Ярослав Гжендович

ПЫЛЬ И ПЕПЕЛ

Или рассказ из мира Между

ГЛАВА 1

— Осторожнее с шипами, — сказал мой умерший приятель. Над его головой по серо-грязному небу клубились и неестественно быстро плыли облака. Все тонуло в желтом, предгрозовом свете, словно вирированная фотография цвета сепии. — Будь осторожен с шипами.

Я хотел что-то сказать, только у меня сложилось впечатление, будто кто-то склеил мне губы пластырем. Мой мертвый приятель свисал с креста, тяжело, словно на готическом распятии. Пальцы у него были искривлены, словно когти, полосы ржавой, практически черной крови скатывались вдоль плеч, но ни в запястья, ни в верх скрещенных ступней плотницких гвоздей не вбивал. На деревяшке он висел благодаря шипам, что полностью покрывали и столб, и поперечину. Мой праведный приятель. Пригвожденный десятками твердых, словно железо, и длиной с ладонь шипов, словно бы крест был африканской акацией.

Я не мог ничего сказать, не мог кричать. Схватился за лицо, но между носом и подбородком нащупал лишь гладкую кожу. Мои уста исчезли. Собственных уст я не обнаружил!

Мой приятель задыхался, свисая с перекладины, его легкие были размозжены собственным весом. Он поднимался на руках и пробитых ступнях, раздирая плоть колючками и выпуская очередные потоки крови. Приподнялся к обезумевшему небу, пытаясь вдохнуть.

— Поосторожнее с…

И вот тут зазвонил телефон.

В мир живых я выпал словно всплывающая подводная лодка. Мне казалось, что действительность взрывается вокруг меня, будто вода, что она распадается в фонтане серебристых капель.

Я же сидел среди смятой постели, хватая воздух, будто рыба.

Телефон продолжал звонить. И нет ничего хуже, чем звонок проклятого аппарата посреди ночи. Никогда он не обещает ничего хорошего. Понятия не имею, почему, но обитателей этой планеты телефонные звонки никогда не будят для того, чтобы сообщить, что они выиграли миллион баксов, что они унаследовали крупное состояние, что их взяли на работу или номинируют на награду. Врач не позвонит тебе в три часа ночи. Чтобы сообщить, что ты, все же, здоров. Такие вещи могут и подождать. А вот чтобы информировать тебя о том, что кто-то из твоих близких умер, что ты разорен, что тебя депортируют в Монголию, что нечто сгорело, или что началась эпидемия — тебе сообщат незамедлительно, будут стучаться в твою дверь, вытащат из ванны или выволокут из постели. Совершенно как будто бы они не могли вынести мысли, что еще несколько часов ты будешь жить нормально, и теперь тебе желают без малейшего промедления завалить небо на голову. Единственное, что не может подождать до утра, это как раз те вещи, с которыми ты ну ничего сделать не сможешь.

Раздался очередной сигнал, безжалостный электрический сверчок. Потом две секунды тишины, которые мне требовались, чтобы сориентироваться: кто я такой, где проживаю, и что это за штука — телефон. Когда он раззвонился снова, я еще раздумывал, снимать ли трубку.

И. конечно же, ее поднял.

На фоне мне были слышны неоновые, электрические трески, словно бы сигнал продирался сквозь магнитную бурю на Солнце, какие-то шипения и шелесты. А потом страшный, очень четкий шепот сообщил:

— Peccator… peccator…

И соединение было прервано.

Я сидел на кровати и трясся, из лежащей на постели трубки доносился прерывистый сигнал, звучащий словно плач.

Я же ожидал, когда снова проснусь.

Кошмарные сны — это часть моей жизни. Так что я привычный. Наяву или в полусне подобные вещи вижу довольно часто. Но вырванный из сна кошмаром под самое утро, в темную грозовую ночь, я боюсь заснуть и боюсь не спать, точно так же, как и любой другой.

Я осторожно положил голову на подушку, чувствуя, как сошедшее с ума небо, переполненное бешено клубящимися тучами, и черный, покрытый шипами крест, прокалывающий это небо, уже ожидают под веками. Я боялся снова заснуть.

Михала не было в живых уже две недели. Мне не хотелось видеть его снова, на кресте, пронзенного колючками, умирающего под кошмарным небом.

Я опасался того, что вижу нечто такое, что и вправду имеет место.

Если человек, который в обязательном порядке должен быть спасен, на самом деле висит где-то там, в загробном мире, то всем нам хана.

В такие моменты нужно встать. Хотя бы на пять минут. Выйти в кухню, попить воды или молока, закурить сигарету. Сходить в туалет. А потом вернуться в постель и лечь в совершенно другой позе. Взбить подушку, лечь на другой бок.

Тогда кошмар не вернется.

Бредя сквозь мрачный дом, свет я не зажигал; мне казалось, будто бы в темноте что-то клубится, вьется в углах, протягивает ко мне хищные лапы.

У психа это нормально.

Гормон сна разлагается под воздействием света. Если зажигаешь лампу хотя бы на миг. Вероятнее всего, уже не заснешь.

Дождь барабанил в окно ванной, в темноте сада что-то двигалось, ветер колыхал ветками. Гроза.

Я спустил воду, и вот тут на меня с грохотом свалился раскат грома, ванная наполнилась пульсирующим светом, в котором я увидел освещенный синий силуэт за окном, овальное пятно с черными ямами глаз и рта, будто с картины Мюнха.

Я не заорал. Всего лишь захлебнулся воздухом, чувствуя себя так, словно разряд молнии прошил мое тело. Волосы встали дыбом.

А в самый последний момент понял, что это я.

Это мой собственный силуэт, отразившийся в стекле. По спине поползли ледяные мурашки; я чувствовал, что у меня трясутся руки.

Тогда я несколько раз сделал глубокий вздох. Глядя на залитое дождем окно, на колышущиеся по ветру ветви. Мне же требовалась женщина, мне была нужна таблетка секонала, возможно, чашка чаю.

Видал я и призраков, и трупы. Переправлял души на другую сторону света, путешествовал между мирами. В моем подвале лежали деньги, полученные мною от мертвецов. Тем не менее, мне удалось довести себя до состояния, в котором я дрожал словно осина в собственной ванной, увидев отражение в стекле. По причине кошмарного сна и грозы. И четвертого часа перед утром.

Паршивого волчьего часа, когда человеческий разум беззащитен, словно у пятилетнего ребенка. Четыре утра. Время, когда бьют прикладами в двери. Время наемных убийц, тайной полиции и упырей.

Я успокоился и отправился назад в спальню.

И тут, в проблеске очередной молнии, я увидел ладонь.

Отпечаток ладони на оконном стекле.

Постепенно исчезающее пятно инея в форме ладони с растопыренными пальцами, отпечатавшееся на стекле снаружи.

Отпечаток полностью исчез в течение пяти секунд, тех секунд, которые я посчитал.

Остались лишь темнота, дождь и гроза.

И человек, стоящий в темной собственной ванной, с ногами, превращенными в бетонную отливку.

Телефон зазвонил снова, лишь только я закрыл глаза.

Бывают такие дни.

Я раскрыл веки, которые показались мне частично парализованными и присыпанными песком. Оказалось, что за окном уже серо, гроза превратилась в безнадежную морось. Я глянул на часы. Четверть седьмого.

— День добрый, надеюсь, я вас не разбудил? — Человек со скрипучим голосом старца говорил тоном, дающим понять, что пробуждение кого-либо приличного в подобную пору просто невозможно. — Это отец Лисецкий. Я звоню по делу брата Михала.

У Михала брата не было. Он сам был братом. Мой покойный приятель был членом ордена. Иезуитом. Вот только, что вот уже пару недель никаких дел у него уже не было.

— А разве святому отцу не нужно быть на заутрене? — спросил я, пытаясь, чтобы мой голос не звучал излишне едко.

— Заутреня в четыре утра, — пояснил тот, слегка удивленный.

— В четыре… Позабыл.

Я уже начал припоминать его. Худой старичок в сером свитере, с улыбчивыми глазами, торчащим адамовым яблоком и слегка ястребиными чертами лица. Приор, словно с картинки.

— Не могли бы вы сегодня приехать к нам?

— В монастырь?

Глупый вопрос, иезуиты не располагали сеть пивных или же ночных клубов.

— Брат Михал оставил кое-что для вас.

— Что?

Михал умер неожиданно. Весьма внезапно. Так что, скорее всего, ожидать этого не мог.

— Я прошу вас приехать. В семь?

— В восемь, — решительно ответил я.

Я не начинаю дня с молитв и постов. И не бичую себя на завтрак. Я совершенно светский тип. И мне нужна зубная щетка, бутерброды, горячая вода, сигарета и чашечка кофе.

Едучи в Брушницу, где стоял монастырь, в котором проживал мой покойный приятель, страха я уже не испытывал. Ночной кошмар развеялся. Остались только лишь сонливость и печаль. Переходные времена года не действуют на меня наилучшим образом. И вообще, ни на кого, такого как я. Безумие любит возвращаться осенью или в преддверии весны. Оно любит пониженное давление, туман, свинцовое, закрытое тучами небо. Просыпаешься утром и имеешь в распоряжении или неопределенный страх, или печаль. И иногда, и то, и другое. Мне хотелось бы проснуться в прекрасном настрое, улыбающимся или, по крайней мере, безразличным, но единственное, на что я могу рассчитывать, это выбор между тревогой и отчаянием, а еще надеждой на то, что не сойду с ума окончательно.

Городишко лежало тихое и не имеющее надежд, окутанное туманом и моросью, словно траурным крепом. Оно никак не могло решить: город оно или деревня, и, явно, умирало. Оно вызывало впечатление, что его построили уже в состоянии клинической смерти. Улицы были полны дыр, в тротуарах не было ни одной целой или, хотя бы, ровно уложенной плиты. Все металлическое было проржавевшим и кривым; что деревянное — сломанным; с покрашенного облезала краска.

Лишь только я въехал, тут же встретился с похоронной процессией. Со всей провинциальной пышностью смерти, среди уважения и дешевки, которую дают пластиковые белые каллы и бумажные хризантемы. Черный цвет, серебро, кованые венки из металлопластика, конный катафалк, выглядящий, словно экипаж Дракулы; мужчина в черной треуголке и в пелерине, несущий погребальную хоругвь со Смертью; ксёндз с Библией в руке и непромокаемом плаще; похожее на черную змею небольшое шествие, тянущееся по обочине, покрытое чешуей раскрытых зонтиков.

Я стиснул пальцы на руле и пропустил процессию, стараясь не глядеть ее участникам в лица. Потому что знал, что это вернется. Просто, стояло такое время года, и с этим я ничего не мог поделать. В подобном состоянии я все воспринимаю будто некий датчик. Чувствую запах затхлости и плесени из жилищ, в которых они теснились; где среди блестящей растрескавшимся лаком старой мебели единственным живым объектом является мигающий телевизор, из которого безустанно выливаются сериалы; я чувствую, что меня окружают загроможденные дворишки, запавшие крыши, покрытые лишаем стены. Чувствую запах дешевого вина, слышу пустые разговоры. Скука, безнадега, уродливость и монотонность. Жизнь, ходящая по кругу, словно мышь в колесе. На меня они глядели без тени мысли, и мне казалось, что у всех у них одинаковые, безразличные лица. Хоровод манекенов.

И это не совсем иллюзия. Когда я в подобном состоянии, то чувствую жизнь чужих людей. И я чувствую их так, словно бы это были мои собственные воспоминания. Знаю, где они хранят деньги, где спи бабушка, чувствую запах их жизни, вонь безнадежной будничности и обманутых надежд.

И это совершенно не забавно.

Он стоял на тротуаре. Стоял и глядел на траурное шествие в безбрежном остолбенении. Выглядел будто нерезкая, сбитая фотография. Черное пятно костюма, контрастирующее со смазанной белизной лица, дыры глаз; словно бы он был фигурой, нарисованной размытой акварелью. Никто его не видел. Никто, кроме меня. Он просто стоял и глядел.

Я видел его лишь краем глаза. Если у тебя имеется хоть немного опыта, то можно даже приглядеться к чему-то, находящемуся на краю поля зрения, продолжая глядеть прямо перед собой. Я глядел на процессию и на танец дворников, и у меня не было желания видеть его, но все равно видел.

Он глядел на собственные похороны.

Я остановился на обочине и подождал, пока все не уйдут, пока успокоится мое взволновавшееся сердце. Мужчина с тротуара тоже исчез.

Возможно, он отправился поглядеть, что с ни сделают на кладбище.

А потом я отправился дальше. Давно уже следовало привыкнуть, только это не так легко. Вот как раз к этому привыкнуть невозможно.

Парочка промокших обитателей печально сновала перед продовольственным магазином, по маленькому ренессансному рынку топталось несколько голубей. Автомобиль я остановил на пустой площади перед ратушей, где белой краской было криво нарисовано несколько стояночных мест.

Подобный городок мог бы быть жемчужиной и туристической приманкой, тем временем, на рынке нельзя было даже выпить кофе. Он же гордился кошмарной ресторацией под названием «Ратушная», меню, интерьер и персонал помнили времена Гомулки[1]. Здесь не было ни зонтиков, ни пабов, ни продажи мороженого. Ничего не было. Только грязь, безработица и печаль.

Если бы я не знал, мне бы и в голову не пришло, что здесь имеется громадный монастырь. Крупный неоготический приходский костёл видел каждый, поскольку он высился над площадью, но для обычных прохожих это был просто костёл и все. Более готический, чем сама готика, в крапинах розеток, стрельчатых арок, горгулий, пиков и шпилей, колющий небо шипастой роскошью.

В средине царил мрачный, пропитанный ладаном холод, здесь проводили церемонии бракосочетания и похоронные обряды. Но за алтарем и стеной находился другой, невидимый костёл, приклеенный к первому спиной, предназначенный для монахов. И другой мир. Мир тишины, кирпичных стен, вечного холода и странной, то ли военной, то ли тюремной аккуратности. Мир, который выбрал для себя мой приятель.

На территорию монастыря можно было пройти из боковой улочки через узкую деревянную калитку в литой кирпичной стене. Солидный вход, который разделял два мира. За такие ворота не проникнет ничего светского, не протиснутся ни сомнение, ни грех. От них отскакивают MTV, общественные изменения, моральный релятивизм, супермаркеты и корпоративные карьеры. Они отражаются, словно волна от скалы. Замыкаешь тяжелые врата, и ты мертв для мира. По крайней мере, так казалось.

Когда я был здесь впервые, меня заставило задуматься то, насколько же тяжелы эти врата, заметил, что дубовые панели маскирует многослойную литую сталь, что вдоль стены слепым, циклоповым оком глядит скрытое под черепицами удлиненное рыло камеры слежения. На дверях висел кованый дверной молоток, но следовало воспользоваться укрытым в титановой оболочке суперсовременным домофоном, в котором, не скрывая себя, имелась щель для магнитной карты и блестящий прямоугольник папиллярного сканера.

Когда Михал в прошлый раз открывал эти двери, он пытался ввести код быстрым, иллюзионистским движением и закрыть кассету, чтобы я не успел увидеть, только я успел. Он заметил мой исследовательский взгляд, и он ему не понравился.

«Теперь случается столько попыток вломиться, — неуклюже объяснялся он. — А некоторые наши рукописи крайне ценные. Так что лучше вложить средства в замки, чем потом жалеть».

Как же, как же. Я знал его достаточно долго, чтобы знать, когда он врет.

Внутри шла таинственная монашеская жизнь, но вблизи все выглядело весьма прозаичным.

По кирпичным стенам вился плющ, дождь капал с покрытого черепицей навеса, какой-то монах сметал прошлогодние листья с покрытого гравием, окружавшего колодец дворика. Это означает, я лишь предполагал, что это монах — мужчина носил синюю джинсу и походил на дворника. Второй вероятный монах, на котором был длинный темный плащ и направлялся к калитке с папкой в руках, походил, скорее, на адвоката. Привратник, который меня провожал, в свою очередь, был в рясе, но прикрытой никакой черной курткой. Зато плечи у него были как у вышибалы, а двигался он упруго, будто пантера.

Сам я молчал, не чувствуя себя в обязанности развлекать его беседой.

Настоятель принял меня в кабинете, сидя за поцарапанным старым письменным столом, в теплом кругу лампы, с пустой, украшенной лишь громадным черным распятием стеной за спиной. Крест был большой, метра два в высоту, а на лице висящего на нем Спасителя имела то сверхэкспрессивное, ужасное выражение, которое ему всегда придавали в эпоху барокко. Ночной кошмар тут же вернулся ко мне бумерангом. Подобный крест должен был бы висеть над покрытым красным сукном столом главного инквизитора, Джованни да Капистрано. Того самого, который ненадолго посетил Краков, после чего выехал, оставляя после себя зловещую детскую считалку:

Энтлик, пентлик, красный столик

Пана Иоанна Капистрана

На кого попадет —

Тот голову дает.

И, чтобы вы знали, «энтлик» — это ремень.

Я сглотнул слюну, но не дал по себе это узнать.

Нехорошо я себя чувствую в подобных местах. Я видел гораздо больше, чем большинство духовных лиц, и ничто из того, что я встречал, не походило на то, о чем говорится на уроках Закона Божьего. Тем не менее, они считают, что они и так знают лучше.

Может и так.

Только что я это видел.

Разве что…

Настоятель поздоровался, попросил садиться, налил мне чаю в чашку.

Предлагая мне чай, пододвигая мне вазочки с печеньем и вареньем, он походил на обычного худого пожилого мужчину в сером свитере и фланелевой рубашке. Ряса висела на железном крюке на стене в компании черного костюма, растянутого на вешалке.

Он сплел худые, покрытые печеночными пятнами пальцы и улыбнулся.

— Давно вы знали брата Михала?

— Мы вместе учились в университете, — свободно ответил я. — Это было еще до того… до того, как он вступил в монастырь.

Я понятия не имел, сколько старик знает про Михала. Известно ли ему про его жену? С другой стороны, они не заключали церковного брака, так что формально все было в порядке.

Настоятель глядел на меня внимательно, с какой-то подозрительной, ходящей ему на губах усмешечкой. Я задумался над тем, а сколько настоятелю известно, в свою очередь, обо мне. Было ли предметом исповеди то, о чем мы разговаривали с Михалом? Возможно, он и придерживался тайны, но свое знал.

И я не был уверен, нравится ли мне это.

— Известно ли уже, что с ним случилось?

Настоятель покачал головой.

— Инфаркт. Обширный сердечный приступ. Такой молодой человек… Что же… Так хотел Бог…

Он не насмехался. С его точки зрения мы оба наверняка были молодыми.

Под бочечным сводом тишина была чуть ли не материальной. Я сделал глоток чаю, уверенный в том, что отхлебываю с грохотом, ложечка скрежетнула, словно совковая лопата.

— Завещание оставил?

— Он принадлежал к Обществу Иисуса. У нас нет слишком много материальных ценностей. Так что не очень-то и есть чего оставлять по завещанию. Немного одежды, бумаги, горсть мелочей… это никак не имущество.

— Но святой отец говорил, что он кое-что оставил для меня. Откуда вы знали?

— Не знал. Это не завещание. То была посылка, которую о собирался вам отослать. Ваши собственные вещи: книги, шахматная доска. По-видимому, взял на время, но не было как вернуть. И что же… Не успел…

Я не давал Михалу в последнее время каких-либо книг, и уж наверняка не шахматную доску. У него имелась своя, которую он очень любил. Впрочем, ко мне он заскакивал довольно часто. И ему бы и в голову не пришло что-либо посылать по почте. Но я не дал по себе этого познать.

Настоятель отпил глоток чаю. Из-за окна доносился плеск дождя и мерный хруст метлы, бьющей по камням. Мне страшно захотелось закурить.

— Отче… Как это случилось?

Тот беспомощно разложил руки.

— Ночью. Утром брат Гжегож обнаружил его мертвым в кровати. Господь призвал его к себе, только это мы можем себе сказать. Вы же знаете, как оно бывает. Медицина… наука… Тем временем, мы попросту ничего не знаем. Быть может, он только казался здоровым, а болезнь уже совершила опустошения, а может, просто такой была божья воля.

— Где он похоронен?

Он покачал головой, словно бы что-то хотел мне деликатно запретить.

— В нашей крипте. В подземельях костёла. Понимаете, брат Михал принадлежал Церкви. Теперь же он принадлежит Богу.

Он открыл ящик письменного стола и подвинул мне пакет. Параллелепипед, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. Я покрутил его в пальцах, где-то в средине деревянной коробки загрохотали фигуры.

Шахматы.

Мы часто беседовали над шахматами. То была одна из тех вещей, которые постоянно объединяли нас, несмотря на течение лет. Любовь к старинным настольным играм. Таким солидным, в деревянных коробках, со сложными, закрученными принципами. Шахматы, нарды, маджонг, домино, го. Мы попивали мою сливовицу или его коньяк, играли и разговаривали.

Возможно, так было потому, что оба были одинокими. Мне стиснуло горло, я почувствовал судорогу где-то за глазами. Дыра после кого-то столь близкого подобна огнестрельной ране. Вроде как и небольшая, но невыносимая. Последствия чьей-то смерти — это неполный, продырявленный мир, который оставил после себя покойник. Например, такие вещи, что уже не сыграем. Не будем мы уже спорить относительно теологии или, черт подери, кинофильмов. Никогда уже мне не удастся его убедить, равно как уже не будет оказий, чтобы он убедил меня. И никогда уже он не обратит меня…

Я отпил чаю. Настоятель внимательно глядел.

— Только молитва позволяет понять. В противном случае, остается небытие, отчаяние и одиночество. Верующие никогда не остаются в одиночестве. Так что вам следует молиться. Рационализм не даст вам ответа. Его царствие закончится, как только вы зададите вопрос о смысле смерти человека. Один лишь Бог знает ответ, и один лишь Он способен дать его вам.

Я примирительно усмехнулся, но на этот счет у меня было собственное мнение. И еще я знал, что нет смысла вступать в дискуссии с иезуитами. Ну а царствие, которое я видел собственными глазами, не имело ничего общего с рационализмом.

Впрочем, я и не собирался хвастаться перед настоятелем независимыми взглядами. Для мен самым главным было не расплакаться. Только не перед этим умирающим в барочных мучениях Спасителем, не под ястребиным взглядом старца, сидящего за громадным, словно катафалк, письменным столом. Не как раскаявшийся еретик.

Энтличек, пентличек…

К выходу меня проводил уже другой монах. Молодой, коротко остриженный, в рясе с отброшенным назад капюшоном, с честным деревенским лицом. Мы бродили по каменным коридорам, проходя мимо ряда деревянных дверей, от пола исходил резкий запах восковой пасты, словно в армии.

— Вы знали пана Михала? — я показал ему пакет. — Он был моим приятелем. Много лет.

Парень покачал головой и вздохнул.

— И кто бы мог подумать… Он же вовсе не был старым… И вот так неожиданно… да еще в часовне…

Я не настолько глуп, чтобы воскликнуть: «а вот настоятель сообщил мне, что он умер в своей кровати!».

— И как это произошло?

— Он лежал в часовне. Крестом.

Монах разложил руки, словно желая продемонстрировать, что такое крест.

— Так мы его и нашли.

— Он жаловался на здоровье? У него что-то болело?

— Михал? Нет. Он никогда не уставал. Работал допоздна. Вечно сидел по ночам. Утром в его келье обнаружили разбросанные бумаги, перевернутый стакан с чаем, а он лежал в часовне. Ну совершенно, как если бы сорвался, перекинул стул и побежал молиться, даже двери не закрыл. Странно… — Все это он произносил себе под нос каким-то конфиденциальным шепотом. К нам напротив вышел другой монах, несущий под мышкой стопку картонных папок. Мой проводник замолк на мгновение и подождал, пока тот не исчезнет за поворотом коридора, пока не затихнет эхо его шагов. — Ведь даже неизвестно, от чего он умер, — прошептал монах. — Его даже не обследовали. Никого не вызывали. Ни полицию, ни скорую помощь. Только нашего врача, чтобы выставить свидетельство о смерти.

— А брат может показать мне его келью?

Тот даже остановился.

— Настоятель не разрешит. Да и там, наверное, закрыто.

— Поймите меня, святой брат. Это был мой приятель. Мне бы хотелось попрощаться…

— А вы знаете, чем он занимался? Чем все мы занимаемся? — неуверенно спросил парень, закусывая губы, как будто бы обязательно хотел что-то сообщить, но не знал — а разрешено ли ему. Я так это воспринял. Ведь он же не спрашивал, знаю ли я, что такое монастырь.

Дело в том, что я никаких подробностей не знал. Именно то, что Михал никогда не сообщил мне ничего конкретного, уже было подозрительным. Это, а еще все его таинственные поездки, бронированный несессер с ручкой, приспособленной для пристегивания наручников, камера перед калиткой и пуленепробиваемая дверь. Я поглядел проводнику прямо в глаза.

— Он был историком. Архивистом. — Промах. И тут мне вспомнилось, что он бросил нехотя, когда я выпытывал, чем он занимается. Похоже, я пытался внушить ему, что он дармоед. — Он искал… правды.

Монах резко остановился, словно его ударили. Он сделал жест ладонью, словно бы хотел приложить палец ко рту, и повел глазами, указывая ними на стены и потолок.

— У вас есть две минуты, — прошептал он. — А я ничего не видел. Сюда…

Не знаю. Чего я ожидал? Белизна стен, темное дерево мебели. Подвальный, бочкообразный потолок, койка, письменный стол, вешалка, скамеечка для коленопреклонений, распятие. Помещение столь же безличное, как и комната в общежитии. Пахло мебельной политурой и тяжелым ароматом ладана.

— Мы окурили келью, — пояснил молодой. — Кто-то мне говорил, что проводили экзорцизмы, сразу же, когда он скончался. Две минуты, — прибавил он. — Я подожду в коридоре.

Я даже не мог быть уверен, и вправду ли это келья Михала. Всегда это он приезжал ко мне, или же мы встречались в городе. Я даже не знал, почему этот монах меня впустил. Мне казалось, будто бы он чего-то боится. Непонятно, откуда такое впечатление. Что-то здесь было не в порядке.

Я уселся на застланной серым одеялом койке и осмотрелся, выискивая следы Михала, но помещение было как выметенное. С письменного стола исчез перекинутый стакан, кто-то собрал разбросанные бумаги. Прошло две недели. Здесь были родственники — отец и сестра Михала. Они забрали то, что могло бы иметь для них какую-то ценность: я знаю, фотографии, документы, письма, наручные часы. Остальными личными вещами занялись монахи. Они упаковали все в картонный ящик и сдали на макулатуру или вообще выбросили. Одежду и другие мелочи — тоже. Даже постель исчезла. Предположительно, келья должна была послужить новому хозяину, но пока что стояла пустая. То ли им не хватало рекрутов, либо не было желающих на комнату после покойника?

Все выглядело так, словно бы обитатель выехал; или его вообще никогда не существовало. Снова я почувствовал болезненную судорогу в глазницах и в горле. Я стиснул челюсти.

— Нет, я не позволю тебе исчезнуть просто так, — шепнул я.

Зажал пальцами основание носа.

Откашлялся.

Понятное дело, что он был монахом. Еще был набожным, это тоже ясно.

Только я не мог представит, что он летит ночью в часовню лежать крестом, переворачивая при этом все на столе. Вера Михала была какой-то рациональной и простой. Весьма далекой от показных, драматичных церемониалов. И я не мог его представить в подобном состоянии.

И зачем он оставил мне посылку с собственными вещами?

Я уселся за столом, твердый стул заскрипел подо мной. Я положил ладони на столе. Закрыл глаза.

Мне хотелось почувствовать Михала.

Иногда это удается.

В келье царила тишина. Я чувствовал только лишь собственное волнение и убежденность, что это все несколько сюрреалистичное и чертовски странное.

Возможно, я просто не желал согласиться с тем, что жизнь угасает неожиданно и без причины, словно задутая свечка, и оставляет после себя дыру.

— Ты здесь? — шепнул я. — Мой голос звучал странно и потрясающе. — Хочешь мне что-то сказать?

Иногда такое удается.

Или, вполне возможно, мои галлюцинации начинают возвращаться.

Я чувствовал, что во всем этом что-то идет не так. Паршивое, не дающее покоя мелкое предчувствие, будто заноза под ногтем или обломанный кусочек зубочистки во рту. Вроде бы и мелочь, но невыносимая. И мне хотелось бы понять.

Я открыл ящики один за другим. Ничего — по фанере перекатился забытый карандаш.

Столешница была практически пустая. Был заметен матовый прямоугольник там, где когда-то стоял компьютер, теперь от него остался лишь удлинитель с сетевым фильтром и брошенная под ней, отключенная мышка.

В черном каменном стакане торчала одноразовая шариковая ручка, старая «вставочка» с пером, внутри еще было немного пыли и две скрепки.

Я провел рукой под столешницей. Глянул под стол, только там не было никакого листа, приклеенного снизу, даже жевательной резинки не имелось. Я заглянул под стул.

И я понятия не имел, чего ищу.

Потом я открыл окно и ощупал подоконник, снаружи и снизу. Вынул поочередно все ящии и осмотрел их со всех сторон.

Затем пригляделся к стенам. В них торчало с десяток головок гвоздей. В самых разных местах. Картинки, которые на них висели, исчезли, но как раз в этом ничего странного не было. Странным было то, что все эти гвозди были покрыты толстым слоем краски. Я провел ладонью по стене, на пальцах остался слабый белый след, словно бы мела. Стены побелили. Или на них что-то было?

На полу лежала дорожка.

Я уже несколько раз глядел на нее, чувствуя, что что-то в ней мне не соответствует. Она была здесь, словно сбой.

Дорожка как дорожка. Скромная, шерстяная. Три метра на полтора, с абстрактным узором из бежевых и темно-коричневых треугольников. Она не казалась особо шикарной, не производила впечатления чего-то несоответственного, даже в монашеской келье.

Дорожка занимала практически все свободное пространство пола, но именно в этом и заключается смысл существования всяческих дорожек и ковриков. А чего я ожидал? Власяницы на полу?

И вот тут-то я увидел что-то белое. Оно лежало под дорожкой, выставляя только лишь маленький уголок. Я отвернул край дорожки, и оказалось, что это этикетка — прямоугольник белого картона, прикрепленный кусочком лески к основе коврика.

«IKEA» — гласили черные буквы. «Дорожка Fjóllsgglund».

Новехонький.

Возможно, дело было в том, чтобы приготовить келью для нового жителя.

Свернул дорожку, как только было можно, не передвигая мебели. Осмотрел доски под низом: потемневшие, суровые, пропитанные тысячами слоев воска или какой-то специальной пасты. И даже не сразу заметил это.

Тропку мелких, круглых пятен, не больших, чем монета в один грош или даже меньше. Чуточку темнее древесины старого паркета, но как только заметишь первое — довольно четких. Их было, самое большее, десятка полтора, мелких и разбросанных довольно редко. Каждое идеально круглое. С веночком следов от микроскопических капелек вокруг. Кровь — штука густая. Если и капает, то крупными каплями. А эта здесь капала с достаточной высоты, то есть, тот, кто истекал кровью, стоял или шел от стола к двери.

И это не было следом какой-то резни. Кровотечение не было более серьезным, чем, скажем, из носа. Но в таком случае крови было бы, наверное, чуть побольше, но это была бы одна-единственная дорожка. Один ряд пятен. Здесь же пятна растягивались в полосу шириной в, как минимум, полметра, словно бы некто истекал кровью из нескольких мелких, но глубоких ран одновременно.

Некоторые следы пытались стереть, но это лишь ухудшило дело и размазало их в полукруглые полосы. После того тот, кто эти следы стирал, плюнул на это и бросил на пол дорожку.

— Книжки надо читать, темная твоя душа, — буркнул я. — Хотя бы «Одиссею». Кровь смывают уксусом.

Я заглянул под одеяло на лежанке, но постельного белья не обнаружил. Матрас тоже был новым и назывался Yggdlar но это вовсе не означало нечто странное, раз кто-то должен бы здесь вскоре поселиться. Впрочем, именно матрас в монастыре — это, предположительно, наиболее хлопотный след после человека.

Он что, бичевал себя здесь? А потом, истекая кровью, побежал в часовню?

Михал?

Я еще раз заглянул под кровать, но увидел лишь немногочисленные клубки пыли.

И две палочки.

Одна лежала довольно близко, на расстоянии вытянутой руки.

Длиной она была с ладонь, из коричневой древесины и заканчивалась чертовски острым шипом. Колючка. Твердая словно железо колючка тропического дерева.

Я достал и вторую, практически идентичную, разве что чуточку покороче. Мне показалось, что на концах они темнее, чем у основания.

В кармане куртки я нашел гигиеническую салфетку, плюнул на нее и протер кончик колючки. На поверхности салфетки появилась буроватая полоска.

Кровь.

Колючки я завернул в салфетку и спрятал в карман куртки.

Потом достал табак, пакет папиросной бумаги, свернул себе сигарету, понюхал ее и сунул за ухо.

И вот тут мне показалось, будто бы кто-то за мной стоит. Я резко повернулся, но увидел лишь окно, мокрую крышу, покрытую блестящей черепицей и серое, словно некрашеное полотно, небо.

А потом почувствовал, что мне становится холодно. По левой стороне тела скользнула дрожь, словно бы я отерся о наэлектризованную пластиковую пленку. Дохнул и увидел облачко пара.

Двери шкафа открылись со скрипом. Я увидел деревянные внутренности и ряд пустых вешалок. Они слегка колыхались.

И больше ничего.

Монах так неожиданно постучал в дверь, что я прямо вздрогнул. Я глянул в шкаф, но не обнаружил ничего чрезвычайного, поэтому вышел, забирая пакет с собой.

— Нашли что-нибудь? — спросил молодой тихо, когда мы шли через двор.

— А что я должен был найти? Ведь там же совершенно пусто.

Он ввел сложный код, клавиши издавали под его пальцами певучие звуки, похожие на воздушные колокольчики. Замок зажужжал.

Я остановился на пороге.

— Боже благослови… — произнес он, глядя с тоской над моим плечом в узкую улочку и стены дома напротив. Мне показалось, что у него нет желания закрывать эту калитку за мной.

— Боже благослови, — ответил я. — И пускай брат будет поосторожнее с шипами.

Потом ушел, увидев его внезапно расширившееся страхом глаза.

ГЛАВА 2

Доставленную из-за могилы посылку я распаковал ближе к вечеру. Хотелось сделать это сразу, но в тот день как раз пришлось поработать.

Ничего сверхъестественного — дежурство в конторе с двенадцати до половины третьего, которое я просидел, тыкая одним пальцем по клавиатуре, неспешно творя статью для «Acta Aetnologica» и ожидая какого-нибудь студента, которому я мог бы понадобиться, потом провел семинар с третьекурсниками. В пять был снова дома. Людям, тянущим лямку в какой-нибудь корпорации, нечто подобное сложно было бы вообще посчитать за работу. Как правило, я бы разорвал пакет и посмотрел, что находится под бумагой. Но не в этот раз. Что-то здесь было не так, и я ничего из всего этого не понимал, знал только, что все может быть важным.

Я действовал так, словно бы имел дело с бомбой. Осторожно разрезал серый шнурок, тщательно отвернул бумагу и осмотрел ее со всех сторон, чуть ли не обнюхал, но она оказалась самой обычной коричневой бумагой для упаковки, купленной в писчебумажном магазине.

Шахматная доска. И две книжки; одна с ничего не говорящим названием «Мистики и отшельники в раннем христианстве» и Библия. Небольшая, напечатанная на папиросной бумаге, оправленная в черную ткань, именно такая, какую иногда можно найти в традиционных гостиницах. Сам я их в своей жизни в глаза не видел, и это, со всей уверенностью, моими книгами не были.

Его шахматная доска. Слишком много имущества у него не было, Михал вообще не слишком был привязан к вещам. Исключением была эта шахматная доска. Старая, чуть ли не XIXвека дорожная шахматная доска, выполненная из нескольких пород дерева разного цвета. Подозреваю, что для него, половину жизни проживающего в орденском жилье, вечно отправляющегося в таинственные путешествия и спящего в каких-нибудь помещениях для гостей или ночлежках для паломников, она была заменой дома. Он знал, что у меня имеются свои шахматы, поскольку играл в них у меня миллион раз.

Я подумал, что он, похоже, предчувствовал, что его время кончается.

Это был знак. Но я был уверен, что за этим кроется нечто большее, и что он желал передать мне еще нечто конкретное. Я же искал какой-то информации. И даже уже не знаю, чего. Шифра? Надписи симпатическими чернилами?

Адрес на бумаге написал кто-то другой. Михал ставил квадратные, идентичные буквы, ровненько, словно принтер. Тот же, кто упаковывал шахматную доску, накалякал тонкие, разболтанные значки, как будто бы паук бегал по бумаге. Было похоже на то, что посылку раскрыли, проверили, что находится в средину и запаковали снова. Если что-то было написано на бумаге изнутри, и так отправилось в печь. Если было какое-то письмо, его, наверняка, встретила та же судьба. Комнату самым тщательным образом убрали. Исчезли все вещи Михала. Стены побелили. Тело поспешно похоронили, в месте, недоступном для кого-либо, кроме монахов.

Молодой монах утверждал, что Михал скончался в часовне, лежа крестом на полу. Настоятель: что он лежал в кровати и скончался во сне. На полу были следы крови.

И шипы.

Я не разбираюсь в орденских обычаях, но для меня все это выглядело, скорее, таинственно.

Михал не верил в тайны. И это тоже было для него характерным. Он собирал книги и фильмы о заговорах. Но, в основном для того, чтобы над ними смеяться. Он коллекционировал заговорщические теории, в особенности — религиозные, и доходил от смеха над ними.

«Заговор — это люди», — сказал он как-то. — Я не утверждаю, что заговоров нет, но только что они являются тем, чем и каждый заговор нескольких лиц. Дело в том, что нет каких-либо сговоров по управлению всем миром, Церковью или хотя бы Ватиканом. Имеются клики. В истории пробовало, понятное дело множество людей, только все это заканчивается шутовством, как масонство. Церемониалом, клубом богатых снобов, дающих себе самые странны титулы — но и все. Все это неэффективно. Заговор, скажем, семи мудрецов, будет иметь такое же влияние на весь мир, которое могут иметь семеро типов, да и то, при нереалистическом предположении, что они всегда будут держаться своих принципов, ничего не выболтают и никогда не рассорятся, хотя бы в отношении методов. Заговор шестисот шестидесяти шести, даже если это будут влиятельные личности, превратится в один сплошной бардак. Даже если бы они должны были править миром, то превратятся в ООН. Пройдет пара месяцев, и они не будут в состоянии договориться даже о том, а который сейчас час. Они тут же распадутся на шесть десятков маленьких заговоров. Мафия?! Это не заговор, а только лишь очень серьезная конспиративная организация с ограниченным полем действия. Мафия не управляет миром, а только зарабатывает бабки. Впрочем, ней не больше тайны, чем в фирме «Майкрософт». Эффективность мафии заключается в неэффективности закона, вот и все.

Более всего он любил теории про церковные заговоры. Над ними он мог насмехаться часами.

На «Тайной Вечере» нарисована Мария Магдалина, жена Иисуса?! Потому что эта вот фигура похожа на женскую? Так половина персонажей Леонардо именно так выглядит! Он рисовал андрогинных молодых людей! То ли ему нравилось, то ли такой была его манера. А где, в таком случае, тут изображен Иоанн? На кебаб пошел? А если бы нечто подобное и имело место, то откуда это было известно Леонардо?.

«А Мария Магдалина сбежала в Галлию?! А почему не в Америку? Так я спрошу. Галлам проповедовала?! Ага, по-арамейски? Тогда где созданный ею культ? Где его церкви, верующие? И что это вообще за новость? Ведь эта чушь уже была в „Святой крови и святом Граале“[2], два десятка лет назад. Один мужик завернул себе биографию, из которой следовало, что он потомок Меровингов, самого Иисуса, Бильбо Беггинса и неизвестно кого еще. Подделал кучу документов, хитроумно их спрятал, а потом неожиданно обнаружил».

«Мария Магдалина не могла быть Марией из Вифании, потому что была родом из Магдалы! „Магдалина“ как раз и означает „из Магдалы“, должна же была она знать откуда родом?».

И так далее!

И дело не в том, что мы ссорились часами. Это было такой игрой. Такой же самой, как шахматы или го. Я выискивал какую-нибудь теорию, провоцировал Михала, а ему этого никогда не было достаточно. Я вытаскивал из закромов тамплиеров, катаров, Борджиа, Братство Сиона, римских пап — женщин и один черт знает, чего еще.

Интеллектуальное такое дзюдо.

Интересно, а что он сказал бы теперь, потому что, как по мне, все указывало на то, что он пал жертвой заговора.

Я открыл шахматную доску и увидел комплект деревянных фигур, размещенных в выложенных потертым атласом перегородках.

Все, что от него осталось. Шахматы.

Отчаяние потери кого-то близкого приходит именно так — волнами. Тяжелее всего, когда нападаешь на какой-то брошенный оставшийся после человека след. На нечто такое, к чему он сам никогда не прикоснется; пирожное, которое не съест; на вещи, которые уже не завершит.

Я ощупал коробку в поисках тайников, скрытых сообщений, даже фигуры обстучал.

Пролистал книги и тоже ничего особенного не заметил. Никаких вложенных в средину писем, никаких записок на полях.

Тогда я решил прочитать их в надежде, что ответ найду в содержании.

Мне пришло в голову, что посылка предназначалась кому-то другому, и что существовали некие причины, ради которых он высылал этому кому-то свои шахматы, Библию и книгу. Может, сестре? Только я знал, что обманываю себя, и что по эту сторону реальности ответа не найду.

А потом положил руки на стол и сказал себе: нет.

В мире Между я не был уже более трех месяцев. Это нечто вроде реабилитации. Мне хотелось позабыть о тени смерти, которая непрерывно преследовала меня. Перестать разговаривать с духами. Выздороветь. На постоянной основе связаться с какой-нибудь женщиной. Быть может, а кто его знает, даже жениться. Жить как все.

Дело было и в том, что я никогда не был уверенным, какие из моих приключений в том, ином мире имели реальное место, а какие представляли собой мои наваждения. Не знаю, что было первичным: то ли я когда-то чокнулся, потому что Страна Полусна вытягивала ко мне свои щупальца, то ли видел ее, потому что стал психом.

Достаточно было спуститься в подвал. Открыть противопожарную, притворяющуюся стенкой дверь и увидеть полки с пачками банкнот, стекленные банки с золотыми монетами и коробки из-под чая, набитые обручальными кольцами. Вот только меня они пугали. Меня пугало видение психа, шастающего по ночам по городу в лунатическом трансе и убивающего прохожих, а потом прячущего добычу в подвале, убалтывающего самого себя, будто бы получил все это от умерших.

А существовала и такая гипотеза.

Так что я не доставал сибирскую наливочку, делать которую научил меня Сергей Черный Волк, я не стал впадать в транс и выходить из собственного тела, чтобы отправиться под безумное небо мира Между.

Три месяца, восемь дней, четырнадцать часов.

Нет.

Реабилитация. Отвыкание. Я платил свою цену. Вновь меня стали мучить, как в детстве, кошмары. Я глядел на убийства, казни и самоубийства. Каждую ночь. В последнее время, только лишь закрывал глаза, я видел квадрат маленького дворика с желтой стеной, увенчанной спиралями режущей проволоки, дверь какого-то гаража и молодого, трясущегося от ужаса человека в оливково-сером мундире. Человека, ведомого другими людьми в похожей униформе, но еще и в шлемах-котелках, на которых плотная маскировочная сетка крепится широкими лентами клеящей ленты. С собой они тащат ружья и обвешанные оснащением жилеты-разгрузки.

Я вижу его молоденькое, гладкое лицо, сейчас бледно-серое, и вытаращенные черные глаза под кудрявыми волосами. Я вижу, что он не верит в то, что видит.

Я вижу, как подламываются под ним ноги, как сопровождающие солдаты хватают его под мышки, чтобы он не упал, как носки его парашютистских ботинок беспомощно вспахивают рыжий песок двора. Один из них отстегивает от жилета пластиковую петлю одноразовых наручников и протаскивает ленту через такие же наручники, связывающие запястья парня, и пытается застегнуть их на щеколде гаражной двери, но руки у него трясутся так, что никак не может с этой задачей справиться.

Я вижу, как парню на голову надевают пакет из супермаркета, покрытый странными, квадратными буквами, и как этот пакет ежесекундно присасывается к его раскрытым, перепуганным губам. Я слышу крик — гортанные, невыразительные слова на языке, который мне не известен, но я знаю, что они означают: «брат, за что?». Крик, приглушенный одноразовым, сине-желтым пакетом из супермаркета, крик, который тонет в грохоте залпа.

Я вижу тело, которое в мгновение секунды полностью теряет внутреннюю основу, становится вещью. Обмякшей тряпкой. Поначалу моментальный удар, а после него мгновенная инертность. Тряпичная кукла с пакетом на голове, висящая на прицепленных к гаражной двери, выкрученных назад запястьях. И снова одинокий выстрел, и хлопанье крыльев голубей, стая которых врывается в раскаленное добела небо.

Я просыпаюсь залитый потом, в моей голове колотятся слова «Сайерет маткал» и «Карина Аль Ваади». Когда я пробуждаюсь от этого сна, меня охватывает печаль. В основном, потому, что я знаю, что стрелявшие были правы.

Но вот уже несколько дней мне не снится квадратный дворик и стая голубей. Я не просыпаюсь переполненный печалью, не тоскую по Карине Аль Ваади.

Я вижу разогнавшееся небо, черный, покрытый шипами крест и слышу «Поосторожнее с шипами».

И как раз это еще более паршивое.

К сожалению, различные вещи начинают твориться и наяву. Краем глаза я вижу темные, смазанные силуэты, которых нет, если глядеть прям. Иногда я вижу движение, иногда чувствую полосу ледяного холода, пересекающую мне путь. Вновь я распознаю тень смерти на лицах некоторых людей, мимо которых прохожу на улице. Выглядит это так, словно бы они были присыпаны мукой, а потом очутились в ярком сиянии желтого прожектора, который заостряет черты и затапливает то, чего не освещает, в смолистой тени. Или, возможно, это череп просвечивает сквозь кожу. Я это вижу и знаю: эти люди долго не проживут.

Вновь я начал гасить фонари. Уличные фонари. Они ломаются, когда я прохожу под ними. Совершенно так, словно бы мрак следовал за мной.

Три месяца, восемь дней, четырнадцать часов.

Пережитые в качестве нормального человека. Без упырей, без путешествий души, без пепла и пыли. И пускай так и останется.

Я взял в руки Библию. Та казалась новенькой, купленной буквально только что. Зачем он мне ее купил? На третьей странице нашел посвящение: Пускай поведет тебя терновая дорога.

Я вынул из куртки палочки, найденные в келье Михала, и положил на обложке. Итак, возвращаемся к терниям, к шипам.

И, похоже, это не было цитатой. И чем могла бы быть «тернистая дорога»? Тернистым может быть куст, но не дорога.

Но посвящение исполнило свою роль. Означает ли это, что видимая во сне картинка была неким сообщением? Шахматная доска должна была означать, что Михал знал, что умрет. Посвящение на Библии обратить мое внимание на являющийся предостережением сон. И на шипы.

Некоторые люди гадают по Библии. Открывают ее на первой попавшейся странице, и первую же цитату, на которую глянут, считают пророчеством. Сам я никогда этого не делаю. Я не слишком религиозный, но отвергаю использовать данную книгу в качестве игрушки.

Но на сей раз я заметил, что когда я эту книгу перелистываю, она самостоятельно открывается на Книге Псалмов, словно бы там имелась невидимая закладка. Если бы мне захотелось раскрыть Библию вслепую, я наверняка бы попал именно на этот фрагмент. Предположительно, он в этом месте сильно размял корешок. Я глянул на страницу и увидел вертикальный ряд маленьких дырочек вдоль одной из строф Псалма 31, словно бы наколотых острием иголки.

Или шипа.

Я забыт в сердцах, как мертвый; я — как сосуд разбитый,

ибо слышу злоречие многих; отвсюду ужас,

когда они сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою.[3]

Я окаменел.

У меня вспотели ладони. Я прочитал строфу еще несколько раз, вот только умнее от того никак не стал. «Они сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою».

А может я все еще был по той стороне. В мире Между. Нужно было, по крайней мере, его поискать. Быть может, ему нужна была помощь. Быть может, он мог бы сказать мне, что произошло.

Отмеченный фрагмент походил на зов о помощи.

Или на предупреждение о заговоре.

Вторая книга, «Мистики и отшельники» некоего Жана Давида Рюмьера, тоже имела посвящение, вычерченное квадратными, похожими на чертежные, буквами почерка Михала: Житие Феофания, ради научения. Это была научно-популярная неудобочитаемая жвачка о мистиках начала христианской эры, действующих — в особенности, в пустынях Востока — в Сирии, Египте, Абиссинии или в странах Магриба. А ведь книжка могла бы быть и увлекательной — безумные мистики, гневно поучающие тех, кто потратил время, чтобы добраться до них. Одержимые старцы, сидящие в пещерах, на скалах или же на древних, растрескавшихся колоннах, как Симон Столпник. Одаренные таинственной харизмой и силой. Сопоставление этих удивительнейших мистиков с прагматичными римлянами, не очень-то знающими, что обо всем этом думать, глядящими на новую, прущую вперед религию со смесью отстраненности, увлеченности и легкого отвращения, могло быть чрезвычайно любопытным, но только не в издании мсье Рюмьера. Этот тип был бы способен задуть дух карнавала на главном проспекте Рио-де-Жанейро.

Я зажег лампу, свернул себе папиросу из виргинского табака, выпил две чашки кенийского чаю и три рюмки «подбескидской» сливовицы, разыскивая обещанного Феофания и бредя сквозь помпезный стиль, окрашенный дешевым французским цинизмом, приводящим на ум «Эмманюэль». Когда не хватало фактов, а их не хватало часто, поскольку обо всех этих мистиках известно было всего ничего, автор обращался к собственным фантазиям, весьма часто заправленным фрейдизмом и феминизмом… Если бы хотя бы часть из того, что он описывал, должно было выглядеть именно так, христианство закончилось бы закончилось полнейшим провалом еще при жизни первых апостолов. Я понятия не имел, откуда Мишель вытря3нул все эти позиции. Я брел через страницы несколько часов, от одного мистика до другого, которые, по мнению автора, все они были психи, извращенцы, наркоманы, пройдохи, мошенники и кататоники. В роли доказательств выступали голословные предположения, но сама аргументация была представлена как-то так, что глазами души я видел типа с развевающимися волосами, багровым лицом и пеной в уголках губ. Раз он их всех ненавидел, то какого черта писал книжку? Ему казалось будто с чего-то срывает маски? Таким вот образом нечто, что, в соответствии с обещаниями на обложке должно было быть «увлекательным историческим следствием, объясняющим начала христианства», обещавшим «объяснение чудес, рассказ о деятельности странных сект и культов», превратилось в нудный реферат о вредных стариках, готовящих в своих пещерах рождение совершенно абсурдной, патриархальной религии, дабы уничтожить Великую Мать Кибелу, культ которой, в противном случае, покорил бы Рим, изменив судьбы света к лучшему.

И мне начало казаться, что автор наверняка коротышка, обожающим береты.

Я понятия не имел, что из этого всего важно, а у меня существовала уверенность, что Михал хотел мне что-то сказать, так что терпеливо брел дальше, тратя вечер понапрасну и удерживаясь при жизни только лишь благодаря сливовице.

В конце концов я добрался и до обещанного Феофания. Ссылка насчитывала где-то с половину страницы и была вершиной обобщений. Тот был мистиком, жившим во втором веке после Христа, возможно — греком, который прославился тем, что жил в покинутой гробнице в пустыне, где-то в коптском Египте. Спал он на каменном саркофаге, словно бы какой-нибудь гуль, окутывался погребальным саваном, а тех, кто приходил в пустыню, чтобы выслушивать его учение, просвещал относительно загробной жизни. Якобы, у него бывали видения, связанные с тем, что происходит с душой после смерти, видел он и ад, а свои переживания он списал в письмах к какому-то важному христианину, который хотел знать, что ему следует делать, когда умрет. Автор книги представил его как явного шизофреника, из-за чего я испытал к этому Феофанию симпатию собрата по профессии.

Месяц тому назад я рассказал Михалу о мире Между. Даже не знаю, зачем. Так вышло.

Мне кажется, случилось так потому, что я перестал приходить. Порвал с прошлым, начал новую жизнь и так далее, только вот Страна Полусна не давала мне покоя, меня мучили кошмары, которых становилось все больше, сам я чувствовал себя все хуже, у меня складывалось впечатление, что мои наваждения нарастают, я видел все более странные вещи, а Михал начал что-то умничать на тему жизни после смерти. И тут все и случилось. Проболтался. А перед тем абсолютно никому об этом не говорил. И ему тоже. Иы знали друг друга два десятка с лишним лет, и он знал столько же, что и другие. Что когда-то был в моей жизни шизоидальный эпизод, после чего меня вылечили. Что в случае чего, у меня имеются лекарства, и что я нахожусь под наблюдением. Что-то там он слышал про мои странные сны в детстве или же о предчувствиях, а тут вдруг я рассказал ему про мир Между. О демонах, которых там видел. Об умерших. О том, что мог переводить людей на другую сторону и что брал за это оплату.

Сотрудничать он отказался.

На некоторые темы с ним просто невозможно было разговаривать, даже теоретически. У него имелись собственные идеи, собственная вера — и конец. Его Бог был, без малого, математикой. Демоны, ангелы и чудеса — это абстракции, возможно, метафоры. Вещи, которые остаются непознаваемыми и закрытыми перед нами. Духи и призраки — это, по его мнению, было нечто из области психиатрии. В том числе и наваждения. Даже чудеса в издании Михала казались какими-то нудными. По его мнению, они заключались в том, что какой-то грешник обратился в истинную веру или пожертвовал собой, либо же почувствовал призвание. Никакой тебе левитации, излечений, кровавых слез или летающих кинжалов. Материальный и духовный мир существовали раздельно. Разделенные непреодолимой границей. Кто утверждал иначе, страдал от fiksum-dyrdum.

«Если желаешь знать мое мнение, то обо всем этом должен высказываться врач, заявил он под конец. — С той стороны нет возврата. Если ты умер, то попадаешь в другой мир — и конец. Раз и навсегда. Смерть — это все равно, что прыжок с парашютом, а не проход через поворотные двери банка. Если ты возвращаешься или переходишь туда и назад, это означает, что ты вовсе не умер, а только в голове у тебя чего-то не срабатывает. Например, это у тебя эпилепсия или ты запал в кому. Если кто-то возвращается в самолет, это означает, что из него и не выскакивал. Точка. Быть может, спутал выходной люк с дверью в сортир. Только это не причина рассказывать, что в шири и дали имеются зеркала и умывалки. Все это иллюзии. Никакого другого мира ты не видел. Нет никаких сфер между тем или иным. Здесь существует только лишь наш мир. Мир мозга, электромагнитных волн, кварков и нейротрансмиттеров. И Мир иной, в котором все мы очутимся после смерти. Белет только в одну сторону. Из бульона цыпленка не сделаешь».

С той поры мы не виделись. Мне кажется, он беспокоился. Что он хотел мне сказать этой книжкой? Что я сошел с ума, как Феофаний? Или же, что я не первый? Я знал, что с этим он бы не соглашался с тем Румье, который невооруженным глазом был похож на воинствующего атеиста. Так что же?

Я отодвинул от себя книгу и подумал о моем приятеле. О черном кресте под обезумевшим, разогнавшимся небом, переполненным тучами, которые переливались словно пятна туши в воде.

Быть может, плененном в мире Между, без никого, кто его перевел бы.

— Нет, — произнес я. Я был совершенно словно выпивоха. Одна маленькая рюмочка. Всего одна. Только один переходик. Просто-напросто, проверю, нет ли его там, не нужна ли ему помощь.

Я забыт в сердцах, как мертвый, я — как сосуд разбитый.

— Нет.

Я оставил «Мистиков» и какое-то время бесцельно шастал по дому. Среди книг, деревянной мебели и десятков масок, фигурок и экзотического мусора, который натаскал со всего мира. Как же мрачно все это выглядело в хмуром закате. Как комната ужасов или пещера безумного ученого из викторианского романа.

Потом заварил себе еще чаю.

Затем включил телевизор, вжимая кнопку пульта дистанционного управления, разыскивая хоть что-то, что не было бы насмешкой над моей человечностью и интеллигенцией. Безрезультатно. «Мы обязаны постоянно меняться, чтобы поспеть за постоянно меняющимся миром. Нужно позабыть о таких словах, как…». Пожалуйста! Щелк! «Внимание! Объявляем тревогу для кожи! Только лишь новейший…». Щелк! «Работу найдут только лучшие, постоянно ищущие новые вызовы». Щелк! «На останках не было никаких признаков разложения», щелк!

Нормальный человек. Так проводят время нормальные люди, разве нет? Сидят в кресле с пультом в руке и меняют каналы. Или же перестают менять, плюют на все и смотрят, что угодно. Когда это случилось? Когда телевидение превратилось в кладбище старья и трибуну в имбецилов-умников? Я начал опасаться, что во время моего невнимания миром овладели пришельцы. Быь может, уже нет новых фильмов, потому что космиты располагают только лишь скромным запасом, спасшимся от предыдущей цивилизации. Потому-то по кругу крутят то же самое. А лакуны заполняются мычанием неких лишенных мозгов жертв похищений.

Я пытался найти программу, которая мне когда-то нравилась, но она исчезла. Я проскакал по всем каналам, в результате мне пытались продать бритву для одежды, что бы это не значило; совершенно абсурдные кухонные приборы и уродливый велосипед для тренировок, на котором можно было, крутя педалями, одновременно размахивать руками. Похожая на куклу Барби дикторша находилась в состоянии энтузиазма, граничащем с экстазом и истерией. Разве пришельцы не знают, для чего нужен велосипед? Или же, что еще можно делать отжимания? Я стер данный канал и углубился в сложную процедуру установки частот: нажимал на кнопки, каналы появлялись один за другим, все время те же самые, только на различных языках. Бритву для одежды мне теперь предложили по-немецки, по-венгерски и, вероятнее всего, по-шведски. Я решил вернуться к предложению сразу же после того, как окажется, что моя одежда отпустила себе усы.

А потом, похоже, я забрел на область редко посещаемых частот, потому что везде был один белый шум. Ужасный, просверливающий уши звук, похожий на шкварчащий жир, и картинка, похожая на мерцающий белый гравий.

Тут я как раз положил пульт на столик, чтобы свернуть себе папиросу, когда среди гипнотически кружащихся, светящихся червячков появилось черное пятно, веретенообразная, размытая клякса, в чем-то похожая на людской силуэт, а трещащий, будто электрическая дуга, голос неожиданно произнес: Пеккатор! Пеккатор! Пеккатор!

Я окаменел, с языком, прижатым к краю папиросной бумажки. Отложил косячок на столик и выключил телевизор. Важной особенностью белого шума является то, что он хаотичен, а мозг с хаосом не справляется. По конец человек начинает в нем слышать на первый взгляд осмысленные звуки.

Сегодня мне как-то не хотелось ничего смотреть.

Ежи у нас маньяк. Вроде как, у него имеется некая мифическая семейная жизнь, вот только я не уверен, что она удачная. Практически всегда его можно застать в конторе, или, если та закрыта, в библиотеке. Если же каким-то чудом он сидит дома, то всегда производит впечатление, что мечтает о том, чтобы бросить все и погрузиться в старые бумаги. Точно так же было и в этот раз. Я морочил ему голову, подкидывал никому не нужную работу, а он радовался, как будто бы я купил ему планер. Такого называть книжной молью — этого мало. Ежи был книжным тираннозавром.

— Погоди, я запишу себе. Как его звали?

— Феофаний или же Феоций из ла Либелы. Между сто девяностым и двухсот пятидесятым. Вроде как оставил некий трактат, возможно, в форме писем. Мистик, торчал в пустыне в гробнице. Вроде как копт или грек, но торчал в Абиссинии.

— Ты взялся за историческую культурологию? А мне казалось, будто бы это не твоя сфера.

— Нет, — уклончиво ответил я. — Нужно проверить одну отсылку. Извини за беспокойство, но проверь, когда у тебя появится свободная минутка. Это не срочно. Что бы ты о нем не нашел, будет полезно.

— Да успокойся, это же ужасно интересно. Сейчас загляну в Форестера.

Ну конечно. Ужасно интересно. Благодарю тебя, Боже, за маньяков. Для Ежи и действие протектора шины тоже было «ужасно интересным».

Я побрился, надел отглаженные брюки, черную футболку и комичный пиджак.

Потом позвонил заказать такси.

Выходя из дома, свет не выключил.

Идея в общем виде была такая, что я поеду в какой-нибудь клуб и поищу себе девушку. Должен же я становиться нормальным человеком, или нет?

Задумка фатальная.

Во-первых, это была средина недели, так что большая часть девиц занималась чем-то другим. Во-вторых, визит в таком клубе для кого-то моего возраста это наилучший способ нажить депрессию. Я не старик, но с первого же взгляда видел, что никак сюда не вписываюсь. Все здесь были детьми. Еще хуже моих студенток. Музыка тоже была для детей. Даже спиртное казалось инфантильным. Сам я терпеть не могу слова «молодежный» — для меня оно ассоциируется с какой-то коммунистической организацией, буквально блестит пропагандистским лицемерием, и этому месту никак не соответствовало. Нельзя было его согласовать со случайным сексом в туалете и кокаином.

Заведение было настолько паскудным, что буквально хотелось сказать, что оно «тренди», вот только само это словечко уже не было в тренде.

Теперь клуб был «джези» — что звучало еще глупее и еще более адекватно. Частично стерильный, словно приемная дантиста, частично же загримированный под запущенный и без какого-либо настроя. Я сидел у бара, сносил чудовищную, хаотичную музыку и чувствовал себя ветхозаветным патриархом. Словно несносный, не знающий, куда себя деть дед. Словно Феофаний, который сполз со своего катафалка, обернутый истлевшим саваном, и отправился развлекаться, воняя плесенью и затхлостью, окруженный роем мух.

Несколько извивавшихся на пустоватом танцевальном пятачке девиц вогнало меня в ужасное настроение. То ли тоски, то ли печали, то ли телесного желания.

Нужно было пойти в какой-нибудь паб для байкеров. Вот это, похоже, местечко для меня. Дело в том, что, прежде чем человек сумеет заработать на «харлея», «роадстера» или на «хонду голден винг», как правило, он уже успевает выйти из щенячьего возраста, так что там сидело полно таких, как я. Типов, которых англосаксы называют muttons — баранина. Вроде как и среднего возраста, но решительно отказывающихся вступать в ряды почтенных граждан — папашек. Когда мужчина, перейдя сорокалетний барьер, не превращается в собственного отца, тут же пробуждает раздражение и презрение. Среди типов, таскающих татуировки на толстоватых предплечьях, бороды с нитками седины и конские хвостики, прячущих слой жирка под тяжелой кожаной курткой а-ля «Ramones», я чувствовал бы себя намного лучше. Среди почитателей второй молодости и ветра в прореженных волосах. Вот только, свободных девиц там было всего ничего. Те немногие являлись добычей кого-то, кто выполз из развалин супружеской катастрофы и лечился посредством стального коня, о котором мечтал всю жизнь, и цепляющимся к спине светловолосым ангелочком, охватывающим его в поясе на поворотах. К ним эти относились так же, как доберман относится к свежей косточке, так что там сегодня мне было нечего искать.

Я заказал себе водку, но здесь была только перечная, настоянная на травах, на вкус словно заливка для маринования дичи. Ничего не поделаешь. На барной стойке стояли пепельницы, так что существовал шанс, что никого не хватит кондрашка при виде папиросы. В случае чего, буду притворяться, что это марихуана.

Музыка и ритм звучали, словно испорченная паровая соломорезка. Текстом «произведения» были две строки, монотонно повторяемые уже пятнадцать минут.

Я посчитал, что необходимо перестать жаловаться и заняться чем-то продуктивным. В конце концов, я ведь не ради удовольствия сюда пришел. Это был этап терапии, которая должна была сделать меня нормальным гражданином мира. Обитатели этой вселенной именно это делали ради развлечения и с целью встретить самку своего вида. Так что я выпил две рюмки маринада для серны и пошел танцевать. Это первый этап процедуры. Танцевать следует в обязательном порядке, и полностью ангажируясь.

Необходимо танцевать, но не следует быть настырным или докучливым, зато следует быть щедрым, вести остроумную и интересную беседу, но прежде всего: создавать впечатление, что тебе все это до лампочки.

Мне было до лампочки.

В танце можно установить визуальный контакт, постепенно вытянуть нить симпатии, сменить сольные выступления в дуэт, после чего перейти к необязательному предложению угощения и беседы. Процедура. Если ты пройдешь через нее с соответственной дозой спонтанности, и тебе удастся произвести хорошее впечатление, ты попал домой. Нужно сориентироваться, когда ты вызываешь благожелательность, а когда — неприязнь. Как выглядеть заинтересованным, но не отчаявшимся.

Делая все это, я чувствовал себя ужасно. Немножко вроде как глухарь в брачном танце, ну и немного — словно самец полинявшей горилла, бьющий кулаками по грудной клетке, переступающий при том с ноги на ногу и рычащий. Идиотизм. Кошмар.

Тут я решил махнуть на все рукой и вернулся к бару, чтобы выпить еще одну порцию маринада для мяса. Чувствовал я себя при этом дурацки, вот и все.

— А ты танцуешь супер, — сказала коротко остриженная брюнетка с серыми глазами. — Можно с тобой познакомиться? Пошли еще разик потопчемся, а то те двое — какое-то село.

Даже не верится.

— Может, сначала чего-нибудь выпьешь?

— Экстра шикарно!

Я заказал ей что-то цветное, соответственно экзотическое и запустил цепную реакцию. А казалось, что это труднее. По крайней мере, когда я был в соответственном возрасте, было труднее.

Через пятнадцать минут она была моей. Девица вызывала впечатление глупенького создания, которое, по каким-то непонятным мне причинам, явно собиралось меня соблазнить. Возможно, она была проституткой, а может и наводчицей каких-нибудь амбалов, которые в нужный момент избавят меня от часов и кошелька. Во всяком случае, что-то с ней было не так, только мне было все равно.

— Ты в кино работаешь? — спросила девица.

— Это почему же?!

— Потому что так выглядишь. У тебя экстра стиль.

Этот экстра стиль брался, к примеру, оттуда, что я напялил абсурдный белый пиджак с черными японскими иероглифами на спине. Его я купил под влиянием какого-то идиотского импульса, а потом устыдился его носить. В нем я выглядел словно якудза из аниме. Кроме того, на запястье у меня болтался «tagheeur», и я, не задумываясь, платил за любую выпивку. Так что, без двух слов, стиль мой был экстра! В мигающем освещении не было видно, как я краснею. Что я тут вообще делаю?!

Ничего не поделаешь. Все здесь казалось мне лучшим, чем низкопробный загробный мир, шастающие там привидения, пепел и пыль. И все было здорово, чтобы о нем забыть. У моей любимой были стройные ноги и плоский, покрытый мышцами животик. Чего еще желать? У нее почти что не было груди и ума, но это не было причиной для жалоб.

Разве что, мне было стыдно.

Сливовицы у них не было.

— Двойное виски без содовой, — сказал я бармену.

— Имеется только зеленый «Джонни Уокер».

В мои времена вики никогда не было зеленым.

— Ну а есть «Тиллемор Дью» Или «Димпл»?

— Нет.

— Ничего не поделаешь.

И вот этим она тоже была восхищена. Девица уже вешалась мне на плечо, глядя, как я выпиваю виски одним махом, словно бы показывал какой-то фокус. Я же хотел всего лишь анестезии. Она уже была моей. Терапия.

В дамский туалет стояла очередь. Девушки страдали, ожидая открытия волшебной двери, а потом проводили в «храме» бесконечные минуты, как будто бы желая отомстить тем, которые все еще ждали.

Мужской оставался свободным. И совершенно пустым.

Я воспользовался писсуаром, рассматривая рекламы презервативов, затем помыл руки, глядя на собственную рожу в зеркале. И никак не мог понять: а что я здесь делаю.

Терпеть не могу сушилок для рук. Стоишь без конца под воющей машинкой, выключающейся каждые две-три секунды, а в результате у тебя все равно холодные, влажные руки, словно у продавца рыбы.

Снова я поглядел в большое зеркало над рядом стальных, отполированных умывальников и застыл, подавившись собственным дыханием.

Чтобы помещение выглядело словно скотобойня, особо много крови и не требуется. Сама кровь настолько яркая и выразительная, что достаточно будет одного хорошенько разлитого стакана, чтобы впечатление было ужасным.

Я резко обернулся, но увидел лишь песочного цвета, недавно помытые плитки. А вот в зеркале сортир выглядел так, словно бы тут случился какой-то ацтекский праздник. Брызги на стенах, размазанные и растоптанные лужи на полу, отпечаток ладони на двери первой кабинки, покрытой пленкой, под полированную сталь. Четко отпечатавшаяся ладонь и полосы, оставленные пальцами.

Дверь приоткрылась, открывая нечеткий, видимый только краем глаза силуэт парня.

Он сидел, свернувшись в клубок, мял пропитанную кровью рубашку и монотонно колыхался

— Зачем… — Его голос был словно шипение змеи, словно электрический разряд, словно гудение трансформатора. — Зачем меня убил? Что мне теперь делать? Убил меня, курва! Зачем!

— Не размышляй над этим, — сказал я ему. Тот поднял ко мне бледно-синее размазанное лицо, покрытое кровью, и страшные, мутные глаза, словно бульон, заправленный каплей молока. — Вот попросту взбесился. Без особой причины. Не думая, что если всунет тебе нож в живот, то убьет тебя. Лучше уж, ии, куда следует. Оставь этот сортир.

Входная дверь неожиданно распахнулась, впуская музыку и гвалт.

Я резко повернулся.

— С кем это ты разговариваешь?

Моя девица. Забыл, как там ее звали. Худощавая, с торчащими пробочками грудей, едва-едва выделяющимися под лохматым свитерком, заканчивающимся над животом, настолько плоским, что на нем можно было бы выставить рюмки. Короткие, словно шерсть, черные волосы и пустой взгляд серых глаз.

Она вжалась в меня всем телом, я же вежливо обнял ее и не менее вежливо поцеловал губы. Согласные, влажные, уже приоткрытые и вооруженные подвижным, будто разозленная змея, языком.

Ее ладонь неожиданно сунулась между нами и начала мять мне брюки.

— Пошли… — простонала она. — Пошли, закроемся в кабинке.

В кабинке никаких следов крои не было, вся она была дочиста выдраенная и блестела сталью, что твой карцер, только двери были распахнутыми.

Распахнутыми, а когда я входил сюда, все наверняка были закрыты.

Я охватил ладонями ее голову и слегка отвел назад. Девица раскрыла губы и облизала их кончиком языка.

Впервые я увидел ее в ярком, полном свете.

И чуть не заорал.

Резко отскочил, чувствуя, как бледнею, как вдруг электрические мурашки взрезают мне лицо, бедра и спину.

Это выглядело так, словно бы ее кожа неожиданно сделалась прозрачной, будто мгла или муслин, какой-то нездорово светящейся, словно бы присыпанной мукой. А уже снизу тяжело, желтой окраской костей просвечивал гадкий, сгнивший череп, глядя черными дырами.

Маска смерти.

— Что случилось? — шепотом, явно перепуганная, спросила она. — Я тебе не нравлюсь?

Лицо у меня было словно онемевшее. Я присел на стальную поверхность, на которой располагались умывалки. Собственно говоря, она уже и не жила. Стояла над могилой. Все было вопросом времени. Очень короткого времени. Боже, а сколько же ей было лет? Двадцать?

Трясущимися руками я свернул себе сигарету, рассыпая мелко порезанный табак. Не говоря ни слова, я спрятал кисет в карман пиджака. Зажигалка дрожала в моей ладони.

— Послушай, — произнес я, заставляя работать неожиданно заржавевшее горло. — Послушай меня внимательно. Иди к врачу, понимаешь? Завтра же иди к врачу. С самого утра. К частнику.

Я вытащил несколько банкнот и втиснул ей в руку. Девица остолбенело глядела на меня.

— Ты знаешь… — прошептала она. — Ты это видишь… Откуда?…

А потом съежилась, опустилась на кафельный пол и начала плакать. Громко и отчаянно, так, что у меня разрывалось сердце.

— Мне казалось, что ты такой же, как он, — всхлипывала она. — Говорил, будто бы он режиссер, сволочь!… Я хотела тебя заразить! Всех вас хотела заразить! Всех, таких, как он… сволочи… прежде, чем умереть!… Иди уже! Я хотела тебя заразить! Оставь меня!

— Не делай этого, — произнес я.

И ушел. Оставил ее, лежащую на полу и рыдающую среди рассыпанных банкнот.

Я еще остановился возле бара, где заказал большую водку, а перед тем, как проглотить, тщательно прополоскал ею губы и горло.

Так, на всякий случай.

Я вышел из клуба и направился, куда глаза глядят, сунув руки в карманы. Телефон разнылся, прежде чем я прошел несколько метров.

«Четыре звонка без ответа. У тебя новое сообщение в голосовой почте».

Ничего удивительного, я там и своих мыслей не слышал.

Голос был молодым и казался мне знакомым, но нет: ни с кем конкретным я ассоциировать его не мог. Говорит шепотом. Шипящим конфиденциальным шепотом, как будто говорящий заслонял рот ладонью.

«Прошу встретиться со мной, — шипел голос. — Мне известно, что вы что-то знаете. Я должен с вами встретиться. Речь идет о смерти Михала. Я брат Альберт, я показал вам его келью. Позвоните мне завтра, пожалуйста, договоримся про встречу в городе. Вы сказали, чтобы я был поосторожнее с шипами. Прошу встретиться со мной. Это очень важно».

Снова шипы и колючки.

Я записал в базу данных номер, с которого он звонил, под именем «второй монах».

А потом возвращался пешком домой, до сих пор слыша в ушах всхлипы умирающей девушки, которая уже была моей и которая чуть меня не убила. Моя тифозная дама. Чувствовал я паршиво.

Пепел и пыль, подумал я. По этой или же по этой стороне, везде одинаково. Пыль и пепел.

Я выбросил окурок на тротуар и яростно растер его подошвой.

Я шел.

А там, где проходил, один за другим гасли фонари.

ГЛАВА 3

Встретиться с монахом я договорился в баре. Ему я позвонил сразу же, как проснулся, потому что хотел быть уверенным, что он не станет вытаскивать меня из ванны. Тот отреагировал странно, болтая какие-то глупости, явно на бегу, а потом куда-то заныкался и вновь начал шептать в трубку.

Кстати говоря, я и не предполагал, что у монахов могут быть мобилки.

Бар перед полуднем — это странное место. Оно почти что пустое, несколько сонное, и человек, сидя там, если он не в отпуске, начинает чувствовать себя прогульщиком. Стоящая за стойкой девушка глядела стеклянным взглядом, немногочисленные клиенты спешно пили кофе, показывая друг другу бумаги, упакованные в пластиковые файлы. Какая-то парочка офисных любовников пряталась в уголке, отчаянно ласкаясь, как будто бы прямо сейчас их должна была разделить война. Мужику было уже хорошенько за пятьдесят, женщине — около тридцати, но было похоже на то, что они друг друга любят.

Я сидел в уютном уголке под окном и ожидал. Передо мной стояли две чашки из-под эспрессо, стакан с соком, блюдце с остатками выпечки, две газеты, закрепленные на деревянных вешалках, которые уже успели меня серьезно достать и убедить, что я попал на неприязненную планету, открытая пачка табака и пакет папиросных бумажек. Я поглядел на балаган на столешнице и посчитал, что именно так выглядит стол человека, ждущего поезд и переваривающего время в кафе, или кого-то, кого только что оставили в дураках.

Монах опаздывал уже на сорок минут. Может быть, время в монастыре движется по-другому, но у меня после полудня были еще занятия.

Я поглядел на поливаемую моросью с ветром улицу. Поглядел на молчащий телефон.

Терпеть не могу ожидании. Вот если бы я решил сорваться пораньше, чтобы провести парочку часов в кафешке над газетой и кофе, тогда все в порядке. Но в этой ситуации я чувствовал лишь раздражение.

Я выкурил сигарету до конца и вытащил мобилку. Выбрал «второго монаха» и приготовил суровый тон голоса. Как обычно в подобного рода случаях, я достучался только лишь до голосовой почты. Тут я бросил сухо «жду» и продолжал ожидать дальше.

На самом же деле я хотел узнать, что же он мне хотел сообщить. Когда ты ожидаешь, то теряешь контроль над ситуацией. Ты полагаешься на инициативу кого-то другого, а сам принимаешь роль пассивного наблюдателя.

Еще через десять минут я сидел за рулем своего «самурая» и, ругаясь про себя, ехал по блестящей от дождя дороге в Брушницу. Мне нужно было знать, что происходит. Монах хотел рассказать мне что-то о смерти Михала, и у меня было желание вытащить это из него, даже если бы для этого пришлось прицепить естество монашка к барабану лебедки.

На сей раз траурный кортеж мне не повстречался, что я посчитал добрым предзнаменованием. Я вытащил зонтик из багажника и нашел узенькую мощеную улочку на тылах дома священника.

Тротуар и часть мостовой перед калиткой монастыря блокировала припаркованная углом полицейская «фабия» и рассекающая улицу поперек полоса бело-красной нейлоновой ленты. Бронированные двери в стене были распахнуты.

Это маленький городок, но шмат полицейской ленты действовал на зевак словно липучка на мух. Разве только, как и соответствовало Брушнице, толпа была небольшой. Две бабы с сетками, одна — без сетки, зато в синем халате, мужчина в шляпе и с песиком, несколько подростков, пара подпивших мужичков. И полицейский, стерегущий ленту, а может и «фабию», в которой радио грохотало металлическим голосом. Лампы на крыше все так же мерцали неприятным синим светом. Стоящая чуть подальше старая реанимационная карета, в свою очередь, была подозрительно спокойной и тихой, водитель, сидя в открытой двери, поглощал бутерброд, методично отворачивая бумагу.

— И что здесь случилось? — спросил я в пространство, куда-то в сторону матрон, которые кудахтали между собой, явно примеряя гримасы священного возмущения.

— Такая трагедия… Такая трагедия… — услышал я в ответ, одна из обитательниц незаметно перекрестилась.

— Вроде как один из священников повесился, — сообщил не терпящим возражений тоном мужчина шляпе и с собачкой.

— Пану следовало бы уже перестать! Как пану вообще не стыдно так говорить! Это был несчастный случай.

Я наклонился, провел ленту над зонтиком и направился вовнутрь. Такое решительное поведение часто срабатывает, только не нужно показывать колебаний. Идти, словно бы по своему делу.

— Куды! Низзя! Прохода нет! — закричал постовой, сидевший в «шкоде».

— Юридическая канцелярия столичной курии. — бросил я через плечо властным тоном, не замедляя шага. — Мне позвонил настоятель!

Полицейский остался в машине. Я же скользнул в ворота и очутился на том самом мощеном дворике, что и вчера. Там стояло двое полицейских в мундирах, какой-то усатый тип в кожаной куртке, окруженный монахами.

— Говорю же вам, что ничего не сделаю, пока не приедут альпинисты. Мы уже звонили. А садовой лестницей тут ничего не сделаешь, — раздраженно возражал усатый. — Куда через окно? Никак не получится. Веревка привязана к чему-то на карнизе, никак не подобраться! Или святой отец возьмет ответственность на себя, когда кто-нибудь свалится?!

— Но как он туда поднялся?! — воскликнул кто-то, вроде как с раздражением. — Ведь он же панически боялся высоты. На хоры не мог подняться! На колокольню никогда не поднялся.

— Эй! Сюда нельзя! — крикнул кто-то, увидев меня.

Широкоплечий привратник, который сегодня был в серой рясе, двинулся в мою сторону, словно носорог.

— Я к брату Альберту! — возмущенно ответил я. — Мы договаривались. Это срочно!

— К какому еще брату Альберту? — рявкнул полицейский в мундире, держащий в руке блокнот.

— А покойника разве не так звали? — заинтересовался усатый.

— Какой еще покойник? Он должен был мне кое-что передать!

— Ну, похоже, что в этот раз не получится.

Только сейчас до меня дошло, что все ежесекундно поглядывают наверх. Я тоже повел взглядом за ними, вплоть до вершины стрельчатой колокольни, колющей серое небо, более готической, чем сама готика. Тот свисал из арочного узкого окна, со стороны территории монастыря, потихоньку крутясь вокруг собственной оси, с довольно-таки широко расставленными руками, словно жуткая елочная игрушка. Капюшон рясы упал ему на лицо, из обширного одеяния выступали только ладони и обувка.

Повесился.

Монах повесился. На колокольне.

— Иди, пан, отсюда, — сказал привратник, хватая меня за плечо. — Уходите лучше.

— Момент, — пришел в себя усач в куртке. — Вы знали его? — указал он пальцем вверх.

— Так я ведь не вижу, кто это такой. Мне нужно было встретиться с неким братом Альбертом. И я лично его не знал. Знакомый знакомого.

— Мне весьма жаль, но больше с ним вы уже не увидитесь. Идите отсюда. Нечего пялиться.

Ну конечно, тоже мне — аттракцион: монах, свисающий с колокольни. Кто бы тут пялился?

Вечером я спустился в подвал. Нашел голый, ничем не примечательный фрагмент стены и замок, спрятанный под крышкой, притворяющейся выключателем. Дверные петли прятались внутри фальшивой канализационной трубы, рассекавшей стену по вертикали. Я отворил тяжелую дверь и зажег свет.

Здесь ничего не изменилось. Отступающая от стенки столешница кухонного столика с лампой и калькулятором, полки для самостоятельной сборки, заполненные коробками, банками, баночкам и самыми странными предметами. В средине ровнехонько уложенные, перевязанные резинками пачки банкнот, горсти золотых монет, отчеканенных не существующими уже империями. Пятирублевые «свинки», крюгеранды, пятидолларовики, соверены, несколько дублонов. Обручальные кольца, связанные шнурком, словно бублики, даже несколько слитков золота.

Мои оболы.

Слишком много, чтобы быть добычей безумного убийцы. Да за мной гонялась бы вся полиция, а у прессы был бы жор на долгие месяцы.

Я погладил помятый шлем М-1: старый, добрый brain bucket, покрытый истлевшим чехлом, окрашенный в уже позабытый лиственный орнамент. Предмет, который, один Господь знает, как попали на блошиный рынок. Как только я его увидел, что у него сильный Ка, что когда-то он вытащил тело некоего человека из джунглей под Нячангом. Пиратская сабля — большой охотничий тесак, который позволил кому-то выжить в январском восстании. Обрез — покрытый грязью труп, который, даже если бы даже нашли, посчитали бы «оружием, лишенным эксплуатационных признаков». Ржавый спускной механизм, треснувший механизм с затвором, прожженный ствол, затупленный боек. Эта подрезанная до размеров крупного пистолета, когда-то красивая английская двустволка все же позволила спасти голову одному карпатскому контрабандисту и браконьеру самого начал двадцатого века, потом в руках его сына отправилась в лес на партизанскую войну, и этот человек вышел целым из всех передряг, всегда имея обрез висящим на спине, даже когда не было патронов для охотничьей двенадцатки, хотя ему пришлось сражаться с немцами, словацкими фашистами, а потом и с коммунистами. Я чувствую это. Такие вещи чувствуешь.

Потому-то я ходил на блошиный рынок и выискивал подобные предметы. Это могло быть все, что угодно. Портсигар, трубка, авторучка, наручные часы, монета, елочный шарик. Иногда покрытые ржавчиной или грязью останки. Только их Ка до сих пор было мощным. Талисманы. Я гладил их ладонью и иногда покупал.

В этом мире они были трупами. Прогнившие, проржавевшие и покрытые патиной призраки переживали вторую молодость в мире Между. Здесь они были мертвыми, но там их Ка сияло полным блеском, и они все еще хотели защищать своего владельца.

Попадались и вещи, которые действовали обратным образом. Столь же банальные предметы, только напитанные несчастьем, словно бы подданные излучению. Таких у меня не было охоты даже касаться.

Колебался я недолго. Взял с полки бутылку с мутной травяной настойкой, в которой плавали кусочки сушеных грибов.

Всего одна рюмка.

Один переход.

Из стоящих на полке я выбрал компакт-диск, прожженный из записей, которые сам сделал в стране эвенков, в Башкирии, на Чукотке. Непрофессионал не заметил бы в этой «музыке» ничего особенного: воющие, монотонные песнопения шаманов, бубен и бренчалки. Такие же, которые я ставил студентам. Только некоторые из них не годились для исполнения на лекциях. Они были настоящими и очень могучими. Не говоря уже о том, что я и сам улетел бы из-за кафедры прямиком в Страну Духов или Господь знает куда. Только легко могло бы оказаться, что я кому-то наделал бы беды. А ведь у меня и так было мнение как об одержимом психе. Не хватало еще, чтобы на моих лекциях случались приступы эпилепсии, одержимости и галлюцинации. Существуют такие вещи, которые можно исследовать, помещать в книжки и научных трудах, и есть такие, которых лучше и не касаться. Делать вид, что никогда такое не видел и держать их в сейфе.

В гараже я погладил обстрелянный бак Марлены, ласково положил ладонь на рукоять руля.

Всего раз.

Еще один только разик.

Я вставил диск в проигрыватель.

Налил себе стаканчик пахнущей торфом и грибным супом настойки.

Как правило, я не нуждался в таком количестве церемоний. Переход был для меня легким, словно прыжок в воду. Вопрос сноровки. Но ведь прошло уже три месяца, девять дней и сколько-то там часов. Так что я не знал, как оно будет.

Я раздул угли в тарелочках и посыпал их травами.

Я лег навзничь на разложенном на ковре мате. Необходимо расслабить все мышцы. Поочередно. Конечности, мышцы спины, палцев, шеи, глазных яблок. Все. Одна мышца за другой. Так, чтобы перестать что-либо испытывать. Нужно перестать чувствовать свое тело, чтобы из него выйти. Нужно, чтобы дыхание текло непрерывно, словно река.

Я лежал, слушая монотонную «Песнь огня и ветра». Помню обвешанную пучками трав и оленьими шкурами избу Ивана Кердигея. Синие языки пламени спирта, выплюнутого в очаг. Где-то на исхлестанной воющим ветром ледовой равнине над Енисеем. Я слышал бубны и варган.

Возможно, ритм накладывается на частоту альфа волн в мозговой коре. А может, это просто моя душа вырывается в мир духов, как учил меня Черный Волк.

Только это не действовало.

Я ожидал.

Ошибка. Ждать не надо. Не следует стараться. Не надо тужиться.

Нужно перестать чувствовать подстилку, на которой лежишь.

Перестать чувствовать воздух, которым дышишь.

Перестать чувствовать удары сердца.

Перестать чувствовать время.

Нужно быть бубном.

Бубен мой — урой — уже готов — урой!

Уже на месте — урой — готов он — урой!

Уже на месте — урой — пришел я просить — урой…

Ойя — байяй — ба — ойяй — хахай

Эй — хейей — егей…

(Из песни карагасских шаманов,

Александр Навроцкий «Шаманизм и Венгрия», издательство Искры 1988)

Нужно перестать чувствовать. Перестать мыслить, перестать жить. И остаться в полном сознании.

Эйя — хахай — ойя — байяй

Бубен утих. Уплыл куда-то далеко-далеко. Нет. Это я уплыл.

Три месяца, девять дней, двенадцать часов, восемь минут и двадцать семь секунд.

И снова я сидел на потертом треугольном седле Марлены. Вновь надо мной расстилалось безумное, многоцветное небо, снова колеса взбивали за мной пыль и пепел.

Двигаясь по дороге на Брушницу, я чувствовал себя неуверенно. До сих пор в мире Между я не выезжал на экскурсии — кружил по своему городу, разыскивал загубленные души, а потом возвращался домой. Понятия не имею, а что находится дальше.

Дорога выглядела подобно той, что была в мире наяву. Шоссе и шоссе. Вот только лес, тянущийся здесь за обочинами, выглядел иначе, в нем было полно скрюченных, безумных Ка деревьев; что-то черное, похожее на клочья небытия, иногда проскальзывало в луче фары.

Какой-то ромбоидальный силуэт, похожий на морского ската, проплыл над самой головой и помчал в темноту.

Они стояли по обеим сторонам дороги. Вначале я проехал мимо одного, потом был следующий, и еще один. В моем мире так стояли продавцы грибов и проститутки. Те, которые стояли здесь, на той стороне оставляли после себя лишь маленькие деревянные кресты на обочинах.

Они не пытались меня останавливать. Даже не знаю, видели ли они меня. Просто стояли на обочинах, как будто бы до сих пор не понимали, что произошло, и не знали, а что делать дальше. Вытаращенные, перепуганные глаза, словно дыры в белых лицах, моросящие слегка фосфоресцирующим, зеленовато-желтым светом гнилушек. Из некоторых слегка сочился дым, я заметил одного, который сжимал погнутое рулевое колесо. Они стояли вдоль ороги.

Добро пожаловать домой.

А добавил газу. Двигатель Марлены бодро тарахтел между моими бедрами.

Местечко выглядело не таким мертвым, чем по той стороне. Совершенно так, будто бы могло жить только прошлым. Дома казались большими, чем обычно; какими-то жутковатыми, словно бы приснившиеся какому-то безумному готическому архитектору, а в чем-то: словно бы сошедшими с картины мистика-примитивиста. Некоторые склонились один к другому; улочки терялись в странной, невозможной перспективе.

И было пусто.

Иногда в мертвом окне могло мелькнуть белое, летучее лицо, похожее на китайский лампион.

Через рынок пробежал мальчишка в штанишках до колена, катя перед собой обруч от бочки, придерживаемый концом кочерги.

Через площадь я проехал очень медленно.

Вверху кружила стая ворон, бомбардируя меня упорным карканьем.

Я не до конца понимаю, что же я здесь встречаю. Каким-то образом я уже сориентировался, что практически у всего имеется какая-то душа, и как раз ее чаще всего я и видел. Ка домов, людей и животных, а иногда Ка чувств и желаний. Эти тоже выглядели так, словно бы имели некую жизнь и собственную волю. Иногда, хотя и редко, я видел существа, которые были родом, похоже, откуда-то не отсюда. По крайней мере, я объяснял себе именно так. Их сложно было различить, потому что чуть ли не каждый предмет и существо, которое я встречал, выглядели странно и гротескно. Когда-то я навыдумывал названий, приписал этим явлениям разные роли и пытался понять, чем они являются, но все это были только лишь теории.

Люди, в особенности, заблудившиеся здесь покойники, выглядели так, как чувствовали себя. Если парнишка, пробежавший через площадь, был одним из них, а не явлением, которое я называл «отражением», быть может, умер стариком, но он видел себя восьмилеткой в коротких штанишках. Но чаще всего они просто-напросто не знали, что умерли.

Я проехал мимо ратуши, выглядящей на удивление зловеще, словно населенная привидениями твердыня, и услышал говор множества голосов. Неожиданно. Все так, словно бы бродя в море, неожиданно ты попал в полосу холодной воды. Буквально в метре ранее здесь была всего лишь пустота и мертвенность, а через шаг — гомон. В мгновение ока откуда-то появились лотки и кружащие вокруг них люди. Я услышал ноющее: «Шу-увакс![4] Шува-акс, люди, дешево, оригинальный англичанский!», «Для гусятины, мои дамы! Для жирной гусятины!», «Яйца по два гроша!». Меня окружила толпа. Все ходили между лотками, я осторожно ехал среди них, только, похоже, никто меня не замечал. Я видел, как они неожиданно поднимают головы, один за другим, как перестают торговаться и глядят куда-то в жуткое небо, заполненное лениво переливающимися цветными туманностями, закрывая ладонями глаза от несуществующего солнца.

И тут над плотно сбитым, полупрозрачным торжищем, над кучами картошки на деревянных фурах, на клетками со сбившимися в клубок курами и над женщинами в платках на голове неожиданно возникла яркая вспышка, словно бы кто-то сделал снимок со сверхъяркой вспышкой. Толпа вернулась к своим занятиям, люди вновь стали торговаться и куда-то идти, только вслепую, случайно и без какого-либо смысла. Тетка, ощупывавшая гусыню, неожиданно не могла с этим справиться, потому что неожиданно у нее осталась всего одна рука и только половина лица; продавец пробовал вслепую нащупать деньги, а из глазниц у него ручьями текла кровь. В воздухе, будто снег, кружили клочья сажи и множество белых, тлеющих перьев. Безголовый прохожий маршировал, будто заводная игрушка, пытаясь пройти между прилавков.

А потом я выехал на метр дальше, и все исчезло. Площадь снова была пустой.

Именно это я называю «отражением». Меня не видят, с ними нельзя объясниться, и, похоже, их здесь и нет. Они словно тени, выжженные на стенах Хиросимы. Мне кажется, это Ка мгновения. Момента в какой-то базарный день, который множество людей восприняли столь мощно, что он отразился в материи мира и теперь повторялся, перескакивая, слово пластинка с трещиной. К примеру, потому, что на них всех упала бомба.

Но это всего лишь очередная теория.

Никогда в мире Между я не заходил в костёлы. Иногда из них исходило что-то странное, а иногда по этой стороне их вообще не было, хотя в моем мире они стояли. Я боялся. Говоря откровенно, я не знал, а чего там можно ожидать. По эту сторону сна атеистов нет… Я кружил среди мертвецов, видал демонов, только все это не было таким простым, что все уже выглядело понятным, а выглядело так, как об этом рассказывали преподаватели закона божьего. Ангелов, к примеру, я никогда не видел. Дьяволов, похоже — тоже нет. Я не знал, что найду за коваными дверями святилищ, и, похоже, пока что я не желал этого знать. Там мог находиться ответ, который я бы не понял или к которому не был готов.

На сей раз я вновь объехал дом приходского священника, выглядящий еще более нереально, чем в мире яви: громадный, высящийся над площадью и над всем городком, и въехал в улочку.

Принципы здесь такие: ты появляешься в этом мире либо в качестве бродячей души медитирующего любителя путешествий вне тела, и тогда ты словно поденка или облачко дыма, либо же Сергей Черный Волк предложит тебе краткий сибирский курс перемещения сюда в качестве полноправного Ка, но тогда конец с парением, прохождением сквозь стены и двери. Тогда ты становишься сильнее, но, чтобы куда-то войти, тебе следует нажать на дверную ручку.

На сводчатой, массивной калитке в монастырской стене сидел паук, охватывая ногами целое дверное крыло. Огромный, словно бы геометрический, сотканный из неонового света и острых выступов, словно животное из морских глубин; какие-то вспышки и импульсы протекали сквозь его тело, сквозь растянутые на всю ширину ворот лапы и сквозь брюхо в форме квадратного, похожего на манекенное лицо спящего человека.

Впервые в жизни я увидел Ка электронного устройства: замка с магнитной картой.

Это означает, что в наше время даже у компьютеров имеется душа.

Синтоисты были бы восхищены.

Я протянул руку к дверной ручке.

Светившиеся до сих пор синевой, зеленью и янтарем линии и бродящие по телу паука пятна неожиданно вспыхнули предупреждающим багрянцем горящих углей, в спящем лице раскрылись слепые, пылающие ацетиленовым огнем глаза.

Я отвел руку. Я же не дурак.

Багрянец начал постепенно угасать, прошло несколько секунд и постепенно вновь появились спокойные голубизна и бирюза. Страшные, пылающие глаза постепенно прятались под сонно опадающими изумрудными веками. Еще несколько красных пятнышек проплыло вдоль ног и исчезло. Паук снова спал.

Я огляделся. Перелезать через стену? Раз они поставили себе подобные замки, то позаботились и про другие виды защиты. Ну а раз домофон выглядел таким вот образом, то во что превратятся датчики на стене?

Высоко на колокольне раздался тихий, короткий треск. Кто-то открыл окно.

— Тут ничего личного, — сказал я. — Просто у меня нет времени на всю эту херню.

Я сунул руку за пазуху, вытащил тесак и воткнул его в самую средину паука. Раздался писк, похожий на отзвук зажаривающегося электрического стула. Линии взорвались багрянцем, шипящие разряды оплели лезвие, а потом погасли. Паук отвалился от двери навзничь, навылет пробитый моим ножом, конечности шевелились механически, отвратительно, издавая из себя металлические щелчки, словно поршни маленькой паровой машины. Паук светился все слабее, потом вообще погас, теперь он выглядел, словно бы его сплели из черных, пропаленных разрядами проводов. В воздух поднялся чудовищный смрад горелой изоляции и озона.

Я притоптал дымящийся труп и высвободил тесак.

Потом нажал на дверную ручку и вошел вовнутрь, чувствуя себя так, словно бы в желудке было каменное пушечное ядро.

Двор был пуст. Что-то мигнуло на стене, что-то зашелестело в кустах. Я быстро пробежал по коридору, спиной к стене, с поднятым обрезом в руке, отчаянно пытаясь припомнить, как попасть на колокольню.

Там, наверху открыли окно. То ли это было отражение, то ли несчастный монах сунулся в навязчивую петлю событий, как часто случается с самоубийцами. И застрял в ней. И теперь без конца он станет рассматривать те же самые сомнения и дилеммы, и вновь понесет поражение, вновь проведет то же сражение с самим собой или обстоятельствами, либо страхом, закончившееся очередным прыжком с карниза с петлей на шее. И так без конца.

И это не обязательно является проблемой покаяния. Депрессия, которая толкает человека на самоубийство, основывается на явлении обратной связи. На порочном круге. То, что творится потом, это только продолжение. Замкнутый круг, который был зафиксирован, и который несчастный забрал с собой на эту сторону.

Я свернул за угол, в коридор, вдоль которого находились кельи монахов, и остановился, застыв в остолбенении, залитый мерцающим, многоцветным сиянием. По всей длине коридора, на стенах, полу и потолке росли цветы. Светящиеся, цветные и нереальные. Побеги вились по стенам, словно дикий виноград или плющ, кусты и толстые стебли вырастали из пола, и все они были многоцветным сиянием. Цветы раскрывали бутоны, окутывались светящими зеленью листьями. Я понятия не имел, что это такое. Никогда еще не видел ничего подобного.

Я шел через этот коридор, словно через неоновую оранжерею, и не мог поверить своим глазам. Вообще-то, выглядело все это просто красиво. Виденное отдавало простой, нерафинированной красотой рождественской елки. Кое-где цветы выглядели даже грозно, они щетинились шипами, их бутоны были хищными, будто у ядовитых или насекомоядных растений; а в других местах они были кичеватыми, изливающимися всеми цветами радуги, словно на индийской открытке. Иногда они казались мясистыми и необузданными, похожими на блестящие слизью орхидеи. Я продирался через них, словно через джунгли, и разыскивал отходящий в сторону коридор.

И прошел мимо дверей, из-за которых пульсирующим кольцом выползали целые волны мелких, копошащихся будто червяки мыслеформ. Выглядело это не очень-то хорошо. Похоже, за этой дверью проживал неприятный человек, который часто попадал в одержимость. Его мысли расползались по стенам и исчезали в светящейся, многоцветной чащобе.

Я нашел коридор и двинулся п спиральной лестнице, ввинчивающейся в башню надо мной. Шизофреники часто рисуют подобные лестницы. Невыносимая спираль, вздымающаяся в бесконечность, так что делалось нехорошо. Ступени скрипели подо мной, по сторонам я видел угловатые балки конструкции. Ноги я ставил осторожно, заглядывал за каждый поворот и не выпускал из рук слегка приподнятого обреза.

Я прошел место звонаря со свисавшими над ним веревками, каждая толщиной с мою руку. Сверху маячило несколько колоколов, прикрепленных к соединенным накрест балкам. Выше я слышал нечто вроде всхлипывания и осторожных шагов. Очередные ступени. Теперь я вышел на вершину башни; в квадратном отверстии посреди площадки под куполом гнездилась огромная, блестящая туша колокола.

Окно было открыто, оттуда дул холодный, неприятный ветер.

И снова я услышал всхлипы.

Они доносились из-за окна, с крыши башни. Тут я перевел дух, спрятал обрез в кобуру, снова вздохнул и перелез через высокий парапет, протискиваясь через узенькое окошко, завершенное остроконечным сводом, словно какая-то пуля.

Понятия не имею, каковы в Стране Полусна последствия падения с церковной колокольни на замощенный камнем двор. Пока я был блуждающей душой спящего молодого человека, то мог вздыматься в воздухе и плавать в нем, словно рыба. И вообще, мог проходить сквозь стены и двери. Только все это уже закончилось.

Мне хотелось, чтобы все было как в «Матрице» — «весь секрет в том, что ложки нет»; я хотел, чтобы земля отразила меня эластично, без какого-либо вреда. Но, во-первых, я никак не могу этого проверить, а во-вторых, довольно часто мне задавали здесь трепку. И потом я не просыпался, кровоточа из ран, появившихся, когда я был вне тела. Я просыпался, просто-напросто, больным. Более серьезные ранения дали эффект в форме повреждения печени, в другой раз — изъязвления стенки желудка. А в другой раз все выглядело так, словно бы у меня случилась грудная жаба. Все те болезни со временем отступали, но мне этого хватило, чтобы начать уважать мир Между и его законы.

Я вылез на крышу. На готической крыше находится множество элементов, практически невидимых снизу. Мы же видим лишь кружевную конструкцию. Вся крыша покрыта различными сложными орнаментами, из которых одни обладают конструкционным значением, а другие — нет, зато имеется за что можно схватиться. Выступы, пинакли, контрфорсы… Готические крыши весьма выгодны,3а неоготические — тем более.

Я увидел его. Он осторожно полз на наклонной плоскости черепиц, держа в руке веревку, таща за собой свободную, явно слишком большую рясу, и цепляясь за все, что попало, будто коричневый осьминог. Принимая во внимание, что он не жил со вчерашнего дня, а как раз сейчас в очередной раз собирался повеситься, с его стороны это было избыточная осторожность.

Тут мне вспомнилось, что у него была боязнь высоты. Кое-какие вещи не меняются. Только лишь благодаря тому я и успел.

Я сошел на карниз, прошел его и уселся на сложном, каменном пинакле, к которому монах с трудом привязывал веревку. Выглядело все это так, будто бы он присоединился к горгульям, которые и так во множестве населяли крышу.

Высота как-то не производит на меня впечатления. Еще с детства. Для меня пройти п рельсу, проложенному между небоскребами, такое же легкое занятии, как пройти по рельсу, лежащему на земле. Если я могу сидеть на спинке лавки и не терять равновесия, так почему бы не сидеть точно так же на поручне моста или балкона? Ведь это то же самое. В иное время я мог бы без всякой страховки быть строителем небоскребов.

С этой стороны он выглядел лет на двенадцать. Потому что тонул в рясе, ну совершенно, как будто бы окутался конским чепраком. Из-под обширного, ну прямо как шатер, капюшона, выглядывала маленькая, обритая практически под ноль голова, маленькие, детские ладони пытались привязать веревку.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

Тот поглядел отсутствующим взглядом, и до меня дошло, что он уже вкрутился: порочный круг, обратное сопряжение, до него не доходило, что происходит, он все время пытался: а вдруг в этот раз и удастся.

— Они меня не получат, — проблеял монах. — Идут за мной, но меня не получат.

— Кто идет за тобой?

— Плакальщики… Идут схватить меня! Михала захватили, но меня не получат!

— Так ведь ты же уже не живешь. Ты повесился. И ты ведь уже видишь, что то не выход. — Сцена из фильма: неудавшийся самоубийца и полицейский. Не хватало только лишь пожарников на низу и растянутой сетки. — Разорви эту последовательность. Погляди на меня. Ты сделал ошибку. Ужасную ошибку. Но тебе не нужно ее повторять.

— Н-нет… не могу… Они идут за мной.

— Я защищу тебя. Я могу забрать тебя отсюда.

Тот неожиданно глянул на меня; в его серых глазах ребенка тлела надежда. А мне стало его жалко. Все это пепел и пыль… И ничего больше. Парень усердно соглашался со мной, но его ладони все время были заняты веревкой, пытаясь затянуть неумелый узел у основания контрфорса.

— Не могу… не могу перестать. — Он поднял веревку в средине и завязал кривую петлю, через которую протянул нижнюю часть шнура. Узел виселицы. — Не могу… перестать… Они идут…

Внизу кто-то стоял. Настолько черный и неподвижный, что я сразу его и не заметил. Он стоял в самом низу, посреди двора, где перед тем, наверняка, ничего не было. Еще один монах, но громадный и сотканный из темноты. Собственно говоря, выглядел он будто одна лишь ряса. Темнее ночи. Ладони он прятал в свободных рукавах и стоял, не двигаясь. Немного похожий на притворяющихся монахами мимов, что неподвижно стоят на рынках городов, пока не бросишь монету в кружку. Подняв голову, он глядел на нас пустой дырой капюшона, заполненного черным небытием.

А потом вдруг дернулся молниеносным движением, словно подхваченный ветром обрывок сажи. Одна моментальная, размазанная вспышка черноты — и исчез в дверях монастыря. Будто паук или крыса. В мгновение ока.

И двор сделался пустым.

Нехорошо.

— За мной идут… — застонал Альберт и начал дергаться с веревкой, желая расширить петлю.

Я услышал тихий звук, прозвучавший словно стук погремушки гремучей змеи: отдаленное, неразборчивое перешептывание и шелест сухих листьев одновременно. А потом крупная, сидящая на углу горгулья неожиданно повернулась, показывая лицо, выглядящее, словно пожелтевший птичий череп. Будто стервятник. Повернувшись, она начала выпрямлять бесплотную тушу, словно трепещущий черный тюль или лист сажи. Создание немного походило на человекообразного грифа, укрытого в черном одеянии. И немного — на врача времен Черной Смерти.

Скекс.

Я называл их скексами в память персонажей из сказочного мультика, перепугавших меня в детстве.

Если здесь что-то в наибольшей степени походило на демонов, то как раз они. Их притягивает скоропостижная, неожиданная смерть в нашем мире. Возможно, это разновидность своеобразных пожирателей падали.

На лестнице раздались тяжелые, мерные шаги. Пока что где-то в глубине. Было слышно, что скрипят старые, вытертые ступени.

Я отбросил полу плаща и вытащил обрез из кобуры. На некоторых существ он здесь действует, на других — в какой-то мере, а на некоторых — вообще не производит впечатления. Ведь это всего лишь эманация моей психики.

Выстрел прозвучал, будто неожиданный гром. Лиловым светом он ударил по кольчатым, псевдоготическим орнаментам, по мокрым от мороси черепицам.

Скекс издал из себя рвущий нервы визг, звучащий, словно пущенный задом наоборот свиной. Выстрел высосал из него часть черноты, в которую он был окутан, и втянул ее в ствол. По крайней мере, так это выглядело. Скекс свернулся на месте, словно черное торнадо, и исчез с крыши. И схватился рукой за контрфорс и выглянул за край. Чудище ползло по стене головой вниз, будто гигантская ночная бабочка..

Я прицелился, только скекс впитался в пятно тени и исчез.

По крайней мере, все это его лишило части сил..

Шаги на лестнице звучали все более выразитель, я слышал, что колокола начали вибрировать, словно бы сквозь них протекал ток.

Чтобы там не лезло наверх, казалось оно могущественным. Над городком тысячи ворон взбились в искаженное небо, раня уши хоральным карканьем. Сквозь маленькие окошки в стене колокольни целыми тучами бежали всклокоченные летучие мыши.

Что бы это ни было, я знал, что с ним нам не справиться. Я просто чувствовал это. И знал, что по этой лестнице спуститься не сможем.

Мой монах как раз стоял на трясущихся ногах и меленькими шажками пытался подойти к краю с веревкой, обернутой вокруг шеи.

— Они уже идут сюда… — прохрипел он, после чего широко развел руки и рухнул лицом вперед, прямиком в смолистое ничто.

Не успел. Я резко выбросил руку вперед, стиснул в горсти толстую ткань капюшона и удержал его.

Парень спазматически дышал, вытаращив глаза; он не понимал, что творится. Неважно, сколько раз ты рухнешь лицом прямиком в темноту, с зажатой на шее толстой петлей, которая размозжит тебе шейные позвонки и раздавит дыхательное горло. Всякий раз это точно так же ужасно.

И никогда ничего не решит, равно как не позволит от чего-то убежать.

Не освобождая захвата, я снял веревку с шеи монаха, потом притянул к себе и оплел в поясе, но концом, а не средней частью шнура, на которой тот завязал неудачную петлю. Потом подбил ему колени и посадил на черепице. При этом я пробовал вспомнить ту чудовищную картинку, которую видел утром. Насколько высоко он свисал? Сколько свободной веревки оставалось у него под ногами? Это был шнур от какого-то из колоколов, но более тонкий по сравнению с остальными. Толщиной с мой большой палец.

— Идет…сюда… — промямлил Альберт.

И действительно, это нечто шло сюда. Я четко и чувствовал, и слышал это. У меня начали дрожать колени. Действительно, что-то сюда шло. Ступени скрипели, одна за другой; ежесекундно можно было слышать, как ударяет в них тяжелая подошва, как будто вырезанная из камня.

— Так веревки не вяжут, — пояснил я.

Развязал бездарный узел, который монах закрутил вокруг контрфорса, и завязал двойной швартовочный узел, потом хорошенько его дернул. Узел держал.

После этого я завязал Альберту под мышками веревку спасательным узлом, уперся ногами в каменные выступы контрфорса, венчающие его словно гребень динозавра, после чего столкнул монаха в пропасть.

Парень был легким, но шнур все равно скользил у меня между пальцами, обжигая ладони живым огнем. Где-то подо мной, в башне, нарастал отзвук шагов. Все ближе и ближе. Я схватил раздиравшую пальцы веревку через полу плаща и спустил ее до конца, чувствуя, как та напряженно дрожит.

Когда в черном окне появилось пятно еще более глубокой черноты, после чего та стала выливаться через окошко, я поначалу рукой, а потом плечом и остроконечным капюшоном поднял обрез и выпалил из второго ствола.

На зрелищный эффект я не рассчитывал, хотел это нечто только лишь задержать. Перебросил ствол за спину и спустился за парапет.

И чуть не сверзился. В жизни я делал разные вещи, вот только не припоминаю, когда в последний раз спускался по веревке с колокольни. Рывок развернул меня, чуть не вырывая плечо из сустава, я спустился на полметра, ладонь обдало огнем, словно бы я сунул ее в кипяток. Мне удалось заблокировать веревку между подошвами, я, словно в тумане, вспоминал, как оно следовало быть. Веревка должна проходить через верхнюю часть одного ботинка и блокироваться подошвой второго. Я почувствовал, как шнур скользит и трется о мое тело горящей змеей, пока его не удалось заблокировать.

Я спускался, отдавая один захват за другим, тормозя подошвами, пока не добрался до другого конца, обремененного моим монахом. Тот пытался обернуть свою шею веревкой, но та была напряженной и жесткой, что твоя палка. Еще он пытался развязать спасательный узел, который удерживал его на груди, но никак не мог3с этим справиться. Тогда я схватил его и, чувствуя, как у меня трещит спина, заплел свои руки в веревку над ним, затем прижался к его спине, опирая ноги о стену.

До земли было далеко.

Очень далеко.

Квадрат внутреннего двора, покрытого круглыми и твердыми, словно верхушка дубинки булыжниками, маячил где-то внизу.

Я услышал шипение и клекот. Подстреленный мною скекс полз в нашем направлении, наискось по стене, но апатично, будто майский жук, на которого недостаточно сильно наступили ногой.

И что теперь?

— Внимание! — шепнул я монаху. — Сейчас мы раскачаемся.

А потом оттолкнулся от стены.

Мы попали не в окно, а в покрытую орнаментами каменную раму. В твердые, как тридцать три несчастья сплетения аканта и завернутые колонны. Ну ладно, монах и так уже не жил, а вот я не имел понятия, в каком состоянии проснусь завра, если это вообще будет мне дано. Снова я отбился от стены, еще раз. Нами крутило вокруг оси, только я не мог перестать думать о том, что сделает тот черный, странный монах, если мой выстрел не нанес ему особого вреда.

Я думал о привязанной к основанию контрфорса натянутой веревке, на которой висела моя жизнь.

Ее было достаточно перерезать или отвязать.

И вот тогда мы ударились в окно. Рухнули в темный интерьер, разбивая стекла, вдавливая свинцовые планки переплета в плитки витража, летя куда-то в каскаде мерцающих всеми цветами и звенящих обломков, будто разбитая вдребезги радуга.

А через секунду нас мотнуло вновь наружу.

Я чувствовал, как веревка раздавливает мне запутавшееся плечо, как вырывает бессильно свисавшего Альберта из моих рук.

Я успел упереться ногой, свободной рукой вытаскивая тесак, и рубанул веревку, только это мало что дало. Я почувствовал, что нас вытягивает наружу, словно бы кто-то привязал шнур к паровозу, рука ужасно болела, как будто бы ее втягивало в какие-то передаточные элементы. Я услышал собственный вопль, собственно говоря, даже хриплое рычание, и начал пилить, дергая лезвием то в ту, то в другую сторону, я почувствовал, как лопаются волокна, как меня тянет наружу, и тут до меня дошло, что черное создание наверху не намерено отвязывать веревку, оно только лишь начало тянуть ее к себе, вот только сделать с этим ничего не мог.

И вот тут-то веревка пустила, мы же полетели по лестнице в низ колокольни.

Все остальное помню, как в тумане. Левая рука превратилась в сплошную боль. Это была песня о размозженной плоти, раздавленных костях и разорванных сухожилиях. Помогая себе бедром и зубами, я переломил стволы обреза; одна гильза: оледеневшая и покрытая инеем, та сама, из которой я стрелял в скекса, выскочила сразу ж, а вторую заклинило в замке, она была какая-то раздувшаяся и как будто покрывшаяся зеленой патиной, я боялся к ней прикасаться.

Я зарядил один ствол и потащил монах, таща его за рясу, спотыкаясь и постанывая через стиснутые зубы.

За оградой я закинул его в коляску Марлены, словно сверток. Мое плечо свисало тряпкой, я не мог шевелить пальцами, но боль, по крайней мере, чувствовал.

Я пнул стартер, подвернул газ и выскочил из-под монастыря, словно бы за мной гнались все борзые преисподней.

Мотоциклом я управлял одной рукой и понятия не имел, как буду тормозить, только временно это меня не интересовало. Мы бежали из местечка, а колеса Марлены взбивали за нами облако пыли.

Всего лишь раз поглядел я в зеркальце заднего вида, и мне показалось, что вижу его. Громадного, в рясе с глухим капюшоном, стоящего на ступенях костёла, со спрятанными в рукавах руками.

Только лишь через какое-то время я заставил плечо более-менее шевелиться и сумел опереть ладонь на руле. Я понятия не имел, сумеют ли пальцы прижать рукоятку тормоза, но, по крайней мере, моей второй руке сделалось полегче, поскольку она уже трещала от усилия.

Не знаю, почему, но в городе я почувствовал себя в большей безопасности. Как будто бы на человека не могли напасть под самым его домом, прибить под его собственной дверью или вообще — в его персональной кровати.

Я нашел укромную площадку и несколько раз объехал фонтан, постепенно тормозя двигателем. Потом с таким чувством, словно бы вырывал себе пальцы, притянул рукоять тормоза, повернул ключ зажигания, и стук двигателя утих.

Какое-то время я лежал на баке и ожидал, когда мой организм вернется в норму.

Монах, а собственно говоря: пацан в рясе, сидел, съежившись, в коляске и, спрятавшись в своем одеянии, хлюпал под носом.

— Где я? — спросил он.

— Ты умер. Повесился.

— Так это преисподняя?

— Похоже, что нет, — ответил я ему. — Не знаю, только, по-моему, это еще не мир иной. Нечто между тем и этим миром.

Я попробовал в нескольких предложениях объяснить ему, чем является Страна Полусна, а так де: кем или чем сам являюсь.

— До того, как… погибнуть, ты хотел мне что-то сказать. Ты договорился со мной встретиться.

— Так это был ты? Приятель Михала?

— Что, я так изменился?

— Но ведь ты живешь…

Я попытался как-то размять плечо. Казалось, что кости и суставы, похоже, целы, вот только болело все ужасно.

А потом долгое время я пытался свернуть себе сигарету. А вот попробуйте сами сделать это одной рукой.

— Я попытаюсь тебя отослать отсюда, но вначале скажи мне, что тебе известно. Это очень важно.

— Как это «отослать»?

Еще раз я объяснил парню суть своих занятий здесь.

— Психопомп?

— В каком-то смысле. Не люблю я этого определения. Звучит будто какая-то легочная болезнь. О себе я мыслю как о перевозчике.

— Типа Харона?

Я кисло засмеялся. Он съежился в коляске и снова расплакался, будто ребенок, размазывая слезы кулаком. Я стиснул челюсти. Пепел и пыль… — подумалось. Все это только пепел и пыль.

— Но ведь я покончил с собой! И попаду в ад!

— Сомневаюсь. Или ты желаешь остаться здесь и бесконечно карабкаться на колокольню с веревкой на шее? По-моему, хуже уже не может быть. Зачем ты это сделал?

— Я… Боялся… Вообще-то говоря, даже не знаю. Мне было известно, что обо мне знают. Они мне снились. Те огромные монахи. Поначалу я видел их во сне, а потом, иногда, и наяву. Спинофратеры.

— Это какой-то орден?

Парень отрицательно покачал головой.

— Нет. Такого ордена не существует. Я видел их во сне, но когда они приходили во сне, откуда-то я знал, как они зовутся. Спинофратеры. Совершенно так, будто бы мне представились. Братство Шипов. Когда же они добрались до брата Михала, я знал, что придут и за мной.

— Это они убили Михала?

— Не знаю. Мне так кажется. Но я знаю, что он их тоже видел во сне. С тех пор, как мы поехали в Могильно. А потом он умер в часовне, лежа крестом на полу, а во всем его теле торчали терии — шипы.

— Так, по очереди. Какое Могильно, откуда шипы, кто такие спинофратеры.

— А знаешь, чем мы занимались? Что делал Михал, что вообще делает наш орден?

Я послюнил край папиросной бумажки.

— Говори.

— Мы являемся чем-то вроде ведомства по специальным поручениям. Такая вот внутренняя служба. Когда какой-нибудь функционер Церкви совершит преступление, или что-нибудь ему угрожает, или же когда случаются некие странные явления, которые можно принять за чудеса, тогда вызывают нас. Перед тем, как всем этим займется светская полиция или пресса. У нас имеются психологи, биологи, криминологи, инженеры, имеются специалисты по всему, чему угодно. У нас даже есть особые монастыри с суровыми правилами, куда мы закрываем виновных. Мы проводим следствия. Иногда заботимся о том, чтобы какое-то событие оставалось тайной. Все началось с того, что умер некий ксёндз. Он был очень старым и доживал свои дни в монастыре в Могильном в качестве насельника. Это такой маленький монастырь, о котором мало кто слышал. В какой-то степени санаторий, скорее, дом престарелых. Место, где проживало несколько пожилых монахов, душепастырей; и там был один миссионер из альбертинов, который сошел с ума в Африке. Ну и наш. Брат Ян. Он тоже был когда-то миссионером, потом даже работал в Ватикане, но очень недолго. Был он уже очень старым. Никто его не знал, никто даже не посещал. Тихий старый человек, но когда-то, вроде как, был весьма суровым. Терпеть не мог греха. И однажды он умер. И после того начали твориться странные вещи.

— И что это значило?

— На похороны приехало несколько человек, которые утверждали, будто бы являются его родственниками. Непонятно, каким чудом они вообще об этом узнали. Он умер, а они приехали уже на следующий день. Иностранцы. Три француза, бельгиец, немец и еще один, правда, не известно, откуда был. То ли армянин, то ли грузин. Одни мужчины. То они говорили, будто бы они его родственники, потом, будто бы знают его по миссии. Все они были очень богатыми. Заплатили настоятелю, сами оплатили надгробие и заказали мессу. Но они же забрали все вещи покойного; принесли какие-то странные песнопения из старинного обряда, которые поручили органисту исполнять на мессе. Настоятель поначалу радовался и ни о чем не спрашивал. Монастырь ведь был бедненьким. За день до похорон прибывшие потребовали, что желают закрыться с умершим в часовне, всю ночь были видны странные огни, слышно пение; в конце концов, они сами его и похоронили. Ночью. Тогда-то настоятель перепугался и позвонил в курию, а те уже сообщили нам. Мы поехали вдвоем с Михалом, но тех уже не было. Мы установили, что проживали они в Кошалине, в гостинице, но там их тоже уже не застали. Думаю, что Михал, все же, что-то узнал, вот только мне не сказал. Это он вел следствие, я же должен был ему помогать и понемногу учиться. Совсем как в «Имени розы».

Надгробие было весьма странным. Оно было похоже на пирамиду и увенчано странным крестом, у которого на всех плечах было по два шипа, каждое из них было закончено тремя такими же шипами. Церковный служитель признался, что подглядывал за ними ночью в часовне. Все были в плащах с таким же крестом, перепоясаны мечами, один из них вел богослужение, только по странному обряду и на непонятном языке. Не на латыни. Еще на могиле мы обнаружили венок, сплетенный из светлых, сухих веток с очень крупными шипами длиной с палец. Брат Михал сказал, что это гунделия — растение из Палестины, и что именно из нее изготовили терновый венец для Господа Иисуса. Вроде бы как ничего особенного мы не открыли, потому вернулись к себе. Брат Михал установил что-то большее, но когда завершил отчет, приказал мне обо всем забыть. И он был каким-то странным. Сказал мне, как и вы: «осторожнее с шипами». А с тех пор, как мы вернулись, мне начали сниться те странные, громадные монахи. Они были неподвижными, словно статуи, тем не менее, я видел их все ближе. Потом, когда Михал уже умер, я начал видеть их и днем. На внутреннем дворе, в коридорах, иногда через окно. И они постоянно мне снились. И тут у меня родилась мысль, что я не избавлюсь от них, пока не умру. Все время, беспрерывно. Мне казалось, что иного способа нет. Что если я этого не сделаю, то будут меня мучить и на этом, и на том свете. Что, поехав в Могильно и копаясь в их делах, я совершил ужасный грех, но чтобы его стереть, я обязан сделать то, чего боюсь более всего: повеситься на колокольне.

Парнишка вновь разрыдался.

— Не знаю, зачем я так поступил, никогда не хотелось мне покончить с собой. Все было так, словно бы кто-то думал вместо меня.

Я тяжело вздохнул.

— Здесь ты остаться не можешь. Ты мертв, и этого мы изменить уже не можем. Но покинь этот мрачный мир и отправляйся туда, где твое место. Туда, где трава зеленая, а небо голубое, и где есть свет. Иди к свету.

Неожиданно сорвался ветер и поднял вокруг нас клубы пыли. Я услышал какие-то шороши и шелесты, словно бы масса миниатюрных созданий убегала в панике.

Мне это не нравилось. Я встал с седла Марлены и растоптал окурок.

— Сейчас я тебе переведу. Обниму тебя, а ты почувствуешь себя легким и уйдешь туда, куда обязан был перейти. Не бойся, подумай, будто бы возвращаешься домой.

Он закрыл глаза, маленький мальчишка в огромной рясе, и начал молиться.

Я обнял его.

И ничего.

Совершенно ничего.

Я не понимал, что случилось. Потом глянул себе за спину и внезапно, словно бы кто-то ударил меня в лицо, увидел его. Он стоял в верхней части улицы, громадный и остроконечный, с ладонями, укрытыми в широких рукавах, с заполненным чернотой и сваливающимся на лицо капюшоном.

Плакальщик. Так его назвал мой монашек. Плакальщик. К счастью, Альберт его еще не увидел. У меня начало колотиться сердце, ладони были холодными и мокрыми. Я глянул снова, украдкой, и увидел его уже несколько ближе. Мне вспомнилось, как он двигался там, на монастырском дворе, и мне сделалось нехорошо.

— Обол, — произнес я.

Альберт не понял.

— Что?

— Ты сам назвал меня Хароном. Я не смогу тебя перевезти, если ты не заплатишь. Подумай хорошенько. Мне казалось, что в качестве оплаты хватит того, что ты рассказал, но нет. И я не знаю, почему так… Думай. Это не мои капризы. Без этого не удастся. Обол! Что угодно.

— Заплатить? И сколько этого должно быть?

— Да все равно! Может быть десять грошей или почтовая марка, но только непогашенная. Что-нибудь от тебя, что я могу найти в мире живых. Думай!

Он же глянул над моим плечом и увидел великана. Глаза Альберта расширились от изумления. Ветер усилился, вздымая вокруг нас клубы пепла, затянув на миг багровое небо.

— На самом конце улочки, возле монастыря, в стене есть кирпич со значком: буква V в круге. Этот кирпич можно сдвинуть. Под ним, в пластиковом пакете немного денег и мой паспорт. Я спрятал, чтобы иметь возможность сбежать из монастыря… Похоже… что я утратил призвание

Он снова расхныкался.

— Это уже неважно, — сказал я и обнял его, потом глянул под капюшон его рясы. Плакальщик был еще ближе. Быть может, метров на сто.

На сей раз нас окружила мгла, и парнишка сделался легким, после чего исчез в колонне света, что поднялась в небо. В моих объятиях осталась только пустая ряса, потом свалившаяся на землю.

Уже подскакивая к мотоциклу, я в очередной раз поглядел вдоль улочки. Плакальщик находился еще ближе, а у его ног сидело создание, похожее на громадного, карикатурно худого пса. Мертвого пса, обернутого какими-то железными полосами, а может одетого в матовые, словно бы заржавевшие доспехи, скалящего зубы, с горящими зеленью гнилушки глазами. До этого момента ничего подобного я никогда не видел.

Плакальщик медленно поднял руку, и из его рукава появилась ладонь. Ладонь крайне костлявая, с длинным пальцем, целящимся прямо в меня. Пес что-то просопел и стартовал, что твоя борзая.

Я ударил по стартеру, одновременно вытаскивая обрез. Его я наложил на предплечье и вскрыл стволы. В одном имелся патрон, а в другом — та проржавевшая и словно бы сгнившая гильза. Я прижал ствол бедром и выковырял эту гильзу кончиком ножа, во второй — пульсирующей болью и трясущейся — уже держа два патрона. Не могу объяснить, почему я не стрелял из одного ствола. Как только увидел покрытый патиной патрон, из которого несло разложением и гнилью, я знал, что обрез не будет действовать, пока в нем находится нечто подобное. И что со мной тоже ничего хорошего не будет. Потому нужно было немедленно от него избавиться. Потому-то я вставил патроны, уже слыша скрежет когтей на мостовой, защелкнул обрез ударом о бедро и выстрелил псу прямо в морду, когда тот уже прыгнул на меня.

Я даванул на газ и вырвался оттуда, чуть ли не задирая переднее колесо, что в случае мотоцикла с коляской является достижением.

А потом, прежде чем осмелиться вернуться домой, я еще долго кружил по городу, пока не был уверен на все сто, что нигде не вижу ни адского монаха, ни его пса.

ГЛАВА 4

На лекцию я прибыл калека калекой: с рукой, висящей в синем брезентовом лубке.

— В жизни ничего подобного не видел, — признался врач. — Но слышал, что подобное возможно. В руке было полностью отключено кровообращение. И как вы не могли почувствовать, что лежите на руке, и что-то с ней не так? Вы были пьяны или что?

— Вы спрашиваете, как я мог не почувствовать, что потерял чувствительность? — парировал я. — А вот подумайте, доктор.

— Сейчас мы попытаемся возбудить нервы электрофорезом. Вам нужно будет купить экспандер для того, чтобы тренировать ладонь; возможно, пойти на физиотерапию. И молитесь, чтобы не было некроза, иначе потеряете руку. Это чтобы прямо нечто такое от обычного прижима? А мне казалось, что это удар.

Честно говоря, утром я думал точно так же. Только чувствительность в какой-то мере возвращалась, кровообращение возвращалось с адским чувством огненного покалывания, словно бы в моих сосудах протекал электрический ток, а еще ужасно болела голова. Но я жил и находился в более-менее одном куске. К тому же, в приемной клиники мне еще сообщили, что я ничем не заразился, что назвали «отрицательным результатом», как будто бы я их ужасно разочаровал.

Ходила в голове мыслишка отменить лекцию, но я махнул рукой. Работаю я на полставки, много времени это у меня не занимает, зато упорядочивает жизнь. Я мог себе позволить ничего не делать, но тогда можно было бы и с катушек слететь. Я и вправду люблю обычаи, обряды и мифологию далеких культур. Люблю свою работу. Печально лишь то, что если бы не моя вторая профессия, я не мог бы себе позволить ею заниматься. Практически все свои поездки я и так финансировал из собственного кармана.

Темой лекции были кельты: ирландские, шотландские и бретонские легенды, ритуалы и притчи, а еще народная демонология. На лекции ходило много народа, не только по моей специальности, потому что, по каким-то причинам, кельты сейчас были в моде. Неоднократно мне приходилось спорить с какими-нибудь одержимыми умниками, начитавшимися идеализированных бредней, и которые никак не давали себе объяснить, что все это чистой воды фантазии.

В тот день я уже был на этапе явлений, которые сохранились до нашего времени и проникли в христианские традиции. Простое, достаточно любопытное изложение, с ним было приятно работать, а у меня на подхвате было множество анекдотов, таких, как, к примеру, sin eaters[5], современные разновидности веры в баньши[6], либо случай несчастной Бриджет Боланд, которую в 1894 году запытал насмерть муж, убежденный, что женщина является подкидышем эльфов.

Ее я увидал практически сразу. Аудиторию из нескольких десятков человек оратор выборочно знает уже через две-три минуты. Говоря, ты перескакиваешь глазами от одного лица к другому, через какое-то время подсознательно выбираешь несколько человек, которые выглядят симпатично, хорошо реагируют, или же таких, которых ты знаешь и к которым обращаешься. А вот со всеми одновременно говорить не удается.

Она сидела в самом конце, но не слишком далеко, потому что в аудитории было занято, дай бог, треть мест. Очень худенькая, кудрявая брюнетка, с несколько слишком резкими чертами лица, с серо-голубыми глазами, контрастирующими с белой кожей, черными волосами и бровями. Госпожа Зима. У нее были небольшие, полные губы и узкий, решительный нос, выпуклый, словно сабельное лезвие. Черные кудри связаны в непослушный конский хвост. Явно привлекательная, хотя бы по той причине, что значительно старшая, чем мои студенты. Ей было, по крайней мере, лет двадцать пять — тридцать, так что на ребенка она уже не была похожа. Преподаю я уже с полтора десятка лет, так что в голове у меня на постоянно впечатано, что сидящие в аудитории — это детвора, а никак не сексуальные объекты. Я же, чем более становлюсь старшим, тем сильнее вижу в них детей. Они отдаляются. Все так же остаются на втором, третьем или пятом курсе, я же, тем временем, становлюсь все дальше от них и постепенно направляюсь в бездну.

А эта была женщиной. Молодой, только никто, думаю, не принял бы ее за мою дочку. Более того, до того я ее никогда не видел.

Она хорошо реагировала на то, что я говорил. Одобрительно улыбалась, качала головой и, время от времени, делала небольшие заметки в небольшом, оправленном в светлую кожу блокноте. Мои студенты вот уже несколько лет либо записывают аудио лекций, либо чего-то калякают в тетрадках, страницы из которых вставляют потом в большие цветные папки-скоросшиватели, либо же барабанят по клавишам ноутбуков. Я заметил, что, рассказывая какой-нибудь анекдот, гляжу на нее и надеюсь, что женщина улыбнется. Через какое-то время у меня сложилось впечатление, что обращаюсь уже исключительно к ней, так что специально начал поглядывать и на других слушателей.

Мне казалось, что повсюду вижу уставившиеся в меня гипнотические темно-голубые глаза и легкую, словно бы насмешливую улыбку.

Я как-то дотянул до конца и начал собирать свои вещи одной рукой, вписал кому-то в зачетку просроченный зачет, лишь деликатно спросив, а что помешало владельцу зачетки прийти на мое дежурство, раз я и так сижу там каждую среду. Рука болела.

Она подошла к кафедре, когда зал был уже практически пустой.

Глянула теми своими невероятными глазами, оправленными смолистыми, густыми ресницами и тонкими черными бровями, и робко подала мне «Древо жизни». Я почти и забыл, что написал эту книгу.

— Пан доктор, не могли бы вы это подписать?

— Боже, да где пани ее достала? На блошином рынке?

— Купила с самого начала, — пояснила она. — Купила, когда она только вышла. Мне она понравилась, но я надеялась, что будет больше точных описаний ритуалов. Раз уж пана встретила…

— Пани у нас учится? Я никогда не видел пани на лекциях.

— Вообще не учусь. Слишком стара для этого. Пришла, потому что лекция меня интересовала. Ведь это же можно, правда? Именно в этом, как мне кажется, и заключена идея университета?

Я пожал плечами.

— Конечно же, можно. И кому я должен подписать?

— Мне. Патриции.

Странное имя. Я подписал ей книгу, и тут кто-то выключил освещение в аудитории. Воцарился хмурый мрак, а мне показалось, что глаза женщины горят фосфоресцирующей зеленью, как у кота.

— Свет выключили, — констатировала Патриция. — А мне хотелось кое о чем спросить у пана. Но мы же не можем разговаривать в темноте, глядишь, кто-то чего-то и подумает. А не выпили бы вы со мной кофе? Мне и правда очень нравилась ваша книга. Конечно, если у вас нет времени, то…

— Пани Патриция, — сказал я, — чувствуя какие-то странные мурашки на спине. — Минутка у меня имеется, и я с удовольствием выпил бы кофе.

Вышли мы через факультет. Когда Патриция проходила через двери, еще раз я убедился в том, какая она изящная. У нее были длинные ноги, а стиль ее одежды можно было назвать странным — похоже, она сама его создала. Он был несколько старомодным, возможно, даже викторианским, только она смогла из этой бабкиной одежды создать чувственный и даже вызывающий костюм.

Я поглядел на ее стройные лодыжки в зашнурованных башмачках в стиле Мэри Поппинс и оплетенные сетчатыми чулками ноги, белеющие из-под юбки с оборками, после чего вышел на дождь, подняв воротник куртки.

Уселись мы в ближайшем пабе, на окраине небольшого парка. Внутри было уютно, темные балки приятно контрастировали с побеленными стенами. На столе из грубо отесанных досок в светильнике, похожем на толстостенную рюмку, мигал огарок свечи.

— Я замерзла, — объявила она, вешая пальто на вбитый в столб крюк. — Так что выпью коньяка. А вы? Я угощаю. Ведь это же я настояла на встрече.

— Я за рулем, так что возьму кофе. И вам вовсе не надо было настаивать. Вы не моя студентка, в этом нет ничего двузначного.

— Ага, выходит, со студенткой уже выпить кофе нельзя? Что за времена.

— Можно. Только делать этого не нужно. Это непрофессионально. С группой студентов любого пола — это уже дело другое. А как вы попали на мою лекцию?

— Как-то раз я случайно была на факультете, потому что нужно было кое с кем встретиться. И увидала на двери аудитории расписание лекций. Узнала вашу фамилию, и до меня дошло, что тип, который написал книжку о верованиях Сибири, Океании, Америки и один Бог знает чего еще, действительно может быть этнологом. Я сообразительная, разве не так?

Я не припоминал, чтобы на двери лекционного зала висел какой-нибудь список выступлений с фамилиями. А зачем? Они ведь были в плане, на доске объявлений каждый год.

— Это всего лишь научно-популярная книжечка, изданная лет десять назад. Когда она вышла, вам наверняка было лет пятнадцать.

— Вышла она восемь лет назад, а мне было почти что двадцать. Так что я взрослая, пан доктор. Книга произвела на меня впечатление. Когда я читала, мне казалось, что написавший ее человек действительно… знает правду.

Здоровой рукой я придвинул к себе лежащую рядом на лавке куртку, нащупал в кармане пакетик с табаком и зажигалку. Внутри пакета нашел книжечку папиросной бумаги, взял щепотку табака, тщательно уложил вдоль листка и онемевшими пальцами осторожно сформировал валик, затем отработанным движением свернул сигарету и с благоговением послюнил покрытый гуммиарабиком край бумажки, после чего завернул его окончательно. Теперь достаточно было оторвать свисающие наружу клочья табака и слегка умять сигарету в пальцах.

Патриция поставила локти на столе, сложила ладони и положила на них лицо, заинтересованно глядя на мои экзерсисы. От нее приятно пахло. Как-то чувственно, вроде как мускусом и чем-то еще. Запах, который неотвратимо ассоциировался для меня с солнечным отпуском на морском берегу. И мне казалось, что от него у меня легонько кружится голова.

— Отличная штука, — заявила она. — Можно сделать перерыв в беседе, покрыть смущение и подумать над тем, а не попал в очередной раз на одержимую дуру. Значащая такая пауза, но заполненная целенаправленными действиями. Я сказала, что из вашей книжки следовало, будто бы вы один из тех, которые знают правду.

— Можно мне закурить?

— Отличная сигарета, было бы жалко, если бы она пропала напрасно.

— А вы одержимая дурра, пани Патриция?

— Да.

Принесли ей коньяк и кофе, а мне — эспрессо.

— И какую правду вы имеете в виду?

— Вы описали различные вещи с знакомством, которое предполагает нечто большее, чем научный анализ. Подходя к проблеме холодно и научно, столь многое вы бы не поняли. Здесь чувствовалось, что вы верите в различные вещи, даже когда притворяетесь, что отходите в сторону. Вы много времени провели среди этих чукчей?

— Среди чукчей не так уже и долго. Намного больше среди эвенков, якутов, коряков и инуитов. Ездил несколько раз, дважды еще при коммуне, в качестве молодого аспиранта. Потом русские запретили. Они уничтожали эти культуры, народы спивали, загоняли в колхозы, не желали, чтобы о них что-то было написано. Дольше всего я был уже позднее, в девяностых годах, по нескольку месяцев.

— И видели что-то странное?

— Все, что я там видел, с нашей точки зрения — странное.

— Не выкручивайтесь. Я имею в виду паранормальные явления.

— Трудно сказать. Если неграмотный охотник на оленей складывает кому-то размозженную в хлам ногу, и все это среди дымов, бубнов, танцев и припевок, а потом врач упирается, что на рентгеновском снимке нет ни следа перелома, это паранормально или нет? И там я видел множество подобных вещей.

— Хорошо, — сказала Патриция и отпила коньяка. — Пускай оно будет с вами. Я и так выставила себя сумасшедшей. Наверное, каждый псих спрашивает, верите ли вы в магию, раз преподаете о ней, а вы же ученый…

— А чем занимаетесь вы, пани Патриция?

— Просто Патриция. Проектирую и разбиваю людям сады. С этого и живу. А кпомимо того — я ведьма.

Я сделал глоток кофе. Повисло мгновение неудобной тишины, когда я размышлял: а что, герт подери, она имеет в виду.

— Современная ведьма? Занимаешься позитивной викканской магией, молишься деревьям, веришь в Гайю, энергию кристаллов и Нью Эйдж[7]? Это довольно модно. И с точки зрения этнолога — любопытно.

— Скорее уж, с точки зрения психиатра. И не вспоминай больше при мне про эту банду сумасбродных обманщиков. Старомодная, порядочная колдунья с деда-прадеда. А точнее, от бабки-прабабки, потому что это идет по женской линии. Травы, заклятия, Большой Ключ Соломона, средневековая обрядовая магия. И это никакое не хобби. Я занимаюсь магией и видела в своей жизни всякие чудеса на палочке. Меня учила тетка, потому что мать мало что могла. У нее таланта, считай, и нет. Моя семья насчитывает лет пятьсот, если говорить о письменных источниках. А если только попробуешь сейчас спросить, летаю ли я на метле, то оболью тебя кофе, обижусь и уйду. Так вот, мне важно знать, а кто-нибудь компетентный, допустим, автор одной книжки, который, когда я была молодой, глупой и перепуганной, позволил мне сохранить психическое здоровье, тоже видел кое-что в собственной жизни, или же я принадлежу к семейке больных на голову баб, последовательно наследующих серьезный заворот мозгов.

— На сумасшедшую ты решительно не похожа.

— Если бы ты знал, что мне кажется, будто бы я видела собственными глазами, ты так не был бы уверен. Лично я не уверена. Много ли ты видел психов, чтобы это оценить?

Я прикурил и захлопнул зажигалку.

— Скажем, достаточно много.

Девушка наклонилась и поглядела мне прямо в глаза. Через какое-то время продолжила:

— Я не уверена, действительно ли видела то, что видела. Не уверена, все ли в порядке у меня с головой. И мне не хочется в один прекрасный день проснуться в обитой матрасами комнате без окон, чтобы потом измазывать стенки дерьмом.

Теперь уже я поглядел ей в глаза.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Гораздо лучше, чем это тебе кажется. Давай проведем небольшой тест.

— То есть?

— Сделай что-нибудь волшебное. Напусти приворот, сделай какую-нибудь штучку. Здесь. При мне.

Патриция насмешливо рассмеялась.

— Я тебе что, Гарри Поттер? Сообщила, будто работаю в цирке, или как? Что мне следует сделать? Превратить вот ту телку в лягушку? Так это не работает. Я могла бы ей что-нибудь сделать, но для этого мне понадобились бы ее волосы, кровь или слюна. Мне нужны были бы зелья и неделя времени. А потом с ней что-то случилось бы, только сложно предвидеть, что конкретно. Или мне следует провести здесь обряды? Тогда меня отправят в вытрезвитель. Зато могу тебе сообщить, что она беременна, но пока что об этом не знает.

— И как я бы это проверил? Впрочем, ты и так сдала.

— Как это? — Если бы ты была с приветом. то пробовала бы чего-нибудь сделать. Что конкретно, не знаю. Чего-нибудь дурацкое. В этом суть теста и заключалась. Так что вот что я тебе скажу: да, я видел различные вещи, которых нельзя объяснить рационально. Вся штука в том, что я видел их слишком много. Я не могу тебе сказать: да, магия существует, и ты видела то, что видела, потому что, во-первых, я не знаю, что ты видела, а во-вторых, я сам не знаю, а все ли хорошо у меня с головой. Понимаешь? У нас двоих одна и та же дилемма.

В воздухе повисли хрустальные звуки шарманки. Колыбельная из «Ребенка Розмари». Патриция сунула руку в сумочку, походящую на саквояж доктора XIXвека, покопалась там какое-то время, пока не нашла телефон, извинилась и отошла от столика.

Мне это нравилось. Я-то думал, что стал последним человеком на Земле, которому телефонные разговоры во время сидения с кем-то другим за столом кажутся некультурными. Бухтишь чего-то в пластмассовую коробочку, а твой товарищ, которого ты внезапно проигнорировал, не имеет понятия, а что ему с собой делать. Когда он ненадолго остается сам, у него, по крайней мере, нет дурацкого впечатления, будто бы он сделался невидимым, и ему не нужно играться кусочками сахара.

Я пошевелил пальцами онемевшей руки и пришел к выводу, что ситуация улучшается. Отстегнул полосу лубка и свесил руку свободно, после чего попытался несколько раз стиснуть пальцы в кулак. Все поправлялось, но не так быстро, как я того бы желал. Да, и рука продолжала болеть.

Патриция нервно прохаживалась перед дверью туалета, словно солдат на посту, держа телефон в одной руке и жестикулируя другой. При этом я выявил, что у нее приятная, кругленькая и одновременно небольшая попка. Жаль, что была прибацанная. А с другой стороны, я что, был нормальным? Меня подмывало чего-нибудь ей сказать, только я привык держать язык за зубами.

Патриция затопала на месте, сделала пируэт и неожиданно пнула деревянную колонну. Бармен поднял на нее изумленный взгляд, как будто бы только что проснулся. Девушка ответила ему тяжелым взглядом, энергично захлопнула телефон и вернулась к столику.

— Вот же ж пиздень придурочная, — буркнула она. — Обделала меня на все сто, корова дурная.

— Что случилось?

— У меня ночевала знакомая, мать ее за ногу. Уже пару дней. А сегодня оказалось, что ей обязательно необходимо проведать сестру, ее мужа-идиота и их сопливого сыночка-короеда… Вот прямо так сразу. Вдохновение на нее нашло. Срочное семейное дельце. Ну, села она в автобус и покатила. А только сейчас выяснила, что в ее поганой сумочке мои единственные ключи от квартиры, которые я сама ей дала как какая-то дура. Она должна была, как всегда в таких случаях, спрятать их на лестнице, в коробке с противопожарным шлангом. Так она забыла, пизда старая! А вернется. хрен его знает когда, поскольку это в Кроперже, на самом конце чертова света. Если ей удастся подсесть в автобус, то, возможно, будет здесь в двенадцать ночи, а если нет, то только утром, я же все это время остаюсь бездомной! — Патриция со злостью что-то просопела, а потом неожиданно успокоилась. — Ничего, что-нибудь придумаю.

— Пережди это время у меня, — произнес я практически на автомате.

— Не поняла?

— Не будешь же ты сидеть на лестнице. Позволь пригласить себя на ужин и пережди у меня дома. Когда твоя подруга вернется, я тебя отвезу. Сделаю чаю и насыплю покушать. И никаких обязательств.

Она задумчиво поглядела на меня и забарабанила пальцами по столу, как будто тренировала фортепианный этюд.

— Видела бы это моя тетка. И сама не знаю… как-то все по-дурацки.

— Почему? Я покажу тебе свою коллекцию сибирских бубнов.

— Ты мясо ешь? — спросил я из кухни.

Патриция стояла в гостиной и осматривала выставку моего экзотического мусора, не помещающуюся на стенах и полках. Еще как! У меня покрытые эмалью зубы различного назначения, когти, один желудок, а при виде газона слюнку не пускаю. Я хищница.

— Имеются какие-нибудь предрассудки относительно печенки?

Содержимое холодильника представлялось убого и странно, стандарт для неженатого одинокого мужчины, или, как сейчас говорят, сингла. Коллекция особенных маринадов, одинокое яйцо, мумифицированный огурец, окаменелость некоей доисторической жареной птицы, пенициллиновая ферма на порции говядины по-сычуаньски конца эпохи Мин. Гостей я не ожидал, тем более, ужина в женской компании. Лоточек с куриной печенкой мог спасти мою честь или же окончательно унизить и осудить на «Пиццу Джованни».

— Я ем все, что только не является кислыми лепешками из легких, молотой индюшатиной, разваренной свининой с овощами или овощами на пару. Еда может быть острой, с чесноком, смальцем или с килькой. Никаких предрассудков. Только не морочь себе голову. Достаточно будет и бутербода.

Только в меня уже вступило вдохновение, а я сам не собирался сдаваться.

Печенку я сунул в микроволновку, которую использую, в основном, для размораживания различных вещей, а потом выложил ее в мисочку и залил молоком. Вырезал желчные мешочки, растопил масло на сковородке, прибавил немного оливкового масла и закинул на него порезанное полосками мясо. Ударом ножа лишил растущий в горшочке базилик части веточек и мелко порезал их на доске. Смочил обнаруженные в нижнем отделении холодильника хлебцы «пита», послал их на решетку духовки на три минуты и врубил термообдув. К маслу прибавил травы и ложку острой пасты из болгарского перца и совсем немножко томатной пасты. Перевернул печенку. Влил на сковородку рюмку красного мерло и позволил ему испариться. Духовка подала сигнал. Я вытащил лепешки и уложил на доске, после чего снял сковородку с огня и налил вино в два бокала. Хоп! Вуаля! Куриная печенка по-провансальски.

Патриция стояла в двери кухни и приглядывалась ко мне с поднятыми бровями.

— Пахнет просто обалденно. Ты меня изумил. Я и не думала, что в этом сумасшествии имеется некая методика. Мне казалось, будто бы это приступ или некий индейский обряд. Мои поздравления! Мне следовало включить секундомер.

Она огляделась.

— Хорошая кухня. Мы можем поесть здесь? Обожаю есть со сковородки. В особенности, макать хлеб в соус. У меня кухня величиной с разложенную газету. Любишь готовить?

— Почему? Разве я что-то приготовил? Разве что на мгновение потерял сознание.

Поели мы в кухне, как она того хотела. Деля одну сковородку. И вымакивая соус кусками арабского хлеба. Несколько раз при этом столкнулись ладонями. Впечатление было странным, интенсивным и интимным. И я постоянно чувствовал тот ее мускусно-смолистый запах. Тяжелый и чувственный.

Когда наши взгляды сталкивались, разделенные только сковородой, впечатление было таким, словно бы она касалась моего лица. Ее темные, небольшие губы цвета корицы, нижняя из которых была полной, раздвигались, когда Патриция совала между них кусочек мяса. Узкий язык шмыгнул по губам, собирая остатки соуса. Юбка с оборками подвернулась, открывая небольшое колено и фрагмент бедра, оплетенный сеткой чулка. Где-то выше раз-другой мигнула кружевная подвязка, обтягивающая бедро. Чулки! Чулки, а не колготки.

Тем не менее, во всем этом не было демонстративного кокетства, а только лишь какая-то странная, дикая естественность.

Она салютовала бокалом и осушила его наполовину долгим глотком, после чего вновь атаковала сковороду. Связка странных браслетов на смуглом запястье тихо зазвенела.

Ведьма.

Я влил в ее бокал оставшееся вино, и мы отправились в гостиную. Патриция стояла перед полками, опирая ладонь о бедро, попивая вино экономными глоточками, и глядела, словно бы находилась в художественной галерее.

— Вот этого зубатого приятеля с четырьмя крыльями я на твоем месте отсюда бы вынесла. А еще лучше, отдай его тому, кого не любишь.

— Пазузу? Он персидский и очень древний. Я купил его от одного бедуина, который просто не мог позволить себе иметь подделки. Я наклеил ему ярлык от какой-то дешевки, купленной в государственном «Артисанате», так они и внимания не обратили.

— Но он злой. И не любит тебя. И вон та африканская маска тоже нехорошая.

— Это всего лишь старый камень и кусок древесины.

Фигурка и вправду изображала старого и довольно-таки гадкого демона, вот только я как-то не чувствовал в нем особого Ка. У него была душа камня.

— Это в форме, а не в материале или истории этой фигурки, — объявила Патриция.

Она уселась в кресле, вытягивая сплетенные ноги далеко перед собой.

— Можно мне снять сапоги? Я чистая, никаких неприятных эффектов не будет.

В жизни не встречал подобной женщины.

— Чувствуй себя как дома. Здесь ты в качестве потерпевшего крушение. Временно проживаешь, а не отбываешь светский визит, — глянул я с улыбкой, сворачивая сигарету.

— Верно, — заявила она. — Мы слишком недолго знаем один другого, чтобы наносить визиты.

Вернулась она не только без сапог, но без чулок, босиком, после чего влезла на кресло, подвернув под себя ноги, и потянулась за бокалом.

— Играешь черными?

Я закурил, вытащил из бара сливовицу и налил себе рюмку, на всякий случай поставил второй и для нее. Я очень хорошо воспитан и старомоден. На столике перед камином стояла моя шахматная доска с расставленной партией. Той самой, которую мы прервали и уже не доиграем. Рядом, на комоде, лежала коробочка с трик-траком и другая, из дерева гевеи, содержащая комплект для игры в го, шкатулка с маджонгом. Все они выглядели осиротевшими.

— Уже нет.

— Почему?

— Я играл с приятелем. Прошлым месяцем он скончался. И я не могу заставить себя снять эту партию и спрятать шахматы.

— Извини, — произнесла Патриция тихо и совершенно откровенно. Уже давно я не слыхал, чтобы женщина пользовалась этим словом. Последние годы оно было предназначено исключительно для мужчин.

— Все равно, нужно было это сделать. Конец играм.

— То есть, как? Уже не будешь играть?

— Уже нет с кем. Я не знаю никого, кто желал бы проводить время, болтая над доской в старомодную игру и немного выпивая. Теперь играют в то, что имеется в телефоне.

— Кто знает, — произнесла Патриция себе под нос.

Стало тихо.

— И чей был ход?

— Его.

— Тебе его не хватает?

— Я называл его другом. У меня это многое значит, знаю много людей, но приятелей всего несколько. С женщинами бывает по-всякому, они приходят и уходят, один день они самые дорогие любимые, а в другой день — враги. А друг он на постоянно. Что-то вроде брата. Он может позволить себе быть верным, в особенности же, позволить, чтобы не было капризов, потому что вас ничего не объединяет. Он может быть и благожелательным, и объективным. Твои дела его волнуют, но не касаются. Заскочит, поговорит и уйдет, тем не менее, он всегда есть там.

Сейчас она спросит, а не гомо я, случаем, подумал я.

— Понятно, — только и произнесла Патриция. Она встала и прошлась по комнате. Босиком она так же казалась высокой и длинноногой, что случается редко. Я выпил сливовицу и поглядел на ее ступни. Стройные, идеальной формы.

Не люблю я этого этапа знакомства. Не знаю, то ли что-то искрит, то ли все это какие-то игры. Один фальшивый шаг, и конец. Словно на минном поле. «Ах, мне уже пора идти». И куда она пойдет?

— Это сливовица?

— Ла. Любишь? Гляди, крепкая.

— Обожаю. И мне совсем не мешает, что крепкая. Дома у меня «Пасхальная», семьдесят пять оборотов. Только я попрошу еще и чаю.

И сливовицу любит.

Это я почувствовал, стоя в кухне над чашкой, слушая бульканье электрического чайника. Что-то недоброе. Неожиданный холод в воздухе, марш ледяных мурашек по спине. За кухонным окном расходился ветряной колокольчик, хотя воздух был спокойный.

Как будто бы что-то прошло через дом.

Когда я вернулся в гостиную, она стояла над столиком с шахматной доской, глядя на фигуры и размышляя со смешно сведенными бровями, а потом протянула руку к белому коню.

Бокал издал высокий, певучий треск и разлетелся в ее руке блестящими обломками. Остатки вина хлюпнули на ковер. Патриция тихонько вскрикнула и отскочила назад. Глянула на стеклянную ножку, которую держала в ладони, пососала палец.

Я отставил чашки на столик, подскочил к ней.

— Порезалась?

— Даже не знаю, что произошло… Залила тебе ковер.

— И черт с ним. Я выливал на него всякое спиртное в мире. И его можно было бы перегнать в коньяк. Уже и не помню, какого он был цвета. Покажи-ка, сейчас принесу пластырь. Не шевелись, а не то покалечишься. Я сейчас соберу стекло.

Я собирал осколки у ее ног, мелкие и острые будто иглы. Никогда я не видел, чтобы стеклянный бокал так повел себя.

— Это всего лишь царапина, да на мне все заживает, как на собаке, — сказала Патриция. — Не надо заклеивать.

Широким шагом она сошла с ковра и открыла свою сумочку, нашла маленький флакончик и и капнула на ладонь жидкостью пурпурного цвета. Резко запахло травами и будто бы медью.

— Сейчас принесу перекись, — предложил я.

— Это гораздо лучше. Погляди, порез совсем исчез.

И правда, разрез на коже перестал кровоточить и полностью закрылась. Осталась едва видимая, тоненькая полоска.

— Что это такое?

— Ведьмовской эликсир, — Патриция усмехнулась. — Этот твой приятель… Похоже, я ему не нравлюсь. Чем он занимался? Был каким-то священником?

Я поглядел на нее.

— Михал? Он был монахом.

— Монахом? Еще лучше. Я так и знала.

— Откуда?

— Ведьмы не любят монахов, монахи не любят ведьм. Это инстинкт.

— Он умер, — сказал я. — Ушел. Здесь его нет. Если бы было по-другому, я бы знал.

— Даже прямо так его тебе не хватает?

— Дело не в этом. Я бы знал, если бы здесь был какой-нибудь умерший. Такие вещи я чувствую.

Ненадолго повисла тишина.

— С самого детства я вижу покойных. С тех пор, как себя помню, вижу сны про духов. Как чертова антенна воспринимаю различные события, связанные с чьей-нибудь смертью. Недавно ко мне приходил какой-то израильский солдат, влюбившийся в палестинскую девушку. Брат этой девушки был, как сейчас элегантно говорится «боевиком», террористом. Он мечтал об убийстве евреев, буквально дышал ненавистью. Только все, в основном, заканчивалось бросании камнями и коктейлями Молотова по танкам. Солдат узнал, что этого брата вычислили, когда тот встречался с дружками, еще более опасными, чем он сам, типами. Настоящими террористами. Они провели какое-то кровавое покушение на Территории Газы и теперь обдумывали следующее. Он знал, что их сцапают, но боялся за свою девушку, потому предупредил ее. Та полетела к братцу, а его дружки устроили на солдат ловушку, так что погибла куча народу. Утечку выявили, парня отдали под суд и расстреляли. Быстро, без особой огласки, у дверей в гараж на территории казарм в Хайфе. В течение всего прошлого месяца я переживал все это каждую ночь. Я был ним. Мен вели, ставили перед этой дверью, потом прилетал залп, словно бы тигр разрывал мое тело на клочья. Просыпался я, когда умирал. И таких историй было много.

Я налил себе сливовицы.

— А ты когда-нибудь пробовал их проверить?

— Те, которые разыгрывались неподалеку, пробовал.

— И какое-то из них оказывалось правдивым?

— Каждое. Я словно приемник, и покойники это чувствуют. Они пытаются передать мне различные вещи. Иногда, как в случае того еврея, это только лишь крик отчаяния. Иногда, какие-то важные для них вещи. Растасканные и брошенные ими дела. Вижу я и другие вещи. Первого демона видел, когда мне было три года.

Я выпил и рассказал ей о мире Между. Возможно, я был слишком одиноким. А может, уже старею. Возможно, и то, что свою роль сыграло спиртное. А может — все дело было в ее запахе. Во взгляде ее глаз цвета фиалок. В светлой коже на сплетенных и вытянутых в мою сторону ногах. В губах цвета корицы.

Всю свою жизнь я никому не говорил. А в течение месяца рассказал об этом дважды. Моему приятелю и чужой, странной девушке, которая считала себя ведьмой. И один из них уже не был среди живых.

— Ну, и как оно: очутиться один на один с психом, пани волшебница?

— Когда мне было три года, я начала покидать тело. Летать над кроваткой. Прекрасно это помню. Еще помню какой-то обряд в подвале у тетки Пелагеи. Травы, танцующие голые женщины, какие-то светящиеся фигуры, которые поднимали меня и передавали из рук в руки. Я орала на всю катушку и умирала от страха, а мои тетки, моя мать и бабки танцевали вокруг голяком, размалеванные какими-то дикими узорами, ныли какую-то монотонную припевку. Когда ходила в детский сад, то чуть не убила сглазом воспитательницу. Та тряхнула меня за ухо, хлопнула по попке, а я потом сидела целый день, глядя на нее, с куклой на оленях. При этом я игралась куском веревки. Вязала ее и сплетала во все более странные узлы, все время бормоча, качаясь вперед и назад — я прекрасно это помню. А когда та женщина вышла, свернула кукле шею. Помню крик воспитательницы и шум падающего с лестницы тела. Она выжила, но осталась частично парализованной. Когда приехала скорая, врачи увидели, что шнурки ее теннисных туфель были связаны с собой в какой-то невозможный узел. А ведь все видели, как она выходит из групп и нормально идет по коридору.

Патриция одним глотком опустошила рюмку со сливовицей и даже не вздрогнула.

— Учить меня начали, когда мне было шесть лет, и продолжалось это до тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Травы, знаки, печати, языки, ангельское письмо, микстуры. За годы создаешь собственный гримуар. Книгу Теней. Но его можно открывать только самой и применять только тогда, когда наставница посчитает, что ты уже готова. После специального обряда. А до того ты постоянно под наблюдением. Потом, собственно говоря, тоже. В моей семье правит страшный синод старых баб. Называется это: Круг Бинах. Они вмешиваются во все, контролируют, отдают приказы. Мужчины права голоса не имеют. К ним относятся, словно к домашним животным. Впрочем, их и подбирают так, чтобы были послушными и мягкими, не привлекающими внимания, нудными и серыми. Об этом тоже решает Круг Бинах.

— И они никогда не бунтуют?

— Редко. Только у них нет ни малейшего шанса. Имеются заклинания, зелья, чары. Мужчин морочат и делают так, что те безнадежно влюбляются и становятся зависимыми от своих женщин. Имеются и дополнительные меры предосторожности. Существует такой обряд, после которого у мужика встает только лишь на его ведьму. Если он поищет счастья где-то на стороне, то может попрощаться со своим петушком. С тех пор только на полшестого. Впрочем, а помимо того их оставляют в полнейшем покое. Если те не выступают и сидят тихонько, то могут заниматься собственными делами. Хорошо, если у них имеется какое-нибудь хобби.

— Не очень-то привлекательно. Твой мужчина тоже так выглядит?

Патриция рассмеялась.

— Я свободная. Специально. Я очень стараюсь не связываться и не влюбляться. Не могла бы я подставить кого-нибудь, кто был бы для меня не безразличен к чему-нибудь подобному. А если бы сделала так, как хотят бабы, и с холодным сердцем выбрала бы себе жертву, а потом вынуждена была бы жить рядом с подобным зомби, чувствовала бы себя сволочью. Так что сижу тихонько, в сторонке и не лезу старухам на глаза. У них свои жертвы. Моя двоюродная сестрица Анастасия. Черная овца, нимфоманка и любительница тусовок, непокорная и бунтарка на все сто. Делает, что хочет, и вообще не обращает на них внимания, чем доводит их до белого каления. Или моя кузина Мелания. Тоже бунтарка. Кстати говоря, та еще штучка. В тихом омуте… Впрочем, большую часть времени они грызутся между собой. И как оно: очутиться один на один с ведьмой, пан Харон?

— Ты часто рассказываешь обо всем этом кому-нибудь?

— А ты о своих путешествиях?

— Никогда.

— Я тоже, нет. Ты первый не являющийся членом моего семейства, которому я рассказала так много. Даже не понимаю, что случилось. Вообще-то мне следовало бы тебя убить.

Она салютовала мне рюмкой. Похоже, спиртное начало на нее действовать. И кто знает, что способна натворить пьяная колдунья?

Сам я чувствовал себя дурацки: я переступил некую границу. Возможно, слишком быстро и зашел далековато, но чувствовал, что нас нечто притягивает. Со страшной, первобытной силой, над которой ни у одного из нас нет контроля. Мы были вроде двух магнитных полюсов. Казалось, что и воздух между нами делается плотнее и ходит волнами, и мы, либо рухнем один в другого, либо между нашими телами выстрелит разряд. А может, слишком долго я был в одиночестве. А может, просто-напросто, повстречались два психа.

А может, все это только сливовица.

Я как-то не привык вести себя столь бессмысленно и спонтанно. Это не я. Но я был доволен тем, что сохранил для себя большую часть наиболее важных подробностей. Я оставил себе рассказы относительно того, что прячется за противопожарными, притворяющимися стенкой дверями в моем подвале. Не вспоминал я и том, как перейти, как делать наливку, и чему конкретно обучил меня Сергей Черный Волк. У всего имеются свои границы.

Ну а помимо того, когда плотину уже прорвало, ее таки прорвало. Мы долго разговаривали, а еще дольше молчали, глядя друг на друга жадными глазами. Все время меня пробивало паскудное впечатление, что сказал слишком многое, но в то же самое время никогда не испытанное за всю жизнь облегчение. Она, похоже, тоже. Мы рассказывали один другому, как оно быть тщепенцем в мире который временно направлялся во все более глупую сторону. О том, как все сильнее раздражает нас коллективная ментальность, о невыносимом лицемерии различного рода корректностей, о постоянном давлении, чтобы есть, делать, говорить и мыслить именно то же самое, что и все. С точки зрения ненормальных — это самое докучливое, и уже по определению не с кем об этом поговорить.

А еще о демонах. О предчувствиях чьей-то смерти. О лицах, кучкующихся в углах комнаты будто грибы. О морозных следах ладоней на оконном стекле. О стуках снизу. О часах, идущих в обратную сторону.

Хорошо. Возможно, у каждого имеется потребность найти кого-нибудь, с кем можно хотя бы раз в жизни быть откровенным, однако, под всем этим ошеломлением я четко чувствовал, что если она говорит правду, то я совсем не обязательно должен ей верить. Что мог я знать, что она затевает где-то в уголке? А вдруг бы обнаружил восковую куколку, закутанную в мой носовой платок? Возможно, я еще задумывался над тем, а не своровала ли она мою эрекцию и не закопала под корнями яблони? Ладно, не она, а таинственный синод ее теток?

Или же она все лгала и была еще более стукнутой, чем я. Или, что еще хуже, говорила правду, и тогда следовало бы держаться как можно дальше от этого скорпионьего гнезда. Я недостаточно хорошо знаю про средневековую церемониальную магию, там, вроде как, дело заключалось в том, чтобы привлекать различных подозрительных существ из загробного мира и в попытке заставить их действовать в пользу мага. Для меня это было похоже на то, как стая павианов играется ящиком запалов. Только идиот занимался бы чем-то подобным. Это все равно что попытки шантажировать мафию.

Как-то все сходилось: и смерть Михала, и мертвый другой монах, и таинственное Братство Шипов. Но еще и то, что я отхожу в сторону и становлюсь обычным человеком.

Патриция меня высмеяла.

— Ты — мутант. Не можешь — просто успокойся. Это талант, дар. Ну хорошо, отступишь, и что? До конца жизни будешь пытаться разводить огурцы и каждую ночь видеть во сне приятеля, висящего на терновом кресте? Почему ты до сих пор не женат?

— Ты не представляешь, какое это бремя. Я вижу демонов, перевожу мертвых на другую сторону, а утром мне нужно вести ребенка в садик? Я пытался несколько раз, и всегда это заканчивалось катастрофой. Уж слишком я странный. Меня или боялись, или пытались воспитывать, или вообще убегали…

— Вот видишь. Всегда так и будет. Впрочем, пока не разберешься с этим делом — не успокоишься.

— И что я должен сделать? Этот чертов Плакальщик со мной чуть не покончил. Единственные, кто хоть что-то мог знать, уже мертвы и находятся по той стороне.

— Ну а тот монастырь? Тот самый, в котором скончался старый миссионер, и в котором все началось? Ответ находится там.

— Михал вел там следствие. И тот молодой, Альберт, с ним. И ничего не обнаружили.

— Так ведь они искали по этой стороне. А не в том твоем мире Между.

Патриция прикусила губу.

— Это, похоже, означает, что я тебе верю. Мне хотелось убедиться, не сумасшедшая ли я. А теперь уже не могу сказать наверняка.

— Потому что не следовало спрашивать мнения психа.

Она допила сливовицу, поглядела на пустую рюмку, на двери и едва заметно вздохнула.

Я знал, что она сейчас скажет.

— Ты предпочитаешь желтую или зеленую? — спросил я.

— Что?

— Совершенно новенькую зубную щетку. Желтую или зеленую?

— Но я…

— Я постелю тебе на диване, здесь в гостиной. Так желтая или зеленая?

— Зеленая… Но Кристина…

— Да в жопу Кристину! Она звонила? Нет! Выходит, что не вернулась. Или будешь спать на вокзале?

Я ничего не пробовал, поскольку то, что вибрировало между нами, было слишком уж мощным. Неестественным. Я боялся, что из этого может возникнуть. Она и сама тоже возбуждала опасения. Слишком сильно, слишком быстро, слишком много. И слишком странно.

Я уже стар. Вот не привык я прыгать, сломя голову, прямо в темноту, не зная, а имеется ли в бассейне вода.

Я постелил ей на раскладном диване, слегка приоткрыл окно.

Ведьма у меня в доме. Только этого не хватало. Завтра она уйдет и перестанет вносить замешательство. Возможно, так оно будет лучше.

Патриция присела на расстеленном диване, глядя на меня из-под челки, и мне снова показалось, будто бы ее глаза фосфоресцируют. Я забрал табак, папиросную бумагу, зажигалку, сказал «спокойной ночи» и пошел на кухню, осторожно прикрывая дверь.

Она позвала меня. Тихонько и как будто неуверенно.

— Да?

— Ничего… Спокойной ночи.

— Спокойной.

— А впрочем… все же попрошу зубную щетку.

Я принес щетки, обе в нетронутых, герметичных упаковках. Желтую и зеленую. С женщинами я поддерживаю необязательные отношения. Так что в доме имеются зубные щетки, презервативы, дамские трусики, ночнушки, имеются даже прокладки — все новенькое и в нетронутых упаковках. Я готовый ко всяческим случайностям, все продумывающий человек.

Она вышла мне навстречу: босая, тяжело пахнущая мускусом и смолой, средиземноморским пляжем и летом.

Я мало чего из этого запомнил.

Это было словно взрыв.

Мы столкнулись зубами, неожиданно и больно, столкнувшись будто поезда, едущие по тому же пути из пункта А в пункт В и из пункта В в пункт А.

Через пункт G.

Она разодрала мне майку. Вот просто так, на два клочка; рывком вытащила ремень из брюк; я же оторвал ей все пуговки на блузке; Патриция оперлась спиной о дверь, оплетая меня ногами; что-то с грохотом полетело на пол. Мы перекатились через стол, сваливая все на ковер, вывернутые на левую сторону брюки запутались на ступне; она схватила мои трусы, не раздумывая, надкусила их край и разорвала их, оставляя только резинку на бедрах; я стащил ей бюстгальтер через голову, не расстегивая его, оторвал пуговицу на юбке.

Кресло поехало под стену, шахматный столик перевернулся, рассыпая фигуры во все стороны. С полки посыпались какие-то мелочи.

Взрыв.

Губы, язык, грудь, сосок, ладони, бедро, ступня, ягодицы. Все одновременно, в каком-то безумном кружении, похожем на торнадо.

— Никогда!… Себя! Ааааа! Да! Нет! Ве!.. Оооох! …ду себя!… — хрипела она, опираясь всей тяжестью на мои плечи, запихивая мою спину в пол и дико бросая бедрами.

Я ее понимал.

Я, собственно, тоже мало.

Мало чего из всего этого помню.

Не знаю, как долго это лилось, но долго. Очень долго. Бесконечно.

И пан Марциняк из соседнего дома, в конце концов, начал чем-то стучать в стену.

ГЛАВА 5

Разбудил меня мат. Я открыл глаза и на фоне окна увидел Патрицию. На ней была одна из моих рубашек, завязанная узлом под грудью, попка у нее была голой, одну ногу девица высоко задрала и оперла на подоконник. Возле уха она держала телефон и выплевывала одну вязанку за другой, нашпигованные формулировками, которые заставили бы комплексовать ротного сержанта.

Гостиная выглядела так, словно бы моряки подрались с летчиками.

В конце концов Патриция рявкнула:

— Так мы поняли друг друга? В общем, курва, заебись! — и сложила телефон со щелчком.

Потом поглядела на меня и улыбнулась.

— Что, паршивое утро? — спросил я.

— Синдромом Туретта[8] не страдаю, — объяснила она. — Зато имеется комплект рабочих для моих садов. Ситуация такова, что, либо они будут считать меня телкой, вести себя по отношению ко мне очень мило и делать, что им только захочется, либо они будут меня бояться и делать, что требуется. Я же просто старалась быть коммуникативной.

Я поднялся с гостевого дивана, чувствуя себя так, словно по мне проехал табун лошадей.

— Сделать тебе завтрак?

— Только кофе, — попросила она. — И чего-нибудь от головной боли. Я не в состоянии кушать в такое время суток.

Следовало бы что-то сказать. Что угодно. Патриция глядела в окно.

— Позор! — сообщила она.

Я ожидал не этого.

— Это же просто отвратительно. Ты что себе воображаешь?

— Что?

— Сплошное сплетение мусора и сорняков. Вейгела, выглядящая, что твое чучело, повсюду разросшиеся до невозможности спиреи, какие-то запуганные физалисы; сливы, торчащие по колено в крапиве, лопухи под стенкой, засохшие клематисы… Ужас! А вон то: это садик камней или строительный мусор? Тебе срочно необходим садовый проектировщик.

Я усмехнулся.

— А знаешь какого-нибудь недорогого?

— Оставлю тебе номер. И позвони как можно скорее, пока эти джунгли не вползут тебе в дом и не задушат тебя.

Она выпила кофе и ушла, поцеловав меня на прощание.

Я же влез под душ, и тут выяснилось, что в спине торчат осколки стекла. Раньше не заметил.

После завтрака я уселся в машину и в очередной раз поехал в Брушницу. Полицейский автомобиль, скорая помощь и лента уже исчезли, теперь вместо них стоял небольшой фургон, а возле распанаханного замка в монастырской калитке ойкала пара техников в голубых комбинезонах.

Я обошел их и направился вдоль стены, тщательно осматривая кирпичи. Значок, изображающий нечто, похожее на «V» и вписанное в кружок, был выцарапан весьма тщательно острым орудием. Был он небольшой и не обращающий внимания. Походил на символ производителя, выдавленный на кирпиче, находящемся на самом углу.

Я присел, делая вид, будто зашнуровываю ботинок, и заслонил данный фрагмент стены от техников, но, было похоже, что они без остатка погружены в мире соединений, микропроцессоров и тонюсеньких проводов, склеенных в многоцветные ленты. Мне очень жаль, только боюсь, что этот замок годится только на свалку.

Я толкнул кирпич, но тот сидел крепко. Пришлось вытащить перочинный нож и сунуть лезвие в щель. Кирпич сдвинулся вместе со слоем раствора. Я раскачал его, будто сломанный зуб, в конце концов удалось вытолкать его в сторону и обнаружить темное отверстие. Я сунул руку вовнутрь и нащупал небольшой сверток, обернутый кучей слоев пленки и оклеенный скотчем.

Мой обол.

Я спрятал пакетик в карман, сунул кирпич на место и пошел дальше, чтобы не проходить снова калитку. Обошел всю территорию монастыря, бродя по узким, грязным закоулкам; окна с прогнившими, покрытыми лущащейся краской рамами в домиках располагались низко; провалившиеся крыши были покрыты обычной толью. Повсюду стояли лужи; поперек улочек между крышами небрежно свисали порванные и протянутые на живую нитку провода.

Патриция.

Вот скажите, ради Бога, кто дает ребенку имя Патриция?

Я вышел на рыночную площадь с другой стороны костельного комплекса и вздрогнул, глядя на ведущие ко входу ступени. Там не стояло никакого черного, скрытого в капюшоне монаха. Вообще никого не было, но в этой округе я чувствовал себя не в своей тарелке, словно бы в последний раз подрался здесь с футбольными болельщиками.

Патриция. Но ведь это же звучит словно определение фрагмента компьютерного диска.

Я уселся в машину и уехал, даже не оглядываясь. Осточертели мне и монастырь в Брушнице, само местечко, а в особенности — колокольня.

А может и вправду что-нибудь сделать с моим садиком?

Я вернулся домой, вздремнул, дописал до конца статью, убрал расхреняченную гостиную. На полке обнаружил надорванные черные стринги и какое-то время сидел в кресле, бездумно пялясь на них. Понюхал их.

— Если это правда, — произнес я вслух. — Если ведьмы существуют, то, если у тебя имеется хоть чуточку мозгов в голове, ты станешь держаться от них подальше. Даже если вчера одну из них трахнул. А может, как раз поэтому.

Заварил себе чаю. Помыл посуду. Потом просто ходил по дому, так как не мог собрать мысли.

Я чувствовал себя каким-то разбитым, возможно, больным. Озноб имелся точно.

Позвонил Ежи.

— Ну я и наискался того Феофания! Очень мало о нем известно, но одна любопытная деталька имеется.

— Ну?

— То был мудрец, который занимался жизнью после жизни. Из того, что известно — именно он первым придумал концепцию чего-то вроде чистилища, но иное, чем рефрижериум или лоно Авраама[9]. Если брать проблему в ее конкретике, то определение чистилища ввел Иннокентий IV в апостольском послании Sub Catholicae от 6 марта 1254 года, доктрина же была принята на феррафлорентийском соборе. О чем-то подобном упоминалось у Григория Турского и в Диалогах святого Григория Великого, только у них это был узенький мостик между преисподней и раем. Из всего этого следует, этот твой Феофаний был раньше всех на добрую тысячу лет. К сожалению, все это только обрывки и отголоски, да и то, маловероятные. Никогда он не вошел в какой-нибудь канон, да и вообще, о том периоде очень мало чего известно. Можно предположить, что он принадлежал к коптской церкви, хотя, в принципе, все они были только сектами. Он и вправду написал трактат о жизни после жизни по просьбе некоего Грегориуса из Неа Макри, но об этом трактате ничего не известно кроме того, что назвался «О тернистом пути». Работа где-то затерялась. Послушай, а сейчас будет интересно: все это выплыло на свет гораздо позднее. Во время третьего крестового похода некий Ги де Монтесур, якобы, обнаружил копию трактата с подобным названием в какой-то разграбленной библиотеке или же, быть может, какую-то реликвию, связанную с терниями. Звучит все это здорово, но на данные сведения ни в коем случае не ссылайся, поскольку вещи это не подтвержденные и взятые из ненаучных источников. Собственно говоря, неизвестно, связано ли это с проблемой, или только кажущееся стечение обстоятельств. В то время у всех крестоносцев был бзик в отношении реликвий. Им казалось, будто бы в Святой Земле все так, будто бы Иисус жил там позавчера. Каждый гвоздь, по их мнению, был взят из Креста. Возможно, что он нашел не трактат, но что-то такое, что принял за Терновый Венец. Этот же Монтесур основал очередной рыцарский орден, но небольшой. Из этого ничего не вышло. Я с трудом обнаружил о нем какие-то мелкие упоминания. Они так никогда и не достигли большей популярности. Орденских братьев было всего лишь несколько. Появлялись они в качестве гостей, то у госпитальеров на Мальте, то где-то на Кипре, но, похоже, у них даже собственного замка не было. Якобы, они имели что-то общее с реликвией Тернового Венца или чего-то в этом роде. Потом их стали обвинять в гностической ереси. В истории еще несколько раз всплывали какие-то мелкие тайные общества, которые ссылались на их традицию,3но точно так же, как и в случае розенкрейцеров, все это лишь фантазии, сплетни и недоразумения. Явно кто-то позавидовал масонам и розенкрейцерам, вот и докопался до столь же эффектного названия.

— Погоди… А как тот орден назывался?

— Братство Терниев. Но это так, всего лишь любопытная мелочь, даже недоразумение.

— Спасибо, — глухо произнес я. — Ты мне очень помог.

— Выслать материалы на мыло?

— Пожалуйста.

Долгое время я не знал, что делать. Братство Терниев. Спинофратеры.

Я бродил по дому.

Затем уселся за письменным столом, взял блокнот и записал все по очереди, пытаясь объединить факты. Цепочка событий, начинавшихся с Феофания, а заканчившихся навязчивыми видениями Михала, висящего среди шипов. То, что я видел во сне, не было миром Между. Все это, скорее, походило на какой-то видеоклип музыкантов-готов. Что может объединять исторические сплетни, сонные видения, непонятных иностранцев, самоубийство монаха, Плакальщика, тернии и старого миссионера?

Действительно, монастырь-хоспис в Могильно?

И что я должен, вроде как, там найти?

И, собственно — а зачем?

Я бросил ручку и снова начал кружить по комнате.

Садик как садик. До сих пор, собственно, я не обращал на него нимания, но теперь он и вправду казался мне заброшенным.

Ведьма.

Я вздохнул. Строительный мусор — тоже мне.

Дом казался мне каким-то пустым, я же чувствовал себя до странности нервничающим, угнетенным, а при мысли о вчерашней гостье — странно веселым.

Пепел и пыль… Только этого все и стоит.

Мне даже жалко было помыть сковороду, с которой мы вместе ели печенку. Да что там говорить, я тосковал.

Телефон молчал.

— Так ведь тебя же прикончат, придурок, — произнес я вслух. — Какие-то гребаные старухи сделают из тебя марионетку или навесят на шею несчастье. Зачем это тебе? Забудь о ней. Мало ли на свете женщин?

Мало. Такой, по крайней мере, я до сих пор не встречал.

— Сходи к блядям, — решительно предложил я. — Ужрись. Займись собственными делами. Просто-напросто, ты трахнул случайно встреченную телку и больше ничего. Возможно, она и была исключительной, но случается такое. А для подобных придурей ты, похоже, уже стар.

Мне ответило молчание пустых стен.

Я вновь уселся за блокнот, пытаясь заставить мозги работать, только все как-то не шло.

А если я не первый?

Откуда уверенность, будто бы я единственный в истории смог перейти в мир Между вживую?

Только лишь потому, что лично я никого подобного не встречал? Никого, если не считать Альдерона. Но он был живой труп. И, опять же, был единственным.

Ну а вдруг подобное уже случалось в прошлом? Ведь Сергей Черный Волк производил впечатление, что прекрасно понимает, о чем я говорю, и знал, что надо делать.

Ладно. Скажем так, что Феофаний тоже нашел способ. Вот только что из этого следует? Проповедовал и написал трактат. И все. Тысячу лет назад.

Мне было бы легче, если бы у меня имелся хоть какой-нибудь ее снимок.

Телефон лежал на столике спокойно, словно свернувшийся в клубок змей.

Достаточно было протянуть руку и набрать номер. По той стороне раздались бы звуки шарманки, играющей колыбельную Комеды из «Ребенка Розмари». Губы цвета корицы и со вкусом молока с ванилью отозвались бы у самого моего уха.

Я уселся, закрыл глаза и посчитал количество вдохов. Что со мной творится? Я в очередной раз постарался собрать мысли, трепещущие и разоравшиеся, словно стая перепуганных ворон.

Чем или кем был Плакальщик? Никогда я ничего подобного не видел. Из всех существ, которых я там встречал, более всего он был похож на то, что лично я привык называть демонами. Я редко их встречал. И замечательно.

Я взял атлас автомобильных дорог и нашел то Могильно. Даже не так уже и далеко. Дыра. Спрятанная в лесах деревушка. Около ста двадцати километров. Можно обернуться за одну ночь. Расстояния в мире Между были точно такими же, как и на этой стороне. Разве что, это была не моя территория. Белое пятно. Сто двадцать километров неисследованной территории, где могло скрываться все, что угодно. «Здесь могут жить тигры».

Я боялся ехать туда. И знал, что здесь ничего не найду. Монастырь-хоспис. Его не затем возвели в какой-т забытой всеми деревушке, чтобы принимать гостей. Нужно было бы отправиться в монастырь, стоящий в мире Между.

Я поужинал в одиночестве, глядя на западающие за окном свинцовые сумерки. Маленький садик со стороны улицы не выглядел так уж плохо.

А как бы оно было, видеть те безумные глаза ежедневно? Быть может, мы могли бы какое-то время встречаться в тайне от ее теток? Могли бы они узнать? А может, она могла бы перед ними все это как-то скрыть? Желала бы?

Я выкупался. Почистил зубы.

Напился молока. А потом погасил свет и отправился спать. Нормально, в кровати, в половину двенадцатого. Как человек. Без чудес, без загробных миров и видений. Обычный сон. Подушка, одеяло, стакан воды на прикроватной тумбочке. Как нормальный человек.

Проснулся я в мгновение секунды, отупевший, неспособный собрать мысли и беззащитный, словно парализованный.

Звонил стационарный телефон. Звонил мой мобильный. Горели все лампочки, играло радио, телевизор гудел белым шумом, компьютер горел синим сиянием экрана. Все одновременно.

Я лежал с открытыми от испуга глазами, залитый электронным гвалтом, и не был в состоянии отреагировать.

Поначалу мне казалось, будто бы на меня напали. А потом уже и сам не знаю, что думал.

Я снял трубку телефона. Того самого, что возле кровати. Мобилка захлебывалась своим рингтоном где-то в прихожей.

Это была она. Патриция. Я узнал ее голос, хотя он был измененным, страшным, хрипящим, смешанным со странными помехами. Звучал, словно бы прямиком из преисподней.

— По-омо-оги… Умоляю… Это яа-а… Помоги мне-е… — хрип, шепот и крик одновременно. Если бы можно было позвонить с виселицы, это звучало точно так же. Когда я слышал этот звук, то чувствовал, как по телу лезут ледяные мурашки. А волосы становились дыбом.

Это была она — Патриция.

Понятное дело, я вопил все те обязательные: «Что случилось? Ты меня слышишь? Ты где?».

— Ум-моля-ааю… По-о-мо-о-ги…

Я выскочил из постели. Когда сражался со штанами, пришла мысль, что это, должно быть, сон. Просто обязан быть.

А потом на мгновение попытался собрать мысли и успокоился. Кто-то меня подстрекал. Это был уже не первый странный, призрачный телефон, который я принял. Она могла мне позвонить, так. Но почему горели все лампы? Кто включил телевизор?

Через компьютерный монитор стекала ровная колонна букв: «Помоги мне помоги мне помоги мне…».

«По-о-ммо-о-гги…», — хрипел телевизор, захлебываясь белым шумом. «Эт-то я-аааа…»

Патриция. Быть может, ведьмы именно так звал на помощь?

«Поомоогии…».

Я сунул ступни в ботинки, с трудом справился с шнурками, путающимися будто червяки в трясущихся пальцах. Документы. Ключи.

Ключ зажигания. Телефон. Визитка. Ее визитка, лежавшая на столике возле телефона в гостиной. За ней я возвращался из гаража.

Не помню, как я открыл гараж и ворота. Не помню, закрыл ли их.

Помню пустой город в рыжем свете натриевых ламп, пульсирующие желтым светофоры на замерших перекрестках. Брошенные улицы, где ветер перебрасывал старые газеты и пластиковые пакеты. Словно будто после какой-то катастрофы. Все это выглядело, будто мир Между. Помню писк шин на мокром асфальте и сожаление, что со мной нет никакого оружия.

Я не знал, что случилось, но чувствовал, что дело было не в том, что волосы запутались в плойке.

Оружие могло оказаться просто необходимым. К сожалению. Даже в более нормальном государстве, где пистолет — это просто предмет, а не сатанинский помет или привилегия, зарезервированная исключительно для высших сфер, полицейских и бандитов, я не получил бы разрешения. Ведь я же псих. Документально оформленный.

Я проверил адрес на разложенном на пассажирском сидении плане, стоя где-то среди обцарапанных домов, где магазины были закрыты деревянными, изрисованными граффити ставнями.

Проживала она в старом доме, точно таком, в каком я провел детство, и в котором не желал бы жить за любые сокровища. Я же прекрасно их знаю. Холодные, запущенные лестничные клетки, вечно темные, вздымающие каменное эхо до самой крыши; слепые дворики из голого, проеденного годами кирпича; стены до сих пор испещренные следами от пуль; кривые окна с маленькими форточками. Наслоенный за поколения смрад капусты, затхлости и плесени. Здесь полно духов, воспоминаний и слез, буквально лучащихся из стен. Терпеть не могу подобных мест.

Я припарковался неподалеку от этого дома, с обязательными ведущими на двор воротами в виде перевернутой буквы «U».

А потом позволил проглотить себя слепому квадрату стен, среди блестящих чернотой окон, и вошел в средину.

Лестничная клетка была свежевыкрашенна, каменные ступени обработаны пескоструйкой, кованые балюстрады были отшлифованы и выкрашены под цвет старой бронзы. И затхлостью совершенно не несло, только свежей краской.

Я поднялся по ступеням, как только мог тише, под самую крышу. Именно там она и проживала — на самом верху, на переделанном чердаке. На место я добрался, стараясь не шуметь, убежденный в том, что прямо сейчас какая-то страдающая бессонницей соседка выскочит на лестницу с претензиями, и в этот момент погас свет.

Автомат отрубил электричество, а я погрузился в египетскую темень, не имея понятия, где находится выключатель. Вслепую я лапать опасался, боясь, как бы не нажать чей-нибудь звонок.

Я зажег зажигалку и с трудом прочитал буквы на двери. Здесь. Соседские двери были сбиты из досок и стянуты шурупами, не выглядели они, словно бы должны были вести в чей-то дом.

Я обнаружил выключатель, потом нажал на кнопку звонка, понятия не имея, что скажу, когда она откроет мне, растрепанная, вытянутая из постели.

Потом позвонил еще раз, приложив ухо к холодной, притворявшейся деревянной плите дорогих, защищающих от взлома дверей.

Под свет на имитации орехового дерева были видны какие-то процарапанные знаки. Кружки, стрелки, вписанная в окружность большая звезда. В чем-то они походили на символы зодиака. Ну да. Ведьма. Замки замками, а защитное колдовство не помешает. У меня тряслись руки.

Несколько раз я нажал на дверную ручку, ясный перец — безрезультатно.

Я снова позвонил. Свет в очередной раз погас.

Нащупал выключатель, и тут вспомнил Патрицию за ужином, как она торжественно клянется, подняв два пальца вверх, словно скаут: «Клянусь заказать и сделать те ключи, которые я припрячу. А если бы то была не Кристина, а я бы их просто потеряла? А вдруг меня обворуют? Тогда бы мне была бы хана».

Ящик с противопожарным шлангом висел на стене между ее квартирой и чердачной дверью напротив. Новенький, из выкрашенной в красный цвет стали, скрывал видный через круглое окошко, намотанный на барабан и сплющенный в ленту шланг, законченный сложным наконечником, и какие-то краны. Вот только ящик был закрыт на висячий замок.

Ну что за идиотизм, подумал я. А если начнется пожар?

Тогда следовало разбить круглое окошко в дверце и вытаскивать шланг оттуда. Но мне нужно было вскрыть ящик. Нет, в этом не было никакого смысла. Потеряет, скажем, ключи от квартиры, но сохранит ключ от этого висячего замка?

Я дернул его, и он открылся. Вот просто так. Он вообще не был закрыт, а может был испорчен.

Вот только в средине ничего не было.

Я ощупал шланг, барабан из металлических прутьев, на который тот был намотан, стенки.

Она не успела их сделать. Ключей ей не сделали, и она их не спрятала. Лажа.

Я вытащил телефон и точно так же, как уже несколько раз по дороге, набрал номер. И точно так же, как и в прошлые разы увидел сообщение «абонент занят». Каких-либо разговоров не было слышно, но я предположил, что бронированные двери были звуконепроницаемыми.

Такие двери и таран бы выдержали. А пинки ногами и удары кулаками наверняка бы навесили мне на шею полицию.

Конец.

Я трахнул кулаком по ящику со шлангом. И тогда услышал, как в средине что-то зазвенело. Деликатным таким, жестяным звоном. Я открыл дверцу, еще раз ощупал все элементы ящика. Трогал стенки, угостил пинком шланг и снова услышал: тихое «динь-дзилинь». Наконечник. Красная, конусообразная дюза из толстой пластмассы, снабженная шаровым краном, чей нос свисал в сторону пола. Я пошевелил насадкой, и оказалось, что ее легко можно открутить. Я снял ее, слыша, как внутри что-то брякает, будто горсть монет. Ключи амии выпали мне на ладонь. Современные, похожие на автомобильные, покрытые сложным узором выступов и углублений.

Двери были закрыты всего на один замок, зато провернутый несколько раз. Изнутри. Нужно было их вначале открыть, потом закрыть и снова открыть, только тогда все ригели отошли.

Входил я очень осторожно, не зная, а не получу ли неожиданно чем-нибудь по голове. В глубине помещения светился приглушенный свет, мерцающий, будто огоньки свечей или масляных ламп. Я толкнул дверь спиной и услышал тихий, стальной щелчок замков. Хорошо. Если Патриция проснется испуганная и начнет визжать, пускай это будет не на весь дом.

В квартире толпился всяческий антиквариат. На стенах висели средневековые, украшенные рисунками пергаменты; все предметы мебели были покрыты путаницей орнаментов, и теперь в полумраке они маячили, что твои вьющиеся змеи. Я шел, будто полицейский, притираясь спиной к стене, зыркая за каждую дверную раму, как будто оттуда мог прилететь удар.

Квартира была просто кошмаром для крадущегося человека. Наклонная крыша, опирающаяся на куче балок и идущих под самыми различными углами опор, под ногами путались какие-то абсурдные заставленные фигурками и сувенирами этажерки, повсюду клубились разросшиеся растения; куда бы я не поставил самый осторожный шаг, там что0нибудь могло перевернуться, упасть, рассыпаться или расколотиться. Свет доходил из-за угла, из главного помещения. Свет, а еще паршивый арктический холод, будто из открытой холодильной камеры. Я осторожно свернул за балку и вляпался лицом в коллекцию альпийских коровьих колокольчиков, свисающих с потолка.

Ладонью я заглушил из жестяное звяканье и остолбенел.

Патриция лежала посреди салона, нагая, с широко разбросанными руками и ногами, как человек с рисунка Леонардо да Винчи, среди стоящих вокруг свечей и масляных ламп, расставленных, где только было можно. Откинутая голова, рассыпавшиеся вокруг нее черные волосы, спутанные, словно чернильный клубок, выпущенный перепуганной каракатицей. Вывернутые назад глаза, заполненные слепой белизной. Следы густой, белой пены вокруг губ, стекающей к шее.

Я подскочил к ней, чтобы охватить Патрицию руками, кричать, приводить в себя. Чтобы хоть что-то делать. Это инстинкт.

И остановился на полушаге, с чувством, словно бы проглотил собственное сердце. Я видел, как у меня изо рта клубами выходит пар.

Патриция левитировала в воздухе. Низко, сантиметрах в десяти от пола, она словно бы лежала на невидимом матрасе. Голый паркет под ней, освобожденный от скатанного в сторону ковра, покрывали символы, тщательно вырисованные разноцветными мелками. Как у Леонардо. Окружность, в ней пятиконечная звезда, описывающая распятый силуэт, но вокруг были символы странного алфавита, которых инженер из Флоренции, скорее всего, не нарисовал бы. Одно запястье Патриции было оплетено четками, бусины которых свешивались вниз и колыхались под левитирующим телом. Телом, тоже покрытом символами, нарисованными чем-то жирным — губной помадой, пастелью или, возможно, карандашом для глаз. Символы сложные, несколько похожие на знаки иврита, несколько, на скандинавские руны, а в чем-то, на граффити аборигенов, которые находят в пещерах. Солярные символы, знаки ладони, глаз, спиралей. На всем теле. Странный алфавит покрывал каждый сантиметр кожи Патриции.

Очень и очень осторожно я вытянул ладонь и прикоснулся к ее шее. Та не была ледяной, только холодной, но живой. Под пальцами я почувствовал легкие удары пульса внутри шейной артерии. Торчащий, конусоподобный сосок левой груди тоже подрагивал каждые несколько секунд, словно датчик сейсмографа. Неспешно, но мерно. Грудная клетка поднималась едва заметно, наполняясь воздухом, самое большее, раз в минуту.

Нормальный человек в подобных ситуациях звонит в скорую помощь. Процедура. Вбитая в голову раз и навсегда, одна из вещей, которые обуславливают приспособленность к жизни в обществе. Пускай кто-то этим займется, потому что меня это перерастает. Неважно, что пациентка нас покидает, что законы земного притяжения отправились на перекур; неважно, что повсюду находятся следы странного ритуала. К пациентам без сознания вызывают скорую помощь. Пускай она сделает ей укол. Пускай она подключит ее к электропитанию. Пускай ее привяжут к кровати, только чтобы все было нормально.

Я же, в свою очередь — псих. И не могу считаться приспособленным. Я уже давно привык, что во всех подобных случаях я — сам. Скорую помощь можно вызвать ради сломанной ноги, почечнокаменной болезни, инфаркта или отравления. Только не к цветущей ведьме, погруженной в глубоком трансе.

Что бы тут не действовало, это «что-то» было могучим. Свисающие с полок маятнички и какие-то болтающиеся похожие на ветровые колокольчики украшения слегка покачивались и позванивали; среди фигурок и посуды раздавались потрескивания, похожие на звуки разрядов. Воздух был сухим и наэлектризованным. Мои волосы становились дыбом, как будто бы я стоял у громадного телевизионного экрана.

Пульсирующий сигнал, доносящийся из отложенной на стол трубки старомодного телефонного аппарата, действовал мне на нервы. Может быть, Патриция сняла ее, опасаясь, что неожиданный звонок вырвет ее из транса? А может, это она пыталась дозвониться до меня перед тем, как все это случилось?

И я положил трубку на вилки аппарата.

Но кому-то следовало сообщить. Кому-то, кто знал, что здесь происходит, и как можно помочь. Наверняка не тетке, так кому тогда? «Моя кузина Анастасия — сумасшедшая нимфоманка». Лучше нет. «Мелания. Тоже бунтарка, та еще штучка». Хорошо, позвоним Мелании-бунтарке.

Телефон стоял в прихожей, на странной этажерке межвоенного периода. Я обыскал ящичек в надежде на блокнот, но обнаружил лишь пачки перемешанных между собой счетов, гвоздь и кусок конопляной веревки, связанной в какие-то странные узлы и украшенной цветными нитками. Господи Иисусе!

Я поднялся на высокую антресоль, где находилась огромная кровать, выкованная из железных прутьев, и, вдыхая пряно-морской Патриции, обыскал ночную тумбочку. Салфетки, мелкие заметки, пачка презервативов, какие-то тюбики, фонарик. Съежившийся и твердый, высохший лимон, в кожуре которого торчали гвозди. Ладно, я ведь ни о чем не спрашиваю. Вот только блокнота не было.

Следовало успокоиться и подумать логично.

Я пошел в прихожую и нашел ее стоящую на шкафчике сумочку, похожую на врачебный саквояж. Телефон находился внутри, клавиатура была заблокирована, звонок был отключен, но аппарат работал и, слава Богу, не требовал PIN-кода.

Аппарат был странным, никогда в моих руках не было ничего подобного, так что разблокирование клавиатуры заняло у меня добрую минуту. Следующие пят — обнаружение меню и записей телефонной книжки. А потом я нашел «Мелатонину», и это было более всего похожим на Меланию.

Я рискнул, с неуверенностью поглядывая на настенные часы. Было двадцать минут третьего. Если окажется, что звоню в аптеку, просто отключусь.

У Мелании был милый, немного в нос, голос, в настоящее время сонный и отсутствующий.

— Что случилось, телка? — с неохотой спросила она. — Бессонница? Что, часы встали?

— Простите, это Мелания?

— Кто это говорит?!

На сей раз голос у нее был резкий, перепуганный и совершенно трезвый.

— Я приятель Патриции. Она позвонила, чтобы я ей помог. Я у нее дома. Она лежит без сознания.

— То есть как: без сознания?

— То и значит, что без сознания, — пояснил я. — Лежащая крестом на полу, с раскинутыми руками и ногами, на каких-то символах, повсюду горят свечи, у нее глаза выходят из орбит, изо рта идет пена. Она, случаем, не эпилептичка?

— Вы в скорую звонили?! — крикнула Мелания.

— Нет. Поначалу я позвонил вам.

— Умоляю. И не звоните. Она не эпилептичка… То есть, да… Это как раз такой приступ, но они ей только повредят. Вы прикасались к ней?!

— Нет…

— Пожалуйста, не касайтесь ее! Никуда не переносите, и, умоляю, никуда не звоните! И не пытайтесь ее будить, потому что это ее убьет!

— Мелания, она левитирует над полом.

— Что?! Прошу, ничего не надо делать! Сейчас я приеду! Боже, я живу в Варшаве… Буду через пару часов! Все, уже еду. И прошу, ничего не надо делать!

И она отключилась.

Будет через пару часов. Почти триста километров за два часа. На вертолете или на метле?

Я присел, глядя, как девушка вздымается над покрытым символами полом, сама покрытая рисунками странных знаков, с широко разбросанными ногами, с волосами цвета воронова крыла, плавающими вокруг головы, словно пятно туши, капнутой в воду.

Два часа. Это что, мне ждать два часа?

Я вытащил свой телефон и проверил записи голосовой почты, зная, что там услышу, но, все равно, по телу прошел ледяной озноб.

«Сообщение, полученное сегодня, в часов: один, минут: двадцать семь».

— По-омо-оги… Умоляю… Это яа-а…

Пугающий хрип, доносящийся откуда-то с самого дна преисподней. Ладони стали мокрыми.

«Сообщение, полученное сегодня, в часов: два, минут: двенадцать». Только что.

— По-омо-оги… Ум-мо-лляю… Мммогильнооо… По-омо-огииии…

Могильно.

Я поднялся и спрятал телефон. Забрал телефон Патриции и отправил Мелании SMS. Мелании, мчащейся со средней скоростью в сто сорок семь километров в час:

КЛЮЧИ В ШКАФУ С ПРОТИВОПОЖАРНЫМ ШЛАНГОМ НА ЛЕСТНИЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ

Домой я добрался в рекордное время.

В ванной сполоснул лицо холодной водой, свернул сигарету, уложил свои талисманы рядком на полу. Тесак, обрез, горсть позеленевших гильз, тщательно отбираемых на различных торгах военных памяток. Шлем, плащ.

Я сунул компакт-диск в проигрыватель и позволил звучать бубнам, варганам и бренчалкам.

Почувствовал, как ритм начинает меня затягивать, всасывать в себя.

Потом разжег миниатюрный костер в большом, чугунном воке, забросил в огонь несколько комков смолы и тут же ливанул в него спиртом. А потом взял бутылку своей настойки и начал танцевать. Я чувствовал, как мое сознание начинает опорожняться, как становится бело-синей, выглаженной ветром пустотой, словно ледяной фирн где-то над Енисеем. Стук бубна понес меня, я чувствовал его галоп.

Иду за тобой.

Уже приближаюсь.

Уже…

ГЛАВА 6

Я был ураганом, а за мной шествовал огонь. По крайней мере, именно так я чувствовал. Это хорошо. Чаще всего я переходил в мир Между совершенно спокойно, чувствуя разочарованную меланхолию. Я делал, что нужно было сделать, или вообще ничего не делал и возвращался домой. Но несколько раз я попадал в Страну Полусна взбешенным, дыша местью и жаждой убийства, и тогда под моими ногами лопались тротуарные плиты. По той стороне все зависит от того, в каком состоянии находится твой дух, а не мышцы. Марлена тоже это чувствовала, рвясь вперед, словно гусарский конь. В Могильно.

Где бы оно ни было.

Я ехал. Рассекал темноту, пепел и пыль оседали седым покровом на моем плаще, оставшемся от командира немецкого танка, и на баке мотоцикла.

Это состояние в какой-то степени можно сравнить с тем, какое у взбешенного человека, едущего на ночном автобусе. Если он уставший, придавленный стрессом или приболевший, со сех сторон к нему лезут всякие ненормальные, наседают, цепляются, тянут за рукав. «Вот ты молодой, так я тебе скажу». Или же он привлекает к себе взгляд едущей по тому же маршруту людоедки: «Ну, и какого, блядь, пялишься? Что-то тебе не нравится? Отсосать тебе?». Когда же такой в бешенстве, а в его жилах течет бензин и серная кислота, ты только можешь помечтать о зацепках. Пьяницы вежливо глядят в окно, людоедка чего-то там бурчит себе под нос и пялится под ноги.

Здесь весьма похоже.

Потому-то ничто и никто не пытался меня задержать по дороге в Могильно. Я проезжал мимо странных, переполненных карикатурными халупами деревушек, мчался через дикие, исхлестанные клубами пыли поля, пролетал через городишки. У меня сложилось впечатление, будто бы таинственная, горячечная жизнь мира Между замирает, когда я приближаюсь, что затихают перешептывания и необычные шелесты, что тени вливаются во мрак, что запираются ставни и гаснут огни. Я проезжал, и вокруг воцарялась тишина.

Той ночью я сам был упырем. Всадником Апокалипсиса. Кем бы ты ни был, меня лучше не задерживай. Пожалуйста. Ради твоего же добра.

Я еду в Могильно, где бы оно не было.

На той стороне известно, чего ожидать. Всегда. Имеются дорожные знаки, указатели, у местностей имеются таблички с названиями. А тут — совсем не обязательно. Не у каждого из подобных предметов достаточно сильное Ка, не у каждого имеется значимость. Иногда здесь он просто не существует.

Я не дождался зеленой, милой глазу таблички с нанесенной отражающей краской надписью «Могильно». Табличка была белой, а черные готические буквы гортанно кричали «Mógelnwald».

Прибыл.

Деревня спал под тяжелыми, замшелыми крышами; накопленные в течение столетий крестьянские упыри попрятались во мраке. Селение с одной улицей. Пинком я сменил скорость и покатился по дороге. Халупа за халупой, некоторые сожженные: обугленные скелеты, с обвиняющее торчащими в небо печными трубами. Магазин, герековское сельпо — плоский, уродливый павильон из бетона; очень старая корчма с названием, выписанным на наклонной доске над дверью. И ни следа от монастыря.

За деревней я свернул и покатился назад, стуча двигателем.

Эй, не раздражайте меня. Не сегодня.

Двери домишка я открыл пинком, вступил душную, плотную темноту с запахом лежалого сена, капусты, пыли и клопов. Пусто. Я прошел через кухню, приспосабливая глаза к мраку. Стол, стулья, покрытая кафельной плиткой туша кухонной печи, под стеной кровать с огромным кровавым пятном на сбитой постели. Двукрылые двери в комнату уступили со скрипом.

А если эта халупа появилась в те времена, когда монастыря не было?

Посреди комнаты я увидел висельника. Самоубийца. Упавший стул, бессильно свернутая голова, вытаращенные глаза с кровавыми жилками, опухший языку, выступающий из темно-синих губ.

Одним движением я вытащил тесак и резанул натянутую веревку. Труп рухнул на пол, словно громадный, напитанный водой мешок. А потом начал неловко подниматься.

— Nein… Nein… — хрипло проблеял покойник. Я наступил ему на грудную клетку и отвел курки обреза. Вот никогда до меня не дойдет логика этого мира. Почему мертвый висельник должен бояться ружья?

— Nein! — завопил тот. — Ich habe Kindern, Herr Offi-zier! Nicht schiessen!

— Где находится монастырь? Процедил я. Вот откуда мне знать, как по-немецки монастырь. — Ein Kirch. Klo-ster? Wo ist?

— Ich verstehe nicht, Herr Offizier. Bitte… Bitte…

— Wo?[10]

Я плюнул на это дело. Быть ожжет, если бы его пристрелили, он сделался бы более разговорчивым.

— Под лесом… — прошипело в мою сторону в кухне, от окровавленной постели. Я остановился.

В койке лежал новорожденный, весь покрытый кровавой слизью, неумело шевеля конечностями. Глаза его ярко светились грязной зеленью. И он говорил по-польски.

— Монастырь находится под лесом, дорога направо… — жутко захихикал он, после чего вполз в логовище из окровавленных тряпок.

— Спасибо, — сказал я и вернулся к мотоциклу.

Я открыл одну из сумок, висевших на заднем колесе, и извлек Буссоль. Не знаю, почему я не вспомнил о ней раньше. Понятия не имею, чем она была в предыдущей жизни, но штука старинная. Немного похожая на компас, а немного — на складную астролябию. После открытия коробочки я выставил ось и увидел, как бронзовые обручи вращаются в различных плоскостях, образуя шар из подвижных элементов. Стрелка задрожала, потом начала крутиться вокруг циферблата, пока не указала направление. Как правило, она вела меня туда, где что-то происходило. Где появлялось Ка заблудившегося покойника или случались какие-то аномалии. Вот только доверять ей я не мог.

На сей раз выбора у меня не было. Пришлось верить Буссоли и указаниям маленького упыря, который шипел мне по-польски с койки.

Я обнаружил нечто, признанное мною за монастырь. Все из красного кирпича, замкнутое в крупный четырехугольник стен. Были видны крыши, небольшая башня колокольни. Внутри мерцал огонь и был слышен крик Патриции.

Я съехал с дороги, подскакивая на выбоинах, и поехал по траве вдоль стены. Затормозил, отирая руль о кирпичи, запрыгнул на седло, отскочил от него и перекатился по вершине ограждения на другую сторону. В одну секунду, не раздумывая.

Свалился я на кладбище, среди могил, среди крестов, ангелов и кустов болотного кипариса. Огонь, громадный, гудящий и бьющий в небо искрами, горел посреди двора. Горел выложенный круг, а внутри него я увидел столб с извивающимся силуэтом и услышал крик. Все это я увидел, разогнавшись будто атакующий носорог, перескакивая на бегу через могилы и размахивая обрезом. Костер, оглушительно трещащий языками пламени вал, был выложен из сухих, серых веток, ощетинившихся крупными шипами. Тернистые кустарники горели, что твое ракетное топливо, но они были легкими. Я развалил пинком то, что было у меня на пути, почувствовал, как острые шипы раздирают мне кожу, как снопы искр попадают мне на лицо, на бороду, в волосы.

Я вскочил в огненное кольцо и добрался до кола, с которого свисал худощавый силуэт, с лицом, скрытым в облаке черных волос, словно пятно чернил перепуганной каракатицы. Искры горели в них и на белой, рваной сорочке, что был на девушке, будто рубиновая пыль.

Я перерезал ремни, оплетавшие ее запястья, она охватила меня за шею, когда я перепиливал веревки, прижимающие ее к столбу, и услышал шепот. Шепот Патриции:

— Ты приехал, приехал за мной, наконец…

Ее пахнущие дымом волосы оплели меня будто живые создания, клубок тоненьких змеек. Они обкрутились вокруг моей головы, обмотали шею. Мы столкнулись лбами, и вдруг я увидел ее лицо.

Страшное, чужое лицо старухи с горящими золотом глазами и вертикальными зрачками, словно у кота или осьминога. Я увидел палисад крючковатых, ломаных зубов и запах: как будто гнилой воздух подмокшей подземной гробницы.

— Да что же с тобой произошло?! — промямлил я, дергая головой и пытаясь высвободиться от всклокоченных уз, острых, будто стальная проволока, тонких, будто шелковая нить.

— Я оставила у тебя золотое колечко, — ответила старуха голосом Патриции. — Можешь его забрать. Это твой обол, Харон.

— Нет! заорал я, дергаясь и доставая рукой тесак. — Нет! Патриция!

— Так легко было найти ту глупую малышку, столь доверчиво открывающую двери. Так легко пожрать, — зашипела старуха. — Я сделала то, что ты хотел! Нашла его для тебя! — оглушительно крикнула она куда-то надо мной.

Я рванулся и увидел их. Конусообразные пятна, более темные, чем мрак. Свешенные головы, заполненные чернотой капюшоны, спрятанные в рукавах ладони. Стояли кружком вокруг костра, держа факелы. Все, кроме одного, который казался наибольшим.

— Я сделала, что ты хотел, Пресвитер! — вновь крикнула ведьма. — Я дала тебе Перевозчика! Освободи меня, как обещал. Или дай мне тело колдуньи.

Ее волосы были самой настоящей стальной проволокой. Тонкой, зато крепкой, не желавшей поддаться лезвию.

— Не освободишься, — прошептала она. — Никогда… ааа!… так не ведет себя… Умоляю… Делай мне так еще!…

Только сегодня я был ураганом, и огонь шествовал за мной. А ничто не дает такой силы, как бешенство и отчаяние преданного.

Я перерезал ее волосы и освободился.

Отпрыгнул назад, все еще опутанный живыми волосами, вьющимися вокруг моей головы и шеи, будто черные змеи толщиной в шелковую нить. Они опутывали мне лицо, рассекали кожу, лезли в рот и глаза. Я содрал их с себя и поднял обрез.

— Я дала тебе Перевозчика! — крикнула вновь ведьма, указывая на меня старческой, узловатой ладонью. — Бери его и освободи меня!

Она ринулась ко мне, и тогда я выстрелил.

Когда я попадаю во что-то, что вникает в этот мир из дальнейших регионов, обрез может всосать его силу или даже его суть и пленить в гильзе. Так это действует и остается эманацией моего «я». Так научил меня Сергей Черный Волк. Тот, кто отправляется иной мир, не может оставаться голым и безоружным. Он обязан забрать с собой хищную, грозную часть разума, выделенную из себя самого, чтобы не поддаваться страху, испугу и усталости. Она может выглядеть как финский нож, как покрытая магическими знаками кость или как меч. Но может — и как обрез.

Только на сей раз ничего подобного не произошло. Я не выстрелил в демона.

Я выстрелил в Патрицию. В ведьму, которая влюбила меня в себя и предала.

Пламя, вырвавшееся из обоих стволов, не превратило ее в облако, не всосалось в гильзы. Выстрел остановил ее в прыжке и свалил на спину.

Никогда перед тем я не стрелял в Ка человека.

Я глядел, как она вяло поднимается с земли, глядел на две обгоревшие дыры в белой сорочке, на небольшие отверстия в ее груди, из которых неуверенно и очень медленно вытекла черная, отблескивающая рубиновым цветом кровь.

Ей удалось подняться на колени и встать. Ведьма подняла покрытую неоновым багрянцем руку и показала ее Плакальщику.

— Я сама освободилась, Пресвитер! Заплатила тебе и заплатила ему! Я оплатила свой обол!

— Нет! — крикнул монах скрипучим, старческим голосом.

Нас окружил туман, и ведьма неожиданно раскинула руки, после чего исчезла в столбе блеска, ударившего в небо.

Я опустил обрез.

Пламя тернистых веток с шумом гудело вокруг меня, а за кругом огня стояло кольцо Плакальщиков: неподвижных, спрятавшихся в капюшонах, будто скульптуры из черного базальта.

— Где книга?! — рыкнул наибольший. — Отдай ее и покайся, грешник! Спаси хотя бы часть души.

Я понятия не имел, что он имел в виду.

Четверо выступило из круга и направилось ко мне. С четырех сторон.

Перед тем я едва пережил встречу с одним, а теперь их было пятеро.

Вот только сейчас я сам был упырем, и в моих жилах пылал огонь.

Я убил первую женщину, которую полюбил за очень долгое время. Я терял ради нее голову, а она оказалась всего лишь приманкой. Ее вообще не существовало. Была чем-то совершенно иным, что продало меня чудовищам, потому я ее и убил. Вот только я еще не совсем полностью это осознал. Пока же чувствовал исключительно бешенство, и это меня спасло.

Я вскочил на горящее возвышение, увенчанное столбом и окруженное кольцом гудящего огня, отскочил от него, как с трамплина, и напрыгнул сверху на ближайшего Плакальщика. С ним я столкнулся, как с гранитным менгиром, он схватил меня, будто анаконда, вот только он не выдержал наскока, и мы оба свалились на землю. Я перекатился через него и пару раз ударил тесаком. Что-то это дало, потому что я услышал громкий, звериный рык. Он поднялся, продолжая меня удерживать: за шею и блокируя руку, и все время вопил. Я пробросил ладони между его плеч, заблокировал локти снизу, притянул к себе и грохнул лбом в отверстие капюшона, в темноту, туда, где должно было находиться лицо.

Не знаю, во что я там попал, но впечатление было таким, словно лбом я вляпался в миску с ледяной ртутью. Он отпустил меня, и тогда я подскочил и глубоко вонзил лезвие в клубок тряпья, что одновременно было тонким, будто паутина, и твердым, словно сталь. Рычание противника сменилось высоким писком, похожим на визг зарезаемой свиньи. Плакальщик ударил наотмашь, выбрасывая меня на метр в воздух, и я почувствовал, как под моей спиной разламывается на куски толстая, гранитная плита надгробия.

Такое столкновение должно было бы превратить мое тело в мешок внутренностей и переломанных костей, но вместо этого раскололось надгробие, словно бы было гипсовой подделкой.

И даже этот чудовищный удар я почувствовал как столкновение с боксерской перчаткой. Сегодня я был сплошной яростью. И согласился с тем, что я не живу, впрочем, это меня не слишком-то и волновало. Я поднялся с надгробной плиты, раскидывая в стороны куски гранита.

Тот, с которым я дрался, уже валялся на земле, будто пустая ряса. Клубок черных, измятых тряпок. Очередной как раз приблизился ко мне, только он не перемещался тем моментальным, размазанным движением, который я видел на монастырском внутреннем дворе. Просто бежал, зато быстро. Я прыгнул в его сторону, что его удивило; он был уверен, что я стану убегать. При этом я нырнул под его руку и прыгнул щучкой прямо перед собой, где на камнях двора в круге света от костра лежал мой черный обрез.

Пальцами он схватил мою ногу, словно клещами. Я грохнулся лицом вниз, но смог подползти еще чуть-чуть и стиснуть пальцы на ореховой древесине рукоятки, выпиленной из когда-то красивого приклада.

Я перевернулся, и тогда он с хохотом, будто слон, наступил мне на грудь.

— Где книга?! — в очередной раз прозвучало сзади. — Не следует больше погружаться в пучину!

Державший меня Плакальщик протянул к моему лицу руку, которую внезапно охватил огонь, словно бы тот погрузил ее в бензине. Я поднял трясущийся обрез, только тот не обратил на это внимания. Дураком он не был. Видел же, что я выстрелил в ведьму из обоих стволов, и видел, что у меня не было шанса перезарядить оружие.

— Пеккатор, — пронзающим голосом зашипел он.

При этом он схватил меня за лицо горящей ладонью, я услышал треск горящей бороды, шипение прижигаемой кожи. Почувствовал чудовищную боль и еще большее бешенство.

Я нажал на оба спусковых крючка еще до того, как он смог меня коснуться.

Сегодня я был только гневом, в моей крови горел напалм.

А огонь шествовал за мной.

Двойной выстрел хлестнул по двору, монах подскочил на метр в воздух и рухнул навзничь. Капюшон его исчез в облаке горящей неоновым сиянием рубиновой крови.

Я схватился на ноги и бросился бежать в сторону кладбища. Перескочил надгробие, вот просто так, будто перепрыгивал садовую лавочку, затем следующее. Мир выглядел странно, несколько размазанный и с преувеличенным контрастом; я видел висящие в воздухе камешки гравия, убегающие из-под моих ног.

Они мчались за мной, словно подхваченные ветром куски черной пленки. Я повернулся, поднимая обрез. Их тут же смело, они исчезли, прячась за надгробиями, приседая за мраморными фигурами. До них уже дошло, что это не охотничья двенадцатка.

Мы не на охоте. Мне не нужны патроны, заполненные порохом, с целыми капсюлями, пыжом и пулями. Сейчас это эманация боевой части моего разума. Патроны я меняю, когда те заполняются демоном, когда я пленяю его в средине или отбираю у него часть энергии. Это не просто обрезанное ружье, переделка из английской двустволки фирмы Stanwell & Norberts. Это Ка оружия. И выглядеть оно может как финка, как покрытая знаками кость или обрез. Это эманация моего разума.

Я выстрелил раз, в сторону ближайшего преследователя. Бетонная ангелица, вздымающая к небу ладони и лицо с выражением подозрительно сексуального экстаза, неожиданно потеряла голову в туче пыли и свалилась на того, кто скрывался за памятником.

Не сегодня.

Перескакивая стенку, я только увидел, как тот, наибольший, который даже не задал себе труда двинуться с дворика, вытягивает ладони из рукавов и раскладывает руки, а из-за его спины один за другим выбегают до невозможности худые псы, мумии доберманов, удерживающиеся в целости только лишь благодаря стальным скелетам.

За стену они выскочили, когда я уже был на дороге.

Я выстрелил дважды и попал в одного, превращая в облако черного дыма, словно капли туши в молоке. Почувствовал отдачу, когда полоса мрака исчезла, всосанная в ствол. Я переломал обрез, придерживая большим пальцем целый патрон, и позволил, чтобы ледяная, покрытая инеем гильза полетела в коляску мотоцикла.

Я развернулся и рванул в сторону дома, взбивая облако пепла. Только тогда до меня начало доходить, что случилось.

Я ехал домой.

Я представлял собой сплошное отчаяние, а изнутри меня переваривал огонь

Ехал я молча, изнутри и снаружи. Опираясь на руль, я чувствовал между бедрами вибрации могучего, семисотпятидесятисантиметрового двигателя Марлены и глядел на то, как фара заглатывает дорогу. Я был Тем, Кто Едет. Не больше.

И в голове гудело то же, что и всегда.

Пепел и пыль.

Как только я подъехал к дому, то сразу же увидел, что дела обстоят паршиво. На стенах, двери и окнах должны были гореть зеленым и желтым огнем мои защитные знаки, которые я нарисовал Ка охры и оленьей крови, как меня научил Сергей. Мои ястребы, солнца и волки. Знаки, видимые только в мире Между, которые превращали мой дом в непреодолимую твердыню. Его защищали Ка, делая так, что никакое здешнее существо не могло бы его видеть. Там были горящие предупреждающим багрянцем символы, похожие на те, что я видел в доме Патриции.

Моя ведьма. Не только меня предала, но еще отметила мой дом и сорвала печати.

На заборе сидел бурый кот и лизал лапу. Второй, черный, лежал в садике возле входа. Это хорошо. Означая, что внутри чисто. Котам безразлично, что тот свет, что этот. Но они сразу же удирают, когда приближается опасность. Если они здесь сидели, если другие коты пробегали по моей улочке — это означало, что внутри никого нет.

Я сконцентрировался и смог увидеть вход в собственный дом в реальном свете, просвечивающем сквозь Ка будто спектр. Дверь была распахнута, с бронированной дверной коробки бессильно свисали перерезанные ригели, а два замка были вырваны, словно бы их выкрутили из дверной плиты.

Я поднял обрез и осторожно вошел вовнутрь, словно бы добывал вражеский бункер. Содержимое полок валялось под ногами, я топтался по лежащим обложкой вниз книгам, распростертым, словно мертвые птицы, ступал по собственной одежде и клочьям распоротого матраса, битое стекло хрустело на полу. Мертвые, размозженные Ка моего достояния и моей жизни.

Когда ты становишься жертвой грабежа или кражи, самым паршивым является не сама утрата. Самое худшее — чувство изнасилования. Первобытное, достигающее дремлющего в нас палеолитического охотника. Это все так, словно бы враг осквернил твой священный очаг, ворвавшись в самое логово. В то место, которое обязано оставаться неприкасаемым. Тебя изнасиловали, лишили власти неад самим собой и собственной жизнью.

Так же, как я. Я осторожно шел по пожарищу, а моя разбитая жизнь хрустела под башмаками.

Враг вступил туда, куда ему хотелось. Он забрал, что ему хотелось, и ушел, а ты оставался бессильным. Он украл у тебя имя. Украл у тебя даже суверенность. Он украл тебя у тебя же.

Я и не подозревал, насколько близок правды, пока этого не заметил. Во всем этом балагане, когда отчаянно пытался сориентироваться, чего не хватает, я просмотрел самое главное. А когда до меня дошло, обрез с грохотом упал на пол, а я сполз по стене.

Здесь не хватает меня.

У меня украли тело.

Мое беспомощное, бессильное, погруженное в глубокой летаргии, бородатое, кое-где татуированное, надкусанное временем, спиртным и табаком тело.

Долгое время я, не имея произнести ни звука, стоял над матом, по-дурацки ощупал его, как бы ожидая, что мои восемьдесят пять килограммов мяса и костей каким-то образом затерялись под ним. Потом сидел на Ка собственного пола, пялясь на разбросанные повсюду вещи.

Я был пленен в мире Между. И даже не знал, а живу ли я еще.

Я умел делать различные вещи. Умел пройти между мирами. Умел освобождать тех, которые были в состоянии заплатить мне, а иногда — тех, кого желал. Умел сразиться и победить.

Но для того, чтобы вернуться в мир живых, мне нужно было иметь собственное тело.

Какое-то время я беспомощно и отчаянно молился, но, точно так же, как и в реальном мире, я не знал, слышит ли меня кто-нибудь и желает ли мне помочь. Это ведь не потусторонний мир. Никакое чистилище или преисподняя. Это аномалия. Щелка. Дыра, в которую того не желая попадают заблудившиеся души. Оглупевшие, не знающие своей дороги, ничего не понимающие. Души, потерпевшие крушение. Это размытая граница между тем и тем. Это мир Между. Здесь нет хоров, любви, кары или отмеченного Светом пути на ту сторону. Есть только пепел и пыль.

И, точно так же, как там, Бог помогает только тем, которые сами себе помогают, но не выходит из тени. Наверняка, затем, чтобы вера не стала знанием. Если вообще сюда заглядывает.

Я как-то собрался и пошел по дому. Единственное, что у меня осталось, это Марлена. И надежда, что каким-то образом, сам не знаю каким, я найду то, что у меня украли. И я не знал, а сколько времени у меня осталось.

Быть может, как раз в этот миг мое тело летело с какой-нибудь плотины в черную воду залива, нагруженное цепью и старым двигателем от мотороллера. И как все случится? Я неожиданно перейду в неизвестность, в которую до сих пор высылал других? Или останусь здесь, не увидев даже особой разницы?

Я остановился где-то на траверсе кухни, в коридоре. Неожиданно, словно меня ударили по лицу. Потом подкрался к окну в гостиной и осторожно выглянул наружу.

Коты убегали Один пробежал через приоткрытую дверь и шугнул через коридор и гостиную прямо в сад, не обращая внимания на закрытое окно. Он проникал сквозь него, словно сквозь мыльную пленку. Очередной перескакивал через забор, еще один протискивался между прутьями. Что-то надвигалось.

Это нечто близилось. На седле Марлены сидела гончая. Карикатурно худая, оплетенная железными полосами и пряжками, которые удерживали в целости ее скелетообразное, высохшее тело. Она дышала, вывесив обрывок языка из морды, а глаза горели гнилостным сиянием трухи. Тень на другой стороне улицы уплотнилась, и я увидел, как из нее выливается высокий, остроконечный силуэт, похожий на монашескую рясу, сотканную из мрака, с отверстием капюшона, словно дыра в ничто, со спрятанными в рукавах ладонями. Я не стал ожидать, что будет дальше. Задержался всего лишь на миг, чтобы собрать несколько гильз и закинуть их в карман плаща.

Я приоткрыл двери на террасу и закрыл их, как можно тише, потом перебежал через мой позорно запущенный сад и перескочил ограду соседнего участка. Я убегал плечо в плечо с котами, которые соскакивали рядом с забора, вились под ногами, протискивались между кустами. Я знал, до тех пор, пока они рядом, я буду в безопасности.

Не помню, в какую сторону я бежал, через сколько оград перескочил и сколько раз, словно призрак, сплавляясь с пятнами ночной тени. Не знаю, гнался ли кто-то за мной. Так или иначе, я смылся. Это мой город.

Остановился я где-то на окраине, не зная, что делать дальше. Домики, забытые сельские халупы, виллы. Бледные и нечеткие Ка припаркованных вдоль улицы автомобилей. Я шел, куда глаза глядят, в распахнутом плаще, с тяжело свисающим в кобуре обрезом.

Я потерял тесак.

Я потерял Марлену, шлем, дом.

Я утратил собственное тело.

Я потерял Патрицию.

Здание станции стояло, окруженное покрытыми молодыми листьями деревьями. Я глядел на улицу и втиснутое между домами автобусное конечное кольцо.

Когда-то здесь была железнодорожная станция. Существовала когда-то целая сеть дешевых, узкоколейных дорог, на которых обитатели окрестных местечек и сел могли ездить в город. На них ездили в школы, на работу или в гости. Повсюду были такие вот малюсенькие станции. Они немного походили на постоялые дворы XVIII века, накрытые двухскатной крышей, прячущие внутри кассу и зал ожидания. Перед ними имелся накрытый небольшим навесом перрон. И все. Понятия не имею, кому все это мешало.

Эта станция сохранилась, только ее переделали в почту и в непонятный магазинчик. Перрон исчез, исчезли вырванные из земли и вывезенные на металлолом рельсы, а может их попросту залили асфальтом. Зато сохранились висящие над входом часы и лавка под стеной, на которой можно было присесть и подождать поезда, который уже никогда не прибудет.

И я уселся на эту лавку как одинокий, ночной путешественник.

Из кармана плаща я вытащил коробочку с табаком и пакетиком папиросной бумаги. Свернул себе сигарету и закурил, глядя в ночь, на дикое, подвижное небо мира Между, под которым я был пленен.

Никогда я не переходил сюда дольше, чем на несколько часов. Не знаю, как долго настойка позволит мне здесь пребывать. Пока я сам смогу вернуться или только через какое-то время, а ее действие закончится, как у всякого лекарства. Что тогда случится? Или меня вытянет агония моего тела. Внезапно я провалюсь в черную бездну, затягиваемый вниз тяжестью цепи и мотороллерного двигателя, с легкими, лопающимися от водопада вонючей воды.

Пока же что я жил. Только это было мне дано, и этого следовало держаться. Пока что я жил.

Я глядел на свои ладони.

Размышлял о жизни, которую мог бы вести с Патрицией, если бы обрел ее, а она была бы тем, за кого я ее принимал. Думал о совместных завтраках, о ее стройной ноге, переброшенной ночью через мое тело. Думал о ее грудях, подскакивающих подо мной, о раскрытых губах цвета корицы и волосах, словно облако туши перепуганной каракатицы. Но потом вспомнилось, чем она была. Вспомнил глаза с вертикальными, черными зрачками и смрад подмокшей гробницы. Вспомнил узловатый целящийся в меня палец и вопль: «Забирай его! Я привела его для тебя!». Мне вспомнилось, что я ее убил.

Не будет завтраков, не будет блюд, поедаемых из одной сковородки, равно как и мелких зубов, впившихся в мое плечо. Не затону в черных, словно туча волосах.

Я не мог сидеть вот так до бесконечности. Меня ищут, и было только вопросом времени, когда догонят. Я отклонил полу плаща и вытащил обрез.

Открыл стволы и глянул в медные глаза двух капсюлей. Захлопнул замок. Оттянул оба курка. А потом повернул «фузею» в ладонях и поглядел в выходы туннелей-близнецов. В средине дремала парочка небольших, свинцовых поездов — экспрессов в ад Я выплюнул окурок, схватил стволы в зубы и нащупал большим пальцем спусковые крючки.

Если бы только все это было таким простым. Так подмывает и никогда ничего не кончает, никогда ничего доводит до конца и никуда не позволяет убежать. Мне пришлось бы застрять во временной петле, на этой малюсенькой станции, обворованному и проигравшему, и без конца поддаваться? Без конца совать воняющие гарью и смазкой стволы в рот и ожидать неожиданного гейзера огня и боли, который распрыскает мои несчастные и больные мозги по стенке?

Я отвел стволы, повернул оружие в сторону земли, а потом осторожно спустил оба курка.

Не сегодня.

Я услышал протяжное бренчание, стальную вибрацию где-то под ногами. А вдали появились два круглых огня и султаны белого, подсвеченного пара. Один наверху, два по бокам. Воздух пронзил свист.

Я поднялся с лавки и спрятал обрез в кобуру.

На бетонном тротуаре, прямо у моих ног лежал небольшой коричневый прямоугольник. Я поднял его. Кусок толстого картона величиной со стенку спичечной коробки, покрытый надписями, с небольшой круглой дыркой посредине. Железнодорожный билет. Такой, какой я помнил из давних времен. Когда-то они выглядели именно так. Когда я был ребенком.

И теперь я видел четко — поезд подъезжал.

ГЛАВА 7

Когда подъехал призрачный поезд, я просто сел в него, не знаю почему.

А что я должен был делать еще? Секунду назад здесь не было рельсов, уже много лет никакие поезда тут не ездили. И все же, какой-то приехал. Так что я сел в него.

Локомотив был таким, какой я помнил из детства. Небольшой, потому что приспособленный к узкой колее, с небольшой надстройкой и круглой трубой. Никакой даже не паровоз из вестернов, с огромной трубой и отбойником в форме плуга перед собой.

Локомотив проехал мимо меня и остановился чуточку дальше, выпуская с шипением султаны пара, плотные, словно растянутые над землей паруса. Я открыл дверь ближайшего вагона и поднялся по стальным, ажурным ступенькам.

Купе здесь не было. Подобного рода вагоны называли «ковбойками». Обернуты одна к другой лавки из поперечных, покрытых лаком планок, с отполированными тысячами рук поручнями на углах. Вагон был практически пустым.

Я уселся на лавке у окна. Напротив сидела девушка со свешенной головой, похожая на отложенную на полку марионетку. Ладони располагались по обеим сторонам ее тела, бессильно повернутые внутренней частью вверх, волосы стекали вниз черным каскадом и заслоняли опущенное лицо.

На других лавках сидело еще несколько человек. Вон там — женщина в платке на голове, прижимающая к себе младенца, в другой стороне — толстая сельская баба с уже неживой гусыней в корзинке, в углу — мужчина в шляпе и в кожаном черном пиджаке.

Когда я был молодым, следовало беречься подобных типов в таких пиджаках. Их можно было приобрести только в специальных магазинах, в которых имели право покупать исключительно милиционеры и партийные деятели, начиная с какого-то уровня. Человек в таком тоненьком, кожаном, ни то пиджаке, ни то курточке, с огромной долей вероятности был сотрудником безопасности, свято уверенным, будто бы он выступает в гражданском.

Я поглядел в окно. Здание выглядело как-то так натурально, со стоящим рядом с ним поездом, как будто бы все было на своем месте. И вдруг я начал волноваться. Гончие нашли меня в доме. И сколько времени займет у них локализация меня на этой псевдостанции?

Раздался свисток, поезд дернул, а потом медленно покатился, под аккомпанемент ритмичных фырканий, которые я помнил с детства.

Я ехал.

На не существующем поезде, по давным-давно сорванным рельсам. И неизвестно — куда.

Девушка напротив сидела абсолютно молча и неподвижно, но и это мне подходило.

Станция исчезла где-то сзади, поезд проезжал мимо выходящего из города шоссе, дома, которые выглядели так, как заставляли их выглядеть мысли, чувства и воспоминания людей, которые в них жили. В темноте маячили формы, похожие на крепостные укрепления, курные избы или понурые башни без дверей и окон.

В углу вагона мужчина в кожаном пиджаке и охотничьей шляпе методично чистил яйцо «вкрутую», сбрасывая скорлупки на разложенную на коленях клетчатую тряпку. Женщина в платке расстегнула блузку, вынула бледную, тестообразную грудь, пытаясь воткнуть ее в сверток, который прижимала к коленям. Сверток был подозрительно бездеятельным; я не был уверен, имеется ли в нем младенец, а если и есть — то живой ли он вообще.

Как будто бы что-либо здесь, не исключая меня, вообще могло быть живым.

Поезд катился через ночь, сквозь какую-то черную пустоту, в которой иногда маячили смолистые призраки деревьев и домов. Иногда возле путей стоял кто-то: бледный, светящийся собственным блеклым светом, с глазами, будто черные дыры, и с головой, словно молочная электролампа, как будто персонаж из «Крика» Мюнха. Этот кто-то стоял и глядел на поезд.

Я убегал.

За черным окном пролетали светящиеся белым клубы пара, в стекле отражался мужчина в кожаном пиджаке, поедающий яйцо; женщина, пытающаяся кормить грудью тряпичный сверток; сидящая напротив неподвижная девушка с худыми ногами, едва достающая до пола кончиками черных лакированных туфелек, все так же молчащая, свесившей голову, с лицом, закрытым каскадом волос. Я достал из кармана коробку с табаком и свернул сигарету. Скандала никто не начал.

Открылись двери между вагонами, и появился кондуктор. В удивительно старомодной, суконной форме, в фуражке с козырьком, похожей на кастрюльку, на петлицах воротника были вышиты крылатые колеса. Откуда-то он вытащил металлический компостер, похожий на какой-то стоматологический инструмент, и прокомпостировал мой билет, оставив в нем треугольное отверстие.

Царила тишина, лишь короткие рельсы стучали в монотонном ритме. В черноте за окном временами проплывали облака пара, иногда — снопы красных искр, иногда же — некие туманные формы. Я дышал, чувствуя давление в мочевом пузыре, еще я испытывал легкий голод. И не ужасно хотелось спать. Все это были признаки жизни. Это, а еще горящее от ожогов лицо, впечатление, будто бы все тело у меня раздавленное, покрытое синяками и опухшее, еще тупая боль в ногах, означающая то, что я пережил тяжелый стресс. Все это существовало в мире Между и означало, что я все еще живой. Только я не знал, насколько долго.

Я боялся заснуть. Боялся, что больше не проснусь.

Я думал о Патриции, которую застрелил. И о себе. О восьмидесяти пяти бесценных килограммах плоти и костей, которые у меня украли. Каким макаром я должен был их найти? Где? Тем более, путешествуя на идиотском, призрачном поезде куда-то в пустоту?

Я размышлял о Спинфратерах. Об адских, черных монахах, которых посчитал демонами. Тот, виденный на колокольне, был каким-то другим. Гораздо более сильным. Я стрелял в него без какого-либо результата, а тот двигался, будто торнадо, и казался неуничтожимым. Демон. А вот те, с которыми я дрался сегодня, истекали кровью. Я это видел своими глазами. Они кровоточили невероятно светящейся кровянкой, точно так же, как я. И их можно было уничтожить. Я дрался с двумя и победил. Так, словно бы они были людьми.

«Где книга?» И какая, черт их подери, еще книга? Впервые слышу о какой-то книге. Манускрипт Феофания? «О тернистом пути»? А откуда мне, черт подери, знать? Ее обнаружил, согласно ненаучных и совершенно не имеющих ценности источников Ги Как-То-Его-Там, крестоносец. А может и не обнаружил. А может, это какая-то другая книга? Библия, предложенная мне Михалом? Почему такой вот Спинофратер не купит себе собственную, самую обычную на свете Библию.

Стертый из памяти, я будто мертвый, я словно разбитый сосуд.

Это я.

У меня опадали веки, монотонный стук колес действовал усыпляющее. Я размассировал глаза и щеки. Нажал на точку между большим и указательным пальцами. В реальном мире эта штучка действовала. Вот только, что там дремота вовсе не грозила мне немедленной смертью.

Поезд иногда останавливался на каких-то забытых маленьких станциях, а один раз прокатился сквозь город. Я неожиданно увидел залитый светом вокзал, разноцветные составы, цветастых людей в крикливой одежде, подсвеченные рекламные щиты. Вокзал из моего мира. Живые люди сновали по перронам, разговаривали по мобильным телефонам, кто-то апатично смотрел ночную программу на подвешенном на столбе телевизоре. Я прилип к окну, потом поднялся с лавки и пошел вдоль вагона, поглядывая в очередные окна, как будто желая забрать тот вокзал с собой. Я не мог оторвать глаз от огней и живых людей. Мой мир. Я и не предполагал, что когда-нибудь буду по ним столь тосковать. Мой поезд ехал медленно, фыркая клубами пара, развевая стоявшим волосы и дергая листами газет, но никто даже не поднял взгляда.

Где-то в проходе между сиденьями следующего вагона я наскочил на кондуктора.

— Останови! — рявкнул я ему. — Выхожу!

— Уважаемый пан не может здесь выйти, — сообщил тот. — На этой станции остановки нет. Это не наша станция.

— В гробу я видел станцию! Выхожу здесь, и все! — заорал я и начал дергать дверь.

На том перроне сидящая под стеной ужасно худая девушка с гитарой, самый настоящий длинноволосый скелет с влажными глазами, глянула на меня. Я начал бить кулаком в стекло.

— Открой эту дверь! 0 крикнул я ей. — Поверни ручку!

— Они не слышат, — сказал кондуктор. — Ничего не слышат и не видят. Прошу вас возвратиться на свое место. Одни только старики еще могут вас увидеть. Старики и безумцы.

Девушка глянула широко распахнутыми глазами и вдруг начала истерично кричать, показывая на меня пальцем. Я глядел, как она роняет гитару и пытается втиснуться в стену, перебирая ногами.

Ну совсем так, словно бы увидела духа.

Поезд покатился быстрее, и все осталось где-то позади. Вновь за окнами перемещалась темнота. Маячили клубы пара, вздымались пепел и пыль.

— У вас же имеется билет, — сообщил железнодорожник. — Радуйтесь, что вообще сели на поезд.

Я вернулся на свое место, свернул сигарету и ехал, глядя на собственное лицо, отражающееся в стекле. Нет, так в поездку на поезде не отправляются. Где картонный чемоданчик или тряпичный рюкзак? Где крутые яйца, где соль, упакованная в бумажную салфетку? Где помидор и жареная куриная ножка или кусочек копченого сала? Где булка с «топленым и желтым будто мед» маслом? Где термос, холодный чай, залитый в старую плоскую бутылочку от виньяка, или ситро со вкусом ландринок в бутылке с фарфоровой пробкой на проволочке? У меня имелся только лишь плащ, обрез, орсть гильз, табак, папиросная бумага и зажигалка.

Ага, ну и билет. Картонный, коричневый билет в неведомое, с одной круглой дыркой посредине и треугольной ближе к краю.

Станция. Собственно говоря, полустанок посреди ничего. Вокруг мглистая темнота, пепел и пыль, и прямоугольный, бетонный айсберг посреди ничего. Рахитичный навес, жестяная корзина для мусора и две ломаные лавки. Паровоз остановился, пыхая клубами пара, кто-то садился. Солдат в архаичной суконной униформе, с квадратным ранцем, обрамленным свернутым одеялом и длинным ружьем в деревянном чехле в руке. Молодой яппи в темном костюме, с дипломатом и мобильным телефоном в руке. Из его волос сочился дым, в виске зияли две небольшие дырочки, окруженные припухлостями — ну точно как пара миниатюрных кратеров. Старый селянин в потертом военном кителе и мешковатых, запятнанных джинсах.

Они уселись. Поезд тронулся.

Не знаю, как долго я так ехал, борясь с горящими от бессонницы веками и выворачивающимися глазами. В конце вагона я обнаружил воняющий хлоркой туалет, свернул очередную сигарету.

Все молчали. Иногда лишь где-то раздавался неожиданный крик или всхлип, словно бы люди просыпались из дремоты, качаясь на твердых лавках. Ища туалет, я встретил несколько человек, которые, сгорбившись, стояли лицом к стене, словно дети, которых поставили в угол. Кто-то молился, нервно перебирая шарики четок. Какой-то мужчина медленно выпивал прямо из горла, не обращая на то, что каждый глоток вытекает на рубаху через перерезанное горло.

Я не принадлежу вашей компании. Я еще живу, вопреки всему подумал я. Но на самом деле я вовсе не был в этом уверен.

Я ехал. Поезд иногда останавливался, как до того, среди чистого поля, а пару раз прокатил сквозь освещенные вокзалы моего мира.

В конце концов, состав вкатился на какую-то небольшую станцию, но имеющий приличный, каменный вокзал с кассами, залом ожидания, неработающими часами над входом и крышами перронов, лежащих на украшенных, кованых столбах. Тронутый неким импульсом, я выскочил в последний момент. Эта станция была заякорена в мире Между, выглядела архаично и странно, как все здесь.

Я открыл дверь и выскочил на обдуваемый клубами пара перрон.

Убегать следовало куда-то. Где бы оно ни находилось.

Я оглянулся через плечо, глядя на свой вагон.

Девушка, которая сидела напротив, неожиданно подняла голову, и оказалось, что у нее вообще нет лица, только лишь серая поверхность, типа джутового мешка, и два пятна: черные пуговицы, нашитые в месте глаз. Это «лицо» вдруг стало крутиться в стороны, как будто бы девушка с чем-то не соглашалась, все быстрее и быстрее, пока не размазалось в серое пятно. Поезд тронул и исчез в темноте, я же остался на перроне.

Сунув руки в карманы, я прошел через вращающуюся дверь вокзала, стуча подошвами по каменному полу. Мне было холодно.

Кассы были закрыты, на окошках с опускающимися стеклами были затянуты шторки. И никого не было.

Я не знал, где нахожусь, что делать дальше, как внезапно услышал высокий звук, словно бы стальной дятел испытывал свои силы на плитах пола. Молодая женщина выбежала с перрона, толкнула дверь и забежала в зал ожидания.

Потом, словно серна, она подскакала ко мне и бросилась мне на шею.

— Наконец-то ты приехал, — воскликнула она. — Наконец! Милый! Боже, как долго я ждала!

Я просто остолбенел. Женщина прижалась ко мне всем телом, вся дрожа. У нее были холодные, мокрые щеки.

— Это не я, — произнес я невпопад и осторожно отодвинул ее от себя. — Вы приняли меня за кого-то другого.

— Тшшш… Ты так долго не возвращался… Так долго… Это уже столько лет… Но ты все вспомнишь.

У нее были серые, мышиные волосы, свернутые волнами, большие бледные глаза и маленькие, зато полные губы на очень никаком, сером лице. Эту женщину я никогда в жизни не видел. Неопределенный плащик цвета посеревшего вереска и юбка даже не позволяли определить, а из какого времени она была родом. Двадцатый век — это точно. Она не была старой, но не была и девочкой. Все в ней казалось серым и неопределенным.

— Алло! — сказал я, желая привести ее в чувство. — Вы ошиблись. Тут речь не обо мне.

Та глянула широко распахнутыми, отсутствующими глазами.

— Пани ожидает не меня, — повторил я еще раз, очень выразительно, словно глухой.

— Ну конечно же тебя, дорогой.

Разговор складывался весело.

— Где я могу найти какую-нибудь гостиницу?

— Гостиницы нет… Она не работает. А с чего бы тебе спать в гостинице? Идем домой.

— У меня здесь нет дома, — спокойно известил я.

— Не говори так… Никогда так не говори! Это… меня убивает. У тебя есть здесь домю Я столько лет ждала.

Я мог пойти с ней или мерзнуть на вокзале. Перед зданием начинался окутанный в мрак городок, по пустым улицам ветер гонял пепел и пыль.

А я мерз.

Раз нет гостиницы…

Ладно.

— Я только переночую, — сказал я. — Только лишь до утра, понимаешь?

Та энергично стала кивать головой, и было ясно, что она ничего не понимает.

Мы вышли из вокзала и направились через пустую площадь, на которой располагались только лишь два кота. Потом через проезжую часть и вдоль заборов старых вилл по второй стороне улицы. Женщина держала меня за локоть, стиснув пальцы на коже плаща, и все время тянула дальше.

Где-то сзади послышался отзвук двигателя и писк тормозов. Я обернулся.

Округлый, черный автомобиль с выступающими в стороны крыльями заехал под самый вход в вокзал, криво остановившись на тротуаре. Двери хлопнули, раздался тяжелый топот башмаков. Четверо мужчин в плащах забежали в зал ожидания, двери раскачивались, словно крылья, позвякивая стеклом. Коты смылись с площади, я же передвинул женщину вперед и сунул руку за обрезом. Мужчины не походили на монахов, но мне не нравились. Вот не нравились мне ни их машина, ни их спешка, ни стук высоких, подбитых гвоздями ботинок.

— Не гляди на них, — зашипела шепотом женщина. — Не гляди, они почувствуют твой взгляд… Пошли домой. Идем, они нас не найдут.

Мы свернули в какую-то улочку квартала вилл, потом в следующую и еще одну. Над нами живописными пятнами переливалось жуткое небо. В последующем закоулке мы услышали стук старого мотора. Женщина схватила меня за рукав и затянула в воняющую плесенью и аммиаком темноту подворотни, ведущей на внутренний двор последовательности низких, одноэтажных домиков, а потом на дверной порог и прижалась ко мне всем телом, отгораживая от улицы. Я почувствовал ее губы: холодные и скользкие, будто прикосновение слизня.

Автомобиль остановился, а слышал стук двигателя на холостом ходу и лязг разболтанных клапанов. Я прижал женщину одной рукой, вторую вновь сунул под полу плаща и отстегнул застежку кобуры. Мотор так же ворчал, но не было слышно скрипа и треска дверей. Что-то щелкнуло, и световое копье пересекло темноту подворотни, скользнуло по стенкам, хлестнуло по двору.

Мы стояли; холодные, влажные губы скользили по моим губам. Мотор стучал.

Свет погас, скрежетнула коробка скоростей, жестяной стук двигателя усилился, а потом постепенно затих.

В подворотне несло плесенью, мочой, прогорклым запахом старой готовки и пылью. Мы пошли дальше.

Она жила в одноэтажном домике из необожженного кирпича, окруженном давно уже заброшенным, наполненном сорняками садиком, по сравнению с которым мой походил на императорские сады в Киото.

Тесную прихожую освещала голая лампочка, свисающая с потолка, изнутри помещение распихивал громадный шкаф, воняющий нафталином; стенку украшал пучок каких-то тряпок и жакетов, оцинкованное корыто было подвешено за одно ушко, повсюду громоздились какие-то старые вещи.

Женщина провела меня через кухню, чуть ли не силой отобрала плащ и посадила за круглым столом в гостиной. Здесь тоже везде громоздились какие-то древности, но здесь — наиболее представительские. Фарфоровые тарелочки, кружевные салфеточки, фаянсовые фигурки, хрусталь красовались за стеклами буфета, тожественно тикали висячие часы с кукушкой.

Хозяйка нервно крутилась по комнате, наконец поставила передо мной глубокую тарелку и выскочила в кухню. Я услышал грохот угля в оцинкованном ведре, треск спичек, еще какие-то звуки.

Класс, экскурсия во времени. Визит у тетушки в первой половине двадцатого века. Или когда угодно, от тысяча девятьсот двадцатого до шестидесятого года. Универсальное время, когда, на самом-то деле, мало что менялось. Время, которое остановилось. Я вытащил коробку с табаком и свернул себе сигарету. Посреди стола на вручную вязаной салфетке стояла угловатая хрустальная пепельница.

Из кухни все так же доносились металлические стуки и отзвуки суеты.

Все здесь казалось мне на удивление знакомым. Висящий в воздухе запах затхлости, политуры и пасты для паркета, жестяные отзвуки в кухне, тиканье часов.

Я услышал какой-то странный шелест за двухстворчатой дверью, ведущей в глубину дома. Что-то скрипнуло, что-то упало. Я застыл и осторожно опустил ладонь на кобуру с обрезом, затем осторожно отодвинулся от стола.

Что-то тяжело бухнуло в дверь.

Я стиснул пальцы на прикладе. Большой палец положил на курке. Впустил воздух через нос.

Дверь распахнулась, и из них выехал труп.

Страшный, мумифицированный труп старой женщины, практически лишенный волос, с проваливающейся восковой кожей, в истлевшем платье, самостоятельно катящийся на деревянной инвалидной коляске. Он вкатился в гостиную и стукнул обо стол, бессильно покачивая головой.

Я осторожно спустил курок и сунул вытащенный уже наполовину обрез назад в кобуру. Дрожащими пальцами взял самокрутку и сбил валик пепла в пепельницу. Более сего мне не нравилось то, что я в чем-то принимал участие.

Женщина вошла, неся исходящую паром супницу, и поставила ее посредине стола.

— А почему это мамочка не спит? Погляди, мамуся, кто вернулся домой! Какое счастье!

Она взяла половник и налила мне бледного бульона с лапшой до самых краев тарелки. Пар окутал мне лицо, я почувствовал тошнотворный запах разваренной курятины и петрушки, в супе плавали кружки моркови, а еще из него высовывались искривленные куриные лапки с острыми когтями. Я глянул в лицо мумии на другой стороне стола и сглотнул слюну. Синее, костлявое бедрышко на дне тарелке заставило вспомнить об утопленнике. Часы тикали.

— Кушай, кушай, любимый. На куриных ножках, как ты любишь. Ешь, пока супчик горячий.

И подумать только, что буквально минуту назад я был голодный и замерзший.

— Ешь, а я пока покормлю мамочку.

Женщина пыталась вливать бульон в рот мумии на коляске, суп парил и стекал по жесткому от грязи корсажу платья и по пожелтевшему жабо. На какое-то время хозяйка замолкала, словно бы выслушивала ответы, и явно все сильнее злилась.

— Ну зачем мамочка так говорит? Зачем мамочка мне всегда так делает? — воскликнула она со слезами в голосе. — Надо, чтобы мамочка легла в постель. Мамочка, прошу тебя!…

Она выкатила коляску за двери и закрыла их за собой.

Я чувствовал усталость, все у меня болело, снова начали опадать веки. Колеблясь, я зачерпнул ложку желтоватого супа, как можно подальше от торчащих когтей, и поднес ко рту. Пар бульона овеял мое лицо, и внезапно я почувствовал себя совершенно странно: почувствовал себя закрытым, плененным и каким-то бессмысленным. Какое-то время мне даже казалось, что я не помню, кто я такой. Помню лишь те окрашенные малярным валиком в цветочки стены, тиканье часов, запах пасты для натирки паркета и выветрившихся духов «Быть может». Помню запах бульона на куриных ножках. Помню «мамочку». Страшную, сумасшедшую бабу, старшую, чем сам космос, заядлую в бессмысленной ненависти и гневе, потому что те были единственными чувствами, оставшимися во мгле стар- ческой деменции.

Ложка дрожала у меня в руке, от нее поднимался пар, и свисала бледная, домашняя лапша. Женщина раскатывала ее в кухне, на старой, присыпанной мукой столешнице с помощью винной бутылки. Лепешку из муки, разведенной кипятком, она методично раскатывала, снова пересыпала мукой и скатывала в плотный валик, после чего разрезала на узкие полоски. Раз за разом. Методично, решительными движениями, но никогда еще не порезалась. Эти полоски, свернутые в спирали, какое-то время сохли, их теребили осторожными движениями, в конце концов они попадали в варящийся бледный бульон с торчащими кривыми ножками. В бульон на куриных ножках, который она готовила специально для меня.

Кем бы я там ни был.

И не было ничего, только часы, салфетка на столе, мамочка и супчик.

И что-то мне подсказывало, что кушать мне не следует.

Я отодвинул тарелку и отложил ложку.

Из-за двери доносились отзвуки какой-то схватки и отчаянная мольба.

— Мамочка, ну пожалуйста! Ну зачем мамочка всегда так делает? Прошу!…

Я протер лицо ладонью и вдруг вспомнил, кто я такой. Постепенно.

Только лишь до утра, подумал я. Но тут до меня дошло, что здесь, возможно, утро никогда и не наступит. Тогда всего лишь минутку, прежде чем я соберу силы и мысли и подумаю над тем, что же делать дальше.

Женщина вернулась, сняла с себя кухонный фартук, уселась за столом и начала рыдать.

— Я уже не могу… Из-за нее сойду с ума. Боже, как бы хотелось отсюда выехать… Как же яее ненавижу.

— Она мертва, — сухо сообщил я ей. — Она давно уже не живет.

Женщина изумленно поглядела на меня.

— Да что ты такое говоришь. Она всего лишь старуха. А я обязана опековать над ней… Впрочем, она никогда не умрет! Хорошо еще, хоть ты вернулся.

Я охватил ее ладони своими. Те были холодными, очень холодными.

— Это не я. Погляди сюда! Как тебя зовут?

— Но ведь ты же знаешь! Прекрасно ведь знаешь! Не говори так! Сначала мамочка, а теперь еще ты! Вы оба загоните меня в могилу! Почему ты говоришь так, будто бы меня не знал!

— Потому что не знаю. Ты не меня ожидала на вокзале.

— Да как ты можешь! Я ждала так долго! Выходила к каждому поезду! Я знала, что приедешь!

— Ты ждала не меня. Возможно, уже и не помнишь, кого, но это не я.

Женщина расплакалась. У меня украли тело, возможно, уже его убили, по этой стороне за мной гонялись какие-то адские монахи, а я торчал, плененный в мире Между, в гостиной, над тарелкой с супом и игрался в дом с обезумевшим призраком. У меня и самого была охота разрыдаться.

Если бы я только мог привести ее в сознание и придумать, как она могла бы мне заплатить, я мог бы ее перевести. Такие вещи я уже делал, но в этот раз я бы не смог. Мне пришлось бы, шаг за шагом, дать ей понять, что она умерла, что застряла по пути вместе с призраком покойной нервной мамочки, и склонить ее покинуть этот мир. Чтобы она бросила его, оставив обол, и ушла туда, куда ведет дорог. Это попросту терапия. Но никак со Спинофратерами на шее и с потерявшимся телом. Никак, с заканчивающимся временем, протекающим между пальцев.

Вновь у меня закрывались глаза. Усилие, затраченное на то, чтобы не спать, было будто подъем по гладкой, словно стекло, скале. Ноя же нахожусь вне тела! Почему я должен спать?

Быть может, заканчивалось действие настойки?

Супчик перестал исходить паром, женщина перестала плакать, но часы так же тикали.

Она стелила кровать.

Громадную, из железных прутьев, снабженную двумя пухлыми подушками и надутой, что твой воздушный шар, периной. Всего одной.

Женщина раздевалась, сидя спиной ко мне, отработанными движениями, чтобы не показать ни кусочка обнаженного тела. Она сняла блузку, натянула через голову длинную ночную рубашку, только лишь после этого сняла юбку, лифчик, колготы трусы, которые спрятала в ладони и спрятала под одеждой.

— Ложись, любимый. Не будешь же ты сидеть всю ночь… Ты так устал.

А мне и, правда, все осточертело. Мысли распадались на клочки, кружили под веками, будто перепуганная стая летучих мышей. Будто клочья темноты. Раз и другой они объединились в единое пятно спокойного, уютного мрака, и моя голова упала на грудь. Я схватился, а потом тряпкой вновь свалился на стул, утопая в колодце успокоения.

— Ложись… Почему ты не кладешься?

Я лег. Под холодную, сырую и тяжеленную перину, как будто бы накрывался гробовой крышкой. Я просто распадался.

Женщина прижалась ко мне, ее тело под тонкой тканью ночнушки было холодным, как рыба.

— Мне так холодно… Разогрей меня…

Я не понимал током, что делаю. Ее губы были скользким, ледяным пятном в холодной темноте. Из своей ночной рубашки она выскользнула, будто линяющая змея.

— Я такая холодная и пустая… Заполни меня…

Кровать ритмично, будто качели, скрипела; изголовье стучало в стену. В какой-то момент женщина приподняла голову и крикнула над моим плечом:

— Да спите уже, мамаша!

И я помню, каким это было на вкус.

Словно пепел и пыль.

И еще я помню, что не смог ее разогреть.

Мамочка встала под утро. Как и каждый день. Ежедневные стоны, монотонные моления и вопли во все горло, какие-то псалмы попеременно с воем и оскорблениями, ежедневная замена обделанного белья.

Из зеркала на меня поглядела круглая, лысеющая рожа; какое-то время я бессмысленно пялился с бритвой в руке, в кухне Барбара гремела кастрюлями, полоскала сорочку мамочки в жестяной ванне, а я пялился в зеркало.

А потом приложил лезвие к горлу, глядя себе прямо в глаза.

Неожиданно я отвел бритву и полоснул ею по предплечью.

Боль была резкой, но недолгой и бледной, какой-то несущественной, как будто бы я весь онемел.

Кровь начала капать светящимися каплями в таз, она за другой, словно бусины с разорванного ожерелья.

И вот тут ко мне вернулось сознание. Резко, как будто бы я выплывал на поверхность. Захлебываясь и резко заглатывая воздух, я давился собственной индивидуальностью. Вернулась боль. Боль порезанной руки, боль, что была памятью после вчерашнего боя, отчаяние и огонь, которая травила меня изнутри.

Из зеркала до сих пор пялилась чужая, круглая рожа, но откуда-то снизу начали выплывать мои собственные черты.

Я вытер бороду от мыльной пены и выскочил из ванной.

На стуле висели великоватые коричневые брюки с подтяжками и полотняная белая рубашка.

— Где моя одежда?

— На стуле, — сказала Барбара, глядя на меня над корытом.

— Я спрашиваю, где моя одежда. Та самая, в которой я вчера пришел.

— Ой, отстань, — мотнула она головой. — Одежда постиранная. На стуле.

Я обыскал кухню, комнату, потом маленькую комнатку, в которой стояла коляска с сидящей мумией, заполненную душной вонью гниющих цветов и дохлой рыбы. В конце концов, я обнаружил свои вещи в прихожей, засунутые куда-то за шкаф, среди другого тряпья, и накрытые деревянным корытом.

Мои джинсы, моя рубашка, моя футболка.

Носки спаслись.

Обыск продолжался. Плащ очутился в топчане, а кобура с обрезом в зольнике холодной печи в гостиной.

Не хватало башмаков.

— Где мои башмаки?

— Зачем тебе башмаки, — с опасением в голосе спросила женщина. — Ты же никуда не пойдешь… Сейчас будет завтрак. Что у тебя с рукой?! На ней кровь!

— Где мои башмаки, женщина! — рявкнул я.

— Не гляди так на меня! Леон, я тебя не узнаю!

— Ничего, блядь, удивительного! Ты ведь меня не знаешь! И никогда перед тем не видела!

— Прошу, я тебя боюсь…

— Ботинки!

Она села за стол, оперла голову на сложенных руках и начала скулить. Я почувствовал себя паршиво. Вот только, черт подери, почему? Во что я позволил себе вляпаться?

Обувь обнаружилась перед домом, спрятанная под старым, разбитым цветочным горшком.

Я надевал башмаки дрожащими руками, сидя на кривой лавке, длинные шнурки путались в пальцах.

Из дома доносился отчаянный плач.

Ад находится в нас. В средине. Каждый носит его с собой, пока не преодолеет.

Я закутался в свой тяжелый плащ.

Так или иначе, я до сих пор жил. Я знал об этом, потому что у меня до сих пор все болело.

«Пепел и пыль, браток».

Я вернулся от калитки.

Хлопнул дверью, женщина подняла мокрое от слез лицо и с надеждой глянула на меня.

— Выезжай отсюда, — жестко заявил я.

— Уехать? А куда? Мамочка…

— Мамочка давно уже мертва. Она совершенно в тебе не нуждается. Ты тоже уже не живешь. Вспомни. Вспомни, женщина. Это город мертвых. Ты не обязана здесь сидеть. Только ты сам обо всем решаешь. Иди на вокзал, а когда приедет поезд, садись на него. Вот тебе билет. Слышишь меня? Садись на поезд!

Я положил перед ней картонный прямоугольник, который нашел в кармане.

Женщина глянула на билет, а потом на меня: серыми, водянистыми глазами, без искры понимания.

Я вышел и уже не возвратился.

День в мире Между. До сих пор я никогда его не видел, правда, не о чем было и жалеть. Выглядел он как очень туманное утро, а еще на мгновение перед грозой. Все было бурым, ни темно, ни светло, сквозь туман просвечивал грязный, желтый свет. Только лишь пепел и пыль были такими же.

Я шатался по переулкам среди домиков, вроде как и городских, вроде как и деревенских, пока не вышел на какую-то улицу. Было пусто и странно. Немного как после полного уничтожения, а немного как будто во время войны. Я брел по кривым проулкам, среди странных домишек, встречаемые люди иногда сновали безразлично, не обращая на меня внимания, иногда же они неподвижно стояли, повернувшись лицами к стенам, как те, которых я видел в поезде. Я понятия не имел, что делаит. Задержаться здесь? Выискивать автобус?

И все так же было холодно.

Бар я обнаружил, не знаю как, и неизвестно зачем я в него вошел. Похоже, руководствуясь инстинктом. Я вышел на замощенную рыночную площадь, углядел вывеску и ступеньки в подвальное помещение, вот и вошел. Не знаю, чего я искал. Явно ведь, не завтрак. Тем не менее, это был рефлекс. Когда просыпаешься в чужом городе, утром следует поискать завтрак.

Я опасался что-либо здесь кушать. Как будто бы глоток питья или кусочек еды могли бы пленить меня в мире упырей навечно.

По улице проехала запряженная лошадьми телега, а сразу же за ней — горящий мотоцикл из моих времен: быстрый, приземистый, с задранным задом. Он проехал, а за ним тянулась полоса дыма и огня, как за сбитым самолетом.

Я вошел в бар.

Тот был открыт, и в нем даже сидело несколько клиентов.

Внутри было темно, пол был посыпан мелкими опилками, сквозь затянутые паутиной окна попадало очень мало света.

Я присел за поцарапанный, кривой столик и свернул сигарету. А вот что делать дальше, у меня не было ни малейшего понятия.

Один из клиентов выглядел, словно пятно черного дыма, имеющее форму человека. Внутри похожей на тучу головы проклевывались глазные яблоки, словно подвешенные во тьме теннисные мячики. Другой сидел с печально свешенной головой и барабанил пальцами по столу. На нем был истлевший, покрытый пятнами черный пиджак, а барабанил он по столу пальцами, выглядящими будто части фортепиано. Были видны сложные тяги и деревянные запястья, кончики пальцев были оклеены уже загрязненным, белым войлоком. Еще один клиент был пространством в форме человека, в котором поднимались и опускались клочья: ладонь, кусок черепа с глазом и уха, два или три фрагмента челюсти, масса других кусочков, стабильно соединенных, словно бы остальная часть тела находилась на своем месте, только невидимая для глаза. Человек-мозаика.

Ладно. Каждый выглядит так, как о себе считает и как чувствует.

Откуда-то доносилась печальная, наигрываемая на пианино музычка; бармен протирал стаканы грязной тряпкой. Казалось, что вместе с моим появлением воцарилась неожиданная тишина. Я чувствовал на себе взгляды, бросаемые откуда-то из темноты.

— Чего-нибудь желаете?

— Кофе, — инстинктивно ответил я. — Крепкий. И стакан воды.

И только тут мне вспомнилось, что я нахожусь в мире Между, и что у меня нет денег. И я даже не знаю, чем здесь платят. Там, в реальном мире, я богат И я абсолютно забыл, что означает быть без гроша в кармане. Совершенно. Даже за стакан воды — чем я должен был заплатить? Гильзой? Поцелуем? Свой билет я уже отдал.

«Вы слышали? Он хочет кофе», — донесся до меня шепот.

— Минуточку.

Высокий и худой блондин с кудрявыми волосами, в старомодных роговых темных очках и куртке в стиле «милитари» поднялся со своего места и подсел к моему столику. Казалось, что он состоит, в основном из лица, с вросшими в него очками с коричневыми стеклами, висящего в воздухе будто театральная маска, но за ним маячила сетка деликатно светящихся нервов, похожих на раскаленные провода.

Бармен ушел, вытирая резиновые ладони о фартук.

— Новый? — спросил блондин, глядя на мои пальцы, когда я сворачивал себе сигарету.

— Слушаю?

— Недавно в городе?

— Вчера приехал. Ночным поездом, — сообщил я. — И лучше сюда не садись. У меня нет денег. Сейчас будет драка.

— Ад или псих?

— Не понял.

— Здесь у нас две категории людей. Одни знают, что произошло, и где они находятся. Такие сидят в этом вот заведении. Это, братан, ад. А другие притворяются, что ничего не случилось. Не отдают себе отчета. Такие шатаются по улицам, что-то вроде как себе готовят, крутятся, будто белки в колесе. Делают вид, как будто живут. Психи. Те уже и не знают, кто они такие. Хуже духов. Психи. Так я спрашиваю, к какой категории уважаемый господин себя причисляет: ад или псих?

— Проездом, — сказал я.

— Это как же, слушаю?

— Я живой, — пояснил я блондину. — Во всяком случае, пока что.

— Тут живых нет, приятель. Ад или псих. В этой пивной сидит ад. Здесь кофе не заказывают. Тут кофе нет, впрочем, а зачем его пить? Но Антось может тебе заварить. На вкус… Как пепел.

— Я живой, — повторил я. — Я могу входить в этот мир, а потом возвращаться в собственное тело. Могу жить и тут, и там. Ну а кофе — это по привычке. А что я должен был заказать? «Аве Марию»?

— Выходит, что шайба. Но на этот раз любопытная. А как собираешься возвращаться, коллега?

— Нормально, это не такая уже и проблема, — усталым голосом сообщил ему я. — У меня есть свои способы. Дело в том, что на той стороне у меня спиздили тело. Так что, коллега, совершенно возможно такое, что через секунду я откину коньки. А может, это уже и случилось, только я и не заметил. В таком случае, ответ звучит: явный ад.

— А чего трясешься? У тебя Паркинсон?

— Нет. Просто чувствую себя так. Меня трясет.

— Привыкнешь. Как пережил ночь?

— Встретил одну такую даму, на вокзале…

— Вдову?! Так ведь… Как ты мог от нее выйти? Ты же совсем не похож на…

— На Леона? Выходит, немного похож. Не знаю. Как-то мне не по себе. Но уже лучше.

— Антось! Два ствола! За мой счет! — заказал блондин.

Бармен поставил на поцарапанной столешнице бутылку с чем-то мутноватым и два стакашка, до неприятности похожих на могильные лампадки.

Блондин вытянул руку.

— Казимеж Пыровский, актер. Очень приятно. Скончался… Это уже добрых лет пятьдесят будет. Но за все это время ни разу не встречал удальца, который бы вышел от вдовы.

Мы пожали друг другу руки. Я сделал это с опасением, потому что сеточка нервов, которую видел перед собой, казалась нежной, муслиновой, но почувствовал касание крепких пальцев.

Бутылка была уже початой, сургуч на шейке отбитый, но пробка была тщательно вставлена на место.

Кусок коричневого листка вместо этикетки гласил: Стефан Каспжицкий.

Наливая мутную жидкость по стаканчикам, актер заметил мой взгляд. Содержимое бутылки походило на рассол из-под огурцов, но, налитое в посуду, тут же стрельнуло голубым огоньком, словно подожженный спирт.

— Знаю, что отрава, идет не ахти, но ничего лучшего здесь нет.

Актер вручил мне стаканчик. Мы чокнулись. Свой я какое-то время держал на весу, не зная, что делать дальше. Пыровский поднял брови, так что на момент те показались над роговой оправой полукруглых, темных очков, и сдул язычок пламени.

— Здоровье Стефана Каспжицкого!

Я сдул огонек и выпил. Ничего. Но я и вправду чувствовал себя паршиво.

Только здесь дело обстояло еще хуже. Сначала был вкус. Потом аромат. Вкус и запах чужого человека, залитые в горло. Его пота, его жизни, его волос. Внезапно, одним глотком. А потом ужасный круговорот воспоминаний, сконцентрированных в одной доле секунды. Вся жизнь Стефана Каспжицкого пролетела у меня перед глазами. Сынок, осторожнее! А где бабуля? Бе-бе-бе! Барашек лопает траву! Подай мяч, салага! Гамноед! Гамноед! Каспжицкий, придешь с родителями! Стеф, у тбя такие красивые ладони… Шевелись, Каспжицкий! Гранату! Сто отжиманий, дохляк! Именем Польской Народной Республики объявляю вас мужем и женой! И чего пялишься? Я ухожу от тебя! Я беременная… Папа умер. Может, предложить вам работу на другом участке… Мы его теряем! Два кубика адреналина в сердечную полость! Сестра, как больно…

Все это рухнуло на меня, словно водопад, и вернулось из желудка едкой волной смрада, чуждости и жизни. Я давился Стефаном Каспжицким, меня дергало на стуле, глаза зашлись слезами. Ужас!

— Что это такое?!

— Я же говорил: Здоровье Стефана Каспжицкого.

— Господи Иисусе… Так это означает, что когда бутылка кончится…

— Нет. Видимо, нет. Крепкий. Разве что это не первая бутылка. Нужно было бы спросить у тех, кто продает самогон. А что делать? Я должен о нем плакать? А разве кто-то плачет по мне? Кто-то меня помнит? Ты как, уже чувствуешь? Чувствуешь, как возвращается жизнь?

И правда, онемение как бы начало отступать. Я перестал трястись от холода, неожиданно почувствовал под ягодицами жесткое, выглаженное сотнями задов сидение стула. До сих пор я как-то не осознавал, что его не чувствую. Правда, еще кашлял; горло было, словно собранное напильником.

Я сделал затяжку, сигарета внезапно обрела вкус табака, а не пепла. Я почувствовал запах дыма, старого дерева, даже штукатурки на стенах и вонь находящегося неподалеку сортира. Я почувствовал себя, как живой.

И я, вроде как, холера, был живым. По крайней мере, я перестал чувствовать себя Леоном.

Мой собеседник тоже сделался более четким. Он перестал складываться только лишь из лица, нервов и куртки. Пространство, описанное до сих пор горящими веточками нервов, постепенно затонуло в густеющей, словно дым, серой плоти, появился силуэт.

— И что ты теперь станешь делать? — спросил сделавшийся еще чуть более плотным актер.

— Не знаю. Чем здесь платят?

Тот сунул руку в карман и показал горсть камешков. Самой обычной гальки, чуть покрупнее гравия.

— Что это такое?

— Индульгенции. Один камешек — один грех. Даешь кому-нибудь камешек и берешь грех на себя. Обычный такой грех, браток, обыденный, банальный: колбаса в пот, игра в лысого под одеялом, не присутствие на мессе. Ругательствами и ложью дают сдачу.

Я рассмеялся.

— А если попадется неверующий?

— Во что неверующий? В жизнь после смерти? Не смеши меня, парень.

— В тот самый поход на мессу.

— У каждого свои грехи, браток. Святых здесь как-то не наблюдается.

Жестом головы я указал на бармена.

— Этот уже должен быть святым.

— Похоже, на складе у него имеется парочка каменьев покрупнее, которых горстка камешков уравновесить не может.

— А ты видел когда-нибудь, чтобы это кому-нибудь помогло? Забрало отсюда?

Тот покачал головой.

— На эти темы, парень, мы здесь не разговариваем. Не об этом. Ад не ад, но какая-то культура, ты понимаешь, обязывает.

Какое-то время я крутил стаканчик в пальцах. Нужно было возвращаться. Вот только как? Мне нужно было вернуться, чтобы вернуть себе тело. Но, чтобы вернуться, мне нужно было тело.

— А здесь можно где-нибудь остановиться? Имеется ли какое-то местечко, где можно пожить? Какая-нибудь гостиница?

— Имеется. Только это гостиница психов. Тут рядом, за ратушей, в переулке. Индульгенциями там не плати.

— А чем?

— Не знаю, наверняка деньгами, которых нет, точно так же, как нет их семей, мира и вообще ничего. Они же психи.

Актер начал блекнуть, кожа превратилась в серое испарение, в котором горели провода нервов. Он поднял бутылку. Я отрицательно покачал рукой и перевернул стаканчик вверх ногами. Стефана Каспжицкогоя больше не желал.

Зато у меня была охота предложить Пыровскому переправить его. Это уже инстинкт. Несколько лет я был психопомпом, собственно, даже и не зная, что делаю. Но потом припомнил монахов, гончих, собственное тело и черный автомобиль, заехавший на железнодорожную станцию. Я был преследуемым. В обоих мирах. Лучше было держать язык за зубами.

А более всего меня беспокоил тот черный автомобиль, потому спросил о нем.

Нервы актера внезапно загорелись, как будто раскалились добела.

— С этими поосторожней… И вообще, не шастай здесь ночью один. Для некоторых война не закончилась.

— Какая война?

— Любая война, браток. И у людей это в голове. Одни станут исправлять мир и окружающих людей, а другие станут перед ними защищаться. Некоторые гибнут в войнах, но этого не замечают. Другие же замечают и становятся из-за этого еще худшими. Они даже не помнят, в чем была причина. А теперь словно обезумевшие доберманы.

— Я обязан вернуться, — сказал я, собственно, сам себе.

Актер отрицательно покачал головой, а точнее, вновь проявляющейся маской лица.

— Вернуться ты не можешь. Так оно здесь уже устроено. Билет в одну сторону. Психи временами пробуют. Имеются у них такие местечки… Там барьер потоньше, и нужно иметь шизу. Приличную такую шизу. Только ничего это не дает. Быть может, тебе там и удастся захлопать занавеской, задуть свечку или показать тень на стене. Не больше. А ведь тебе хотелось бы наверняка вернуться и принять душ, так?

Он еще задержал меня, когда я выходил в бледный, вечный предрассвет, и спросил, как меня зовут. Я остановился, в самой глубине шевельнулись подозрения. Обычно в таких случаях я отвечал: «Харон», но только не теперь. Это ведь след.

— Называй, как хочешь, — ответил я. — Как угодно, лишь бы не Леон. Впрочем, называй меня Иаковом.

Почему? Это единственный библейский персонаж, разрешивший проблему со сверхъестественным, так же, как я. Кулаками и пинками. Более того, Иаков выиграл. Он отделался всего лишь контузией ноги, то есть выскочил из всего лучше, чем большинство ученых мудрецов.

И это доброе предзнаменование.

ГЛАВА 8

Когда я разыскивал гостиницу, зазвонил телефон. Старый, покрытый шаровой краской телефонный автомат в деревянной будке, с которой слезало коричневое покрытие, и которая стояла на рынке. На том свете, увидав меня, гасли уличные фонари, а здесь звонили телефоны. Не знаю, что мне стукнуло в голову, что я поднял трубку.

Трубку я поднял, но ничего не говорил. А в ней что-то трещало и шумело, словно картошка фри, жарящаяся в кипящем масле.

— Притча о Матфее, кретин, — загрохотало среди шумов и треска. — Ты сам ею меня угощал. Ты зачем вышел из поезда?

У меня сперло дыхание. Я почувствовал, как ноги подо мной становятся мягкими, будто разогретый воск. В горле все стиснулось.

— Михал?!

— Нет времени. Уже слишком поздно… Сейчас я прерву соединение. Помни: положись на себя. Делай то, что умеешь. Что бы ни увидел, делай по-своему. И уж если начинаешь копать, копай поглубже.

Прерывистый сигнал.

Я крикнул через мгновение, как оно обычно случается, когда сообщение прерывается: «Михал? Михал? Алло!». И тому подобные вещи. Вопли в пустоту. С некоторыми аспектами реальности дискутировать нельзя. К примеру, с прерванным телефонным звонком.

Трубку я повесил на полном автомате.

А потом какое-то время сидел на рыночной площади, на каменной облицовке давным-давно высохшего колодца. Михал? Точно так же, как перед тем Патриция? Что-то не складывалось у меня с телефонами, и мне не очень-то хотелось верить в то, о чем те мне говорили.

Я поднялся и потащился в гостиницу. И правда, она находилась за ратушей. В тесном домике, втиснувшемся между двумя другими. Я видел дешевую и старомодную неоновую рекламу из выгнутых трубок, прикрепленных к жестяным буквам.

Отель Лацерта.

Ладно.

Прежде, чем зайти, я набрал прошлогодних засохших листьев и сложил их в стопку, которую затем спрятал в карман.

Вновь меня начало трясти, я зашелся в ужасном, свистящем кашле. Мне казалось, будто бы я начинаю распадаться.

Стойка администратора была маленькая, втиснутая между деревянной лестницей и застекленной дверью. Собственно говоря, она представляла собой прилавок, позади которого находились ряды ключей на крючках в деревянных перегородках. У самого входа стоял небольшой столик и кожаное кресло. Администратор был лысым и пожилым, на нем был полосатый больничный халат. Когда полы халата раскрывались, были видны вплетенные в туманное, скелетообразное тело старинные медицинские устройства, образующие организм служащего.

Выглядел он будто робот, сколоченный в больнице из всего ого, что имелось под рукой. Под обвисшим подбородком хищной птицы блестел металл какого-то протеза, прозрачные трубки, уходящие в глубину головы, подавали какие-то жидкости: красную и зеленую. В клетке ребер надувался и опадал ребристый мяч из черной резины.

Я глядел, как он вписывает указанные мной с поля ветер имя и фамилию в разложенную на стойке книгу, скребя русской с тонким металлическим перышком. Он раскашлялся, искусственное сердце на мгновение приостановилось, а потом заработало как часы.

— Вы надолго?

Голос у него был словно из динамика аппарата для трехеотомии. Администратор снова раскашлялся, извлек из ящика за стойкой бутылочку темного стекла и отпил из нее.

— Пока что до завтра. Я проездом, — пояснил я. Пришлось придержаться за стойку; мне казалось, что расписаться в книге приезжих будет выше моих сил, так что придется сделать это двумя руками. — Деловая поездка.

— Редко кто задерживается в нашем городе надолго, — подозрительно сообщил администратор.

— Бывает. Но город красивый, и я не жалею, — вежливо возразил я. Свой собственный голос для меня звучал, как из бочки. — Сколько с меня?

— За ночь — пятьдесят.

Я вытащил из кармана стопку сухих дубовых листьев, которые собрал на улице. Разложил их, пересчитал один за другим, в конце концов, выбрал пару, точно таких же, как остальные. Цирк! Я не верил, будто бы это что-то даст. Дурацкий, сказочный блеф, который мог меня выгнать на улицу.

И действительно. Администратор поглядел вначале на листья, потом на мен. Точно так, как глядят на психа.

— Так что пан?

Я пожал плечами. А что я еще мог сказать? Если меня выставят на улицу, мне попросту хана. Конец. Что-то нехорошее происходило то ли с моим телом, то ли с душой. Или и с тем, и с другим.

— Это ведь слишком много.

Он забрал верхний листок, открыл какие-то ящички, после чего выложил передо мной истлевший кусок газеты, купон спортлото и несколько бутылочных крышечек. Раз шиза, так шиза.

Я сунул все это в карман и протянул руку за ключом, чувствуя, как шумит в висках. Снова я трясся, а ноги превращались в тающий снег.

Скрипучие ступени наверх я покорил, будто то был Эверест. В замочную скважину едва попал. Старомодная двойная кровать, стол, два стула, шкаф и вешалка на двери. Окно во двор-колодец с голыми, кирпичными стенами. Еще имелся умывальник и висячее треснувшее зеркало.

Я еще сохранил достаточно сил, чтобы снять плащ и повесить его на двери. Потом лежал, трясясь, на кровати, иногда мне казалось, что стены приближаются ко мне, а временами становятся прозрачными. Потолок же поднимался в стратосферу.

Я закрыл глаза и пытался вспомнить избу Ивана Кердигея. Припомнился стук бубнов и монотонное пение. Вспомнился специфический запах, меха, распятые на стенах их древесных стволов; чайник, стоящий на старой, чугунной плитке, очаг посреди пола, туристический транзисторный радиоприемник «Спутник» на кухонном столе среди рассыпанных гильз, самовар. Бутылку «Гражданской» и сушеную рыбу, лежащую на газете. Представил и самого Кердигея в вышитой бисером кухлянке, с круглым лицом, выглядящим так, словно оно было сделано из мягонькой оленьей кожи, пучки сухих трав и енотовых шкурок, свисающих с балок, висящее на стене огромное ружье «Ижмаш»[11]. Я услышал, как хозяин монотонно напевает себе под нос.

Кердигей сидел на оленьей шкуре и ремонтировал видеокассету, в которой запуталась пленка, помогая себе охотничьим ножом. Он поднял голову и глянул на меня узкими, черными, что твои жуки глазами в мятой коже. Прямо на меня. Все так же, без какой-либо гримасы на неподвижном азиатском лице, он вытянул в мою сторону ладонь и стиснул ее в кулак, как будто бы что-то забрал. Раскрыл стиснутые пальцы и сдул в костер нечто, похожее на шерстяной клубок. Пламя неожиданно окрасилось в синий цвет, я же свалился на свою гостиничную ковать.

И снова глядел в потолок.

Не знаю, как долго я лежал, не знаю, засыпал ли. В конце концов, очнулся, стащил ноги на пол и сидел так, обнимая себя руками. Чувствовал я себя чуточку получше.

Я сполоснул лицо холодной водой и инстинктивно поглядел в зеркало. Оно было грязным и покрытое черным лишаем, так что в первый момент я и не обратил внимания на то, что выгляжу как-то странно. А потом увидел это, и крик застрял в горле. Моя кожа сделалась прозрачной, я видел свои зубы, палисадом просвечивающие сквозь губы, увидел дыру на месте носа и торчащие кости скул. Маска смерти. Я инстинктивно отступил и чудовищный образ исчез. В зеркале я вновь видел собственное лицо. Потасканное и бледное, но человеческое.

По крайней мере, как на мои возможности.

Потом я глянул на музейный бакелитовый телефон, стоящий на столике у кровати.

Действительно ли звонил мне Михал? Мне уже звонили самые разнообразные существа, и как-то ни разу с добрыми новостями. Притча о Матфее. Кто мог о ней знать? Кто, помимо Михала?

И это вовсе не было библейской притчей, а просто анекдот, который я ему рассказал, когда мы спорили о смысле молитвы. Речь шла о неслыханно набожном господине по имени Матфей, который, когда к его дому подступило наводнение, отказался эвакуироваться, заявляя, что его спасет Бог. То же самое он заявил, когда за ним приплыла лодка, а сам он уже сидел на втором этаже. О том же он сообщил экипажу понтона, военной амфибии и моторной лодки пожарников, все время забираясь все выше и выше, пока, наконец, не поблагодарил экипаж спасательного вертолета, упираясь и заявляя, что будет спасен, благодаря Господу, и с этой уверенностью и утонул. А на том свете, естественно, он выступил к Наивысшему с претензиями. Вот он верил, молился и снова верил, и что? Господь был слегка раздражен и заявил: «Матфей, я же посылал к тебе и понтон, и моторную, и простую лодку, в конце концов — даже вертолет! Что еще я должен был сделать?».

Тогда Михал надулся и заявил, что это протестантские ля-ля-ля. А теперь сам мне сказал об этом же по телефону. Это могло означать, что я умер, он послал за мной поезд, из которого я, как дурак, сошел. Еще могло означать, что у меня нет никаких шансов, либо то, что это уже не имеет значения, и пришло время моему поезду. А может, речь шла о том, что я здесь пленен, или же… Хрен его знает, что имелось в виду.

— И что это за кретинская манера говорить загадками, — рявкнул я. — Вот нихрена не понял! — заорал я в немую и глухую трубку. — Говори яснее или вали!

Вновь я уселся на кровати, свесив руки между коленями. А потом уже возле столика, где с трудом свернул себе сигарету.

На железнодорожную станцию я не спешил, в этом была вся штука. Нужно еще было кое-что здесь сделать.

Мне все так же было холодно, но я как-то собрался.

Казалось, что туманный полумрак за окном погустел, только а в чем здесь можно было быть уверенным.

Я мог сидеть здесь, как мышь под веником и ждать, когда отдам концы. Или ожидать Годо Хотя бы, рассчитывая на следующий телефонный звонок.

Внизу имелся ресторан. По крайней мере, что-то в этом роде.

Окна были полностью затянуты тяжелыми, обтрепанными шторами; здесь же стояло несколько столов и фортепиано. Под стеной сидел худой джентльмен в высоких сапогах и костюме песочного цвета, всматриваясь на лежащую перед ним на тарелке рульку и в рюмку водки. За другим столиком сидела некая женщина, преувеличенно выпрямленная, словно на гравюре XIX века. На ней было черное бархатное платье, кружевные перчатки, на голове — шляпка с вуалью, на коленях она держаля пяльцы с натянутой на них тканью. Женщина что-то вышивала, монотонными движениями, будто машина. Никто друг с другом не разговаривал.

Я подумал, что пригодился бы глоточек «здоровья Стефана Какогототам», но у меня не было желания этого делать. Штука помогала, вот только во всем этом было что-то принципиально нехорошее. Словно бы я превратился в вампира. Опять же, «здоровье» продавали по другой стороне рынка. За индульгенции.

Впрочем, действовало «здоровье» недолго.

Владелец появился, скрипя и попискивая своими медицинскими внутренностями; я заказал чай и пирожное. Я перешел на сторону шизиков. Можно было сидеть, делая вид, будто бы пью чай и ем пирожное. Притворяться, будто бы я остановился в гостинице и убиваю время в ресторане. Либо это, либо заплесневевшая дыра наверху. Плащ я положил на стуле рядом, чтобы прикрыть обрез.

Нужно было возвращаться, только я опасался, что не успею на станцию до наступления темноты. А поезд мог уже и не приехать. Впрочем, а куда я должен был возвращаться?

Опять же, билет я отдал.

Очень осторожно я выглянул из-за шторы. На тесной, заброшенной улочке было, похоже, еще темнее.

Они пришли перед рассветом. Даже и не знаю: то, что меня сморило, было сном, какой-то летаргией или даже смертью. Это нечто было темным, не имело запаха и глубоким. На меня навалилось после многих часов качания вперед-назад в пустом номере, обозрения собственных рук и прислушивания к трескам, скрипам и стукам за дверью.

Снова я начал распадаться, тонул в каких-то провалах беспамятства. Я видел, как кости просвечивают сквозь кожу. И еще мне казалось, будто бы у меня выпадают волосы.

Все это неожиданно лопнуло в одном взрыве грохота, яркого света, топота подкованных башмаков. Упало на мою несчастную башку в один миг, вместе с вонючим, шершавым мешком, который мне завязали вокруг шеи.

Я успел всего лишь раз ударить ногой, вслепую выстрелить. А потом уж не было ничего — только боль. Я дергался, визжал, чувствовал жесткие, мозжащие удары, приходящие со всех сторон, и каждый из них был будто молния. Как будто меня избивали стальными прутьями. А под конец уже не было ничего, только лишь онемевшее море боли и крови, одна ширящаяся опухоль, в которой я тонул, чувствуя и слыша все меньше и меньше.

Я почувствовал, что меня тащат по ступеням, слышал треск двери и очутился в грохочущей разболтанным двигателем душной темноте. И все это было отдаленным, будто горячечный бред.

Реальным было лишь приливное, тяжелое море боли, в котором я тонул.

Мешок с головы содрали в каком-то грязном подвале из голых кирпичей, перед металлической дверью. Я попробовал оглядеться и тут же получил по мордасам. Солидно, профессионально, так что вселенная в моей голове тут же взорвалась. Я подумал, что до того был настолько опухшим, что достаточно было пощечины возмущенной девицы-подростка.

Я еще успел зарегистрировать, что окружают меня существа, сложенные из скрипучей черной кожи, резины и железа. Заметил я лишь длинные плащи, белые лица, похожие на венецианские маски, и то, что я трясусь, как еще никогда в жизни.

А потом старая, толстая дверь из покрашенной зеленой краской стали открылась передо мной, и меня впихнули вовнутрь.

За спиной грохнуло металлически и окончательно, послышалось щелканье запоров.

Комната была маленькой, квадратной, без окон, стены до половины и пол были выкрашены коричневой масляной краской. Передо мной стоял стары, много послуживший письменный стол со светящей мне прямо лицо лампой. Я видел лишь сплетенные на столешнице ладони и концы кожаных рукавов. Мне показалось, будто бы их владелец носит какие-то изысканные кожаные перчатки, но это сами ладони были скреплены заклепками и кусками металла. Я глядел, как он медленно открывает потертую коричневую папку, как осторожно перекладывает записанные от руки листки бумаги.

Я стоял, пытаясь овладеть дрожью, но с этим мало что можно было сделать.

Физиология.

Сидящий за столом закончил перелистывать листки, после чего вынул из жестяной кружки карандаш и начал крутить его в пальцах. Рядом с папкой стояло блюдце, на котором устроился стакан с чаем, помещенный в стальной подстаканник. И заполненная наполовину пепельница из артиллерийской гильзы.

Царила тишина. Ладони исчезли со столешницы, я услышал шелест бумаги, потом тарахтение спичечной коробки. Раздался звук трения спички по намазке, вздох, после чего в ослепительном круге света закружило облачко голубого дыма.

— Фамилия, имя, отчество, — пролаяло сухим, чиновничьим тоном из-за лампы.

Рот у меня был наполнен кровью. Я проглотил ее, хотя серьезно размышлял над тем, а не выплюнуть ли ее на пол. Потом внутренне махнул на это рукой. Зачем гнать лошадей? Я очутился в наихудшем месте вселенной. Если именно это можно было встретить на той стороне, то никакая преисподняя ничего лучшего придумать уже не могла.

— Посадить его.

Кожано-стальные лапы выросли из темноты у меня за спиной и схватили, что твои клещи. Деревянный табурет, стоящий посреди комнаты, был пинком перевернут вверх ножками, я же чуть не взбесился.

Я ведь не вчера родился. Людей заставляли сидеть на перевернутых табуретах во времена моих дедушек и бабушек, моих родителей и в моем собственном. Я понимаю, что это означает, так что не дам себя посадить или к чему-то приковать.

Трудно сказать, сколько времени это продолжалось. Безнадежное сражение тянется бесконечно, и одновременно оно же слишком уж короткое, учитывая то, что происходит потом.

Я дергался, пинался, бил ногами и руками, головой локтями, беспрерывно собирая бесконечную лавину ударов.

Выиграл только в том, что не дал усадить себя на ножке табурета, мне удалось его даже сломать. За это меня еще раз отдубасили, принесли другой табурет и усадили уже нормально. Это не сильно что-то изменило.

Я был всего лишь обрывком боли и страха, сидел под лучом света, словно червяк на столе для вивисекции, так что, в конце концов, сообщил свои имя и фамилию.

— Тааа… — сообщил чиновник за лампой, как будто ничего и не произошло, в столб света от лампы вплыл очередной клуб дыма. Белая, окованная металлом и заклепками ладонь ненадолго подняла в темноту стакан вместе с торчащей из него ложечкой. Он вновь начал перелистывать листы из папки. — Так что мы тут имеем? Родившийся… Проживающий… Трудоустроенный в… Не… прак… ти… ку… ющий. Внесемейные связи. Прелюбодеяния. Злоупотребление понапрасну… Непосвящение… Непочитание… Возжелание жен… Занятия ок… куль… тиз… мом. Ну, и что теперь будет? — риторически завершил он отцовским тоном.

— Зачем вся эта комедия? — спросил я.

Собственно говоря, в основном я испытывал разочарование и ярость. Где-то в глубине душт я рассчитывал на то, что преисподняя — это слишком несправедливая, бессмысленная и ничему не служащая концепция, что она попросту не будет иметь места. Но я не предвидел того, что эту концепцию вовсе не будет предполагать высшая сила. Дайте людям чуточку свободного пространства, и они тут же вам ее, преисподнюю, склепают. Со всеми ее кругами, котлами и всем тем, что ттлько придет им головы.

Сквозь вращающиеся круги боли в голове до меня дошло, что я понятия не имю, а зачем меня допрашивают. По привычке? О чем они спросят? Про шпионаж?

— Где книга? — спросил чиновник, нервно помешивая чай

Он отложил ложечку на блюдце и вновь отхлебнул глоток где-то в темноте. Я понял, что это конец. Когда у тебя имеется какая-то тайна, в самом окончательном случае ты можешь ее слить. Но когда не знаешь, что они имеют в виду, тогда хана.

Но только, к сожалению, начало.

Единственное, что стояло по моей стороне, это энтропия. Мой собственный распад. На том свете ты такой, каково состояние твоей души, разума, или как там это называется. В тот мир я вступал могучий, словно дракон, только моя сила испарилась. Ее забрали Патриция, кража тела и бесконечное бродяжничество среди упырей. А теперь я распадался на фрагменты, даже перестал кое-что чувствовать. Я онемевал. Все, что они могли сделать, лишь ускоряло этот процесс. Во всяком случае, так мне казалось.

Пока не принесли «здоровье». Оно не принадлежало Стефану Каспжицкому, по-моему, даже не имело этикетки, но я и так знал, что это такое.

Вновь в течение бесконечных секунд я безумствовал, дергался и сражался, прежде чем меня усадили на полу, прежде чем отвели голову назад, вставили бутылку в горло и зажали нос.

А потом меня утопили в Ежи Ковальском.

То, что наступило потом, то было какое-то такое странное, эйнштейновское время. Являющееся бесконечностью, пока ты находился внутри него, и кратким, как вспышка, пока ты был вне его. Оно состояло из постоянно повторяемого вопроса: «Где находится книга?», а еще — гейзеров боли. Попеременно. И моих отчаянных, все более беспомощных ответов. Всех возможных.

А еще, находясь за пределами тела, можно орать до разрыва горла, можно обмочиться, можно бессильно угрожать, можно плакать. Нужно только лишь найти способ, чтобы довести до этого. Они нашли. Массу способов.

Иногда им делалось скучно.

Пан Стальные Пальцы отдыхал минутку и философствовал.

— Не понимаете вы ситуацию. Я, только лишь очутился здесь, сразу же понял. Разве это похоже на небо? — Он раскинул руки в риторическом жесте. — Не выглядит. А это означает, что буду здесь нужен. Буду нужен власти. Сколько лет я ожидал, чтобы этот черный телефон позвонил. Чтобы кто-то нас заметил. Чтобы кто-то нас заметил, чтобы отдал распоряжение. Публичная безопасность должна быть сохранена. Ведь, подумать, это что же получилось бы? Но телефон не звонил. Вплоть до сегодня. И нам приходилось справляться самим. И вот он вчера зазвонил, причем, по вашему делу. Уже и не упомню, с каких пор ожидаю, а он позвонил. Так что не пиздите мне тут, будто бы не знаете, в чем дело, потому что нервы у меня не железные! Ну! Тогда начнем еще раз: где книга?

Какое-то время я валялся на холодном цементе, словно мокрая тряпка. А потом как-то даже собрался. Настолько, чтобы подняться на ладони и колени, потащиться к стене и опереться о нее спиной. Совсем темно не было, моя кровь рассеивала рыжий, неоновый отсвет.

Сергей Черный Волк рассказывал мне про колдунов, которых советская власть пыталась искоренить. Рассказывал про своего деда, Уйчука, которого арестовывали несколько раз в различные периоды борььы с реакционным суеверием. Приезжали с огромной помпезностью, на автомобилях, человек восемь или десять, забирали под охрану и везли несколько сотен километров, в область. А на следующий день дед сидел на пороге перед своим домом, пыхал трубкой и чинил собачью упряжь. По мере течения времени автомобили делались все более хитроумными, точно так же, как оружие тех, которые приезжали. В первый раз его забирали разболтанным грузовиком ЗИС, угрожая помнящими еще царя «трехлинейками» с примкнутыми штыками и револьверами «наган»; потом у них появились «виллисы» и ППШ, а в последний раз уже был снегоход на гусеницах и автоматы Калашникова.

Только эффект всякий раз был, более-менее, одинаковым, с тем только, что как-то раз дед вернулся из самого Магадана, и это заняло у него около трех дней.

«Шаман знает, что является важным, а что — нет. Важен мир людей, мир духов и мир умерших. Важны тайга, небо, звери. Решетки — неважны. А те были такими же, как решетки и винтовки. Были всего лишь беспорядком. Как болезнь. Нельзя перевернуть горы или повернуть вспять реку, потому что то — важные вещи. Но можно вернуться из Магадана, потому что он не настоящий».

Тогда я мало что из всего этого я понимал. Теперь же уцепился за эту мысль. Не мог я перестать думать про Сергеева деда.

Понятное дело, что я пытался молиться — чтобы меня спасли, помогли мне или хотя бы освободили. Но тогда перед глазами вставал несчастный Матфей на крыше из моей собственной байки. Поэтому я думал про старого Уйчука.

Он ничего не делал. Не танцевал, у него не было каких-либо магических орудий и приборов, грибов или каких-то субстанций. Ничего. Он сидел под стеной, оперев руки на колени, и глядел вдаль глазами, похожими на бойницы. Сквозь стены, заборы, колючую проволоку, минные поля, далеко-далеко за деревянные вышки с прожекторами и пулеметами.

А потом он появлялся под своим домом и брался за ремонт собачьей упряжи или варил овсянку.

Я сидел точно так же и пробовал проникнуть сквозь бетонные стены. Вся штука заключалась в том, что я не знал, куда возвращаться. Дед возвращался в собственный дом или шалаш, я же мог возвратиться только в свое тело. Если бы только знал, где оно находится.

«В тебе имеется волк, — сказал как-то Кердигей. — И есть снежный сокол. Волк спит. Он редко открывает глаза, и лучше не будить его без необходимости. Но вот снежный сокол в тебе всегда. Потому ты не можешь позволить, чтобы тебя закрыли на замок или связали. Сокол не знает решеток, стен или привязи. Сокол летает высоко и глядит далеко. Так далеко, что иногда не видит того, что находится возле себя».

Так что я думал о соколе.

О снежном соколе, который, якобы, жил во мне.

Я слышал его писк, где-то высоко, в синем небе. Видел, как он планирует, видел его небольшую головку с черными бусинками глаз и небольшим искривленным клювом, видел, как ток воздуха изгибает распростертые белые перья разложенных крыльев. Я очень долго глядел, как он парит, подвешенный между голубым куполом и белой пустыней внизу.

А потом, через тысячи лет, сам стал соколом.

Решетки не имеют значения. Они не существенны. Точно так же, как стены, как тяжелые, мертвые люди из кожи и стали. А важно синее небо и холодный воздух, по которому можно бесконечно скользить.

Каждый носит ад в себе. И каждый может из него вылететь.

Нужно только лишь освободить сокола.

Сокол парил над искристой и плоской белизной, под колоколом синевы. Ледяной ветер скользил по крыльям, выдувая их будто паруса. Скользкий, хороший воздух поднимающего потока. Послушный. Он взмывал, кружась в бесконечной, поднимающейся ввысь спирали и тянул сокола высоко над замороженный, играющий радужными искрами фирн, словно над терриконами и безграничными полями алмазов. Можно было без усилий скользить над ними, практически не шевеля крыльями. Использовать течения и описывать ленивые, полусонные круги, оценивать взглядом любое движение внизу. Описывать круги и искать. Где-то внизу что-то шевельнулось. Маленький сугроб неожиданно исчез и очутился в ином месте. И снова. Заяц.

Спрятавшийся в белой, пушистой шубке, невидимый среди бесконечных снегов. Но было видно движение, было заметно изменение положения теней, было понятно, что маленький сугроб сменил положение. Только заяц сейчас неважен.

Гораздо более важен другой маленький след на безупречном белом покрове мира. Неспешно бредущий, куда глаза глядят, оставляющий мелкую цепочку следов. Небольшое пятнышко тени, а рядом с ней трудно заметная форма серости и белизны. Это воле. Волк был важен.

Сокол несколько раз ударил крыльями, завернул и поплыл сквозь морозный воздух, покидая кружащийся цилиндр теплого поднимающего потока. Он скользил за волком. И лететь за ним было несложно. Хватило несколько ударов, потом смены угла наклона крыльев, мелкая коррекция маховыми перьями — и можно помчаться, скатиться по крутому воздушному склону туда, куда направлялся волк. Быстро и без усилий.

Волк поднялся на не крутой, мерцающий миллионами солнечных искр склон, и уже было видно, куда он шел. За холмом, в округлой долине мерцало окутанное белесыми испарениями круглое зеркало, глядящее темно-синим провалом прямо в купол небес. Горячий источник. Такой, в котором всегда есть вода, хотя это и не время Воды и Птенцов, а время Снега Жира. Только горячий источник никогда не засыпает.

Не один только волк спешил к источнику. К нему направлялось еще одно существо, слабое и умирающее, тянущее колеблющуюся цепочку следов. Немногим крупнее волка, но голое, будто птенец и бредущее на двух ногах, словно сокол, заставленный оставаться на земле. Человек. Кровоточащий из множества ран, с многоцветными узорами, нарисованными на плечах, с серой, как у волка шерсти, только полинявший. Шерсть искрилась от инея только на голове и вокруг рта, еще немного — на груди. Человек тоже был важен. Он не умел летать; но, быть может, был наиболее важным. Вдоль неаккуратного следа оставались резко пахнущие, красные следы; человек валился на колени и опирался погружавшимися в снег руками, потом тяжко поднимался и брел дальше.

Волк дошел до источника первым и вошел в воду. Сначала по колени, напился, свесив голову и отряхнув спину, потом погрузился по самые уши и поплыл на средину озера.

Была видна лишь треугольная морда, как она рассекает воду, словно некий странный бобр, после чего неожиданно исчез, оставив посреди пруда расходящиеся круги.

Человек тоже дошел до воды и рухнул на лицо, разбивая лицо неба на кусочки и оставляя расходящиеся кругами волны. Какое-то время он парил, распятый на водном небе, словно высматривающий его сокол, а потом погрузился в синеве и исчез. Осталось только размытое бурое пятно.

Сокол издал из себя последовательность пискливых трелей, завершенную тоскливым, протяжным зовом, после чего сложил крылья и рухнул вниз, пробивая в воздухе туннель, прямиком в озеро. Он мчался словно стрела, глядя на подводное небо, которое все сильнее близилось, и на приближавшегося ему навстречу сокола. Но, чем он был ближе, тем более оказывалось, что мчащийся ему навстречу сокол гол, будто птенец, крупный, с шарообразной головой, с маленьким клювиком и кружком серых перьев снизу.

Они столкнулись, и водное небо треснуло, словно поверхность тонкого, весеннего льда.

В себя я пришел в смолистом, абсолютном мраке, среди тесноты, духоты и холода. Я попытался подняться, но меня окутывало что-то скользкое, крепкое и плотное. Я все так же чувствовал себя избитым и болящим, но у меня уже не было впечатления, что распадаюсь. Я приподнялся и тут же ударился головой в твердую поверхность, которая отозвалась звучным грохотом. По бокам у меня тоже были стены. Я не мог пошевелиться, поскольку меня обездвиживал жесткий, шелестящий саван и параллелепипед стали вокруг.

Меня похоронили.

Я задыхался. Это первая реакция, практически гарантированная у каждого.

Что-то более-менее рациональное дошло до меня через толком неопределенное черное время истерической паники. К примеру, то, что я все еще живу. Что я голый, что нечто шершавое и холодное прижимается ко мне узкой полосой от лба до промежности, рассекая тело вдоль напополам. Что моя могила грохочет жестяным, глубоким звуком, что гудит в моей башке металлическим отражением, точно так же, как собственное рычание.

А потом я обратил внимание на шершавую полоску, разделявшую меня надвое.

Замок-молния. Я лежал, завернутый в мешок для хранения трупов.

ГЛАВА 9

Я нашел собственные останки. Мое тело лежало в мешке. Черном, толстом, застегнутом на молнию по всей длине, изготовленном из вонючего пластика, похожем на огромный мешок для мусора. Потому я задыхался. Мешок не пропускал воздуха.

Мечась в коконе из пленки, я смог прижать рот к замку и между его нейлоновыми зубьями всосать немножко воздуха. Ровно столько, чтобы не потерять сознание. Я все еще дрейфовал на краю паники, та была, словно бушующий пожар за прикрытыми дверями в спальню.

Извиваясь, будто змея, я смог переместить руку вдоль тела, до самого лица, и нащупать конец замка. Ряд зубцов, стиснутых, будто в предсмертной судороге. Только из этого мало что получилось. В мешки для хранения трупов не вставляют такие замки, как в спальных мешках или палатках, у которых язычок имеется по обеим сторонам. Причина здесь простая — никто не предусматривает их открытие изнутри. Я нащупал каретку — металлический челнок, перемещающийся по зубьям, чье задание заключается в том, чтобы соединять или разъединять эти зубья в зависимости от того, в которую сторону челнок движется. Я попытался его оттянуть. Безрезультатно. Его задвинули до конца. Я был совершенно мокрым от пота; толстая, скользкая пленка клеилась к моему телу.

Замки-молнии.

Они существовали на свете, когда я родился. Я расстегивал их миллионы раз. На собственных брюках и куртках; на дамских юбках и обтягивающих вечерних платьях. В паху, на груди, на спине и бедрах. Достаточно легонько потянуть, и рядок сжатых зубцов распадается на две части, не имеющие друг с другом ничего общего. Открыто.

Вся штука заключается в том, почему замки, если только они не повреждены, не открываются сами. Почему они держатся. А происходит так потому, что внутри каретки сидит маленький металлический запор, который входит между зубцами. Чтобы открыть молнию, нужно схватить металлический язычок, который свободно свисает под кареткой. Рычажок поднимает запор, и каретка высвобождается. Теперь она может свободно ехать по замку. Вот только, чтобы потянуть язычок, нужно находиться снаружи, а не внутри.

Было слышно только лишь мое свистящее дыхание, шелест толстой пленки и металлический грохот, когда я бился о стенки гробницы. О последнем я предпочитал не не думать. Удерживать пожар га закрытой дверью. Игнорировать багровый отблеск над порогом и дым, просачивающийся сквозь щели. Не сейчас.

Сейчас проблемой был замок-молния. Я удерживал внутреннюю часть каретки пальцами и пытался переместить ее вперед и назад, надеясь, что удастся сделать хоть маленькое отверстие. Пытался я и достать до язычка сбоку, через пленку, но никак не мог его нащупать. Еще пробовал прижать пальцами через пленку одну сторону каретки и поднять защелку. Пытался воспользоваться зубами и языком. Мне нужна была маленькая дырочка, хотя бы на несколько зубчиков, чтобы выставить хотя бы палец.

И ничего. Каретка застыла, будто замурованная.

Мне пришлось ежеминутно прерываться и дышать, прижав рот к каретке, но воздух казался все более тяжелым. Кислород заканчивался. Вскоре я начну дышать двуокисью углерода, неглубоко и все быстрее, кровь начнет стучать в висках, появится звон в ушах. А потом я постепенно провалюсь в черный туннель, как будто опускаясь на подъемнике в шахту. И навсегда.

Пот разъедал глаза и стекал ручьями по телу, я же все отчаяннее дергался с молнией. Неоднократно я пытался разорвать мешок, двигаясь во все стороны, но внутри было слишком тесно, а пленка слишком толстой. Когда я пытался подняться, то попадал на крышку, когда в стороны — толкал стенки.

Чтобы подумать, потребовалось много времени.

Я приподнялся, насколько это удалось, и пихнул руку прямо перед собой, вверчивая палец в пленку. Так я пихал, как сумасшедший, и почувствовал, как пленка начинает растягиваться, облепляя кончик, а потом лопается. Я разодрал приличных размеров дырку и упал назад, жадно вдыхая остатки воздуха. Он был тяжелым, плотным и пах вроде как старыми, пропотевшими носками.

Я высунул ладонь через дыру и нащупал застежку молнии. «Тр-р-р-р», и замок расстегнулся легко, без малейших трудностей.

Я же, обессиленный, лежал в расстегнутом пластиковом коконе, я просто не мог пошевелиться. Зато победил мешок.

А находился я внутри металлического гроба.

Только лишь через какое-то время я сориентировался, что слышу какие-то звуки. Словно бы жужжание трансформатора, некое ритмичное шипение, электрическое потрескивание. Близко, с призвуком эхо.

Я внимательно прислушивался, очень долго, и чувствовал, как во мне потихоньку растет надежда.

До сих пор меня никто не хоронил, но в одном я был уверен. В могилах звуки не слышны. Тихо — как в могиле. Мир мертвецов не нуждается в электрических устройствах. А я их слышал — за стеной.

Все бока гроба были идеально гладкими, теперь мокрыми и скользкими от моего пота, но еще и чертовски холодными. На стенках собирался иней. Ранее я этого не замечал, потому что, когда окутанный в мешок и сражающийся с молнией я обливался потом, мне казалось, что лежу в печке. Только печкой это не было.

Это был холодильник. Я же лежал на стальной, ажурной полке, на каких-то роликах.

И только теперь до меня дошло.

Это не могила, засыпанная холодной землей. Это ящик в шкафу. Ящик в холодильнике, в больничном морге.

Я оперся ладонями в потолок и попытался сдвинуть металлические носилки, на которые меня закинули. Те двигались. Чуточку. Вперед и назад.

Я понятия не имел, как лежу: головой к двери или ногами.

Я попеременно бил то в одну стенку обеими руками, то пинал ногами в другую; оба маневра вели к одному и тому же результату.

Никакому.

Стенка за моей головой была идеально гладкой; мне казалось, что чувствую сварные швы на стыках плит. Тогда я тщательно утоптал стенку перед ногами, и мне показалось, что по краям, вроде как, выступают заклепки или утолщения, защищающие петли.

Я подтянул колени, сполз чуточку ниже и изо всех сил пнул ногами. Грохот был серьезный, он прозвучал так, словно бы я лежал внутри колокола, но дверь оставалась такой же закрытой. Мне-то думалось, что они будут держаться на магнитах, как дверь холодильника, но у них явно имелась какая-то защелка.

Я пнул во второй раз, затем снова, и через какое-то время мне показалось, что дверки слегка движутся. Тогда уже в меня вселилось бешенство, и я пинал беспрерывно, чувствуя, что дверь всякий раз немножко отклоняются, но она возвращалась в нормальное положение и оставалась закрытой. Более того, моя тележка передвигалась все сильнее. Теперь всякий пинок подкреплялся ударом носилок. Я пинал раз за разом, и внезапно защелка, или что там было, уступила.

В один миг что-то с грохотом полетело на пол, а я выехал на носилках из своей крипты из одной темноты в другую и рухнул с высоты метра в полтора на пол, ударяясь головой в стоящую посредине больничную тележку.

Чтобы как-то более-менее собраться, понадобилось какое-то время. Я разбил ногу на каких-то металлических конструкциях с острыми краями, рассек кожу на лбу о край носилок, да и просто так серьезно побился. У меня тряслись все мышцы, сам я дергался, будто в приступе малярии. Только лишь через какое-то время, когда я уже откашлялся и перестал жадно хватать ледяной, воняющий формалином воздух, мне удалось подняться на ноги и неуверенными движениями ощупать кафельную стену. О чудо, я даже нащупал выключатель и чуть не ослеп от потопа яркого света.

Когда я открыл набежавшие слезами глаза, то увидел узкое помещение, криво облицованное старым белым кафелем, с одной стеной, напичканной дверками, точно такими же, какие я только что выломал. Все они были старыми, из покрытого белой эмалью листового металла, с резиновыми уплотнениями, в которых прятались магниты, но на всех имелись хромированными рукоятками, подобными тем, что имелись на старых автомобилях. Чтобы открыть отсек, нужно было потянуть рукоятку и поднять ригель, точно такой, какой лопнул под моими бешеными пинками.

Помещение было закрыто стальной дверью, но, по крайней мере, мне уже не грозило удушение. В само худшем случае, подожду до утра. Правда, я понятия не имел, как мне удастся объяснить собственное воскрешение, но это была малейшей из проблем.

По крайней мере, так мне казалось, когда я сидел, сотрясаемый спазмами, охватив себя руками, под стеной, покрытой кафельной плиткой. Самое главное, это уже не был мир Между. Различия были видны сразу же. Ошибиться было невозможно. Ка больничной тележки может выглядеть как больничная тележка, но различие заключается некоей трудной для описания, зато легко заметной ауре, которая там окружает все предметы.

К большому пальцу на ноге у меня был привязан картонный листок с несколькими графами. В графе «Имя и фамилия» было вписано: «M/N.N. Nel24/06» и какая-то еще абракадабра. А еще дата и время вскрытия. Если я провел в мире Между почти двое суток, а мне казалось именно так, то срок вскрытия выпадал на сегодня, на четверть восьмого утра.

В первый момент я с испугом ощупал себя, уверенный, что почувствую небрежно зашитый разрез, идущий через всю грудную клетку.

Нет, с грудной клеткой все было в порядке. И она ходила туда-сюда, когда я дышал.

Только вся штука была в том, что я сбежал в самый последний момент. Если бы я остался в гостинице Лацерта до утра, меня бы выпотрошили.

Лишь через какое-то время я осознал, что сюда попал не случайно. У меня украли тело, когда я его покинул, и это сделали не гномики. Если начнется вопль, а в газетах появятся заголовки: «Шок!!! Кошмар!!! Пришел в себя в морге!!!», меня опять прихватят.

Дверную ручку я потянул без каких-либо надежд, и совершенно не удивился, что двери и не шевельнулись. Просто, так оно и шло.

А только потом я начал шевелить мозгами, и до меня дошло, что не вижу дверных петель. А если ты не видишь дверных петель, то дверь открывается снаружи.

И она вовсе не была закрытой.

Очередное помещение занимали два металлических стола со стоками для крови, над ними висели огромные бестеневые светильники, под стенами сиротски пристроились металлические, застекленные шкафчики, стояли две тележки на колесиках, точные такие, о которую я побился. Через окна под потолком вовнутрь впадал бледный свет флуоресцентных ламп из коридора.

Я поковылял к шкафчикам в поисках какого-нибудь пластыря, потому что кровоточил как свинья, и еще мне срочно требовалось что-нибудь от головной боли. Я чувствовал, как будто бы в затылке и висках вились электрические угри.

В шкафчиках было множество таинственных предметов и каких-то субстанций в банках темного стекла, вот только ибупрофена или бинтов с пластырем не наблюдалось. Я проклял службу здравоохранения, и, наконец, обнаружил перевязочные материалы в маленьком шкафчике возле умывальника. Голова у меня кружилась, а горло совершенно пересохло. Под стеной стоял дозатор минеральной воды. Я вытащил из держателя пластмассовый стакан и хлестал воду. Как сумасшедший, громадными глотками. На вкус она была как вода. Изумительно!

Я пил так долго, что вырвал прямо в умывальник. Мощно, спазматично, чуть ли не выбив себе зубы о фаянс. Меня снова трясло, а еще я умирал от голода. Я обмыл лицо от свернувшейся крови, правда, в волосах и бороде остались бурые следы. А пластырь на лбу тоже не прибавлял красоты.

Я оторвал кусок бумажного полотенца, смочил его и вернулся в морг. Там я вытер все следы крови, которые мне удалось обнаружить, спрятал носилки и закрыл сломанную дверку. Мешок я свернул в клубок вместе с карточкой. Гораздо лучше исчезнуть без следа, чем оставлять за собой признаки чудесного воскрешения. Я мало чего знал про Спинофратеров, но уже успел относиться к ним с уважением.

В зале, где проводились вскрытия, никакой одежды не было, всего два халата на вешалке. А голый, в больничном халате далеко я не зайду.

И вот тогда-то я внезапно услышал, как где-то далеко останавливается старый, разболтанный лифт. Скрипнула металлическая дверь, а потом раздались шаги.

Только лишь после того до меня дошло, что резкое, раздражающее пиканье, которое я слышу уже долгое время, и вспыхивающий, словно забытая искра, светодиод под потолком — это датчик движения.

Не помню, когда в последний раз я так пугался, а у моего последнего страха имелась сильная конкуренция. Мозг еще не действовал правильно. Трудно было объяснить, но, возможно, я опасался, что они решат провести запланированное вскрытие, несмотря на то, что я жив.

Вот даже не знаю, какой ход рассуждений заставил меня лечь на больничной тележке.

Шаги приближались все медленнее. Кто-то зазвенел ключами, заскрипел ними в замке.

Прибывший пытался вести себя как можно тише, что уже не имело никакого смысла, раз приехал сюда на шумном лифте, после чего подошел, топая, будто слон. Вот кого он намеревался застать врасплох?

Дверь со скрипом раскрылась, впуская полосу флуоресцентного света и сноп света из фонарика. Пришедший сюда человек должен был проверить, почему включился сигнал тревоги, только ему ужасно не хотелось входить в средину. Световое пятно хаотически, будто кузнечик, скакало по всему помещению. Мужчина все же вошел в комнату, все время целясь фонарем в разные места, после чего вытянул вторую руку и зажег все лампы. Здесь находился зал для вскрытий и морг. В подобного рода места на темную не заходят.

Я неподвижно лежал на тележке, когда до меня дошло, что, собственно, делаю. Сейчас он повернется и закроет дверь на ключ, а я останусь здесь, как дурак. Мне было слышно, как клавиши сигнализации пикают под его пальцами.

Я решил встать и пояснить ему, что произошел случай летаргии. Стараясь не делать резких движений, я поднялся с тележки.

Одевание почтенных ночных сторожей в какую-то выпендренную униформу, сшитую по образцу полевой одежды антитеррористов — это вообще дурацкая идея. Психологически складывается впечатление, будто бы повсюду проходит фронт, мы едва-едва удерживаем последние плацдармы и никак не контролируем происходящее. Опять же, такой вот кривоногий, лысеющий толстячок, одетый в смолистый комбинезон с карманами по всему телу — это уже полнейший гротеск. Ну кто на это поведется?

Эффект превзошел все мои ожидания, тем более, что я вовсе не собирался его пугать. Совсем даже наоборот.

Охранник издал пронзительный писк фальцетом, бросил в меня фонариком и бросился к выходу. Пару секунд он сражался с дверью, пытаясь ее тянуть на себя, а не толкать, после чего выскочил в коридор.

Я вышел за ним и произнес: «алло, прошу прощения», как можно более дружеским тоном. Тот оглянулся через плечо и неожиданно свалился на пол. Совершенно без сил.

Если бы я вот так реагировал на первого встреченного духа, хорош бы я был.

Я подошел к нему и осторожно коснулся шейной артерии. Мужик был жив.

Кража его униформы в расчет не входила, потому что, потеряв сознание, он обильно опорожнил мочевой пузырь. Бедняга.

Я обыскал его бесчисленные карманы, но обнаружил только лишь пачку сигарет с зажигалкой, которую я присвоил, и купон спортлото, который оставил.

На поясе у него еще имелся баллончик с перечным газом, мобильный телефон и брелок с пучком ключей. Я забрал ключи и аэрозоль, сел в лифт. Как правило, каморки сторожей размещаются на первом этаже, рядом со входом. К счастью, там было совершенно пусто, и никто не заметил голого типа, который вышел из лифта и поковылял по коридору.

Если бы больничные палаты находились с этой стороны, наверняка все кончилось бы скандалом. Ноя шел мимо ряда дверей с табличками типа «Радиоизотопная лаборатория» или «Расчетный отдел», все помещения были закрыты. Самое лучше, было бы найти склад и отыскать собственную одежду, только я был уверен, что это помещение тоже оборудовано сигнализацией. И тогда туда прибыло бы еще больше антитеррористов-пенсионеров или даже полиция.

В каморке находились три микротелевизора, показывающие различные фрагменты двора вокруг больницы и передающие картинку с камер наблюдения, и четвертый, тоже маленький, со встроенным видеомагнитофоном. Телевизор был включен, и в моих всколоченных мыслях на мгновение появилось впечатление, будто бы я смотрю программу, в которой какая-то женщина жадно и трудолюбиво заглатывает бесконечную змею, пока до меня не дошло, что я вижу порнуху.

Поскольку в этот как раз момент страна находилась в в разрыве между периодами левацкого идиотизма, это означало, что в этот момент власть страдает религиозно-благочестивым кретинизмом, в связи с чем я выключил видеомаг и вытащил кассету, которую забросил за провалившийся диван под стенкой. Они же готовы уволить бедного перца за то, что ему хотелось попялиться на своей скучной работе на секс, который в реальности ему ждать уже не приходилось. Хватало и того, что он потерял сознание на службе, обмочил портки, а потом утверждал, будто бы своими глазами видел зомби. Борлее того, я собирался своровать у него все, что только удастся, так что не хватало еще, чтобы утром начальство выявило демонстрирующуюся в служебном помещении порнуху.

На столике, рядом со «Спортивным Журналом», которым я пренебрег, находилась надкусанная булка с сыром и термос с остатками паршивого кофе. Я заглотал булку, запивая кофейной бурдой прямо из термоса и давясь гущей, потом поискал шкафчик с одеждой. Обнаружилось два — узкие, высокие, из серо стали, точно такие же, которые имеются в армии, на заводах и в интернатах. Оба закрыты на маленькие висячие замочки.

Бывают такие моменты, когда даже одна помеха — уже лишняя.

Возможно, что следовало поступить более тактично. Наверное, нужно было выгнуть крючок из скрепки и попробовать открыть замочек ним. Ну не могут они быть такими уж сложными. А может, следовало бы поискать ключ. Только меня уже все достало. Я был голый, находился черт знает где, у меня украли тело, меня пытали, пытались женить на призраке, упаковали в мешок, закрыли в холодильник, назначили вскрытие моих останков через пару часов, а теперь еще и шкафчик заперли на висячие замки.

Я вышел в коридор и вернулся с выкрашенным в красную краску пожарным топором, который сорвал с крючков в шкафчике с противопожарным оборудованием.

В одном из шкафов находилась гражданская одежда моего охранника. Гадкая болоньевая куртка какого-то абсурдного попугайного цвета, рубашка в клетку, черные брюки от костюма и полуботинки.

Брюки заканчивались у меня на половине икры, зато за поясом можно было перетащить приличных размеров овцу.

А обувь, естественно, была на меня слишком мала.

Во втором шкафчике, как я и догадывался, находилась одежда сменщика — к сожалению, это была чудовищная черная униформа, притворяющаяся комбинезоном антитеррориста. Обуви я вообще не нашел. Черные штаны со слишком большими и слишком низко вшитыми набедренными карманами были слишком темными, зато не столь короткими, как предыдущие. Ними можно было и воспользоваться, тем более, когда я ослабил стягивающие их на бедрах ленты. К сожалению у них имелся дебильный, вшитый по бокам желтый лампасик, который должен был давать понять, что это не просто одежда.

В конце концов, я забрал штаны от униформы одного охранника, обширную рубашку и куртку второго. Пользуясь топором, я выломал задники у полуботинок, тем самым получив нечто вроде странных шлепанцев, зато я мог в них ходить, и спереди не возбуждал столь нездорового интереса, как человек, ходящий по улицам босиком.

В бумажнике охранника, которого я как раз грабил, находились деньги в сумме девяносто пять злотых и сорок грошей. Там же были и документы, которые я оставил, записав себе только фамилию и адрес; я решил, что если выживу, то отошлю ему какие-то адекватные деньги. Еще я узнал, что, если мужик был прописан там, где работал, то сейчас нахожусь в Познани.

Рукавом я вытер топорище, шкафчики и все, к чему, как мне казалось, прикасался.

В себя я пришел при вое полицейской сирены. Как правило, я только крутил у виска пальцем при столь очевидном идиотизме, как их подъезд к месту преступления с полным звуковым представлением. Но в этот раз я был им за это благодарен.

Патрульная машина вырубила сирену где-то в сотне метрах от больницы, когда я сражался с ключами, пытаясь найти тот, что был от входных дверей. Но я видел голубые вспышки на стенах жилых домов за оградой.

Вспышки, которые приближались.

Тогда я отскочил от застекленных дверей и побежал по коридору со своими «шлепками» в одной руке и пуком ключей в другой, шелестя идиотской курткой и чувствуя, что штаны прямо сейчас перережут меня наполовину. Остановился я только у шкафа с противопожарным инвентарем, чтобы бросить взгляд на план эвакуационных выходов, а потом снова побежал вперед.

Эвакуационный выход был обозначен в соответствии со всеми европейскими нормами, только, ясен перец, закрыт. Если бы он был открыт или закрыт на внутренний засов, то люди могли бы выходить через него, и тогда произвол, раз-два, и произвол обеспечен. Где-то за спиной мне были слышны бравые голоса полицейских и стук во входную дверь. Ключ, который подходил к задней двери, находился где-то в другом месте, в сейфе или другом шкафчике в каморке охранников, которую следовало бы полностью вынести, что парализовало бы розыскные мероприятия, но не на колечке у дежурного.

Рядом с аварийным выходом находилось узенькое окошко. Я открыл его и выполз наружу, после чего перебежал через неухоженный дворик.

Почти сразу же оказалось, что там находится громадная куча кокса, и я немедленно напоролся на острый кусочек шлака, вбивая его себе в пятку. Ковыляя, я добежал до бетонной ограды, увенчанной ржавой колючей проволокой, перебросил обувку за стену, набросил куртку на засеки и перелез на другую сторону, дополнительно разодрав ладонь и болоньевую полу верхней одежды.

У меня был рассеченный лоб, побитое все тело, разваливалась голова, внутри себя чувствовал тоже что-то нехорошее, ногу я проколол, и еще ковылял словно козел. Выглядел я самым настоящим пугалом, вместо обуви у меня были какие-то импровизированные сабо, сжимавшие ступни, что твой испанский сапог; мои денежные средства ограничивались девяноста пятью злотыми, половиной пачки сигарет, надорванным пакетом пластырей и одноразовой зажигалкой.

Зато я жил.

Я сидел на какой-то автобусной остановке под навесом и шмалил вонючую сигарету, произведенную, наверное, из козьей шерсти. Моросил дождик. У меня раскалывалась голова, словно бы кто-то угостил меня дубьем. Если бы можно было блевануть от голода, я давно бы уже так и сделал. Меня всего трясло, и одновременно мне было душно. Болел желудок, и я мерз.

Зато мне удался бравурный побег из морга.

И, опять же, я был жив.

Очень далеко от дома.

Я отдохнул на остановке и потащился, куда глаза глядят, ковыляя, сунув руки в карманы и подняв воротник куртки.

По дороге как-то нашелся ночной магазин. Какая-то особенная компашка перед входом отреагировала на мой внешний вид с уважением, а вот продавщица слегка побледнела.

В громадных холодильных витринах красовались сыры и колбасы, на полках радовали глаз банки различных лакомств, таких как «саперский зельц» или «семейная рубленая колбаса», искушающе представляли себя бутылки самых различных напитков. Я буквально чувствовал ароматы «щецинского паприкаша» или паштета «любимый», хотя они находились в герметически запаянных банках. Но я купил только лишь упаковку порошков от головной боли, минеральную воду без газа и, с отчаяния, стакан кефира и булку. Просто я чувствовал, что если не съем чего-нибудь, то просто потеряю сознание.

Мои средства уменьшились на семь восемьдесят.

Ни на что более я не мог себе позволить. Мне нужно было попасть домой. Никаких сарделек. Никакого паприкаша.

Я заглотал сразу три таблетки, запивая их водой, а потом слопал булку и выдудлил кефир за пару секунд, еще под магазином.

Помогло не сильно.

Снова я пошел на остановку. Там всегда имеется какой-то кусочек крыши и лавка. Остановки — хорошие. Обмыл ноги в ледяной воде из сточной трубы, обтер рубахой и заклеил раны оставшимися пластырями, которые украл из морга. Я не был похож на небесное создание, зато не оставлял за собой кровавых следов.

Близилось шесть утра. Город начинал просыпаться к жизни. Все больше автомобилей пересекало мокрые от мороси улицы. Фаза жизни, определяемая рабочими первой смены. Когда-то, в течение какого-то времени, «на шесть, на работу» обязаны были идти все. От каменщиков до профессоров. С пяти утра трамваи и автобусы превращались в инферно. Теперь же город просыпался в рассрочку. Не столь живо, зато нормально.

Мне была нужна обувь, нужно было что-нибудь поесть, и был нужен билет. На междугородний автобус, на поезд, на что угодно.

Лишь бы домой.

Я поискал рынок.

Тот обнаружился на вытоптанной площади, между какой-то заброшенной промышленной территорией и автомобильной стоянкой. Пусто. Подъезжали только лишь первые, немногочисленные машины, выгружали товар, но лавки были еще закрыты. Люди, проснувшиеся к этому времени, спешили на работу, а не за покупками.

Самые оборотистые и скорые в этой части галактики — это азиаты. Так что я ждал косоглазых продавцов и их товар. Нужно было приобрести хоть какую-нибудь обувку. У меня уже были покалеченные и промокшие ноги, ходить я практически не мог. Впрочем, обувь это базовое проявление цивилизации. Скорее уж выслушают человека без штанов, чем того, у кого нет обуви.

У микроскопической вьетнамки, раскладывающей пластиковые мешки, набитые обувью, было милое, только абсолютно лишенное какого-либо выражения лицо. Без тени жизни и сожаления.

— Какие у вас самые дешевые ботинки?

— Исё закрыто, — сообщила та, перебрасывая упаковки. — Пйийти позе.

— Послушайте, меня обокрали. Мне нужно купить какую-нибудь обувь и успеть на поезд. Можете мне продать? Какие-нибудь дешевые ботинки?

— Седесят.

— Шестьдесят? А подешевле у вас нет?

— Седесят. Десёвые — десёвые. Харосие.

— Ну а подешевле?

— Писят пяць.

— А двадцать?

— Закрыто. Ты уходить. Нету.

Вот и поговори.

Поляк был более разговорчивым.

— Так, понимаю. Ясно. Это точно пана обокрали, и пан хочет, чтобы осталось на билет. Парень, иди, поработай! Вот я же тут работаю, или нет?

Тяжело быть бомжом.

— Ну послушайте меня, — произнес я как можно более вежливо. — Водярой от меня несет? И я не прошу милостыни. Хочу купить обувь. Видите, что на мне? Мужик, меня оставили голого на свалке. На мне только то, что я там нашел. У меня осталось пятьдесят злотых, которые я припрятал, но мне еще нужно что-то оставить на билет. Только ведь и обувь тоже нужно купить, так что спрашиваю, что у вас есть самого дешевого?

— А ну покажись, пан, — бросил тот подозрительно и осмотрел меня.

— Нда, здорово пана обустроили, — констатировал он уже чуточку другим тоном, но так же грубо. К счастью, ему не пришло в голову выяснить, а где мог припрятать деньги человек, вроде как голый. — И кто это был?

— А откуда мне знать? — Тут мне вспомнилось, что это, вроде как, Познань. — Пенеры[12] какие-то. Или вы считаете, что они мне представились?

— Тогда почему пан в полицию не пойдет?

Я пожал плечами. Как раз от этого можно было довольно легко отбояриться. Обитатель моей страны скорее уж поверит во вмешательство Небесного Воинства, чем в какую-нибудь осмысленную помощь со стороны собственного государства.

— Да? И что они мне помогут? А я лишь хочу вернуться домой, и все.

Тот вздохнул.

— Ну, оно вроде бы и правда. Какой у пана размер?

— Сорок пять.

— Погоди-ка, пан.

Он пошел к своей машине, там какое-то время копался в тюках, потом исчез между будками.

Таблетки начали действовать, боль сделалась какой-то тупой, разместившись где-то глубже, зато ее было легче снести. Вот только в желудке все так же была черная дыра, а еще я трясся от холода. Я закурил — немного помогло.

Мужчина вернулся.

— Самые дешевые у меня — это кеды. И размер нашелся. По закупочной цене. Пять злотых. Носки даю даром. А вот это… — он подал мне большого размера блузу с капюшоном от спортивного костюма, «кенгурушку», — у подруги шматье-хэнд… тоже за пятерку. Все вместе — десятка. Пан берет? Просто бабки или задаром ничего не даю. А за десятку, так и быть.

Я взял и заплатил.

— Даром и я не хочу, — пояснил я. — Спасибо вам.

— Удачи.

Переоделся я за его палаткой, с неописуемым облегчением надел носки, кеды и блузу; кошмарную фиолетово-зеленую болонью натянул сверху, а возненавиденные полуботинки послал в мусорный ящик. И у меня еще осталось семьдесят семь шестьдесят.

Я все так же ковылял, но уже как-то мог ходить и не возбуждал особых сенсаций, тем более — в капюшоне на голове.

Чтобы добраться до центра города, понадобился почти что час хода. Тяжкого похода среди мороси, в течение которого я отдыхал на автобусных остановках, сражаясь со спазмами в желудке. Мне казалось, будто я перевариваю себя изнутри. Похоже, что двое суток тяжкой летаргии полностью расстроили мой организм.

На какой-то из этих остановок у меня из носу начала идти кровь. Я сидел, широко расставив колени, чтобы не забрызгать одежду, и лил кровавые капли на мостовую, пока не удалось остановить кровотечение, сунув в нос вискозные сигаретные фильтры.

Несколько раз я спрашивал дорогу, и, в конце концов, добрался до старых, прусских каменных домов, до строящихся торговых центров и до уличных пробок.

Центр.

Довольно долго продолжалось, пока я не обнаружил подходящую гостиницу. Не слишком большую, но и не слишком маленькую. Среднюю такую. Пристойную, занимающую весь дом в плотной застройке.

Я прошел по нескольким закоулкам, и мне удалось обнаружить двор, принадлежащий нужному мне зданию. Автомобильная стоянка. Охранник, сидящий в маленьком, жестяном киоске, не обратил на меня внимания. Он же охранял автомобили, а не дворик или задний вход в гостиницу.

Я скользнул в средину и пошел по коридорам, игнорируя таблички, направлявшие к стойке администратора. На третьем этаже обнаружил то, чего искал: дверь с болтающейся табличкой «не мешать». Я запомнил номер, потом снял куртку, стряхнул с нее капли влаги, сложил, как можно плотнее, и спрятал в одном из глубоких карманов штанов охранника. Пригладил волосы и спустился на урчащем успокаивающую музычку лифте на первый этаж.

Вышел я у самой стойки администратора и задержался на миг, глядя на девушку в фирменном жакете за стойкой бесцветным взглядом. Одновременно сонным жестом я протер лицо, чтобы заслонить часть синяков и пластырей.

— А где столовка?

Та показала. Так, первый этап засчитан.

По дороге я еще нашел туалетную комнату и провел последние коррекции своего внешнего вида, пользуясь мылом в дозаторе и сушилкой для рук. Там же имелся автомат для чистки обуви. Обувную пасту я не добавлял, зато с помощью вращающихся щеток удалил грязь с кед и высушил из под сушилкой для рук. А еще развязал шнурки, как мог бы сделать человек, возящий подобную обувь в качестве гостиничных тапочек.

В столовой подавали включенные в цену номера завтраки. Одна и та же девушка обслуживала кофемашины и термосы с чаем, отмечала клиентов в блокнотике и приносила новые порции для шведского стола. Ее я проигнорировал, пошел за тарелкой, протискивающих между несколькими страдающими похмельем менеджерами.

— Прошу прощения, вы из какого номера?

Я задумался.

— Погодите… Третий этаж… Тридцать второй.

Девушка отметила это в блокноте.

Я съел яичницу, пласт вареной колбасы, сосиски по-канадски, ветчину, творожок, топленый сыр, помидорный салат, салями, выпил две чашки кофе и две чаю, четыре жалостливо маленьких стаканчика сока и молоко.

К сожалению, преследующего меня «щецинского паприкаша» в этой гостинице не было.

Девушка не обратила на мое пиршество ни малейшего внимания. Подвыпившие менеджеры беспрерывно гоняли ее то за соками и кофе, то делали ей комплименты. Только лишь два иностранца, поедающие завтрак, достойный дервишей, поглядывали на меня в растущим изумлением. Один из них наложил себе несколько кусочков арбуза и грейпфрута, после чего обрабатывал их вилкой и ножом, словно это был стейк из мраморной говядины, а второй хрустел сухими зерновыми хлопьями, запивая их минеральной водой. Я не обращал на них внимания.

Затем я еще воспользовался чистеньким туалетом, прошел мимо стойки, надел куртку и вышел точно так же, как и вошел — через задний выход на парковку, победно закурив вонючую сигарету.

На вокзале оказалось, что мне конец. В продаже имелись только Интерсити и скоростные поезда, билет домой стоил девяносто два злотых.

— Я не продам пану билет в кредит без документов, — стояла на своем кассирша.

— Но я же вам объясняю, что меня обворовали. Как у меня могут быть документы?

— Тогда обратитесь в полицию.

— И они дадут мне деньги на билет?

Та пожала плечами.

— А если я поеду без билета? Мне выпишут штраф, а я заплачу его на месте.

— Если у вас нет документов, тогда на ближайшей станции вас передадут в руки полиции, они же направят дел в административный суд. Мы боремся с преступностью.

— Но в Польше не обязательно носить с собой удостоверение личности.

— Кондуктор обязан проверить у вас документы. Да, обязанности носить удостоверение нет, но имеется обязанность предъявлять его по первому же требованию органов правопорядка.

— Эй, пан! Тут очередь! Мы на вокзале! Все спешат! — заорали сзади.

Я плюнул на все и отошел от кассы. И что теперь? Милостыню просить? Пробовать ехать автостопом? Но при этом я считал, что в машину меня бы посадил только явный психопат. «Простите, на билет две десятки не хватает…». Сколько таких крутится на вокзале.

И я уселся на лавку.

Вокзальные лавки. Когда-то я и сам очутился в подобном месте, а еще однажды в подобной ситуации встретил племенника. И вот теперь сам здесь сижу и гляжу на ноги пассажиров. Где ты, дядюшка?

ГЛАВА 10

Колеса мерно стучали, а я путешествовал по железной дороге. Словно Джек Лондон. Я решил положиться на пассажирские и пригородные поезда. От станции до станции, наиболее дешевым образом, лишь бы домой. Через всякие дыры, жопы и куда-макар-телет-не-гонял. Лишь бы в сторону своего города. Неважно, сколько нужно будет сделать пересадок, неважно — как долго. Когда закончатся деньги, останется недалеко. Попытаюсь автостопом, на товарняке, попробую проехать на шару или пойду пешком. Пока же что выезжал из Познани на пассажирском поезде, из которого нужно было выйти на третьей станции. Лишь бы вперед.

Я сидел в коридоре и думал. Эти раскладные стульчики явно придумал садист. Не хватало пары сантиметров ширины, чтобы человеческое существо могло усесться и подпереть копчик; опять же, некуда было глядеть, только на стенку ближнего купе. А времени на размышления было навалом.

Все это походило на маджонг. Старинную китайскую игру, похожую на домино, для которой применяются несколько десятков прямоугольных костяшек с различными значками, кости укладываются слоями. Значки повторяются парами, снимать их следует по два. Задача игрока — полностью снять все костяшки, но снимать их можно они располагаются в некоей осмысленной системе; раскладывают же камни случайным порядком.

Михал, шипы, Спинофратеры, монастырь в Могильно, Феофаний, монастырь в Брушнице, книга, Патриция, телефон, крест с терниями, псалмы, иностранцы, мое тело, мир Между, старый покойный монах, повесившийся монах. Вот сколько камней, вот сколько значков. И совершенно хаотичный расклад.

Я представлял себе костяные пластинки, уложенные рядами, один на другом. И символы, отмечающие каждый элемент. Камни поднимались пространстве и скрывали в себе ключ. Расклад, систему. Вот только я этой системы не видел.

Поначалу я снял два камня. Михал и старый монах. Михал — церковный полицейский, и таинственный похоронный обряд, проведенный иностранцами. Спинофратерами. Они существовали. Но почему этот обряд для старого монаха они проводили в Польше? Монаху, который много путешествовал, который выезжал в миссии.

Может, это потому, что он был одним из них.

Очередной камень исчез со стола, открывая следующие. Почему погиб Михал? Потому что открыл слишком многое? Что именно? Что старый священник был членом странного сообщества? Книга. Манускрипт Феофания — «О тернистом пути», найденный Ги Как-то-там. Де Монтесур. Священная книга ордена. Братства Терниев. Братства, обнаружившего дорогу в мир Между? Спинфратеры по той стороне. Таинственные иностранцы по этой. Две костяшки.

Я не был сам. Мир Между не принадлежал только мне. По нему крутились терновые братчики. Почему я их не встречал? Наверное, потому что этот мир был таким же большим, как реальный мир. Расстояния точно такие же. Они не знали обо мне, пока… Пока не умер старый монах. Он умер и очутился в мире Между. С каждым может случиться. А впрочем, возможно, он и сам того хотел. Возможно, даже к тому стремился. Там он узнал обо мне. Это он на меня охотился. Это он позвонил призрачным гебистам. Все это было, как маджонг. Когда один камень соответствует другому, можешь снять их с поля. И снизу видны другие камни. «Где находится книга?». Эти костяшки должны были соответствовать друг другу. Другого выхода не было. Михал забрал книгу.

Брат Ян ее спрятал. Укрыл их величайшую реликвию — их путеводитель по миру Между, их туристический разговорник и их билеты. Спрятал так, чтобы после его смерти никто ее не забрал, и чтобы она вернулась в орден. Только его парни книгу не нашли. Облажались. Не поняли указаний учителя. А вот Михал — да. Считал какие-то зашифрованные следы, быть может, выбитые на стенах или написанные симпатическими чернилами. Какие-то чертовы головоломки, достойные тамплиеров, укрытые, допустим, среди латинских сентенций. И опередил их. Книгу забрал. А потом погиб сам. Заставили ли его рассказать что-то обо мне? Но, возможно, узнали каким-то другим путем?

Следующие костяшки. А под ними — последующие. Где книга? «И уж если начинаешь копать, копай поглубже».

— Прошу прощения, — неожиданно сказала девушка, отодвинувшая дверь купе.

Я глянул на нее, ничего не понимая, столешница с разложенной партией в маджонг куда-то исчез, костяшки полетели в космос, во все стороны, словно обломки звезды. Девушка, которую я никогда ранее не видел, протягивала мне руку с мобильным телефоном.

— Это вас.

— Не понял.

— Вам звонят.

Я взял аппарат из ее ладони, глядя ничего не понимающими глазами. У девицы были абсолютно пустые, лишенные выражения глаза, похожие на стеклянные шарики. Казалось, будто бы она все время шевелит губами, беззвучно повторяя «вам… зво… нят…».

— Слушаю?

— Беги из этого поезда! — услышал я женский голос в трубке.

— Кто это говорит?

— Да убегай же! Беги!

Я отдал телефон и сорвался со стульчика еще до того, как до меня дошло, что я делаю. Сквозь коридор я протискивался в направлении, обратном движению поезда. И что дальше? Выскакивать? Куда, зачем? Бомба?

Я пропихивался между людьми, неожиданно замечая в толпе нечеловеческие лица, словно бы маски из розовой резины, с черной дырой на месте рта и еще двумя, вместо глаз.

Кто-то что-то говорил мне, я видел, как лицо говорящего неожиданно размазывается, словно нерезкий фотоснимок, губы растягиваются в молчаливом вопле и так и остаются, распахнутыми, будто пещера.

Тяжело дыша, я остановился между вагонами. Балансир танцевал у меня под ногами, какие-то металлические элементы сталкивались где-то внизу с глухим грохотом. Я пытался собрать мысли. Еще я пробовал дышать, только воздух сделался каким-то пустым, будто бы неожиданно кончился кислород. Прыгать на ходу? В чистом поле? Сорвать аварийный тормоз?

Кто-то отодвинул дверь, и появился кондуктор. В темно-синей униформе, в форменной фуражке, с сумкой и ручной фискальной кассой на поясе.

Без особых раздумий я сунул руку за билетом. Кондуктор, попеременно, казался высоким и худым, потом низким и толстеньким.

— Добрый день, прошу бежать из поезда, — известил он служебным тоном, повернулся и ушел.

Я прошел в следующий вагон, как внезапно мир у меня в голове перекувыркнулся. Я услышал нечто вроде писка сокола, потом начал западать сам в себя. Меня окутала густеющая мгла и какая-то духота. Максимальным усилием воли, словно бы неумело управляя марионеткой, я раздвинул дверь между вагонами и сделал два косых, неуверенных шага, чтобы не упасть прямо в балансир. Мне хотелось вытянуть руку и схватиться за что-нибудь, но не успел. Еще подумалось, что лучше всего будет усесться на полу, чтобы не валиться словно башня, только было уже поздно.

Лицо у меня торчало в грязи, во рту вкус крови, пепла и пыли. А вокруг бурая, непроникновенная мгла. Добро пожаловать в мир Между.

Я взгромоздился на колени. Никогда еще раньше со мной ничего подобного не происходило. Случалось пару раз потерять сознание, но автоматически в Страну Полусна я не попадал, как только что-либо било меня по голове. На сей раз это было нечто иное. Я умер? Так внезапно? И все? Конец?

Я поднялся на ноги и осмотрелся. Голая земля, по которой сновал туман, следы пепла и пыли на штанах охранника. В полутьме маячили скрюченные Ка деревьев, словно бонсаи родом из ада.

Я решил попытаться вернуться. По крайней мере, я знал, где находится мое тело. В пассажирском поезде до Шроды Велькопольской. Где-то здесь должны были находиться Ка рельсов, только мой телесный футляр лежал на полу вагона второго класса и с каждой секундой удалялся от меня.

Мне вспомнился сокол. Благодаря нему в прошлый раз мне удалось вернуться, хотя призрачный городишко никак не находился в Познани.

И я пошел, куда глаза глядят, в туманный и холодный полумрак. Куда угодно.

И вот тут меня залило светом. Раздался треск, и я очутился в лучах желтоватого света от двух одинаковых фонарей. Автомобиль?

— Стой! — пролаяло нечто из тумана.

Я кинулся в сторону, будто заяц. Мчался, что было сил, колючие ветки хлестали меня по лицу. За спиной же, среди белых испарений, маячили какие-то нечеткие, черные силуэты. Все ближе и ближе. Я видел, что они пересекают мне дорогу. Я свернул, перескочил через какую-то канаву, споткнулся о какой-то корень, вскочил, снова бежал. А меня окружали.

Я не знал, кто из черных силуэтов — это мои преследователи, а какие — деревья. Где-то за собой и сбоку я услышал лай, только непохожий на лай обычных собак. Скорее, на лай гончих ада, и ими, наверняка, эти создания и были. Я же убегал. Что-то ухватило меня за куртку и рукав. Я яростно вывернулся, ударил ногой и освободил полу.

— Здесь он! Тут! — разорался кто-то.

И тут меня нагнали псы.

Чудовищно худые гончие в доспехах. С пастями, наполненными акульими зубами, с вытянутыми мордами и рваными небольшими ушами. С глазами, горящими гнилушечным огнем.

Первый выстрелил из белесого ничто словно торпеда, прямиком в мою голову. Я уклонился, тот пролетел надо мной, но успел свернуться на месте и цапнуть меня за рукав, распанахивая мне руку. Я заорал и попытался сбить его пинком, но свалился на землю. Сражался я в молчании; борзые бешено рычали, стискивая зубатые пасти, словно клещи, прижимая меня к земле лапами. Одну руку я вырвал, совершенно бессмысленно, чтобы откинуть полу куртки и бессильно ощупать бедро. Кобуры с обрезом не было. У меня ее забрали — еще там, в конторе безопасности. Тесак пропал еще на кладбище в Могильно. Конец. У меня ничего не было.

Я был безоружен.

Меня догнали, хорошенько угостили пинками, потом выкрутили руки и связали проволокой. Я чувствовал, что это проволока. Самая обычная, стальная, которую используют для сеток ограждения. Еще я почувствовал прикосновение плоскогубцев; у меня за спиной кто-то, сопя, скручивал концы проволоки.

На сей раз мешок на голову надевать не стали. Я уже знал, кто это. Узнал носки с подковками от низких саперных сапог, масляную вонь толстых, скрипучих плащей.

Меня потащили к старинному грузовичку, с капотом, похожим на крокодилью морду, с колесами, прячущимися под выпуклыми крыльями, и все так же светящимися фарами, словно вылупившиеся глазища. И здесь кинули в кузов из досок, пахнущих пылью и кровью.

Еще я услышал, как хлопает дверца в кабине, потом хлопнула дверь другого автомобиля. Запустили двигатели. Второй был мне уже известен: задыхающийся дизель со стучащими клапанами. Черный, округлый лимузин, который я помнил из города-призрака. Машины тронулись.

И длилось это бесконечно. Я лежал на досках, о которые ежесекундно бился головой и лицом, а как только пытался сменить положение, получал пинок. Окованным носком сапога, выступающего из-под полы длинного кожаного плаща.

Мне разбили голову. Я чувствовал густые капли, катящиеся у меня по лбу и лицу, словно горячий воск. Капли, спадавшие на доски, светились ярким, фосфоресцирующим сиянием, будто рубиновые лампочки. Я истекал кровью, а это означало, что живу. Призраки не кровоточат.

Я жил.

Уже что-то.

Машины ехали по какой-то лесной дороге. Конвоирам быстрее надоело меня пинать, чем мне попробовать сменить позицию. Ладони полностью онемели, локти и плечи чертовски болели, словно бы их сунули в тиски. Я повернул голову в сторону, словно змея с перебитым хребтом безнадежно пытаясь приподнимать ее на каждой выбоине. Я видел ветки, мигающие в тумане над деревянным бортом грузовика. Раздался треск спички, до меня добралось облако дыма, от которого несло гарью.

— Вот же крутится, гад фашистский, — услышал я сверху.

— Покрутится еще, так, мать его ёб. Попробует еще, каков здесь пепел на вкус. Не махра, а прямо ладан. Черт, хотя бы глоток «жизни» дали.

— Как все кончится, дадут. — Мне опять прилетел пинок под ребра. — Лежи, падаль!

Неожиданно я услышал нечто, похожее на неожиданный прилет свинцовой осы и мягкий хруст мясницкого топора, углубившегося в сырое мясо. Раздался странный звук — ни то вскрик, ни то кашель — и тлеющая папироса упала рядом с моим лицом.

Конвоир грохнулся коленями на доски, после чего свесил голову, словно бы кому-то кланялся. Я видел белое, лишенное людских черт лицо, похожее на маску мима, только теперь из синих губ катилась полоса смолисто черной, густой жидкости. Трупной крови.

Все это продолжалось какую-то долю секунды, а потом мы оказались в центре канонады. Чудовищный грохот десятков выстрелов, сливающийся в оглушающую, хаотичную барабанную дробь, звучащую так, словно бы разрывалось небо. Грузовик ударился в что-то, раздался звон стекла. Нормального стекла, как в бутылке, а не хруст киношного заменителя. Я слышал удары, сотрясающие всей кабиной. Удалось даже осторожно приподнять голову.

Первый конвоир давился тяжелым хрипом, он сотрясался спазмами на деревянном кузове; а второй присел, прячась за бортом, и стрелял куда-то в туман из маслянисто блестевшего пистолета с длинным стволом. Я повернулся на бок, подтянул ногу и пнул его изо всех сил под локоть. Его3бросило на заднюю часть кузова. Пистолет выпал у него из рук и заскользил по доскам. Рядом что-то страшно грохотнуло, раздался отчаянный вопль, а потом очередные очереди. Словно бы стальные шарики сыпались на барабан.

Я еще пнул конвоира, теперь уже в лицо, а сам бросился к пистолету. И вдруг его голова взорвалась сразу в нескольких местах. Он тяжело и бессильно рухнул на меня.

Я столкнул его с себя, слыша хоральный вопль атакующих.

Канонада утихла, раздавались только отдельные выстрелы.

Я услышал, как кто-то грохочет запорами, и через мгновение задняя крышка кузова упала. Мужчина в стянутом поясом коричневом демисезонном плаще и высоких сапогах, словно кот вскочил на доски кузова и застыл, увидев меня, но сразу же поднял свой автомат «стен».

Я почувствовал себя немного как в кино. А в некоторой степени — будто в сумасшедшем доме.

— Пан ротмистр! — завопил прибывший. — У них был пленник! Докладываю, здесь кто-то есть!

Второй из конвоиров, тот самый, с которым я сражался, приподнялся со стоном и отчаянно попытался собрать опилки, потоком сыплющиеся из его расколотой головы и продырявленной груди.

— Почему я не умираю?! — прохрипел он. — Ну почему я не могу умереть?!

— Потому что ты давно уже мертв, — сообщил ему я.

«Стен» оглушительно залаял, рассыпая горячие гильзы. Конвоир превратился в облако опилок и пыли, только тип с автоматом в руках продолжал стрелять, словно бы желая посечь врага на мелкие фрагменты, или, словно бы оружие было садовым шлангом, из которого он хотел его смыть.

Я каким-то макаром перелез назад и сполз с грузовичка.

— Эй, коллега, может уже хватит?

Партизан поднял дымящийся ствол.

— Он же готов вернуться, сволочь. А когда его тщательно обработать, то иногда и не возвращаются. А ты, парень, свободен.

Лимузин стоял криво, воткнувшись капотом в дерево, из-под крышки капота валил густой, смолистый дым. Со всех сторон стояли ободранные люди в различнейших фрагментах мундиров самых разных эпох, в суконных кафтанах, перемешанных с пятнистыми маскировочными куртками, и в гражданском.

Я глядел на то, как мужик в рыжем жупане лановой пехоты[13] и мачеювке[14] забрасывает гранаты на деревянных ручках в кабину лимузина, рядом тип в коричнево-серой накидке в леопардовые пятна, добытой у какого-то эсэсовца и кракуске[15], одобрительно глядел на все это, опирая ствол ППШ о руку.

Рвануло как тысяча чертей, я даже присел. Кто-то рассмеялся.

— Пан еще привыкнет к шуму, — отозвался бородатый, худой тип с аристократичным лицом, с рогатывкой на голове. Он спрятал пистолет в кобуру и вытянул руку.

— Ротмистр Перун[16].

— Ой, прошу прощения. Слон, давай-ка сюда какие-нибудь клещи, бегом!

— Есть, пан ротмистр!

Когда проволоку сняли, я скривился и начал массировать запястья.

Кровообращение возвращалось с чувством, которого не хотелось пережить никогда более. Я едва сдерживал крик.

— Пан ротмистр, они все еще шевелятся.

— Сжечь… — ответил Перун. — Сжечь эту падаль в пепел.

— И так ведь, наверняка, вернутся…

— Не дискутировать, а выполнять! — А потом, повернувшись ко мне, прибавил, разъясняя: — Сожженные иногда и не возвращаются… Пойдем отсюда. Думаю, на сегодня впечатлений вам достаточно.

И правда. Сегодня у меня их было настолько много, что я и не знал, чего говорить.

В лесу, в тумане, находился лагерь. Столы и лавки из стволов, с которых сняли кору, втиснувшиеся в холмы землянки с крепежом из бревен.

Я глядел, но так и не знал, что сказать.

Партизаны возвращались небольшими группками, смеясь и похлопывая друг друга по спинам; они откладывали косы, «шмайсеры», «стены» и ППШ, отстегивали сабли. Кто-то расставлял на столе жестяные миски, словно для косарей. Один из здешних сидел на лавке, постанывая от боли, а коллега складывал ему переломанное предплечье, фиксируя его куском листового металла, который затем соединял заклепками, стуча молотком.

— Это уже столько лет, в этом лесу… — отозвался ротмистр. — Одичаем тут… Прошу прощения, но кровь пана…

Он коснулся моей куртки и глянул на собственные пальцы, светящиеся рубиновым сиянием.

— Я живой, пан ротмистр, — пояснил ему я. — До сих пор жив. Там.

Тот неожиданно выпрямился.

— Не при солдатах! Пошли, поговорим у меня дома.

Мы вошли в тесную, темную землянку, пахнущей хвоей и грибницей.

Чиркнула спичка, прозвенело стекло керосиновой лампы. Свет нарисовал стены с опорными балками, кривой стол, нары с кучей косматых шкур, вырезанный их древесного корня крест на стене.

— Я живу в том мире, но умею переходить в этот, — объяснил я. — Те на сей раз похитили меня живьем, прямо с улицы.

Перун недоверчиво покачал головой.

В свете лампы и без головного убора было видно, что под мундиром он состоит только лишь из лица и ладоней. Все остальное было словно дым.

— Никто, даже они, такие вещи делать не способен. Невозможно перейти эти врата, когда уже перешел в ни. Это невозможно. Даже не понимаю, как па смог здесь очутиться.

Я пояснил ему, как я это делаю. Коротко и по делу. Без излишних подробностей.

— А те? — мотнул я головой в сторону двери. — Они не знают, что умерли?

— Многие знают, — признал ротмистр. — Или догадываются. Знаете ли, здесь сложно погибнуть до конца. Тут или с ума сойдешь, либо потеряешь человеческий облик… Да, вот такое возможно. Поэтому поддерживаем моральный дух и дисциплину. А что нам еще остается?

— Ведете войну?

— А что еще можно в этих условиях? Если это ад, будем сражаться с ним, даже если Господь нас оставил. Пускай даже так и случилось, но мы Его не покинем. Знаете, пан, мы ведь специалисты по поражениям, но умерли хорошо. Непоколебимо. Бог, честь, Отчизна — все эти вещи всегда остаются актуальными. В том числе, и на этом свете. Там нас победили, в этом им этого не удастся. Не сдадимся! У меня в отряде имеются люди, которые сражаются еще со времен восстаний, представьте себе, и даже с еще более давних эпох. Что нам остается еще? Пока существует ад, пока имеются эти в черных плащах, спецы по исправлению мира прикладом, пулей и заключением, то нужно драться. А они здесь имеются. Но расскажите же, что дома. Что там с Польшей?

Я рассказал. Сокращенно и осторожно; трудно было сказать, что он из всего понял.

— Иногда мы проникаем в местечки, куда доходили слухи, — сказал Перун. — Как я надеялся, правдивые. Независимость, говорите. Европа… Странные времена. Жаль, что я этого не видел.

Он извлек бутылку и два стакана, чмокнул пробкой. Я отрицательно покачал головой и повернул свою посуду вверх дном.

— Не надо, — попросил я. — Я ведь живой. Впрочем, это даже как-то не этично.

— Только сволочей, — пояснил ротмистр. — Мы пьем исключительно людскую накипь, свиней и гадов, заверяю вас. Я лично за этим слежу.

— Тем более. Я должен был бы испытать жизнь поддонка?

— Это поучительно, — заверил Перун. — Поправляет моральный настрой и укрепляет позвоночник. Точно нет?

— Точно.

Я кратко изложил ротмистру то, чем занимаюсь.

— То есть как вы можете нас перевести? — спросил тот, поднимая брови. — Из ада?

— Это не преисподняя, не ад. Нечто между, — пояснил я. — Место на полдороге. Вам же следует пойти дальше, куда предназначено людям. А это мир упырей. Вы и так долго здесь застряли.

— То есть пан говорит о спасении?

— Только лишь об освобождении. Спасение — это не моя парафия. Я ведь не притворяюсь Богом, пан ротмистр. Я всего лишь перевозчик. Что дальше, не знаю. Нужно иметь доверие. Сколько же можно торчать на пересадочной станции? Но я всего лишь перевожу. Такой вот талант-самородок.

— И где во всем этом крючок?

— Обол, — пояснил я. — Нужно оставить тот мир за собой, и это символизирует обол. Нечто такое, что осталось там и имеет ценность. Лучше всего, какие-нибудь деньги. Может быть даже грош, лишь бы там находился. В мире живых. Без этого попросту не удается.

Ротмистр надел рогатывку.

— Я поговорю с людьми. А вы ждте здесь. Нам надо посоветоваться. Это не простое решение.

Он вышел, а я остался сам. И глядел на мерцающий огонек керосиновой лампы. Что с ним происходит, когда светло? Загорается в ином мире?

После длительного времени дверь скрипнула.

Перун сунул голову вовнутрь.

— Они станут заходить поодиночке. Только те, которые помнят и смогли чего-нибудь спрятать. Для тех, у кого ничего нет, но решились, примите отрядную кассу. Она должна находиться в лесу, неподалеку от Хлевиск… Я покажу, где это.

Я сидел за столом, а ко мне приходили очередные типы. Иногда странные, иногда — гротескные, а иногда — трагичные. Только все они были будто старые, поломанные марионетки. Было них нечто от неоднократно ремонтированных игрушек. Я чувствовал, что у меня жжет глаза.

— То на земле дедушки, которая должна была стать моей. Там дорога идет вдоль такого вот лесочка, по плотине, так вот под дубом, мой пан, на три локтя в землю закопано. Золото в горшке. Немного, но что имел, то и отдаю. Пан поручик даст карту, так я покажу, где оно. Пан ротмистр мне все разъяснил.

— Хата у меня имелась, но ее русские спалили, как повесили пана наследника. И вот там дорога идет к такой часовне, и как в полдень дня Матки Боской Зельной[17] тень упадет, там и надо копать. Там, пан, три талера серебром спрятано.

— Понятия не имею, что из того осталось. Но знаю, что всегда на черный день в тайнике под порогом было спрятано немного денег. Нужно поднять средний кирпич и передвинуть. Там должен быть железный такой ящичек.

— А вот, пан поручик… На том свете как оно будет? Родителей встречу? Я боюсь.

— Не знаю, сынок. Наверняка встретишь. Только хуже там уже наверняка не будет.

Не знаю, сколько это продолжалось, но, во всяком случае, прежде чем я совершенно выбился из сил, раздались выстрелы. Крики и бешеная канонада, потом разрывы гранат.

Перун заскочил лишь на секунду, чтобы схватить стоящий у стены автомат-штурмгевер.

— Сидите здесь и не высовывайтесь! Мы их задержим!

— Пан ротмистр! Я переведу вас!

Перун отрицательно покачал головой.

— И что, мне людей здесь оставлять? Вы чего?! Впрочем, я и так остаюсь.

— Да ради чего? Ваше место на той стороне.

— Мое место — здесь! Пока это место походит на преисподнюю, я не уступлю. Похоже, иначе я уже не могу.

Он выскочил наружу, в оглушительную какофонию выстрелов, взрывов и воплей.

Долго я не выдержал. Самое худшее, что можеь быть в подобной ситуации, это сидеть, как крыса в норе и ждать приговора.

Стрельба звучала как-то отчаянно. Поначалу бешеным стаккато, потом реже, а под конец были слышны лишь одиночные выстрелы.

Все более редкие.

Я огляделся по землянке в поисках какого-нибудь оружия и, в конце концов, его нашел. Немецкий автомат МР-40, неправильно называемый «шмайсером». Такие до сих пор я видел только в кино. Я схватил его, удивляясь тому, что тот такой длинный и неудобный, оттянул затвор, после чего осмотрел в поисках какого-нибудь предохранителя.

Осторожно приоткрыл стволом сбитые из досок двери и выглянул.

Всю территорию лагеря покрывали тела. Среди них поднимался туман и клубы дыма. Тела лежали повсюду, неподвижные и выкрученные, все гуще, чем ближе к землянке, ну у порога лежал самый настоящий вал трупов. На ступенях я обнаружил лишь согнутый дугой автомат ротмистра и его рогатывку с орлом.

Посреди плаца стояли Плакальщики. Тот громадный, спереди, как обычно затопленный в черноте капюшона, со спрятанными в рукавах ладонями. За ним — четверо остальных, с факелами.

Я поднял ствол автомата и дрожащим пальцем нащупал спусковой крючок. Достали меня, все-таки. Теперь уже от них не вывернуться.

Монах рванул ко мне размазанным, неожиданным движением, не успел я и мигнуть, и оперся грудью о конец ствола.

Я нажал на крючок, но, прежде чем выгнутый кусок стали выполнил полный ход, раздался треск. Вылет ствола покрылся пятнами ржавчины, которые поползли в мою сторону, словно лишай покрыли камеру замка и обойму; пятна ржавчины превратились в раковины, потом в дыры; оружие распалось на хлопья ржавчины и рассыпалось, становясь тем, чем было на самом деле. Горсткой окиси железа, рыжей пылью на моих ладонях. Прошлым. Старым следом на земле.

Конец.

Мне конец.

Он забрал Ка оружия, а сейчас отберет мое.

Монах повернулся к своим, что-то быстро и не слишком понятно произнес. На каком-то древнем языке, из которого я понял только «сам», «говорить» и «время». Я даже не сориентировался, был ли этот язык арабским арамейским, древнегреческим или каким-то латинским жаргоном. Я знал лишь то, что распознаю часть звуков.

Плакальщик слегка подтолкнул меня и вошел со мной в землянку, закрывая дверь.

Я уселся. Здесь было настолько тесно, что практически невозможно было стоять. Монах заполнил собой вход, запирая его словно черный камень. Мне сделалось душно, как тогда, в мешке дя трупов.

Плакальщик как-то протиснулся за стол и сбросил капюшон. Я же резко втянул воздух.

Выглядел он будто статуя, сложенная из маленьких кубиков покрытого трещинами старого гранита. Словно живая, очень древняя и покрытая эрозией скала.

— Феофаний… — прошептал я.

— Выходит, о Феофании ты слышал, — произнес тот скрежещущим и гулким, словно это со дна пещеры голосом. — Нет. Я не он. Я отец Ян. Изображал из себя католического монаха, но на самом деле моим братством является орден Терниев. Я его Великий Пресвитер. Уже много лет. Это означает, что я был ним, прежде чем умер. Я сделал все, как учил Феофаний, и остался здесь. Здесь, в чистилище! Для того, чтобы его стеречь. Так я хотел сделать, и так и сделал. Но… скажи мне, фальшивый спаситель, самозванец, похититель душ, что со мною сталось?! Во что я превращаюсь?!

Он вытянул в мою сторону потрескавшуюся гранитную ладонь. Он становился тем, чем чувствовал себя, и чем был по сути дела. Вот и все дела.

— Я не знаю, где находится книга, — сказал я. — Вся эта охота не имеет смысла. Только лишь недавно до меня дошло, какая книга вам нужна. Михал нашел ее, наверняка. Только не знаю, то он с ней сделал. Наверное, отдал своему настоятелю. Он был службистом.

— Неважно! — крикнул Плакальщик, с явным тоном истерии в голосе. — Настоятелю не отдавал. Неважно. Но скажи, что со мной творится? Я становлюсь демоном? А я — Пресвитер! Я страж чистилища! Не проклятый! Я из числа посвященных. Пережил собственную гнозу[18], и все напрасно. Я вступил сюда сам по себе! Сам! Не так должно было быть!

— Добро пожаловать в мире Между, — язвительно бросил я.

— Ты дьявол? Заточил меня?

— Я простой перевозчик. И ты прекрасно об этом знаешь.

— Я готовился к этому всю свою жизнь, — заявил монах старческим, гранитно скрипящим голосом. Неожиданно все высокомерие из него испарилось. — Я должен был сделать то, чего до меня не достиг ни один Пресвитер Братства Терниев. Перейти в чистилище после смерти и предпринять службу здесь. И я достиг этого. Только я все так же усталый и измученный старец. Старец, который сал окаменевать. Все, чего я коснусь, распадается в пепел. Я здесь один. Сам, среди темноты, пепла и пыли. Поначалу я узнал о теб, похитителе душ, и я знал, что ты был приятелем того монашка, который украл книгу. Я уже не хочу тебя уничтожить. Мне хотелось пленить тебя здесь и дать тебе то, на что заслуживает тот, кто ради мамоны отвращает приговоры Наивысшего. Я хотел дать тебе терновый крест. Тот самый, который выслал тебе во сне. Но я превращаюсь в камень. И я пленен в камне. В отвратительном, материальном мире. Это должен был быть мир духа, но до сих пор остается клоакой материи. Все так же я остаюсь творением искалеченного Демиурга. Потому я прихожу к тебе, похитителю душ, и прошу. Нет — умоляю: высвободи меня отсюда! Высвободи меня от камня. Высвободи меня из этого ада. Умоляю! Я, Пресвитер Братства Терниев, умоляю тебя, перевозчик. Высвободи меня. Освободи мою искру и позволь ей возвратиться к Духу.

Он склонил каменную голову и сидел так какое-то время, я же, остолбенев, глядел на него. Сунул руку в карман болоньевой куртки м нашел Ка сигареты. Закурил. В мире Между на вкус та была такой же, как и в реальном мире.

Старец сидел со склоненной головой, издавая из себя странные, скрежещущие звуки. Смеялся? Издевался надо мной. Лишь через какое-то время до меня дошло, чтокаменный монах пытается плакать.

— Я думал, что встречу здесь Феофания, — приглушенным голосом сообщил он. — Но тот ушел. Написал в книге, что необходимо сделать, чтобы не попасть в чистилище, но я его не послушал. Меня убила гордыня. Мне хотелось вступить сюда так, как я вступал при жизни. Но после смерти все иначе. Я пленен. Осужден. До меня дошло, чем является вечность. Умоляю, освободи меня.

— Вначале разреши мне переправить партизан, — потребовал я.

— Но ведь мы их всех убили.

— В чистилище? Или, точнее, в мире Между? Не надо смеяться. Быть может, некоторые и прошли, но остальные прямо сейчас восстановятся. Раздолбанные, израненные, но сейчас же начнут собираться. Я хочу их перевести. Они мне заплатили, так что я им должен.

— И что с того, что заплатили? Переправь меня! Я тоже тебе заплачу.

— Пока что не заплатил. Вначале они.

— Но ведь ты уже получил свое, похититель душ…

— Это знание тебе, старик, уже не сильно пригодится, но запомни, что у наемников бывает больше чести, чем у идейных фанатиков. Все равно, ты меня не поймешь. Ты ъочешь, чтобы я тебе помог? Тогда сотрудничай. Ты же приказал похоронить меня живьем, сука!

Тот свесил голову и какое-то время молчал. Капитуляция — дело трудное.

— Согласен.

— Иди наверх и сообщи своим коллегам в ночных халатах про ситуацию здесь. А я жду.

Партизаны входили поодиночке, иногда — по двое, подпирая один другого, выглядели они так, будто их сожрал, а потом выблевал тигр.

— Золотых царских свинок, пять, под грушей на поле…

— Ничего у меня нет, пан поручик. Совсем ничего.

— Не беспокойся, парень. Ротмистр уже за вас заплатил.

Продолжалось все это долго.

— Ну что, перевозчик, переправишь меня?

— Обол, старик. Ты обязан оставить тот мир за собой.

— Мои братья поставили на моей могиле Терновый Крест. Знак нашей веры. Он не католический. Он наш. Забери его. Под слоем железа он золотой. Это могила Пресвитера. Золото внутри. В душе. Это символизирует…Возьми его. Он твой.

— Но ведь я никакая не чертова кладбищенская гиена. Не стану я обворовывать твою долбаную могилу, даже если бы там лежал Кох-и-нур. Придумай чего-нибудь другое.

— Все, что у меня было, принадлежало ордену…

— Какому на сей раз? Думай, думай.

Пресвитер свесил голову. Я решил ему помочь. Быть может, у меня и была лучшая позиция в этой торговле, но всякий блеф когда-то заканчивается, а монах был сильнее меня.

— Я хочу книгу.

Тот приподнял потресканное, каменное лицо.

— Но ведь ты же говорил, что не знаешь, где она!

— И не знаю. Но найду. Человек спрятал, человек и найдет. Я хочу книгу. Если ты не будешь откровенен, не перейдешь. Ты обязан признать, что она моя. Хочу ее иметь.

— Но без нее… орден…

— Будет ничем. И прекрасно. Я не желаю вас здесь. Это заплатка для потерпевших крушение. И мне не нужны здесь еще и дьяволы-любители, которые станут все тут превращать в ад. Божьи приговоры оставь Богу, нищеброд! Такова моя цена. Отдаешь книгу и приказываешь господам в одежках гномов, чтобы те оставили меня в покое и валили. Они обязаны забыть о книге и валить из моей страны. Ну, или же прикажи им меня прикончить, сделай из моей задницы для себя космодром и сиди на нем. Желаю хорошо повеселиться. У тебя будет куча времени для себя. Весь пепел и вся пыль — все исключительно для тебя.

Мы сидели в полумраке и молчали. Долго.

— Закон своими началами доходит до третьего века после Христа, — сказал Пресвитер. — Он черпает из знаний, более древних, чем ваша церковь. Подумай о том, что ты хочешь уничтожить.

— Обол.

— Согласен. Книга твоя.

— Иди и скажи своим дружкам.

Тот вышел из землянки. Я остался в средине и ожидал, борясь с робким чувством надежды.

Бычок я погасил в банке из-под тушенки, поднялся и привел старика. У меня не было желания прикасаться к нему, но так было нужно. Для того, чтобы все закончилось.

— Иди к свету, — сказал я, правда, без особенной уверенности.

А потом вышел наружу, прямиком в туман. И в хоральное, оглушительное карканье сотен воронов, занявших места на всех деревьях.

И прямиком на четверых Плакальщиков, стоявших перед входом.

Прохожу. Вы получили, чего хотели, отправляйтесь к своим телам, лежащим в чистеньких кроватках в гостиничных номерах.

— Стой, похититель душ, — услышал я на ужасном, корявом английском с явным французским или бельгийским акцентом.

Нехорошо.

— Уходите! Вы же слышали волю Яна Пресвитера! Вы ошибались. А теперь уйдите.

— Это он ушел. Теперь я Иоанн Пресвитер. — С его фатальным акцентом и топорной грамматикой это звучало как заявление африканского полковника: «Now I am the president». — Ты самозванец. Похититель, вор душ. Кто дал тебе право высвобождать души из чистилища! Служишь мамоне! Дьяволу служишь! Гляди!

Они расступились, открывая огромный, лежащий на земле крест, своим наиболее длинным концом достающий глубокой ямы посреди полянки. Крест, весь покрытый шипами.

— Uno peccato, unus spinus.

Один грех, один шип.

За спиной меня была пустая, без другого выхода землянка. По бокам и передо мной — Плакальщики. Они были всего лишь людьми. Я же видел, как они кровоточили неоновой кровянкой, точно так же, как и я. Двоих я убил. Но они были очень сильными. Опять же, их было четверо, а я — один. И у меня не было моего оружия.

Только лишь Ка смешного и дешевого распылителя перечного газа, который я украл у несчастного ночного охранника в больнице. Маленькая жестяная баночка с находящимся под давлением, концентрированным соком перчика чили.

В умелых руках это смертельное оружие.

Они прыгнули на меня по двое, с обеих сторон одновременно. Первого я пнул в колено и сумел высвободить одну руку, зато второй рывком вытащил меня из глубокого прохода в землянку, будто котенка.

Я достал свой жалкий распылитель и нажал на головку. Язык гудящего огня длиной в пару метров выстрелил прямо в лицо Плакальщика, превратив внутреннюю часть капюшона в костер. Застыв в неподвижности, а я глядел на то, как, превратившись в человекообразный язык пламени, тот, визжа и пища, катается по земле.

И это уже не драка под дискотекой. А это не баллончик со слезоточивым газом — это Ка оружия. И выглядеть он может как нож, как ружье или покрытая знаками костомаха.

Или же как распылитель перечного газа.

Придурок!

Второй из нападавших получил свое в плечо и полу рясы. Я глядел, как он жит к деревьям и катается в панике, гудя огнем, и тут один из оставшихся собрался и, лопоча тканью словно жук, ловким ударом выбил баллончик у меня из руки. Тот полетел куда-то в заросли, я же остался, надеясь только на кулаки и ноги, на лоб и локти.

И вот, в конце концов, потащили меня, стучащего зубами и мечущего головой во все стороны, к лежащему на земле Терновому Кресту.

Шипы вошли в меня, как живые. Я запомнил только лишь взрыв багрянца и пурпура и собственный перепуганный вопль, похожий на вой волка и писк сокола.

А потом краткая вспышка. Словно удар молнии.

Отпустить! Свободен! Заряжаю! Четыре, три, два, контакт! Сердце не работает! Еще раз! Заряжаю! Адреналин! Быстрее! Где этот кислород? Четыре, три, два…

Один грех, один шип.

Но поставить меня не успели.

Вороны подорвались, когда я еще лежал на земле, а шипы не прошли мое тело навылет. Я почувствовал, что меня отпускают, прекращают нанизывать на шипы, а сами превращаются в визжащие, каркающие и мечущиеся птичьи кучи-малы.

Я скатился с креста и бессильно лежал, брызгая во все стороны светящейся кровью.

Плакальщики почти что исчезли под кружащимися торнадо перьев, клювов и когтей. Все превратилось в сплошное движение. Все тонуло в оглушительном карканье и воплях. Мечущийся по поляне клубок обезумевших птиц, которые вдруг сорвались с лопотанием черных крыльев и разлетелись во все стороны.

И ничего не осталось.

Ни клочка черных ряс, словно бы монахи сами превратились в воронов. Птицы вновь обсели все ветви. И воцарилась тишина.

Полнейшая тишина.

Я уселся и застонал от боли. Сидел так, пробуя опираться на менее всего исполосованные и раненные части тела.

А ведь мне говорили — осторожнее с шипами.

Потом я услышал стук двигателя. Знакомый стук BMW Sahara R-35. Марлена.

Моя Марлена.

Мотоцикл вкатился на поляну; на нем сидела голая, совершенно чужая девица. Сидела она абсурдно, боком, словно в женском седле, и не касалась педалей или упоров, даже руля держалась как-то беспечно, таким образом, каким мотоциклом совершенно невозможно было управлять.

— И долго ты будешь так валяться? — спросила она низким, чувственным, «в нос» голосом.

Девушка была нагой, но и как бы немного прозрачной. Я достаточно четко видел сквозь ее тело деревья, очертания мотоцикла и землянки позади. У нее было небольшое, треугольное, как у Патриции, лицо, еще более хищный, выдающийся нос и грива косм вокруг головы, которые не были смолисто черными, но похожие на раскаленную медную проволоку. Еще у нее имелись длинные, изящные ноги, большие груди и выстриженные в узкую, вертикальную полоску волосы на лоне.

— Ну что, садишься или так будешь пялиться? — спросила она. — Я — Мелания. Патриция не могла приехать.

Мне показалось, что горло покрывается ржавчиной.

— Я убил ее, — прохрипел я. — Выстрелил в нее. Она продала меня Плакальщикам. Была очень старой. И очень злой.

— Чушь, — сообщила на это Мелания. — Херня. Сонные кошмары. Это не она, дурачок. Ты же спас ей жизнь. А сюда не могла приехать, потому что еще не пришла в себя. А помимо того, она не умеет ездить на мотоцикле. Я, собственно говоря, тоже не умею. Никогда ничего подобного не умела. А она скакала у меня по голове, как дурра. Садись, психопомп.

Я делался знаменитым. Нехорошо. Я уселся, а точнее — ввалился, в коляску. Я едва жил, но должен был это знать.

— То, что ты видел, было автоэкзорцизмом. Она пыталась изгнать бытии, которое овладело ею. Дело славное, самостоятельно решенное, но дурацкое. Она сама пыталась провести экзорцизмы на самой себе, ты можешь это понять? Это чуть не убило ее. Если бы ты мне не позвонил, ей была бы хана. А то, что ты убил, вот то как раз и было то создание, которого она изгнала. Старая ведьма, которой было несколько сотен лет. Чудовище. Ведь не все мы такие красавицы. Это тоже спасло нашу глупую малышку. Ты прервал связь. Я даже и не представляю — как.

— Патриция жива?

— Когда-то я жила с оборотнем, который был догадливей тебя.

— Как ты меня нашла?

— Твой мотоцикл нашел тебя. Я не умею ездить на такой штуке. Впрочем, я ехала за одним таким белым соколом.

— А эти вороны, это тоже твоя работа?

— Это были вороны? Я понятия не имела, что выйдет. Сожгла немного зелий, нарисовала несколько знаков, зажгла свечи, короче, такие ведьминские штучки. Я и не предполагала, что выйдут вороны.

— Я очень слаб. Не смогу ехать. Едва живой.

— Какое-то время я еще справлюсь, только не скажу, чтобы мне это нравилось. Ненавижу путешествовать вне тела. Завтра с утра буду больная. Так что ты мне должен литр пива, психопомп.

Работа сердца зафиксирована! Стабильная! Имеется считывание ЭКГ. Давление нарастает… Отлично, мы его вытащили!

ЭПИЛОГ

Первое, что я сделал, покинув больницу, это отправился на кофе и с наслаждением свернул самокрутку. Определенные вещи не меняются. Я сидел в садике кофейни на открытом солнце и радовался обретенной жизнью. Вокруг меня живые люди прогуливались по тротуарам, женщины поблескивали точеными, гладенькими бедрами из-под коротеньких юбочек, солнышко светило, и пели птички. Цветы цвели, а напротив меня стояла чашечка хорошего кофе из экспресса и рюмочка коньяка.

Коньяк хорошо действовал на сердце. Передо мной были две недели на больничном. Директор моей конторы чуть с ума не сошел от счастья, когда узнал, что у меня был несчастный случай. В определенном смысле Поначалу я пропал, и он не знал, то ли ему искать замену, то ли уволить меня и принять кого-нибудь другого, то ли вообще еще что-то. Бедняга. Он терпеть не может подобного рода ситуаций. А вот тип, валяющийся в больнице после таинственного приступа — это уже конкретная процедура.

И чудесно было не иметь на себе пижамы.

Я сделал глоточек эспрессо. И даже строил планы. Утка по-пекински? Хорошенько прожаренная, завернутая в рисовую лепешку, с коричневым соусом «хойсин» и рубленым луком-пореем? А может, кебаб из баранины? Тяжелый от хариссы[19], с красным луком и густым чесночным соусом? А может — баварская рулька — с румяной, хрустящей кожицей, прячущей розовое, маринованное мясо, покоящаяся на подушке из жареной капусты? А к ней гороховое пюре и литр холодного пива «Пяст». Все, что не напоминает кормовой, синей картошки, разваренной морковки и отваренного в воде жилистого цыпленка. А может, цыпленка «табака»? С соусом из острого перчика и…

— Прошу прощения, вы не подпишете мне эту книжку?

Я поднял взгляд и и поглядел в темно-сине-фиолетовые глаза, под тучей волос, словно пятно туши перепуганной каракатицы.

— Я уже и позабыл, что ее написал, — вежливо ответил я. — Присаживайтесь. Подпишу для пани. Не хотите чего-нибудь выпить?

— Попрошу большое пиво.

— По-моему, я пани ее уже подписывал, — заметил я, открывая «Древо жизни».

— Ничего. Попрошу сделать еще раз. Тогда я не вполне была собой. Не совсем контролировала свои рефлексы. Мне весьма жаль.

— Что, неприятные воспоминания?

— Наоборот, — бросила женщина, прикусывая губу. — Но не все хорошо помню. Тогда я чувствовала себя так, будто бы мною кто-то управлял. Теперь же я хочу самой решать о том, что делаю. Ниге не сказано, что если бы не то, то вела бы себя по-другому. Но тут дело как раз в том, что я не знаю. Поэтому хочу сделать это еще раз, но на сей раз уже без каких-либо отговорок.

— И что же вы хотите сделать, Патриция? — спросил я.

— Хочу, к примеру, с вами поужинать. Если вы тоже этого хотите. Хочу выпить сливовицы. Ну, и не знаю, что еще. Посмотрим. Но если пан этого не хочет, я пойму. Тогда напишите: «Прощай, Патриция». И вам ничего не нужно говорить.

Я вынул ручку из кармана и ненадолго задумался.

Ведьма. Хорошая ли это идея?

Прощай, Патриция?

Подул ветер, вздымая уличную пыль, дунул в пепельницу, засыпав открытую страницу пеплом.

Я его сдул.

И сделал на книжке подпись.

Примечания

1

Владислав Гомулка — польский партийный и государственный деятель, генеральный секретарь ЦК Польской рабочей партии в 1943–1948, первый секретарь ЦК Польской объединённой рабочей партии в 1956–1970 годах.

2

«Святая Кровь и Святой Грааль» (англ. The Holy Blood and the Holy Grail) — международный бестселлер Майкла Бейджента, Ричарда Ли и Генри Линкольна, написанный в духе альтернативной истории и эзотерики на тему взаимоотношений Иисуса Христа и Марии Магдалины. Книга впервые вышла в 1982 году в Лондоне в издательстве Jonathan Cape как неофициальное дополнение к трём документальным фильмам британского телеканала BBC Two, выходивших в историко-популярном проекте «Хроники». В твердой обложке впервые выпущена в 1983 году в издательстве Corgi books.

3

Псалмы, 31:13,14.

4

Шувакс (szuwaks) — разновидность ваксы, гуталина. А теперь так называют еще и травку, марихуану.

5

Поедатель грехов (sin eater) — человек, который в ходе особого ритуала, проводимого перед похоронами, съедает лежащий на груди покойника кусок хлеба, тем самым забирая себе его грехи.

6

Банши, или бэнши (от ирл. bean sídhe — женщина из Ши) — в ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии, особая разновидность фей, предугадывающих смерть. Принимают различные облики: от страшной старухи до бледной красавицы. Обычно ходят крадучись среди деревьев, либо летают. Издают пронзительные вопли, в которых будто сливаются крики диких гусей, рыдания ребёнка и волчий вой, оплакивая смерть кого-либо из членов рода.

7

Викка (англ. Wicca) — неоязыческая религия, основанная на почитании природы. Она стала популярна в 1954 году благодаря Джеральду Гарднеру, английскому государственному служащему в отставке, который в то время называл эту религию «ведовством» (англ. witchcraft). Он утверждал, что религия, в которую он был посвящён, — это выжившая современная религия древнего колдовства, которая тайно существовала в течение многих столетий, имеющая корни в дохристианском европейском язычестве. Истинность утверждений Гарднера не может быть однозначно доказана, поэтому считается, что викканская теология возникла не ранее 1920-х годов. По мнению последователей, корни викки уходят в глубь веков, в доисторические культы Матери-Земли и Великой богини.

Гайя — в йоге и некоторых современных эзотерических религиях, Мать-Земля, одаренная разумом.

Нью-эйдж (англ. New Age, буквально «новая эра»), религии «нового века» — общее название совокупности разных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

8

Синдром Туретта (болезнь Туретта, синдром Жиля де ла Туретта, расстройство Туретта, англ. Tourette’s disorder) — генетически обусловленное расстройство центральной нервной системы, которое проявляется в любом возрасте и характеризуется множественными двигательными («моторными») тиками и как минимум одним голосовым («вокальным», «звуковым»), появляющимися много раз в течение дня. Ранее синдром Туретта считался редким и странным синдромом, ассоциируемым с выкрикиванием нецензурных слов или социально неуместных и оскорбительных высказываний (копролалия).

9

Ранний христианский теолог Тертуллиан использовал термин refrigerium interim для описания счастливого состояния, в котором души благословенных бодрствуют, пока они ждут Страшного суда и окончательного входа на небеса. Более поздние христианские авторы называли подобное промежуточное состояние благодати «Лоном Авраама» (термин, взятый из Луки 16:22, 23). Представления Тертуллиана о рефрижериуме были частью дискуссии о том, должны ли души умерших ждать Конца времен и Страшного суда перед их входом в рай или ад, или, с другой стороны, каждой душе было отведено свое место в вечной загробной жизни сразу после смерти. — Википедия англ.

10

— Нет! … У меня дети, герр офицер! Не стреляйте!

… Церковь. Монастырь? Где находится?…

— Я ничего не понимаю, герр офицер. Пожалуйста… пожалуйста…

… Где? (нем.)

11

Водку «Гражданская» в нашем мире представить еще можно, но винтовку «Ижмаш»!.. Точное название предприятия: «Ижевский механический завод», так что уже следовало бы «Ижмех»…

12

Пенеры (penery — познаньский сленг) — с одной стороны, вроде как хулиганы, подонки, бандиты, но с другой стороны: люди уважаемые. В одной из статей имеется такое объяснение: «люди, которых ты опасаешься, когда ходишь вечером или ночью, но, вроде как, и уважаешь».

13

Лановая пехота (пол. Piechota łanowa) — была сформирована Сеймом в 1655 году. Для восстановления армии, уничтоженной в войнах с казками и шведами, каждый владелец крупных земельных угодий из шляхты и духовных лиц должен был снарядить одного пехотинца с 15 ланов земли, что идало название пехоте. В 1726 году лановая пехота была упразднена.

14

Мачеювка (macejówka) — фуражка характерного покроя с кожаным верхом, который украшала окантовка в форме трех горных пиков, головной убор Польских Легионов и стрелецких организаций, которую любил носить Пилсудский.

15

Кракуска (krakuska) — польская шапка с четырьмя выдающимися углами, являющаяся неотъемлемой частью национального костюма жителей польского Кракова и прилегающих областей (название свое получила во время польского восстания 1830–1831 гг.). Еще называют «конфедератка», «уланка». В Польше «конфедератку» обычно называют «рогатывкой» (rogatywka). Название происходит от характерных «рогов», образуемых углами тульи.

16

Вообще-то он «Молния» (Piorun), но, думаю, так будет лучше.

17

День Вознесения Богоматери, приходится на 15 августа.

18

Гноза, гнозис — (в эзотеризме) тайное знание, передаваемое исключительно избранным при посвящении.

19

Харисса, также арисса — острый пастообразный соус красного цвета из перца чили и чеснока с добавлением кориандра, зиры, соли и оливкового масла. Приправа используется главным образом в блюдах тунисской кухни и кухонь других магрибских стран, а также распространена в израильской и европейской кухнях.

Content

Ярослав Гжендович
ПЫЛЬ И ПЕПЕЛ
Или рассказ из мира Между

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЭПИЛОГ

Примечания