, что онво всем этом начал видеть проклятие со стороны своей бывшей подруги жизни. Это означает, что лично я так подумал бы сразу, но ведь я был психом. Для него подозрение, что где-то в глубине души верит в свою бывшую, колющую шпильками восковую куколку, означало, что с нормальностью нужно было прощаться.

Я слушал молча, мрачно играясь ножкой бокала. Дело потихонечку начало близиться к регионам, в которых я обычно и пребываю, и как раз это мне не нравилось.

А потом в жизни Павла появилась совершенно новая женщина. Именно такая, которую ему следовало встретить давным-давно. Она не была ни моделью, ни вообще из такого разряда. Занималась компьютерной версткой, но все, что делала, для него было откровением. Она любила смеяться, могла петь на улице, если на это у нее как раз было на то желание, и ей было глубоко плевать на то, что при этом подумают люди. К нему она относилась как к подарку от судьбы, а не как к необходимому злу или ступени в карьере. Свободные минуты ей заполняли различные радостные хобби, которым его тут же научила. А любила она ходить под парусом, нырять, ну а пиво заливала в себя что твой чешский солдат.

Мой племянник ожил. Жить они стали вместе, в ее маленькой квартире, но ведь это была уже не съемная однушка, но двухкомнатная квартирка на переделанном чердаке. Павел, наконец-то, распаковал коробки с книгами, перестал питаться «горячими кружками» и пиццей. Летаргия кончилась.

Сой племянник был счастлив, как никогда в жизни, но ничего не мог поделать с пугающим чувством, что проклятие все так же висит над его головой, так что его счастье в любой момент может быть прервано. Это было совершенно иррациональное чувство, но он жил с мрачной тенью за спиной, подсознательно ожидая удара.

Его прошлое не давало о себе забыть, бывшая звонила чуть ли не ежедневно, с очередными требованиями, шантажом или банальными оскорблениями. Павел научился сносить их спокойно. Теперь хоть какая-то опора у него имелась.

Идиллия продолжалась два месяца. Вплоть до прошлой среды.

Ему нужно было выехать на пару дней, чтобы проследить за съемками в Кракове. Ехал он переполненный самыми худшими предчувствиями, уверенный, что в воздухе висит что-то нехорошее. Автомобиль, на котором он ехал со съемочной группой, не столкнулся с грузовиком, на них никто не напал, даже флячки, съеденные в придорожном баре, не аукнулись поносом. И в ходе съемок никакой прожектор не упал ему на голову.

А потом он вернулся домой. На следующий день у него начинался отпуск. Они собирались полететь на Крит.

Дальше Павел не мог рассказывать; руки у него снова начали трястись, слова не желали протиснуться через горло.

Его девушка, его Магда, не ответила на звонок домофона. Когда же он начал открывать дверь, оказалось, что она закрыта изнутри. Замок у нее был такой, который изнутри закрывался не так, как снаружи. Открыть его было можно, только с трудом. Павел дергался несколько минут, и потому он знал, что двери были закрыты изнутри.

В этот самый момент во мне тоже начали нарастать нехорошие предчувствия. И дело было даже не в том, что я предчувствовал нечто паршивое, поскольку знал, что так случилось, но потому, что у меня возникли собственные подозрения. Подобные вещи случаются. Очень редко, но то, что он рассказывал, выглядело как то, что я когда-то уже видел. Кое-что по собственной профессии.

Павел будто перед судом высказывался: короткими, выдавленными изнутри предложениями, вроде как без эмоций, деревянным голосом робота. Как будто бы воспроизводил частично уже стертый из памяти кошмарный сон. Двери открыть удалось. В средине было тихо, только вода лилась в ванну. В туалете клубился пар, но в наполненной до самого переливного отверстия ванне никто не лежал. От Магды ни следа. Мой племянник закрутил кран и вошел в комнату.

Сначала он увидел рисунки на стенах. Бурые примитивные изображения покрывали всякий кусок оштукатуренной и побеленной стены: спирали, глаза, отпечатки ладоней, зигзаги, стрелки.

Магда лежала в постели, пропитанной багрянцем. С широко разбросанными руками и ногами, привязанными серебристой, армированной тканью, клеящей лентой к ножкам кровати. Павел мог только подозревать, что тело принадлежало его девушке. Он не мог сказать, что, собственно, ей сделали, кроме факта, что это было сделано ножом. Помнил лишь отрывочные изображения, словно серии слайдов из полицейского диапроектора. Ее волосы, вместе с кожей, прибитые над кроватью, выглядящие словно черный, мохнатый зверек… Ее грудь, лежащая на тарелке на столе, заставленном к ужину. Столовое серебро, салфетки. На груди следы зубов. И кровавые каракули на стене.

Он помнил свое мычание в телефонную трубку. Язык, словно деревянный кол во рту, который казался ему чужим. Собственный крик, отражающийся от стен и потолка. Крик, которым он давился, прижимая к себе освобожденное от уз тело. А потом нечто такое, о чем даже не мог рассказать.

То был холод. Неожиданное, ледовое дуновение, покрывшее его кожу инеем. А потом появилась фигура. Черная, смазанная, словно сбитый снимок. Силуэт вышел прямиком из измазанной кровью стены, закутанная в непонятную, черную, будто дым от горящей шины, пелерину. Лица у нее не было, только птичий клюв, словно маска доктора времен эпидемии чумы. Еще Павел увидел, что из каждой ладони призрака вырастало по одному желтоватому, изогнутому острию.

Мои ладони сделались мокрыми, я чувствовал, как мое горло постепенно заполняется заледеневшей ртутью.

Я знал, что увидел мой племянник.

Лично я называю их скексами. Знаю, где они живут, и вижу их с детства. Их привлекает насильственная смерть. Вот только они никогда не появляются по этой стороне. Практически никогда.

И обычные люди их никогда не видят.

Почти никогда.

После того помнил двор. Пульсирующие голубые вспышки на крышах полицейских машин. Сильные ладони, хватающие его за плечи, топот массы тяжелых ботинок на лестнице, выглядывающие из своих дверей лица соседей. Маслянистые отблески на черных стволах. Фотовспышки. Толпу мужчин, шастающих по дому. Колющееся, оливкового цвета одеяло, которое накинули ему на плечи. Грохочущие, жестяные голоса из коротковолновых радиостанций. Уколы и тихие, но настойчивые вопросы полицейского психолога. Жирные следы черной переводной бумаги, когда у него снимали отпечатки пальцев.

Транксен его успокоил, затопил горящую часть его мозга в химическом, наполненном пустотой фальшивом облегчении. Он же отвечал на вопросы.

Его забрали на карете скорой помощи, сидящего на сложенных носилках и глядящего в размазанные огни города. Желтые и красные пятна на залитых дождем стеклах.

Ткм временем, стянутые со всего района патрули бригады захвата разыскивали высокого, худого мужчину в черном плаще и обыскивали мусорные баки в поисках белой, птичьей докторской маски.

В психиатрической клинике Павел провел три дня. Посттравматический шок. После уколов перешел на порошки, потому же был в состоянии есть, спать и отвечать на вопросы следователей.

Следствие шло в турборежиме. Доктор Чума, как назвали его в рапорте, не был найден. Зато обнаружили только что выпущенного из закрытого отделения тюремной психиатрии Стефана Дурчака: низенького, лысеющего, в толстых бифокальных очках. До прошлой недели вот уже тринадцать лет он пребывал на лечении закрытого типа. На его счету было два убийства несовершеннолетних и три поджога. Когда его выпускали, он представлял собой клинический случай эффективной терапии.

Схватили его той же ночью. Он ездил на ночном автобусе из конца в конец, измазанный кровью Магды, и вопил рифмованную оду какой-то своей королеве. У него имелся нож: искривленный, садовый ножик с деревянной ручкой. У него были точно такие же отпечатки пальцев, что остались на стенах дома моего племянника.

Никто не задумывался над тем, каким образом Дурчак вышел из закрытой изнутри квартиры. Никто не заинтересовался, а что, собственно, видел мой племянник. Дело закрыли. Успех.

Но когда Павел вышел из клиники, он, понятное дело, не был в состояние возвращаться в бойню, в которую превратился их дом. Спать отправился в гостиницу.

А предыдущей ночью, до того, как я встретил его на вокзале, он открыл глаза после страшного кошмара и увидел черную, будто жирный кусок сажи, фигуру, стоящую над его кроватью. Увидел лицо, похожее на маску Доктора времен чумы. Запомнил узловатую и желтоватую ладонь, на которой два ненормально длинных, сросшихся пальца походили на искривленное острие. Скекс держал в руке мясистый, пульсирующий плод. Человеческое сердце, увенчанное пуском оторванных сосудов, которое медленно надрезал лезвием второй ладони, словно бы очищал апельсин. Кровь — черная в ртутном сиянии неоновых трубок, льющемся из-за гостиничного окна, густой, горячей струей текла прямо на грудь моего племянника.

А потом уже были пустые улицы, вокзал, мой автомобиль и мой салон.

И Павел, мерно колышущийся в кресле, с монотонным стоном — «я свихнулся, свихнулся, Боже, наконец-то я сошел с ума».

В доме у меня имеются какие-то успокоительные средства. Что не говорить, я же псих. Я похлопал его успокаивающе по спине, ласковым тоном устроил ему лекцию на тему галлюцинаций, кошмаров и посттравматического шока. Лекция звучала достоверно, он ведь знал, что я бывший шизофреник. И должен ведь знать, насколько реальными могут быть галлюцинации.

Он заглотал секонал, выпил стакан минеральной воды. А через двадцать минут уже спал, как дитя. Органическая химия — великое дело.

Первого демона я увидел еще до того, как научился говорить. Потому так это и помню. То был гаки. А мне даже не было двух лет. Кошмарная, появившаяся во сне из ничего желтоватая харя с кровавыми глазами, гоняющаяся за мной, вопящим, по всей квартире. Помню не только испуг. Еще помню страшное усилие, с которым пытался позвать на помощь, хоть что-то выразить из того, что чувствовал, и не мог. Ничего из того, что со мной творилось, не могло быть передано с помощью тех нескольких случайных, известных мне слов. Родители успокаивали меня и не могли, потому что не видели того, что видел я.

А потом были сны.

У меня было нормальное, спокойное детство, пока я не выпивал чашу молока, не выслушивал сказку и не ложился в кровать. А потом, в темноте детской мне снились похожие на скелеты лица людей в полосатой сине-белой одежде, клубы ржавой колючей проволоки, я видел море кирпичных развалин, среди которых сновал синий дым, я видел наполненные трупами ямы, клубы вытянутых рук, похожих на выкрученные ветки.

Я не боялся.

Я не понимал того, что вижу.

Еще у меня был приятель. Он приходил ко мне каждую ночь, в своей косматой, шершавой одежде цвета порыжевшей бронзы и в шляпе с подвернутыми с одной стороны полями. Я называл его Матиболо. От него пахло дымом. У него были добрые серые глаза, и на левой стороне у него не хватало зуба, что мне казалось очень даже задиристым. Лицо его загорело только до линии шляпы, а под ней у него была щетина рыжих волос, коротких будто шерсть таксы.

Я знал, что его нет в живых.

Он появлялся в моих снах всякую ночь и пытался мне что-то сказать. Я никак не мог этого понять, поэтому Матиболо махнул на это рукой. Еще он пытался со мной играть, но не мог.

А однажды я увидел в киоске солдатика. Он был не такой как обычные фигурки четырех танкистов или храбрых советских солдат с ППШ. Это была выпрессованная из пластмассы топорная копия какой-то западной игрушки. На нем были такие же смешные леггинсы, очень длинный нож при поясе и доходящая до колен грязно-желтая куртка с карманами, рукава которой были подвернуты. На голове же широкополая шляпа с задиристо подвернутыми с одной стороны полями.

Я просто обязан был иметь эту фигурку, а киоск был закрыт. «Матиболо! Матиболо!!» — вопил я. И истерил настолько долго, что родители даже стали обдумывать, как устроить взлом киоска. В конце концов его открыли, и первым клиентом в тот день была моя мама, когда же я отправился в детский сад, у меня в кармане безопасно лежал Матиболо.

Только лишь через множество лет, наполненных пугающими и исключительными переживаниями, до меня дошло. Не: «Матиболо». Мартин. Мартин Борроуз. Сержант Мартин Борроуз из Сиднея.

Потом кошмаров у меня уже не было. Только лишь когда в возрасте двенадцати лет упал с лестницы и лежал с тяжелым сотрясением мозга среди полумрака больничной ночи, освещенной лампами дневного света, я увидел, как вокруг моей постели собираются скексы. Я слышал их хриплый шепот, видел кошмарные лица, похожие на птичьи черепа, тела, словно путаница черной паутины, и стеклянистые, искривленные когти.

И вот тут во двор вкатилась карета скорой помощи с тем самым протяжным, противовоздушным воем, который тогда был установлен в качестве сигнала скорой, и скексов как вымело. Они насытились и к моей кровати уже не вернулись.

Все возвратилось, когда я начал дозревать, но уже не в качестве кошмаров. В первый раз это случилось, когда однажды летом я, уставший от жары, заснул днем… После того ночью уже заснуть не мог и, в конце концов, погрузился в легкую летаргию, похожую на полусон, наполненный полубодрствованием и неопределенного рода галлюцинациями. Помню, что в обязательном порядке хотел проснуться, но не мог. Я знал, что сплю, но сон прервать никак не мог. Я пытался скатиться с кровати, пробовал встать, пытался открыть глаза, вот только мое тело меня не слушалось. Это было словно паралич. Наконец, до разболтанного паникой мозга дошло, что я и вправду мечусь по постели, что я наконец встал и открыл глаза, а теперь гляжу на лежащего навзничь самого себя. Я открыл внутренние глаза.

Вот тогда-то я впервые очутился в мире Между. В Стране Полусна.

В первый раз я увидел его красное небо. И Ка всех будничных предметов, стоящие на их местах словно мрачные муляжи.

И это не загробный мир. Еще нет. Загробный мир — это гораздо выше. А это всего лишь трещина. Щель. Наполненная тенями и сомнениями, дыра между жизнью и смертью. Там находятся мертвые или наполовину живые души всего, что нас окружает. Стоят те же самые дома, те же самые стулья и зеркала, но выглядят они иначе, ибо это не те же самые предметы, а только их призраки. Их Ка. Их отражения в Полусонном Мире.

Поначалу я сам хотел вернуться туда. Мир Между был пугающим, но он привлекал меня. Я был всего лишь подростком. Читал книжки про экстериоризацию[1] и астральных телах, занимался йогой.

А потом оказалось, что я не могу перестать возвращаться туда. И что мир Между вовсе не пустой и безопасный. Это вовсе не было место, в котором я мог перемещаться будто призрак, проникая сквозь стены, пока не доберусь до комнаты, в которой сит королева красоты класса, и я буду безнаказанно пялиться на ее ничего не осознающее, обнаженное тело шестнадцатилетней девицы.

Оказалось, что это царство демонов. Пограничье. Место, где снуют те, которые не могут найти своей дороги на Ту Сторону, в которое прокрадываются создания из других территорий, у которых нет сил оказаться в нашем мире. Ближайшее место, из которого они могут нас достать — это как раз мир Между.

С ума я сошел именно тогда, когда до меня дошло, что высвободиться не могу. Страна Полусна сама призывала меня всякую ночь, затягивала в кучу призраков и чудовищ, порожденных нашей подлостью и кормящимися нами.

Лекарства помогли. Не знаю, то ли они излечили меня от шизофрении, но, во всяком случае, они разорвали связь между мной и миром Между.

А потом я вернулся туда уже сознательно.

Мне помог Сергей Черный Волк. Познакомился я с ним профессионально, как этнолог, путешествуя с экспедицией по стране эвенков. Именно там, сидя в его доме за самоваром и рюмками со спиртом, я понял, что впервые могу обо всем этом кому-то рассказать. Сергей — малорослый, худой азиат, с плоским будто сковородка лицом, тоже почувствовал во мне братскую душу. Потому он ради меня натягивал на себя свою оленью кухлянку, обвешанную жестяными бренчалками, брал в руки бубен, выдувал спирт изо рта в огонь и рассказывал мне сказки про мудрого Лиса. Он же рассказывал мне о Дереве Жизни и цветах, которые существуют над нами и под нами. Но все это для того, чтобы я мог писать свою диссертацию.

Потом, когда я выключал бобинный магнитофон «Каспшак» и откладывал фотоаппарат «Смена», мы говорили уже по-настоящему. И только тогда Сергей показывал мне, что реально означает сибирский шаман. Но это только в четыре глаза. Таким был договор.

Это Сергей научил меня собирать хрупкие, маленькие грибочки на красных ножках, научил добавлять зелья и лишайники, делая из всего этого наливку на крепком домашнем спирту. Это благодаря нему я возвратился в мир Между.

«Ты обязан туда вернуться», — говорил Черный Волк. «В противном случае, никогда не успокоишься. Все время будешь бояться».

Я боялся, когда пил наливку.

А потом лежал под жутким, красным небом Между, видел над собой колючие призраки кедров, рвущие кружащуюся бесконечность, и мне казалось, будто бы орды зубастых, поросших черной шерстью бестий разрывают меня на кусочку, а потом вновь складывают рыжими от моей крови лапами.

Я умер и заново родился.

Но теперь я научился входить в мир Между совершенно иначе. Уже не как туманный, протекающий сквозь стены астрал. Теперь я мог появиться там как существо из крови и костей. И теперь меня уже было не так уже легко обидеть.

Именно тогда я и встретил Селину.

Она сама увлекла меня к себе. В наполовину разваленный домишко из ДВП и толи, куда ее когда-то затащили. На предоставленные рабочим загородные участки. К полу из серого цементного раствора, которым залили ее мелкую могилу.

Каждой ночью она выкапывалась из-под того пола, окровавленными ладонями с поломанными ногтями, ужасно воя от бешенства и печали. На ее зеленоватом теле остался лишь прогнивший клочок купальника.

В нормальных условиях достаточно было бы ее успокоить и переправить. Это я сделать мог.

Но тогда еще об этом не знал. Селина приросла к этому домику и полу слишком надолго. И, думаю, что в астральных категориях, похоже, как-то сошла с ума.

Я нашел тот участок. Домишко стоял точно так же, как и его тень в мире Между, а постаревший убийца сгребал засохшие листья, которыми сыпали скрюченные яблони. Я запомнил его лицо.

И как-то ночью в мире Между я добрался до него. Он спал в собственной кровати, туманный и нереальный. Той ночью уже от меня бежали по туманным, засыпанным пеплом улицам мира Полусна.

Я глядел на его двойное тело. Материальное, едва видимое, туманное, и на слабенький, светящийся астрал, похожий, скорее, на свечение гнилушки.

Помню свой гнев. Гнев Селины. Услышал свистящие перешептывания, словно шелест сухих листьев, и увидел, как из шкафа выходит скекс. Он начал по-птичьи крутить клевастой башкой, поворачивая ее то в одну, то в другую сторону, вокруг клюва черной змейкой закрутился худой язык.

А потом я услышал собственное рычание и бахнул его прямо по роже.

Это было безумием. Он должен был меня убить.

Тем временем — удрал.

А потом я вонзил ладонь в худую грудную клетку, обтянутую бордово-синей пижамой, и нащупал твердое, скользкое сердце, трепещущее в моих пальцах словно воробей.

Я дал его Селине.

И, непонятно почему, я прижал ее к себе. И тогда же впервые открыл кому-то дорогу.

Нас залил столб яркого света, который вонзился в красное небо словно опора. Я чувствовал, как девушка в моих объятиях делается все более легкой. Она прошептала мне что-то на ухо, только через какое-то время я понял, что это адрес. Адрес домика на окраине, где когда-то проживала ее бабушка.

— Пятьдесят золотых рублей, — сказала Селина. — В коробочке от чая, под корнями яблони. То было мое приданое. Ведь тебе следует получить от меня обол, мой Харон.

Я отпустил ее, девушка была легонькой, словно наполненный гелием шарик. Селина направилась вверх по световому столбу, который я для нее открыл.

— Лети, — шепнул я. — Лети к свету.

Блестящий столп перестал колоть кирпично-красное небо. Переход закрылся.

Так я сделался психопомпом.

А на следующий день нашел остатки дома бабки — кирпичный прямоугольник на заброшенном участке, поросшем сиренью и крапивой. И выкопал заржавевшую чайную коробку. Мой первый обол.

Я открыл собственное призвание.

Каждую ночь я не работаю. Слежу за тем, чтобы не путешествовать по миру духов чаще, чем один раз в два-три дня.

Этой ночью я тоже не собирался работать, только история моего племянника все изменила.

За все эти годы я собрал себе оснащение. Бывают такие предметы, которые их владельцы или драматические события насытили столь мощным духом, что я могу забрать их с собой. Благодаря этому, у меня есть оружие, имеются различные приспособления, в нашем мире являющиеся всего лишь заржавевшим ломом, но их Ка действует так, как я того желаю в мире Между.

Одним из таких предметов является Марлен. Марлен — это мотоцикл. Мертвый уже кучу лет прогнивший BMW R-75 Sahara с коляской. Марлена была крайне важна для своего владельца, штурмфюрера Вилли Штемпке. Он и умер на ней. До самого конца не выпустил из рук руля. И даже впоследствии очень долго не мог его отпустить. Езда на Марлене была единственным хорошим событием, что случилось со ним за всю его чертову девятнадцатилетнюю жизнь. Он не видел, не делал и не знал ничего хорошего, кроме Марлены. У него даже женщины никогда не было.

По этой стороне это всего лишь стоящий у меня в гараже заржавевший труп, с заросшими поршнями, простреленным баком и истлевшими проводами. Но в мире Между достаточно разок пнуть стартер, и Марлена гарцует словно нетерпеливый рыцарский конь. Выкатываюсь через закрытую дверь гаража под кирпичное небо и еду через город снов и видений, поглядывая на буссоль. Ее циферблаты вращаются и крутятся, словно астролябия, разыскивая завихрения эмоций и вибрации эфира, сопровождающие насильственной смерти и появление в мире Между очередной затерянной, не знающей, что ей делать, души.

Той ночью я почувствовал: что-то изменилось. Что-то было не так. Вишневое небо было таким же, и точно так же по нему переливались странные фракталы желтого и голубого света, похожие на туманности с астрономических снимков, тем не менее, в воздухе висело нечто недоброе. Чувствовалось какое-то беспокойство.

Я кружил по призрачному, мрачному городу и разглядывался. Большинство существ, которых можно было там встретить, это невыразительные пятна тьмы, мелькающие на самой границе поля зрения. Некоторые приходят откуда-то из иных миров, некоторые рождаются здесь. Это люди их производят. Они более всего похожи на животных: ядовитых медуз или пауков. Они реагируют инстинктивно и бессмысленно. Когда они встречают кого-то такого, как я, чаще всего удирают.

Иногда, хотя и редко, встречаются Лунатики. Это я их так называю, но это не те, что ходят во сне, но такие же идиоты, каким я был когда-то. Экспериментаторы. Испытатели искусства экстериоризации астрального тела. Они хотят взлетать в воздухе, проходить сквозь стены и улицы, украдкой посещать тех, которых любят или желают, оставляя свои брошенные, беззащитные тела на поживу демонам. Здесь, в мире Полусна, они сами походят на призраки. Наполовину прозрачные, летучие, снуют то туда, то сюда и, чаще всего, когда уже сориентируются, что здесь не сами, сбегают в свои тела, словно мыши в норки. Истинные привидения выглядят здесь реально и резко. Таковые походят на существа из плоти и крови.

Здесь приходилось видеть различные создания. Имеются уродливые и гротескные, наполовину человеческие и карикатурные, но когда на них глядишь, выглядят достаточно реально.

Как правило, я не могу спокойно видеть картины Иеронима Босха. Уж слишком знакомым все это выглядит.

Я пытаюсь все это усвоить и потому даю им названия, словно бы был природоведом, открывающим и классифицирующим неведомую фауну. Сразу же все делается более знакомым.

«Ох, да это же всего лишь лаечник». Или: «Плоскогнилы сегодня что-то низко летают. Похоже, будет падать кровь».

Вообще-то, на самом деле улицы пусты, ветер гонит по ним клубы серебристого пепла, чудища и создания пробегают где-то во мраке. По-настоящему слазятся, когда почувствуют свежую пневму, но только лишь тогда.

Но той ночью я замечал слишком много движения. Вокруг моего дрма крутилось несколько скексов, а это никогда хорошим не назовешь. Они чувствуют смерть, причем гадкую, насильственную, которая оставляет за собой массу начатых и прерванных лел. Сейчас же сидели на корточках, окутанные своими покрывалами, или стояли неподвижно, словно понурые марабу на трупе крокодила. И глядели.

Глядели на мой дом.

Я слышал перешептывания, шипения и хихикания — словно шелест сухих, мертвых листьев. Какие-то другие чудища кружили по улицам; сквозь сноп света из фары Марлены пробежало нечто зубастое, покрытое колючками, оно обмело меня неприятным взглядом лиловых глаз. Даже по небу кружили формы, похожие на морских скатов, тащащие за собой длинные хвосты.

Я нашел тот дом, в котором, по другой стороне сна, мой племянник проживал когда-то со своей девушкой.

Припарковался на тротуаре. Вдоль улицы стояли смазанные Ка нескольких, похожих на тени, автомобилей. То ли у нынешних машин нет души, то ли владельцам на них наплевать, не знаю. Вот дом был виден четко, потому что был старым. Эмоции, мысли и мечтания сотен его обитателей за множество лет произвели множество мыслеформ, которые ползали по стенам, скреблись и пробегали в темноте, словно моли кружили вокруг рыжих электрических лампочек. Какие-то худые, уродливые создания устроились на подоконниках и балконах, словно средневековые горгульи.

Очень легко было найти дверь на самой высокой лестничной площадке, перечеркнутые красно-белыми лентами из пленки, запечатанные полоками бумаги с печатями районной полицейской комендатуры.

Полоски с печатями я сорвал, вытащил из-за пазухи обрез и пинком открыл дверь.

Ничего. В средине было темно и пусто.

Как будто бы что-то сожрало все Ка предметов мебели, стен и вещей, оставляя лишь мрак.

Я позвал Магду. Она обязана была находиться здесь. Я хотел ей помочь, хотел выпустить ее на другую сторону, но еще хотелось задать ей несколько вопросов. О тех вещах, про которые она узнала лишь теперь.

Но она исчезла.

Конечно, она могла сразу же перейти дальше. Даже в случае столь чудовищного конца, иногда подобное случается.

Так что я ничего не узнал.

Это напало на меня на лестнице. Свалилось с потолка и было сплошным, блестящим словно ртуть, движением. Это что-то походило на скорпиона, богомола и отлитую из серебра статую женщины. Я заблокировал нечто покрытое шипами, наверное, конечность, острые будто стекло когти мелькнули у самых моих глаз, свет разлился по слепой, округлой башке, на которой клацала похожая на стоматологический протез человеческая, серебряная челюсть. Рука, держащая тяжелое оружие, завязла где-то среди всего этого движения и дергания.

Это нечто было чертовски быстрым.

А еще сильным.

Все продолжалось не более нескольких секунд.

У меня имеется плащ. Длинный, кожаный и тяжелый, который здесь действует будто панцирь. Именно плащ меня и спас. Я махнул полой, забрасывая ее на дергающееся тело и отгораживаясь от бешено клацающих челюстей. А потом нашел какую-то опору для левой ноги и пнул это нечто, сталкивая его с лестницы.

Затем поднял освобожденный обрез и потянул спусковой крючок.

Выстрел водопадом заполнил всю лестничную клетку. Тело бестии заклубилось облаком дыма и превратилось в узкую полосу, всосанную в ствол.

Все выглядит будто выстрел из двустволки на пущенной назад киноленте. Поначалу вспышка, потом облако, которое потом вскальзывает в ствол. А под конец я переламываю оружие и выбрасываю из патронника заполненную гильзу. Ко всему прочему: она не горячая, а безумно холодная.

И наполненная демоном.

Я поехал в лес. Буссоль вибрировала и пела металлическим звяканием, кольца кружили вокруг оси, стрелка указывала направление.

Лес.

За старыми железнодорожными путями.

Кода я приехал, они же были на месте.

Призрачный автомобиль, сквозь который просвечивали уродливые Ка деревьев.

И три привидения. Два с пистолетами в руках, одно с руками за спиной, связанными белой, пластиковой лентой одноразовых наручников.

Они даже не побеспокоились о том, чтобы выкопать могилу.

— Тебе было говорено, урод?! — орал более высокий из палачей. Во всяком случае, проявлял какие-то эмоции. — Было? Что нехер было давать пиздюлей?!

Я ничего не мог сделать. Они сейчас не принадлежали моему миру. Осужденный сражался за последний глоток достоинства, только слезы без участия воли стекали у него по щекам, ноги в обмоченных штанах тряслись, будто в приступе малярии. Зато его душа пылала ярким огнем испуга, частично уже выходя из тела. Наверняка, сам он воспринимал это словно чувство онемения.

Я оперся локтями о руль и закурил сигарету. Понятное дело, Ка сигареты. В мире Между даже у сигарет имеется душа.

Выстрел прозвучал глухо и плоско. Призрак выстрела.

Потом еще один. И следующий.

Я ожидал.

Прежде, чем он умер, я успел выкурить сигарету. А потом еще пришлось ожидать, когда пройдет первый приступ паники. Пока он откашляется, выплачется, блеванет среди скрюченных деревьев, под чужим небом цвета крови, по которому переливаются желто-зеленые фракталы, рассекая его на светящиеся линии.

Пока до него не дошло, что он умер.

Я глядел, как от наиболее глубоких пятен тени отрываются клочья мрака и принимают формы карликов в капюшонах, закутанных в длинные епанчи. Я слышал хищные смешки.

Но я ожидал, когда они начнут погоню.

А потом, не спеша, растоптал окурок, обернул одну руку своим снятым плащом и отправился наводить порядки.

Я вскочил в клубок чудищ — в большинстве своем, обычных гулей, и разогнал их. Почувствовал руки, хватающие меня за плечи, вывернулся, ушел от щелчков акульих челюстей, пнул во что-то, после чего сунул руку за пазуху, чтобы схватить абордажную саблю.

Следующие секунды заполнил визг, хаос и потасовка. Какое-то творение я послал рожей прямиком на ствол дерева, наступил на что-то, похожее на плащ, саблей сек по голове нечто с лягушачьей харей, ударил лбом в лицо сморщенного старичка с улыбочкой, походящей на зубастое V и со светящимися, будто гнилушка, зелеными глазами.

Клиент съежился под деревом, заслоняя голову руками.

Я медленно спрятал саблю и улыбнулся ему. Тот глядел на меня с невысказанным страхом. Я был гораздо больше него, седой, усатый, в шлеме на голове, с покрытыми татуировками руками: для него я был еще одним демоном.

— Ты умер, — сказал ему я. — Но застрял между мирами. Я могу тебя отсюда забрат.

— Куда? — прошептал тот.

— Туда, куда ты должен был попасть, но не смог.

— Нет! — заорал он неожиданно, голос его был переполнен истерией. Вот это было настолько неожиданно, что я подскочил. — Нет! Я отправлюсь в ад!

Честно говоря, я понятия не имею, что находится дальше. Мы живем на первом этаже, сам я знаю еще второй, и у меня имеются ключи к лифту. Откуда мне знать, как далеко еще до кабинетов Правления? Сотня этажей? Один? Бесконечность?

— Не обязательно, — заверил я его. — Наверняка в тебе имеется что-то хорошее.

— Нет! Сгнию в преисподней! Отойди от меня! Уйди! Боже, помоги!

— Хорошо. Но тогда тобой займутся гули. Или другие, еще более худшие создания. В любом случае, ты останешься здесь. И со временем станешь одним из них. Это никогда не кончится, сынок. Говоря по чести, только-только началось. И никто здесь тебе не поможет. Добро пожаловать в мир Между.

Я вернулся к мотоциклу, забросил плащ в коляску, пнул стартер и поехал.

Он гнался за мной, вопя и размахивая руками. Я глядел в зеркало заднего вида, пока тот не споткнулся и полетел вниз лицом, взбивая вокруг себя серебристый пепел.

Только лишь тогда я завернул и объезжал все более тесными кругами, пока тот поднимался.

— Я воровал! — заорал он. — Убил человека! Не ходил в церковь! Участвовал в нападениях! Вынуждал платить отступное! И, это, требовал за крышу! Сидел в КПЗ! Ругался! Изменял жене! В самый Великий пост! Работал по воскресеньям! Пнул в задницу монашку!..

— Хватит, — перебил я его, остановил Марлену и вырубил двигатель. — Я что, похож на ксёндза? И исповедей не принимаю. И не сужу. Только лишь перевожу на другую сторону.

— Меня переведешь?

— Тогда ты должен заплатить мне обол.

— Это что такое?

— Древние греки верили, будто бы миры живых и умерших разделяет река времени — Стикс. Переплыть на другую сторону было можно, но перевозчику нужно было заплатить обол. Это такая греческая монета. Потому-то в рот покойнику клали денежку. У тебя во рту, случаем, ничего нет?

— В Греции уже евро ходит… — ошарашено пробормотал тот.

— Устроит и евро, — любезно согласился я. — Евро, доллары, злотые, золото, информация, иены, облигации, программное обеспечение — что угодно. Но перевозчику ты должен заплатить.

Он стал хлопать себя по карманам, со всей серьезностью мотая головой, и в конце концов обнаружил Ка своего бумажника.

— Нет, сынок. — Ты не живешь я же возвращаюсь в тот мир. Мне нужны настоящие бабки. На той стороне.

— Я… у меня был бумажник.

— Твои дружки его забрали, — пояснил я и присел на седло Марлены.

— Сарделька и Клапан?! Вот же сволочи! Ограбили мея, когда я уже не жил?!

— А что, добро пропадать должно?

— Тогда и не знаю. — Он опустил руки.

— А у тебя ничего не было припрятанного на черное время?

— Было. Дома.

— Ну, вламываться к тебе я не стану, — проинформировал я его. — Думай.

— Акции! Акции пойдут?

— Можно. И сколько их у тебя?

— Полторы тысячи акций Олебанка. По пятьдесят злотых стоили! Отправишься к одному такому типу, зовут его Корбач, Яцек Корбач, работает в Инвестиционном Фонде «Гриф», скажешь ему пароль «лажа» и сообщишь, что тебя прислал Колбаса. Тогда он выплатит тебе за них наличку…

— Подойди-ка сюда. Хочу поглядеть тебе в глаза, а вдруг заливаешь? Помни, что ты не живешь. Я могу выслать тебя не только наверх.

Я вытащил обрез из кобуры. Глаза застреленного сделались квадратными.

— Не, не! Как Господь жив! Пароль «лажа». Не-е-е-т!

Он не врал. В его ауре мерцал один только страх. Он хотел, чтобы все закончилось, в конце концов, один раз сегодня его уже застрелили. Я переправил его.

— Иди к свету… — сказал я. Я всегда так говорю.

Когда я возвращался домой, на лесной дороге кто-то стоял. Черный силуэт в треуголке, окутанный коротким плащом, в сапогах по колени, опираясь на воткнутой в землю рапире. Альдерон.

Конкурент.

До определенной степени он был таким же, как и я. Сам я встретил его недавно, года четыре назад. Я был взбешен, поскольку думал, что этот мир принадлежит одному тоько мне. Поначалу мы друг друга игнорировали. Потом я считал его за придурка.

Но потом нашел его в мире живых. На самом деле его звали Блажеем.

И было ему всего четырнадцать лет.

Из них пять лет он пролежал в коме. Собственно говоря, жил он только лишь в мире Между. Здесь он не был бледным скелетом, подключенным к проводам, но воином по имени Альдерон. С тех пор мне его только жаль, но я никогда не дал по себе этого узнать. И он не знает, что я знаю.

Альдерон редко когда переправляет кого-нибудь. Он желает очистить страну Полуснаот демонов. Но если переправляет, то даром.

И только портит мне бизнес.

Он показал открытую правую ладонь, в которой не было никакого оружия. Я сошел с мотоцикла и показал ему свою.

— Я знал, что найду тебя здесь, — сказал Альдерон. — Кого-то переправлял?

Я кивнул.

— И дорого?

— Бедняк не попался, — буркнул я. — Ты, возможно, и миллионер, а я должен с чего-то жить. А кроме того — таковы принципы.

— Ты сам их выдумал, — парировал тот. — Обол был мелкой монеткой.

— Я уже переправлял и за пять злотых. Ты чего-то хочешь, Альдерон?

— Что-то происходит. Ты заметил?

Я согласно кивнул, затем достал из кармана гильзу и бросил ему. Тот подставил ладонь в толстой перчатке.

— Видел когда-нибудь нечто подобное?

Тот поддел пальцем свинцовую пломбу и понюхал. Скривился и вновь заткнул гильзу, поперхнулся, и начал обмахивать второй рукой лицо.

— Отвратительно, — сообщил. — Видел. Сегодня уже трех. Они здесь новые. Только, как мне кажется, это мыслеформа.

— Такая огромная? Глупости! Это демон.

— Вот именно. Ведет себя как демон, и выглядит точно так же. Но порождена человеко. Не атакует, а только лишь прочесывает город, словно бы они чего-то искали.

— В прошлую пятницу ты был здесь?

Он молча кивнул.

— Умерла девушка. Ее убили. Причем, самым гадким образом. Ты ее не переправлял? Или, возможно, видел самостоятельный переход? В центре города, неподалеку от площади Свободы.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, ничего не видел. Во всяком случае, не переход. Зато видел толпу демонов и мыслеформ. Действовали они будто стадо. Никогда не видел ничего подобного. Там были и эти твои… богомолы. И множество птицеголовых. Если эта твоя девушка была там, то могла с ними столкнуться.

— Оглядись-ка здесь. Брюнетка, худенькая, молодая. Она будет перепугана. Если встретишь, дай мне знать.

— Это кто-то важный?

— Девушка моего родственника. И, возможно, причина всего этого балагана.

Он сморщил лоб, но я ничего больше не сказал.

— Держись, Альдерон.

Я ударил по стартеру. Бедный парень. Со дня на день его отключат, а тогда я сам его переправлю. Даром.

И к чертовой матери принципы.

Пепел, слоями заполняющий улицы, вздымался за колесами высоким, спутанным саваном. Только этого все здесь и стоило. Пепел и пыль.

Я выспался и самого утра поехал в «Гриф». Пан Корбач принял меня неохотно, пока не услышал пароль «лажа». Он предложил сделать денежный перевод. Я ему пояснил, что, учитывая ситуацию Колбасы, это, скорее всего, невозможно. И что я спешу. После того я получил чашку кофе, а через полчаса — наличку. У Корбача тряслись руки.

Оказалось, что «лажа» стоила почти шестьдесят тысяч, в пачках, скрепленных банковскими бандеролями. В конверт они не поместились, высыпались на стол. В конце концов, Корбач упаковал их в сумку для документов и завернул в параллелепипед величиной с кирпич.

После чего быстро провел меня к двери, прося, чтобы я обязательно передал привет Колбасе.

Я заверил его, что сделаю это при ближайшей же возможности.

Затем возвратился домой и спустился в подвал.

Там у меня имеется секретное помещение, замаскированное фальшивой стенкой и охраняемое противопожарной дверью. В средине подвальные полки из Икеи для самостоятельного монтажа, а на них картонные коробочки, в которых я храню оболы. Все они рассортированы по номиналу, драгоценности лежат в выстеленных плюшем ящичках, но имеются и банки с царскими пятирублевиками — «свинками», ожерелья нанизанных обручальных колец, а еще обувные коробки, куда попадают томпак[2], фальшивые деньги и предметы, никакой ценностью не обладающие. Попадаются и такие. Еще там же стоит бельевая корзина, куда я сбрасываю поврежденные банкноты: окровавленные, чем-то залитые или обожженные.

Нет, я не скопидом.

Просто я понятия не имею об отмывании денег. Не могу же отправиться в банк и внести все это хозяйство на счет. Вот оно и лежит на полках.

Когда я возвращался наверх, то услышал протяжный стон, чуть ли не крик. Мой племянник проснулся и, скорее всего, несколько секунд лежал в блаженном беспамятстве, которое дарит утро, но потом в одном мозжащем ударе весь кошмар к нему вернулся.

Я пошел приветствовать его стаканом воды и несколькими таблетками. Новый день, новая пилюля.

Потом он сидел в салоне на кресле, скованный химией, и качался, глядя в пространство, словно при госпитализме[3], точно так же, как и тогда, на вокзале. Перед ним стоял одинокий и печальный завтрак.

Я расхаживал по террасе и глядел на то, как цветут сливы. За столом, с кофе и газетой, высидеть не мог. Я размышлял.

Затем удостоверился в том, что лекарства начали действовать, и пошел переговорить с племянником.

— Расскажи мне о своей бывшей жене, — потребовал я.

Тот не понял, что я имею в виду.

— Ну, у вас все не складывалось? С самого начала?

Тот рассказывал неохотно, походило на то, что он и сам не знал. Когда-то ему казалось, будто бы все было в порядке, но потом вышло, что моменты, которые считал чуть ли не совершенными, для нее абсолютно не имели какой-либо ценности, либо же совершенно жалкими. Это мне ничего не дало. Парень сам уже ничего не знал. Новое лицо его бывшей супруги, разъяренная яростью и ненавистью, заслонила для него и убила все прошлое. Он уже не помнил ничего хорошего.

Бывшая позвонила ему где-то после полудня. Он ходил по салону с мобилкой у уха и отвечал: «да», «нет», «не знаю», а в ответ из динамика доходило ритмичное жужжание, как будто женщина тарахтела словно заведенная. Ритм голоса предполагал перечень решительных и, скорее всего, агрессивных требований. Не знаю, что она говорила, впрочем, мне это было до лампочки, я только поглядывал из-за газеты.

А маклер Корбач был таки прав. Акции Олебанка серьезно упали в цене, и на сегодняшней продаже я только терял. К сожалению, ни я, ни Колбаса, ждать не могли.

Павел удивительно спокойным тоном пытался объяснить своей бывшей, что сейчас не самый лучший момент в его жизни. Он стал свидетелем, а в каком-то смысле — еще и жертвой — убийства, несколько дней провел в больнице, и временно ему негде жить.

В ответ он получил очередную порцию решительного жужжания, словно бы в корпусе телефона спряталась бешенная оса. Тогда и он начал кричать на собеседницу, а потом бросил телефон.

На первой странице городского приложения написали, что некий ксёндз попал под трамвай.

Это произошло часом позднее. Павел лег, я же сидел в салоне и просматривал «Мифологию народов Сибири» для лекции в четверг.

Поначалу я заметил, что сделалось темно. Буквально только что ярко светило солнце, но внезапно свет притух, сделавшись грязно-желтым, словно перед грозой.

Потом появились птицы. Тысячи маленьких птичек, сбитых в гигантское, словно облако, стадо, кружащее над моим домом, сворачивающееся кругами и зигзагами, словно единый организм. И глушащий, чирикающий хор. Ничего не понимая, я глядел, как все они обседают сливы, сосны и тополя по всей округе. Миллионы. Словно саранча.

Потом пришло покалывание кожи. Волоски на предплечьях поднимались поочередно, словно я провел ладонью перед экраном телевизора.

А потом пришел неожиданный, полярный холод.

Птицы схватились в неожиданной панике, с шумом тысяч крылышек. В одно мгновение ветки опустели.

Я почувствовал, как что-то движется через салон. Нет, я ничего не видел, но четко это чувствовал. Через мой салон.

К моему дому не приближаются даже скексы, причем, даже ноябрьской ночью. Он укреплен что твоя крепость.

Тем временем, что-то перлось по самой средине комнаты, среди бела дня, ни о чем не беспокоясь. По моему ковру.

Африканская маска с треском свалилась со стены и поползла по полу.

Зеленый нефритовый Будда неожиданно пролетел рядом с моей головой и треснул в дверной косяк. Начали трещать ступени лестницы, одна за другой. Как будто бы что-то тяжелое поднималось наверх.

Я помчался туда, перескакивая по нескольку ступеней за раз. Двери в комнату, в которой спал Павел, приоткрылись; оттуда било холодом.

Ничто и никто, которых я до сих пор видел в мире Между просто не осмелились бы врываться ко мне в дом.

И внезапно это «что-то» ушло. Снова сделалось тепло, в окна ударило солнечное сияние, словно бы пробившись сквозь тучи.

«Что-то» ушло само, но я чувствовал, что оно было настолько сильным, что могло бы нас обоих разодрать в клочья. Это оно сделало так, что солнце стало светить слабее?!

Мой племянник плакал сквозь сон.

Мне же пришлось ожидать темноты.

Сидя в салоне и глядя за окна, я решил, что заберу Павла с собой. Он получит слабую дозу, и ничего с ним случиться не должно. Рядом со мной он и так был в большей безопасности, чем если бы остался здесь, в доме, который не обеспечивал ему защиту. И я чувствовал, что его присутствие может мне помочь.

У него не было желания выпить ту рюмку. Отказывался, крутил носом. Пришлось прибегнуть к: «Что, с дядькой выпить не желаешь?». Тогда ему вспомнилось, что он в гостях у психа. Глотнул, храбро преодолел дрожь отвращения, после чего бахнулся головой о стол. Такого номера я не видел даже среди азиатов, которые физиологически плохо способны противостоять спиртному.

В мире Между племянник стоял, охваченный шоком, и глядел на свое тело с головой, лежащей на столе. А потом на свои руки.

— Ты убил меня, — прошептал он. — Зачем?

— Только лишь на время, — пояснил я ему. — Ты вышел из своего тела, я тоже. Нам нужно ижти кое-что выяснить. Ты хочешь освободиться или нет?

— Раз я знаю, что сплю, то и так очень скоро проснусь, — с сомнением сказал Павел.

— Не так уж стразу, — заверил я его. — А теперь слушай внимательно.

И я рассказал ему о мире Полусна. Заверил, что со мной с ним ничего не случится. Пояснил, что мы разыскиваем Магду, чтоб они оба могли познать спокойствие.

Все это он приял храбро. Уверенность в том, что он спит, очень помогало.

— Мотоцикл? — спросил он с брезгливостью. Мотоцикл иному миру никак не соответствовал.

— У всего имеется какая-то душа. У животных, даже у предметов. В данном случае, это некая разновидность призрака мотоцикла, я называю его «Ка». Все эти предметы: моя одежда, ружье, этот шлем существуют в реальном мире. В них имеется свое привидение, если ты предпочитаешь такое определение. Я забираю с собой их Ка, поскольку позволяют мне действовать на другой стороне. Они защищают меня, как этот шлем, который когда-то спас жизнь одному солдату и стал его талисманом. Благодаря нему, он возвратился из Вьетнама. Думаю, я мог бы делать это, даже не имея их, но так легче. Это так же, когда у тебя имеется пистолет. Само осознание того, что он у тебя есть, вызывает, что ты чувствуешь себя увереннее. Это психология. Садись, поедешь в коляске.

Мы выехали в туманный, мрачный город призраков и упырей. Такая уж у меня работа.

— Это что… те самые гули? Которые похожи на котов?

— Нет. Это коты.

— Обычные коты?

— Коты необычны. Ты не задумывался над тем, почему они столько спят? Больую часть жизни они проводят в мире Между. Это наш мир кажется им сном.

— А почему небо красное?

— Заткнись и гляди на буссоль. Скажешь мне, когда эти кольца начнут двигаться.

Пепел клубился на пустых улицах, небо висело над нами в в кровавом багрянце, был слышен только ровный стук двигателя Марлены. Жаль, что я не могу дать об этом знать заводу. «На мотоцикле BMW заедешь даже в ад!» — от такого лозунга они были бы в экстазе.

— Чего мы ищем?

— Не знаю. Прежде всего, каких-нибудь следов.

Я нажал на рукоятки тормозов. Шины запищали. Павел дернулся в коляске и схватился за хомут для монтажа пулемета.

На перекрестке стояли скексы. Один пристроился на столбе уличного освещения. Четверо.

Нехорошо.

Я потянулся к кобуре и медленно вытащил обрез, положил его поперек бака. На них это действует слабо, но лучше уж это, чем вообще ничего.

Павел, бледный словно стена, молчал и судорожно держался за рукоять коляски.

— Что это такое?

— Я называю их скексами. Это демоны насильственной смерти.

— Я такого видел…

— Знаю.

Скексы начали перешептываться и шелестеть. Огромные клювы цвета полированной кости начали двигаться в стороны. А потом они начали отступать. Один за другим скексы впитались в темноту и исчезли.

Мы же двинулись. Мотоцикл неспешно перекатился через перекресток.

А ограде фонтана на площади сидел Альдерон, опираясь на вытащенной из ножен рапире. Шляпу он положил рядом с собой. Выглядел он обессиленным. Одну руку он обернул платком, который уже успел пропитаться кровью. Капли, упавшие на мостовую, отсвечивали фосфорическим сиянием. Увидев нас, он слабо усмехнулся и поднял ладонь. Лькрутую, без оружия.

Я сошел с мотоцикла.

— Я ее видел, — сообщил он.

— Ты видел Магду?!

— Нет. Я видел мать демонов.

— Что?

— Еженощно она порождает очередных демонов… Это женщина из нашего мира, которая стала вратами. Она впустила в себя нечто очень могущественное. Мы не справимся, Харон.

Внезапно он заметил сидящего коляске Павла и замер.

— А это что? Покойник? Ты его переправляешь?

— Нет. Он живой. Это мой племянник.

Альдерон поднял голову.

— У тебя мозги завернулись. Он же сойдет с ума!

— Нет. Он убалтывает себя, что спит. Мы должны найти его девушку. И тогда все закончится. Мы обязаны найти ее и переправить.

— Это она стала вратами?

— Нет. Но имеет значение. Что-то пришло в мой дом, Альдерон. Сегодня. Среди бела дня. И это нечто идет за ним, — указал я на коляску.

— Ты желаешь использовать своего родственника в качестве приманки?

— Только что, увидев его, убежало четверо скексов. Мы ехали через пустой город. Знаешь, почему?

— Боятся. Он не принадлежит к их числу. Это Она его желает.

— Идешь с нами?

Он поднялся, подпираясь рапирой, словно тростью.

— Тебе придется ехать медленно.

— Сядешь за мной.

Остановились мы перед домом. Ничем не примечательным, с балконами, выходящими на сквер.

— Я здесь жил, — заявил Павел.

— Знаю.

Мы уселись на лавке детской площадки, словно три выпивохи. Не хватало только бутылки.

— Я расскажу тебе про Лилит, — сказал я. Павел изумленно глянул на меня. — Я расскажу тебе о твоей жене.

Это совершенно сбило его с толку.

— Она нормальная женщина. Никакой не демон.

— Когда-то — так. Но когда человек поддается самым худшим чувствам: ненависти, зависти, злости, это влияет на этот мир. Тем более, когда эти чувства направляются на иного человека. Ты видел те странные создания, что бегают здесь по стенам: маленьких, уродливых, они прячутся, словно крысы, когда проходишь мимо? Тех самых, на которых охотятся коты? Это мыслеформы. Я уже говорил тебе, что даже у предметов имеется душа. Чувства тоже. Эти создания появляются как раз благодаря нехорошим мыслям. Они порождаются ненавистью. Но иногда человек делает это всепоглощающе, в любую минуту, сжигая на это всю энергию. Тогда он открывается злу. Он желает помощи, чтобы уничтожать. Физически уничтожить не может, так что пытается ментально. И иногда случается, что приходит нечто, чтобы им воспользоваться. Как правило, это просто демон. Они желают перейти в наш мир, и как только получают какую-либо возможность, втискиваются в тело человека, который дает на это свое разрешение, и они перехватывают над таким человеком контроль. Это и есть наваждение. Так случилось и с твоей бывшей. Вот только, она приняла в себя саму мать демонов.

Существует множество легенд про Лилит. Говорят, что она была просто несчастной, и что к ней несправедливо отнеслись. А по мнению других людей, она была бешеной сукой, предпочитавшей трахаться с дьяволами, и которая с самого начала ненавидела своего супруга, считая его нудным неудачником. Лилит — покровительница супружеских конфликтов, интриг, враждебности и неверности, уверенная в том, что она всегда права. Вроде как, Лилит была проклята и теперь родит очередных демонов, чтобы мстить роду Адама. Вечная мстительница, карающая за мужское непостоянство, за всяческие пороки, за любовь к приключениям, за то, что мужчина не слушает, не обеспечивает, за то, что он цепляется, курит, воняет, смотрит футбол, за то, что он является мужчиной. Знакомо звучит? Твоя Дорота была готова свалить тебе на голову всю преисподнюю, лишь бы отомстить, и так оно и случилось.

И теперь Магда у нее.

— Доброта овладела душой Магды?

— Нет. До нее даже не доходит, что она творит. Это Лилит действует через нее.

— Что ты хочешь сделать?

— Заходим, забираем Магду, я ее переправляю, сматываемся домой. Теоретически.

Альдерон горько рассмеялся.

— Если не хочешь, можешь не идти, — обратился я к нему.

— Это, скорее, моя работа. Это я здесь рыцарь без страха и упрека, ты же всего лишь психопомп — наемник. Понятное дело, что я иду.

Над городом поднялся шум. Миллионы перешептываний, смешков, плач — все это слилось в один общий гомон. На стенах домов вдруг тысячами полезли мыслеформы, по улицам пробежали группки гулей, скексы, лайщиков и других созданий, для которых я просто еще не придумал названий. Все это выглядело так, будто бы лесные звери убегали от пожара своего дома. Альдерон поднялся с лавки.

— Что происходит?

— Она его почувствовала, — пояснил я. — И вот близится. У нас нет времени.

Мы шли один рядом с другим: Альдерон с обнаженной рапирой и снятым плащом в другой руке, я с абордажной саблей и стволом обреза, опирающимся на бедро, а Павел сзади, тревожно разглядываясь, безоружный.

Дом выглядел нормально и тихо.

Я нажал на рукоятку и приоткрыл дверь на лестничную клетку.

— Когда-то я тут жил, — шепнул мой племянник.

На лестничной клетке пахло цвелью, повсюду вздымался пепел. Было тихо.

Я открыл вторую, распашную дверь, и мы наткнулись на трех скексов.

В одно мгновение все спокойствие лопнуло, и воцарился хаос. Альдерон махал издающей шум пелериной, блеснула рапира, я выстрелил из обоих стволов одновременно. И над всем этим к потолку поднялось громкое шипение взбешенных скексов и вопль моего племянника.

Мы победили. Альдерон кровоточил светящимися каплями и, кашляя, опирался на лестничные поручни, я уселся на ступени, сабля вылетела у меня из пальцев. На штанине, над коленом, у меня расползалось светящееся что твоя неоновая лампа пятно.

Снаружи шум нарастал. Они шли сюда.

— Времени нет, — простонал я, выбрасывая из стволов заполненные гильзы и вставляя две пустые. Мы шли наверх. Ступенька за ступенькой.

На лестничной площадке нас ожидали похожие на скульптуры из ртути богомолы. Безглазые башки поворачивались к нам, одна за другой, раздался сухой грохот, словно бы тут находилась разозленная гремучая змея.

Выстрелы, бешеный треск, свист лезвий.

Мы с Альдероном были к этому привычны. Рутина. И даже хороши в бою.

Павел остановился.

— Здесь не было таких помещений, — прошептал он. — Не было таких спиральных лестниц, колонн тоже. Мы спутали дома.

— Это всего лишь Ка, — успокоил я его. — Лилит меняет дом под собственный вкус.

По стенкам начали пробегать первые мыслеформы, похожие на вылепленных из смолы осьминогов. Время подгоняло.

Очередная лестничная площадка, еще одна драка, все больше нашей светящейся крови на стенах и на полу.

И вот мы прибыли на место.

Стена обросла спиральными колоннами и горгульями, но двери остались теми же самыми. Самыми банальными, покрытыми деревянным шпоном, с табличкой и звонком.

Павел стоял перед ними и не мог двинуться.

— Нажми на дверную ручку! — рявкнул я. — Это легко.

Внизу было слышно шарканье множества ног. А вот квартира за дверью выглядела самой обычной. Нечеткие, тусклые Ка показывали обычную мебель, стулья и столы.

— Почему здесь нормально? — спросил Павел.

— Этому причиной ты. Это же были твои вещи. Они тебя знают.

Дорота спала в соседней комнате. Она лежала на краю кровати, туманная и невыразительная. Филигранная блондиночка. Волосы цвета грязной соломы были рассыпаны по подушке. Рядом, словно мягкие игрушки, лежали глиняные фигурки. Вот они были четкими и резкими. Они принадлежали миру Между, на той стороне от них не было следа.

— Забирай это! — крикнул я.

Павел послушно расстегнул рубашку и начал запихивать фигурки за пазуху.

— Что это?

— Потом!

Силуэт лежащей на кровати молодой женщины внезапно сделался более выразительным. Сонным движением она перевернулась на спину и внезапно широко разбросала ноги. Ее живот вдруг выдулся будто большой мяч и начал ритмично волноваться. Мы, будто очарованные, молча глядели на все это. Филигранная, незаметная блондиночка.

Тело ее вдруг выгнулось дугой, под кожей напряглись все мышцы, ноги пятками уперлись в матрас. Между ее бедер хлестнула струя мутной плазмы, затем выскользнуло что-то запутанное, окутанное в пузырь из тонкой пленки. Легко.

Словно у кошки.

Пузырь внезапно лопнул, рассеченный маленькими, зато острыми будто бритвы коготками, из клубка поделенных на члены конечностей выглянула округлая, зеркальная головка.

Богомол.

Обрез неожиданно грохнул, создание превратилось в полосу серебряного дыма, который тут же всосало в ствол. Я выбросил заполненную гильзу.

Дорота вдруг открыла глаза: грязно-желтые с кровавыми радужками. Глаза чудовища. А потом издала оглушающий, взбешенный визг.

И начала расти. На кровати все так же остался туманный силуэт ничем не примечательной блондиночки, а вот перед нами вытягивала члены огромная, стройная женщина с клубящимися, медными волосами и горящими багрянцем глазами. Лилит.

Мать демонов.

Головой она доставала до потолка. Наполовину изумительная, рыжая дива, наполовину чудище. Сбившись в кучку, мы отступали, я держал непонятно зачем поднятый, смешной маленький обрез.

Вдруг Альдерон сделал шаг вперед и заслонил ей дорогу.

— Вход! — рявкнул он через плечо.

— Альдерон, нет! — заорал я. — Ты же погибнешь!

— Забирай его и беги, — крикнул тот в ответ. — Я и так уже не живу пять лет, и ты прекрасно об этом знаешь.

Он сунул руку себе под кафтан и вынул нечто, что носил на шее. Не знаю, как это выглядело, но знаю, что это было. Может, фигурка из киндерсюрприза, а может — магический амулет, который получил от отца. Что-то такое, которое вызвало, что девятилетний пацан, который попал под грузовик, катаясь на велосипеде, держался за жизнь. Надежда. Он сорвал это с шеи, и внезапно весь заполнился ослепительным сиянием.

— Бегите!

Мы отступили на лестницу. Прямо к плотной толпе шипящих и скалящих зубы демонов.

— Вынимай фигурки! — крикнул я.

Племянник послушался. Он сунул руку за пазуху и вытащил терракотовую кружечку. Толпа заволновалась и внезапно лопнула. Стоящие ближе начали отступать, напирать на стоящих сзади, а перед Павлом образовалась пустота. Демоны расступились.

Они боялись приблизиться к тому, что принадлежало ей. Матери.

Мы спустились, потом вышли из подъезда. Толпа редела, отступая от нас. Мы подошли к мотоциклу. На баке сидел небольшой кот, который, увидев нас, мяукнул и вытянул голову, чтобы его погладили, после чего поострил коготки о седло Марлены и соскочил в темноту.

Неожиданно Павел остановился словно вкопанный.

— Магда!

— Разбей фигурки! — приказал я.

— Зачем?

— Делай, что тебе говорят.

Тот с размаху бросил первую об асфальт. Глиняные обломки разлетелись в облаке желтого дыма.

— Что это было?

— Не знаю. Быть может, это твое здоровье, а может — удача. Разбивай, говорю. А я должен туда вернуться.

Лестница была самой пустой и выглядела нормально, как лестница в довоенном доме. Я вошел наверх и нашел бывшую квартиру своего племянника.

Альдерон полулежал, опираясь о стенку, он весь буквально светился от крови. В руке он держал рукоять рапиры с обломком лезвия.

Он раскашлялся, на подбородок потекла светящаяся струйка.

— Найди… мою шляпу…

Шляпа осталась в спальне, я вошел туда и нашел ее на полу. На кровати спокойно спала маленькая, незаметная блондиночка. Обнимая подушку, она видела сон о мести.

И сосала большой палец.

Я отнес шляпу и нахлобучил Альдерону на голову, потом помог ему встать, хотя он и проливался сквозь руки.

— Меня зовут Блажей…

— Тебя зовут Альдерон, — решительно перебил я его. — И ты победил мать демонов.

Он вновь раскашлялся.

— Нет… Та только ушла на время… Она же вечная. Вернется, когда какая-то разозленная женщина вновь призовет ее.

— Все это неважно. Ты победил.

— Ты переправишь меня?

— Да, — ответил я ему.

— Я обязан дать тебе… обол…

Я отрицательно покачал головой.

— Это я должен тебе. Альдерон?..

— Да?

— Если… Когда уже будешь там, если найдешь какой-то способ, если это возможно… Вернись и скажи мне, что там находится. Куда мы уходим…

— Хорошо. Попробую…

Я обнял его.

— Лети, — сказал. — Лети к свету.

Внизу, у мотоцикла, мой племянник стоял среди битых черепков и прижимал свою девушку. Оба они плакали. Я медленно подошел, шаркая сапогами по пеплу. Пепел и пыль. Коснулся плеча.

— Уже пора.

— Нет! — вскрикнул Павел. — Позволь ей остаться!

— Это от него не зависит, — сказала Магда. — Я обязана. Отпусти меня.

Девушка поцеловала Павла и подошла ко мне. Я обнял ее худенькое тело и в очередной уже раз этой ночью столб белого света вонзился в пурпурное небо мира Между.

Возвращаясь пустыми улицами, мы оба молчали. Только колеса вздымали пепел. Пепел и пыль…

Утром я застал Павла сидящим в кровати. Он недоверчиво качал головой.

— Если бы… ты знал, что мне снилось… — выдавил он из себя. — Это было… Наверное, я с ума сошел. И ты, дядя, тоже мне снился.

— Да, после таблеток случаются кошмары, — мягко сказал я ему.

— Странно, — сообщил племянник. — Я чувствую себя гораздо более спокойным. Как будто бы вновь мог жить. Не понимая. Как-то со всем этим согласился.

Я лишь кивнул.

Ушел он после завтрака. Оделся, побрился, собрал сумку и вызвал такси. Поблагодарил мне. Сказал, что теперь уже справится.

Я уселся на террасе и поглядел на сливы. Подумал, что теперь какое-то время не буду работать.

Потом я очень долго ничего не слышал о своем племяннике и даже не пытался узнать, как у него дела.

Где-то через месяц я получил посылку без обратного адреса. Обычный, пузырьковый конверт. В средине не было письма, всего лишь две квадратные коробочки из прозрачного пластика. В каждой из них лежал кружок отполированного чистого золота, на котором была отпечатана неправильная окружность с упрощенным резным изображением прыгающего дельфина и нечеткими греческими буквами.

Обол.

Мне подумалось, что следует как-нибудь позвонить племяннику и спросить, как там его бывшая, но знал, что этого не сделаю.

Я извлек монеты из коробочек и закрутил их на столешнице. Вращались они с пронзительным звуком, захватывая свет офисной настольной лампы.

Обол для Магды.

И обол для Лилит.

Пепел и пыль… — подумал я.

2004

Примечания

1

Экстериоризация — означает переход действия из внутреннего во внешний план, процесс превращения внутреннего психического действия во внешнее действие.

2

Томпак, также хризохалк, симилор, ореид, хризорин, принцметалл — разновидность латуни с содержанием меди 88–97 % и цинка до 10 %. Обладает высокой пластичностью, антикоррозионным и антифрикционными свойствами. Часто используется для имитации золота.

3

Госпитализм — общее название для группы нарушений поведения и эмоций, которые есть у всех детей или людей, в разной мере испытавших депривацию и нарушения уважения к себе, не получавших внимания и ласки и не испытывавших уверенности в том, что близкие их любят. Это явление было изучено на примерах детей и людей, которые долго находились в стационарных условиях, где были ограничены контакты и эмоциональный фон. Причина у госпитализма одна — отсутствие спокойствия, гармонии и персонального внимания, что дает большое количество страхов за будущее.

Content

Гжендович Ярослав Обол для Лилит

Ярослав Гжендович ОБОЛ ДЛЯ ЛИЛИТ

Примечания