Барт Ван Эс

В поисках Лин. История о войне и о семье, утраченной и обретенной

Чарльзу де Йонгу и Катарине де Йонг-Спиро

и

Хэнку ван Эсу и Янтье ван Эс – де Йонг

Original title: The Cut Out Girl: A Story of War and Family, Lost and Found

© Bart van Es, 2018

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод. ООО «ИД «Книжники», 2021

Пролог: декабрь 2014 г

«Без семей нет и историй».

Женщина, которая произносит эти слова, варит сейчас кофе в своей амстердамской квартире. Зовут ее Хесселин, коротко – Лин. Ей за восемьдесят, но в ней до сих пор есть неброская красота: прекрасный цвет лица, никакого макияжа, холеные ногти без лака, из украшений только серебряные часики. Бойкая и порывистая, она вместе с тем держится несколько богемно, одета в длинный темно-серый кардиган, на шее мягкий бордовый шарф в «турецких огурцах». Я не помню, чтобы мы с ней прежде встречались. Но я знаю, что она росла вместе с моим отцом, который родился в Нидерландах сразу после войны. Когда-то она была частью нашей семьи, но теперь – нет. Некое письмо разорвало семейные связи. И хотя прошло уже почти тридцать лет, Лин по-прежнему больно говорить об этом.

Из белой неотгороженной кухни мы переходим в гостиную, залитую зимним светом, окрашенным цветными витражами в оконных переплетах. На низком стеклянном кофейном столике – книги, музейные каталоги, журналы. Современная мебель, современные картины на стенах.

Говорим мы по-нидерландски.

– Вы писали, что интересуетесь историей семьи и подумываете о книге, – говорит Лин. – Но все эти дела семейные не очень-то по мне. Семья ван Эс долгие годы значила для меня очень много, но это уже в прошлом. Так о чем вы пишете?

Тон ее дружелюбен, но деловит. Я вкратце рассказываю, что преподаю в Оксфорде английскую литературу, пишу о Шекспире и поэзии эпохи Ренессанса, – но почти все это Лин уже и так известно из интернета.

– Что вами движет? – спрашивает она.

Что мной движет? Я и сам толком не знаю.

Я думаю, что у нее-то история должна быть сложная и интересная. Записать такую – чрезвычайно важно, особенно сейчас, когда в мире экстремизм снова на подъеме. Я не хочу, чтобы эта еще неизвестная история пропала.

Погожим декабрьским утром мы обсуждаем мировые новости: Израиль, голландскую политику и ситуацию в Великобритании, где подходит к концу пятилетний срок коалиционного правительства Дэвида Кэмерона. Мы перескакиваем с одной темы на другую, словно у нас собеседование для приема на работу.

Час спустя Лин отставляет чашку и решительно заявляет:

– Да, я верю в вашу идею. Переберемся за стол? У вас есть ручка и бумага?

Мне не хотелось выглядеть этаким репортером, поэтому у меня с собой ничего нет: бумагу с ручкой приходится просить. Мы располагаемся за обеденным столом из светлого ламинированного дерева. Я волен расспрашивать Лин о любых ее воспоминаниях: кто что сказал и сделал, что она носила и что ела, где жила, о чем мечтала. В теплом уюте современной квартиры первая наша встреча затягивается на несколько часов. Свидетельства – фотографии, письма, разные мелочи – Лин достает по мере того, как вспоминает о них, и к середине дня, когда за окном уже смеркается, стол заполнен памятными вещами. Здесь и детская книжка с пароходом на ярко-желтой обложке, и фаянсовая плитка с тонущим человечком. Фотоальбом в красном переплете под кожу, с изрядно потертым корешком. На первой странице – фотография симпатичной четы, под ней синими чернилами подписано: «Мама и папа».

Женщина слева – мать Лин, Катарина де Йонг-Спиро. Она сидит на краешке плетеного кресла с выгнутой спинкой, как в скорлупке. Солнце светит ей прямо в лицо, отчего она улыбается немного застенчиво. У ног Катарины сидит ее муж, Чарльз, отец Лин. Он без пиджака, покойно сложил большие руки на коленях. Прислонился к ногам жены, а она положила руку ему на плечо, и он смотрит прямо в камеру уверенно и насмешливо. От него веет беспечностью – его явно смешит сама мысль о том, чтобы чинно позировать фотографу, а его жене, судя по застывшей улыбке, это дается нелегко.

Той же беспечностью дышат и другие его фотографии, наклеенные на первой странице альбома. Вот он на заднем сиденье автомобиля в компании молодых щеголей и исподтишка приставил рожки приятелю – тот стоит снаружи, с перчатками и тростью в руках.

Вот он со шляпой в руке перед большой черной дверью, выставил вперед ногу в начищенном ботинке. Старых снимков больше десятка. Самый потрепанный – мятый, рваный, сложенный из обрывков заново, склеенный пожелтевшим клеем, – запечатлел на пляже большую веселую компанию, человек двадцать юношей и девушек в купальных костюмах: все улыбаются, обнимаются. Молодая женщина в белом, кажется, держит волейбольный мяч. Она в самом центре компании. «Мама, папа, тетя Ро, тетя Рик и дядя Мани» – от руки подписано внизу.

Хотя интервьюер я пока неопытный, вскоре наш разговор приобретает ритм. Я задаю бесчисленные вопросы, уточняю подробности, наспех царапаю заметки.

«Как выглядела комната?»

«Откуда шел свет?»

«Какие звуки вы слышали?»

И только когда мне удается выудить все подробности эпизода и Лин больше не в силах вспомнить что-то еще, мы переходим к следующему.

Когда Лин добирается до своего поэтического альбома, за окнами уже темно. Такие альбомы для стихов и вырезок тогда водились у всех голландских девочек. Поначалу Лин никак не найдет его, но, поискав в соседней комнате, просит меня встать на стул и посмотреть на книжном шкафу, где альбом благополучно лежит, спрятанный от пыли в прозрачный пластиковый пакет. Он небольшого размера, примерно восемь на десять сантиметров, в сером тканевом переплете с выцветшим цветочным узором. Открывается стихами, подписанными «Твой отец» и датированными «Гаага, 15 сентября 1940 года». Начинаются они так:

Вот дочке маленький альбом,

Чтобы друзья писали в нем:

Тебе желали долгих лет

И жить, не зная слез и бед.

Минуту-другую я разбираю наклонный почерк. На противоположной странице наклеены три вырезанные по контуру старинные бумажные картинки в пастельных тонах: сверху – плетеная цветочная корзинка, под ней – две девочки в соломенных шляпках. Девочка справа улыбается и выглядит счастливой, как мать Лин на фотографии, а вот девочка слева надула губы, прижала к себе букетик и смотрит в сторону, словно не желая встречаться глазами со зрителем.

1

Еврейкой Лин сделал не кто иной, как Гитлер. Ее родители состоят в Еврейском спортивном клубе (Лин показывает фотографию команды, на которой ее отец – в толстых носках и рубашке с открытым воротом), но иудейские ритуалы семья не соблюдает.

Правда, на Песах они едят мацу и по настоянию родных сочетались браком в синагоге. Однако семилетней Лин интереснее Синтерклаас – голландский Санта-Клаус, святой Николай: она до сих пор помнит, как разозлилась, когда ей сказали, будто никакого Синтерклааса не существует. Она чувствует, что взрослые ее обманули, и от злости и горя прячется в шкаф под лестницей, ведущей в квартиру этажом выше в доме 31 на гаагской улице Плеттерейстрат. Шкаф этот стоит в коридорчике напротив детской, дверь в нее будет как раз перед вами, если войдете через парадный вход. В ее комнате, под самым потолком, – четыре маленьких окошка в ряд: они так высоко, что выглянуть из них не выглянешь, но тусклый свет пропускают. Окошки эти выходят в дальнюю, родительскую, спальню. Еще одну комнату, что примыкает к кухне и обращена окнами на улицу, занимает жилица, престарелая госпожа Андриссен. Она – настоящая дама и, как и все, оставляет в альбоме Лин запись:

Малютка Лин, хорошей будь,

О послушанье не забудь,

И будут все тебя любить

И по достоинству ценить.

Но Лин мудрому совету предпочитает хорошенькие картинки, наклеенные госпожой Андриссен в альбом. К 20 апреля 1941 года, когда госпожа Андриссен делает эту запись, евреям в оккупированных Нидерландах уже нелегко быть послушными. Они обязаны носить при себе удостоверение личности со штампом «Е»; им запрещено работать на государственной службе, запрещен вход в кинотеатры, кафе и университеты; еврей, владеющий радиоприемником, – преступник. Но у Лин жизнь пока еще почти нормальная. Она ходит в школу, где учатся дети разных национальностей, и детские имена, аккуратно выведенные в ее альбоме перьями, по большей части не еврейские.

«Милая Линтье[1], давай будем подругами навек, что скажешь?» – пишет Риа.

«Желаю счастливой и солнечной жизни всегда-превсегда. Твоя верная подруга Мэри ван Стелсен».

«Ты будешь помнить меня даже без этого альбома?» – спрашивает Харри Клеркс.

Эта запись расстраивает Лин: ведь Харри обещал писать аккуратно, но поставил кляксу и испортил всю страницу, пришлось вырезать пятно ножом для бумаги. Однако Лин великодушно дает ему второй шанс.

Но на самом деле Лин, хоть она еще и не может найти для этого слов, тревожит не война, а брак родителей. Когда она была совсем маленькой, ей пришлось покинуть квартиру над лавкой, которую они тогда снимали, и перебраться на другой конец города – к тете Фи, дяде Йо и их двум детям. Родители Лин развелись. Мама навещала ее, но с папой девочка не виделась очень долго. Через два года родители поженились снова и поселились на Плеттерейстрат – начали с чистого листа. Папа теперь разъезжает меньше, чем когда служил коммивояжером у дедушки, и старается по вечерам бывать дома. За ярко освещенным кухонным столом он мастерит из дерева детские пазлы-головоломки. Для Лин он рисует маленькую картинку с Яном Класеном, голландским Петрушкой, и его подружкой Катриной, и картинка эта – главное, заветное сокровище Лин. Ян Класен и Катрина греются в солнечных лучах, сидя на серой тучке, из которой льется дождь, держат в руках зонтики и улыбаются. Они, пожалуй, немножко похожи на маму с папой – те тоже счастливы, потому что ненастье миновало.

Лин начинают мучить сильные боли в животе, и она отказывается от любой пищи, кроме сладостей, и принимает лекарства, прописанные доктором. Однажды, когда она очень-очень похудела, ей пришлось целых шесть недель пролежать в больнице, а там заставляли пить много молока и есть овсянку. Пережить такой ужас снова она ни за что не хочет, поэтому изо всех сил старается съедать как можно больше пюре из картошки и кудрявой капусты, которое готовит ей мама. Вот только ест Лин очень медленно.

У папы новая работа: маленькая фабрика, вроде дедушкиной. Вообще-то это просто сарай во дворе, куда ведет черный ход. Папа делает джемы и соленья, в его распоряжении – целые бочки фруктов и овощей и стеклянные банки всевозможных размеров. Лин наблюдает, как он хлопочет, но помогать ей не дозволяется: эта работа требует идеальной чистоты, а у детей руки вечно чем-нибудь да запачканы, так что консервы могут испортиться. Поэтому Лин чаще гуляет, распевает детские песенки и играет в игры вроде «платочка», когда все встают в круг, а водящий обходит их раз за разом, пока не выберет, кому отдать платок. И тому теперь приходится гоняться за водящим, чтобы вернуть платок обратно. Лин такие игры обожает: она дни напролет проводит на улице, когда солнце, и готова даже дождь потерпеть, лишь бы только играть.

Еще она, как подобает девочке из хорошей семьи, занимается балетом, и иногда их кружок устраивает спектакли. В спальне родителей есть фотография Лин на фоне театральных декораций. Снимок сделан после представления: на Лин черная юбочка и белая блузка, а на правой руке перчаточная кукла. Кукла сшита сикось-накось, смахивает на сову, хотя вообще-то это Микки-Маус.

Кроме балетного наряда у Лин есть два любимых платья. Одно – из голубовато-серого шелка, они с мамой выбрали его в «Боннетри», огромном универсальном магазине со стеклянными дверями и высоченным потолком, что взмывает вверх от самого входа. Полы блестят так, что в них можно увидеть свое лицо, а если поглядеть с внутренней галереи вниз, люди в холле кажутся не больше муравьев. Второе – платье-колокольчик (дома его называют «платье-часики») из атласа, со множеством нижних юбок, которое мама сшила вручную.

Мир Лин – это школа, уличные игры, бабушки, дедушки, дяди, тетки, двоюродные братья и сестры. Родственники у них повсюду: к ним ведут и короткие прогулки по Плеттерейстрат, и недолгие поездки на трамвае. Летом трамваем едут в Схевенинген, к морю, и играют на пляже. Собаке Душечке там очень нравится: она носится по мокрому песку вдоль воды, оставляя на песке длинные цепочки четырехпалых следов, которые смывает волной. Лин бросает Душечке теннисный мячик, и та мигом приносит его обратно – мокрый, липкий, весь в песке.

Из двоюродных братьев и сестер Лин больше всего любит Рини и Дафье. Для нее они почти как родные, потому что, когда мама с папой раздружились, Лин долго жила в семье кузенов. Тогда-то Рини и оставил в ее альбоме нравоучительный стишок со строчкой «каждого прими как есть». Стишок не очень подходит к Лин: она никогда никого не осуждает, но в альбоме проще написать что-то общепринятое – красивым почерком и с наклеенными картинками получается отлично. Поэтому и сама Лин отвечает Рини в его альбоме чем-то нравственным и назидательным. А еще у Лин есть тетя Рик, кузен Бенни и двое младших, Нико и малютка Робби, – с ним Лин иногда нянчится. Сохранилась фотография, на которой тетя Рик и мама втиснулись в одно деревянное кресло, а на коленях у них – Бенни (с пальцем во рту) и Лин (с белым бантом в волосах) – едва не съезжают с сиденья. Мама устроилась на подлокотнике, левой рукой обнимает Лин, а правой – тетю Рик. Кресло на вид ужасно шаткое – кажется, что вся компания вот-вот упадет, и, хотя мама, как всегда, старается серьезно улыбаться в камеру, ее сестра готова рассмеяться.

Самое любимое место Лин – скобяная лавка дяди Мани, расположенная ближе к центру города. Здесь от пола до потолка тянутся ряды с винтами и шурупами, дверными ручками, молотками, велосипедными звонками. Как-то раз дядя подарил Лин великолепную пару коньков с белыми кожаными ботинками и длинными острыми серебристыми лезвиями. Наступит зима, и Лин будет на них кататься. Она уже видит, как легко скользит, обгоняя других детей, мчится вперед в солнечных лучах и выписывает пируэты на льду.

В мае 1940 года нацисты вторглись в Нидерланды, и для Лин война – как гром среди ясного неба. Она вместе с родителями смотрит, как над головой пролетают самолеты, и мама с папой говорят ей: «Это война». Но больше ничего особенного не происходит. Немецкие солдаты сидят за столиками уличных кафе, иногда прогуливаются по улицам. Ведут они себя дружелюбно. Все начинает меняться медленно, не сразу.

С осени 1941 года в альбоме Лин – новые имена. Точнее, они все чаще одни и те же. Росье Сандерс, Юдит Хирш, Али Розенталь, Йема Абрахамс: те, кто пишет в альбом Лин с сентября 1941-го по март 1942-го, – определенно евреи, потому что Лин теперь приходится учиться в еврейской школе. Стихи в альбоме – по-прежнему про дружбу, ангелов и цветы, но вырезанные пастельные букетики и барышни в кринолинах, которых так много на первых страницах, теперь попадаются редко. 15 сентября 1941 года при входе в библиотеки, рынки, парки, музеи и бассейны появляются новые таблички: «Евреям вход воспрещен».

2

Январь 2015 года. После нашей с Лин декабрьской встречи, когда я приехал всего на один день, я снова в Нидерландах, чтобы продолжить интервью. Мы решили, что мне полезно побывать там, где она жила. Фотографии помогут пробудить ее память, и я своими глазами увижу места действия. Поэтому я еду в Гаагу.

Исторически Гаага всегда считалась деревней, а не городом. На обычный экзаменационный вопрос «Назовите столицу Нидерландов» ответить трудно, потому что голландцы склонны говорить скорее о «главном городе», чем о «столице», а главный город Нидерландов, бесспорно, Амстердам. В Гааге просто находится резиденция правительства. Хотя Гаагу выбрали местом созыва Генеральных штатов новой республики еще в XVI веке, но такого предмета для гордости, как собственный университет или хотя бы городские стены, город так и не удостоился. Протестантские делегаты семи провинций, отколовшихся от Испанской империи, встретились здесь именно потому, что эта территория была нейтральной и безопасной. Они собирались в крепости, окруженной рвом, в которой и по сей день заседает парламент Нидерландов. В Гааге нет большого порта или торговых традиций, однако будет справедливым считать, что именно тут и родилась страна. Город стоит на песчаных дюнах и болотистом побережье, осушенном в IX веке местными крестьянами. Как и большая часть территории Нидерландов, эти земли, отвоеванные у Северного моря, намыты вручную.

В Гаагу я ехал по трассам, проложенным по бывшему морскому дну – однотонному ковру из одинаковых квадратов. По сравнению с Англией, где я живу с подростковых лет, голландская глубинка кажется безупречно современной – плоская, идеально организованная и однообразная. Каждые несколько минут я проезжал очередной аккуратный фермерский домик из красновато-коричневого кирпича, увенчанный островерхой крышей. Во дворах – чистенькие тракторы и силосные башни и ни следа сельскохозяйственного хлама, какой валяется у фермеров по ту сторону Северного моря. Даже скот – и тот как по шаблону: прямоугольные коровы, проштампованные одними и теми же черными и белыми пятнами в разных сочетаниях. Прямые серебристые канавы делят землю на равные длинные ломти, которые теряются в утреннем тумане.

На подъезде к городу фермы сменяются блестящими сооружениями из стекла и стали: автомобильными салонами, оптовыми базами, шумовыми барьерами, теплицами, внутри которых искусственно поддерживается уровень углекислого газа и освещения. Все эти постройки, как, впрочем, и фермы, кажутся едва ли не декорациями. Голландия из окна машины выглядит как место, лишенное всякой истории.

Свернув с шоссе, я вскоре попадаю в район с обветшалыми террасными домами из красного кирпича. Паркуюсь на Плеттерейстрат, той самой улице, где когда-то жила Лин. В начале прошлого века, когда были построены эти здания, город переживал расцвет. Повсюду висели плакаты в стиле ар-нуво, превозносившие его достоинства – мол, это тихая гавань для жителей перенаселенных сельских районов и для иммигрантов из колоний и с Ближнего Востока. Внезапно из просто города Гаага превратилась в город космополитичный. В 1900 году здесь разместилась организация, которую вскоре назвали Международным судом ООН. Обосновалась она в роскошном, только законченном Дворце мира. Как и на заре своего существования, Гаага снова стала нейтральной территорией, где встречались представители мировых держав. Улица Плеттерейстрат, достроенная в 1912 году, заняла свое место в этом городе надежды.

В наши дни на улице по-прежнему сплошь жилые дома, на углу магазин, два-три частных гаража торгуют подержанными автомобилями. В доме 31 вместо квартиры на первом этаже – маленький спортивно-оздоровительный центр, на матовом стекле желтеет надпись «Физиофитнес». Я нажимаю кнопку звонка и жду. Дверь открывает высокий молодой человек в тренировочном костюме. За ним в холле – двое пожилых мужчин в спортивной одежде: растянутых шортах, линялых хлопковых фуфайках, ярких кроссовках и длинноватых носках.

Меня впускают и оставляют одного в маленькой прихожей, а в комнате, которую некогда снимала госпожа Андриссен, продолжается занятие. До меня доносится подбадривающий голос инструктора.

Справа – шкаф под лестницей, где спряталась Лин, узнав, что Синтерклааса не существует. Прямо передо мной – ее бывшая комната, теперь это кабинет с дипломами тренеров на стенах. В окна проникает бледный январский свет.

Трехкомнатную квартиру я осматриваю быстро. Все очень приличное, обыкновенное и скромных размеров. За кабинетом, в бывшей спальне родителей Лин, теперь стоят массажный стол и анатомическая модель – скелет в красной шапочке с помпоном. К этому помещению примыкает кухонька, где стоит чайник, а на столе лежат брошюры по фитнесу. В запущенном заднем дворике хранится всякая всячина: металлический бак, лопата для уборки снега, велосипед, несколько шлакоблоков, стопка тарелок, поломанные стулья. Я заглядываю через забор и прикидываю, где могла располагаться маленькая фабрика Чарльза де Йонга.

Пробыв в квартире от силы минут десять, я выхожу, вежливо помахав на прощание инструктору и его пожилым подопечным.

Я стою на улице – никаких планов у меня больше нет – и вдруг задаюсь вопросом, что делать дальше. Я ученый, но не специалист по нидерландской истории или нацистскому террору. Если я побываю по всем адресам, где разворачивалась история Лин, будет ли это исследованием? Поколебавшись, но так и не найдя ответа, иду дальше по улице.

К концу межвоенного периода в этом районе селилось все больше евреев. В 1920 году, когда дома еще были новыми, на Плеттерейстрат жило всего семь еврейских семей. К 1940 году их стало тридцать девять. Почти напротив дома Лин стоял еврейский сиротский приют, который въехал в специально отведенное для него здание в 1929 году и вскоре начал принимать беженцев из Германии. А их, после прихода нацистов к власти, в Нидерланды прибыло тридцать пять тысяч.

Люди, что устраивались в этих террасных домах в 1920–1930-х, происходили не из старых сефардских семей, бежавших в Нидерланды из Португалии в конце XV века. Вновь прибывшие были немецкими и польскими евреями, но их маршрут тоже был исторически сложившимся. Множество восточных, ашкеназских евреев, в основном говоривших скорее на идише, чем на иврите, с XVIII века мигрировали в Нидерланды. Первую немецкую (или «Хохдойч») синагогу в Гааге построили в 1720-х. За последующие века тот же путь через континент проделали десятки тысяч евреев. Здесь, в Нидерландах, не было погромов, можно было вступать в гильдии, стать свободным горожанином и даже передать этот статус по наследству. В городе имелись кварталы, населенные евреями гуще, чем другие, но границ между ними не существовало. Поколение за поколением иммигранты перенимали вкусы и привычки соотечественников и становились настоящими голландцами. Поэтому, когда в 1811 году Наполеон напрямую подчинил себе Нидерланды и потребовал провести перепись населения, многие евреи воспользовались случаем, чтобы натурализовать свои фамилии. Например, Иозеф Ицхак, коренной житель Гааги, выбрал простой и очень по-голландски звучащий вариант Йозеф де Йонг.

Потомки первых переселенцев-португальцев держались особняком от новоприбывших – в основном рабочего люда. Они же были своего рода аристократией, тесно связанной с политической властью и торговлей. Сефардские евреи, занимавшиеся в Португалии ростовщичеством после 1179 года, когда Латеранский собор запретил христианам давать деньги в рост, в XVII веке вынуждены были бежать от преследований на юге, осели в крупных портовых городах на побережье Северного моря – и преуспели. Хотя в Голландии сефарды составляли менее одной сотой процента населения, они владели четвертью сахарных плантаций в Суринаме и играли решающую роль в финансовых структурах новой республики. Например, когда в 1688 году король Вильгельм III Оранский отправился истребовать себе британскую корону, именно португало-еврейский банкир Исаак Лопес Суассо выделил необходимые два миллиона гульденов, чтобы оплатить шеститысячную армию шведских наемников.

Если уж на то пошло, в Гааге сефардская община обосновалась и адаптировалась куда увереннее, чем в Амстердаме. Именно в Гааге в 1677 году исключенный из еврейской общины философ Барух Спиноза, известный своим свободомыслием, был с почестями погребен под плитами протестантской церкви Ньеве-Керк. По тем временам такое признание было исключительным, хотя вскоре церковники и нарушили покой могилы, когда друзья философа не смогли вносить плату за место.

Хотя Гаага не имела статуса города[2], здесь тем не менее размещалась королевская резиденция, и поэтому подавать жалобы всегда было легче. Так что, когда в 1690 году у местных жителей возникло небольшое затруднение по поводу некоторых предписаний Талмуда, решение приняли быстро. Все дело в том, что в шабат иудеям запрещается переносить любые предметы в общественных местах. Вопрос был в том, что такое «общественное место». В Амстердаме пришли к выводу: раз весь город – это единое целое, обнесенное стеной, его можно считать «домом». Увы, в Гааге городских стен не было. Однако ученые раввины рассудили, что если два каменных мостика над гаагскими каналами заменить подъемными, то город, по логике вещей, также может быть «домом». С этим вопросом представители еврейской общины и обратились в магистрат: можно ли за ее счет перестроить мосты? Два года спустя, в соответствии с истинным духом политического компромисса, каменные мосты были снесены и заменены подъемными.

Немецким и польским иммигрантам, жившим на Плеттерейстрат в 1920–1930-х годах, подобные расходы вряд ли были по карману, даже если допустить, что и они могли бы толковать Божьи заповеди столь же изобретательно. Однако Речной район был славным, хотя и небогатым. Как и сейчас, он отличался многообразием, и здесь соседствовали разные народы и религии. Нееврейское население высказывало некоторое недовольство количеством мигрантов – что правда, то правда, – и правительство в ответ установило ограничения на въезд. Относились к евреям неоднозначно: одни их боялись и считали социалистами, другие – капиталистами и сионистами, кто-то думал, что они малообразованные и бедные, кто-то, наоборот, – что эти богатые умники расхватали лучшие рабочие места. В 1930-х евреям трудно было получить столик в ресторане. Тем не менее даже в 1937 году за нидерландскую фашистскую партию (Национал-социалистическое движение, NSB) проголосовали всего четыре процента.

Оставив позади бывший сиротский приют, я сворачиваю с Плеттерейстрат на боковую улочку в надежде отыскать кафе. Прохожу мимо здания начальной школы, на фасаде которой аккуратным шрифтом югендстиля указан год постройки – 1923. С тех пор фасад украсили граффити: из нарисованного окна выглядывает жираф, на спине у него улыбающаяся девочка. На стене первого этажа – еще мурал с детскими лицами и плексигласовая табличка, сообщающая, что это протестантская христианская школа. Дальше по улице виднеется что-то вроде торгового квартала, туда я и направляюсь в поисках кофе.

Однако место оказывается вовсе не таким, как я ожидал. Да, оно, как и издалека, выглядит чистым и опрятным, витрины заманчиво сияют, но в них на высоких барных табуретах сидят женщины в нижнем белье, а позади них видны темно-красные кабинки с тусклой подсветкой. На некоторых витринах шторы задернуты, в других – надписи бегущей строкой: «Чувственный массаж», «Две женщины» или «Секс-отрыв». На другой стороне улицы двое мужчин мочатся у стального уличного писсуара, озираясь вокруг.

Пока я шагаю себе дальше, чувствуя себя чужим, трудно не встречаться взглядом с женщинами за стеклом. Глаза мои скользят от одной витрины к другой, и я прекрасно понимаю, что выгляжу как заурядный зевака – вроде большинства мужчин в уличной толпе. В теплом свете, да еще с плотным слоем косметики на лице женщины как будто лишены возраста и напоминают отчаянно скучающих продавщиц. Молодая блондинка смотрит на меня, улыбается, а когда я прохожу, снова утыкается в свой телефон.

Пройдя квартал за три-четыре минуты, я снова оказываюсь на главной улице, которая ведет к вокзалу. Отсюда можно дать круг до Плеттерейстрат, где я оставил машину.

Снова поражаюсь, какой неизвестной представляется мне эта привычная вроде бы страна, из которой меня увезли сорок лет назад, когда мне было три года, и куда я возвращался каждым летом, в каникулы. Теперь я, пожалуй, в большей степени англичанин, потому-то чистенький квартал с проститутками мне так чужд. Голландцы относятся к подобным вопросам прагматично: для них логично заниматься сексом, или принимать наркотики, или получать эвтаназию, не скрываясь, честно и по установленным правилам, а если квартал «красных фонарей» оказывается меньше чем в сотне ярдов от начальной школы, тут уж ничего не поделаешь.

По моим ощущениям, за прошедший час я совершил нидерландское погружение: проехал по безупречному шоссе, увидел протестантскую начальную школу, квартал красных фонарей и дом, некогда принадлежавший еврейской семье, а теперь ставший фитнес-клубом. Это страна толерантности: каждый может заниматься чем угодно и не вмешивается в чужие дела, пока они не затрагивают его собственные интересы. Вот что делает Нидерланды прогрессивным государством. Но, быть может, по той же причине немцам слишком часто позволяли поступать так, как они поступали? Нидерланды 1930-х годов все еще представляли собой размежеванную страну, где бок о бок жили протестанты, католики, либералы – и все они вежливо здоровались, но не более того. Человек соблюдает законы, поддерживает чистоту, все остальное – его личное дело, и ввязываться ни к чему.

Из восемнадцати тысяч евреев, проживавших в Гааге в 1940 году, уцелели две. Из четырехсот старопортугальских евреев, глубоко укорененных в жизнь государства и города, – восемь. Весь еврейский сиротский приют, находившийся в здании через дорогу передо мной, был ликвидирован 13 марта 1943 года – не уцелел никто.

3

«Еврей». В мае 1942 года Лин видит, как мать сидит за обеденным столом в кухне, разложив перед собой большое желтое полотнище. На ткани по трафарету черным нанесены звезды, внутри – слово «еврей». По контуру каждой звезды проколоты дырочки, чтобы легче было выреза́ть. Теперь они должны носить такие звезды на любой одежде, выходя на улицу, и вот мама тщательно пришивает желтую звезду с надписью «еврей» на шелковое платьице Лин из «Боннетри».

Знакомые дети на улице ведут себя как обычно, но по дороге в школу оказывается, что не все настроены дружелюбно. Некоторые швыряются камнями. Потом наступает день, когда стайка детей хватает Лин и заталкивает в переулок, выкрикивая: «Еврейку поймали!» Когда девочка не приходит домой, папа отправляется на поиски. При виде взрослого шайка отступает, но, когда папа берет Лин за руку, паренек понаглее делает шаг вперед. «Грязный еврей», – нерешительно бормочет он, а сам держится настороже, готовясь дать деру. Папа не обращает на мальчишку внимания, но обычного спокойствия в нем как не бывало: пальцы дрожат, он не выпускает руку Лин всю дорогу до самого дома.

Первой они видят госпожу Андриссен. Та стоит на крыльце, одной ногой на мостовой, и обеспокоенно высматривает их издалека. При виде Лин ожидание и тревога на ее лице сменяются слабой натянутой улыбкой облегчения. Все это странно, потому что обычно госпожа Андриссен не выходит из своей пропахшей душистым мылом комнаты. Старушка оборачивается и что-то говорит в приоткрытую дверь их квартиры. Щеки у нее красные и мокрые. Кажется, она сообщает маме, что все в порядке. Лин вдруг приходит в голову: раз госпоже Андриссен позволено жить с ними на Плеттерейстрат, значит, и она тоже еврейка – или все-таки нет?

Вот тетя Элли, та, наоборот, точно не еврейка, потому что на самом деле она не родная тетя – просто мамина хорошая подруга, которая все время их навещает. Носить звезду она не обязана.

Начинаются летние каникулы. Лин чаще всего не уходит далеко, играет во дворе, или на кухне, или на крыльце. Она заводит дружбу с Лилли, соседкой с верхнего этажа дома 29. Лилли чертит в альбоме Лин четыре линеечки и аккуратно вписывает точно посередине страницы стишок:

Розы белые, розы красные,

Все они в саду прекрасные,

Лин, прекраснее всего —

Роза сердца твоего.

В левом углу страницы Лилли чертит линейки по диагонали и пишет: «Я в кровати расшалилась – мама очень рассердилась». Каждый раз, читая эти строки вслух, девочки хихикают.

Потом однажды вечером, в начале августа – каникулы еще не закончились, – мама, как всегда, заходит к Лин, чтобы получше ее укрыть и поцеловать на ночь. Садится на стул у кровати, одну руку кладет на одеяло, другой гладит Лин по голове.

– Я открою тебе секрет, – говорит мама. – Ты на некоторое время уедешь и поживешь в другом месте.

Воцаряется тишина. Все, что было после, – словно в дымке, но эту мамину фразу и ее голос Лин запомнила навсегда. И то, какой мама была милой и доброй и как любила Лин.

На следующее утро девочка сидит на верхней ступеньке крыльца с Лилли и другими соседскими детьми. Ее так и распирает от волнения: у нее есть секрет. Ужас как хочется им поделиться. Иметь свою собственную тайну приятно, а вот хранить ее так долго – не очень-то. Когда мама возвращается домой, Лин скатывается с крыльца и шепотом спрашивает: «Можно я расскажу Лилли? Такой чудный секрет!» Но мама строго-настрого запрещает: очень важно, чтобы об этом ни одна душа не знала.

Тем же вечером у них дома собираются тети и дядья: все набиваются в кухню, а когда свободного места не остается, топчутся у дверного проема комнаты родителей. Это не праздник и не день рождения, потому что кроме Лин и малыша Робби других детей нет, но девочка все равно в центре внимания: рот у нее набит вязким шоколадом, вкус которого она успела позабыть, ее передают с рук на руки. Почему-то ее разбирает шалить: она визгливо смеется (мама этого не одобряет) и тычет пальцем в пятно на носу у тети Элли. Но сколько б она ни безобразничала, ни хихикала и ни показывала пальцем, ее никто не одергивает. Взвизги Лин прорезают гул остальных голосов; взрослые беседуют приглушенно, а смотрят только на нее. Все происходит очень быстро. Она не успевает ни обдумать, ни задать вопросы, которые всплывают у нее в голове и куда-то испаряются. Кажется, будто вечер пролетает быстро, хотя он затягивается до поздней ночи: объятия, перешептывания – Лин смутно помнит, как ее, полусонную, папа относит наверх, в кровать.

Утром она едва успевает доесть хлеб с сыром, а у дверей уже стоит незнакомая дама – поважнее с виду, чем госпожа Андриссен, только не такая старая. Она держится строго, но бодро, как медсестра, хвалит Лин, расспрашивает, как та учится, какие у нее любимые книжки. Лин в замешательстве, потому что читает-то она мало, но ей все же приходит в голову сказать, что ей нравятся Ян Класен и Катрин. Дама довольно молодая, но все-таки не такая, как мама. С ней Лин и предстоит ехать – и это будет настоящее приключение, и от его предвкушения слегка подташнивает. Внешне Лин взволнована, но внутренне спокойна. Мама и незнакомая дама спарывают с ее платьев желтые звезды – пальцы так и мелькают.

Лин разрешают называть свое имя и фамилию, но впредь нельзя ни словом упоминать маму, папу и остальную семью. Теперь она не еврейка, а обычная девочка из Роттердама, ее родители погибли в бомбежке. Если кто спросит, надо отвечать, что даму зовут госпожа Херома и она везет Лин к тете, которая живет в другом городе, Дордрехте. Очень важно ни на шаг не отходить от дамы и теснее прижиматься к ней, чтобы на улице никто из знакомых не заметил, что на Лин нет звезды. Мама слово в слово твердит все за дамой и требует, чтобы Лин тоже повторила, даже если та уже запомнила. Потом мама целует Лин и крепко, до боли, обнимает, и вот уже девочка быстро идет по Плеттерейстрат, стараясь попадать в ногу со спутницей и держаться к ней как можно ближе. Сумка с ее вещами, среди которых альбом со стихами и папин пазл, висит на плече у госпожи Херомы и бьется в такт ее шагам.

От дома Лин до вокзала недалеко, так что прогулка по улицам и через парк (куда евреям вход воспрещен) до станции Холландс-Спор заканчивается, не успев начаться. Фасад у вокзала совсем как у дворца, но рассматривать его некогда – поезд вот-вот отойдет. На миг перед глазами Лин всплывает ее комната: до нее совсем близко, можно было бы вернуться бегом.

Госпожа Херома рассказывает ей о разных местах с забавными названиями. Таких в Нидерландах много: например, в Амстердаме есть улица Двойной Колбаски, в Гронингене – улица Усов, а в Зеландии – улица Больной Утки. А еще есть дорога под названием Кабаний Хвост. Лин эти названия смешат. Госпожа Херома ей нравится, и девочка хихикает, пока за окном вагона гаагские дома проплывают все быстрее, а колеса стучат все громче и чаще. Из трубы паровоза валит грязный дым, но запах у него чистый.

А Лин знает какие-нибудь смешные названия?

После глубокого раздумья она припоминает улицу Коровьего Вора – госпожа Херома про такую и не знала. «Коровий Вор – просто отлично!» – говорит та.

Лин хочет добавить: «Это недалеко от нашего дома», – но вовремя прикусывает язык.

В Дордрехте вокзал всего один, не то что в Гааге. Тоже похож на дворец, но поменьше и без сказочных башенок, как у гаагского. Лин и госпожа Херома пересекают парк, дремлющий в лучах послеполуденного солнца, – он больше, чем в родном городе девочки. Они идут по улицам с низенькими строениями, ничуть не похожими на трехэтажные дома в Гааге. Ноги у Лин уже устали, и заворачивать за очередной угол становится все труднее. Однако госпожа Херома на каждом перекрестке сообщает, что это за улица, и заодно припоминает еще какое-нибудь смешное нидерландское название, – и Лин послушно шагает дальше. Они добираются до Мауритсвег (а госпожа Херома придумывает: «Брючная улица»), потом до Криспейнсевег («Масляная Горка») и наконец до Билдердейкстрат («Улица Кролика-С-Трубкой») – и вот они на месте. Все здания, что Лин видела по дороге, в сравнении с гаагскими казались маленькими, но на Билдердейкстрат они совсем крошечные. Лин кажется, будто домов на этой улице вовсе нет – только две длинных низких стены из красного кирпича, а в них двери и окна, и тянутся эти стены насколько хватает глаз.

По мостовой с криками носится стайка мальчишек. Госпожа Херома, не обращая на них внимания, идет прямо к двери под номером десять и громко стучит в маленькое круглое окошко. В кармане ее пальто лежит письмо, о котором Лин не знает. Почерк такой же твердый, что и в стихах, оставленных маминой рукой на второй странице дочкиного альбома. Это письмо, датированное августом 1942 года, сохранилось – Лин показала мне его в своей амстердамской квартире. Вот оно:

Многоуважаемые господин и госпожа,

хотя мы не знакомы лично, по моим представлениям, вы сможете позаботиться о моем единственном ребенке как родные отец и мать. Дочь у меня забрали в силу обстоятельств. Очень надеюсь, что вы будете приглядывать за ней мудро и внимательно.

Представьте себе нашу разлуку. Когда мы увидим ее снова? Седьмого сентября ей исполнится девять. Надеюсь, для нее этот день будет радостным.

Я бы хотела, чтобы своими отцом и матерью она считала вас и чтобы в минуты печали, которые неминуемо ждут ее, вы утешали девочку как своего ребенка.

Если на то будет воля Божья, мы с вами встретимся после войны и пожмем друг другу руки. Полагаюсь на вас как на отца и мать

Линтье

4

Я сижу в поезде, он подъезжает к Дордрехту (в просторечии Дордту) – городу, куда Лин привезли на исходе лета 1942 года. С железнодорожного моста открывается вид на церковь Гроте-Керк, возвышающуюся над прелестными островерхими домиками, за которыми начинаются гавани и промышленная зона. Хотя по современным меркам город невелик – всего сто двадцать тысяч жителей, – когда-то он был самым крупным в Нидерландах. Построенный на острове, образованном слиянием рек, он достиг расцвета в XV веке, когда естественным образом превратился в центр, через который шли сельскохозяйственные товары. Некоторое время Дордрехт был торговым городом. Однако илистые реки не годились для крупных судов, доставлявших грузы морем, и постепенно Дордт уступил более крупному западному соседу, Роттердаму.

Именно здесь, а не в Гааге зародилась независимость Нидерландов. В 1572 году город принял первую ассамблею независимых провинций, на которой Вильгельм Нассауский, принц Оранский, открыто объявил о восстании против испанского короля. И именно здесь, на Дордрехтском синоде, победоносная новая республика избрала себе государственную религию. С 1618 по 1619 год представители протестантских церквей Европы обсуждали насущные теологические вопросы. По одну сторону находились последователи Якоба Арминия, который допускал некоторое сближение с католицизмом: быть может, «благодать» (великий акт божественного прощения человека за его врожденную греховность) можно снискать поступками, например покаянием или добрыми делами? Их противниками были кальвинисты, настаивавшие на «полной греховности» человека, как они это называли. По утверждению Кальвина, от вечного проклятия спасутся немногие, избранные Богом до начала времен, невзирая на то, насколько горячо остальные захотят присоединиться к этим «избранным». Синод закончился победой кальвинистов, и всего через четыре дня после его завершения главному покровителю арминиан Йохану ван Олденбарневелту отрубили голову. Так восторжествовала «полная греховность».

Выйдя из функционально обустроенного здания вокзала, я бросаю взгляд на его классический фасад и иду по главной улице. Планирую начать с маленького музея войны. От вокзала до него недалеко: сначала – через квартал с современными офисными зданиями, потом – по симпатичным средневековым улочкам, на которых полно велосипедистов и покупателей. Сейчас утро, и поэтому большинство встречных – пожилые супружеские пары, практично одетые в спортивные штаны и яркие ветровки – лиловые, розовые, лимонные.

Музей располагается в особняке напротив старой бухты. Он похож на сотни других музеев: всё немного выцветшее, скученное, свет слишком яркий – под таким что угодно покажется нереальным. В холле почетное место отведено армейскому джипу – он стоит в центре, на возвышении из искусственной травы. Внутри застыли манекены. Туго застегнутые чистенькие шлемы, улыбки, взгляды устремлены вперед, как у лего-человечков. За ними на стенах – карты со схемами высадки немецкого десанта и последующего освобождения Нидерландов союзниками. Жирные стрелки с цифрами и датами показывают передвижения войск. В других комнатах выставлены фотографии, в витринах – оружие, документы и награды.

Во время немецкого вторжения Дордрехт оказался в числе городов, где шли бои. На рассвете 10 мая 1940 года на город сбросили десантников, чтобы захватить мосты. Гарнизон города состоял из полутора тысяч солдат, но нидерландская армия, которая более двухсот лет не участвовала в настоящих сражениях, оказалась на редкость плохо подготовленной. Лишь немногие прошли полный боевой курс, а поскольку большая часть боеприпасов оказалась под замком на центральном складе, вооружены солдаты были крайне скудно. Поначалу многие защитники города просто смотрели в небо, замерев от ужаса перед «юнкерсами». Другие напрасно истратили все патроны, пытаясь расстрелять истребители.

Однако, когда первое потрясение прошло, начались ожесточенные бои. В первый день десятки немецких десантников были убиты или ранены, около восьмидесяти человек – захвачены в плен и незамедлительно отправлены в Англию морем. 13 мая в город вошли десятка два танков – из них пятнадцать были выведены из строя ценою жизни двадцати четырех голландцев. Тем не менее после всего лишь четырех дней боев Дордт, как и все Нидерланды, сдался, и его войска из последних сил уничтожали остатки боеприпасов, чтобы те не попали в руки врага.

Я единственный посетитель музея и чувствую себя тут лишним: вокруг меня сотрудники (как я догадываюсь, волонтеры) проверяют инвентарные описи, чистят экспонаты из витрин, заново расставляют маленькую библиотечку книг о войне. Я рассматриваю потрепанные корешки, потом обращаюсь к седовласому мужчине в голубой рубашке, сортирующему стопки книг за столом. Он поднимает голову: мой интерес к истории города ему явно по душе. Еще больше он оживляется, когда я рассказываю о Лин, о ее путешествии из Гааги. Судя по тому, как меняется выражение его лица, когда я упоминаю госпожу Херому, привезшую девочку в Дордрехт, имя ему явно знакомо. Он спрашивает, что мне о ней известно.

В ноутбуке, который я извлекаю из чемодана, есть фотография документа: желтоватый листок линованной бумаги формата А4, испещренный черновыми заметками – некоторые зачеркнуты. Заглавие такое: «Что должно играть роль в создании нового закона?» Документ написан рукой госпожи Херомы, а переснял я его в Амстердаме. Лин он достался после смерти госпожи Херомы. К тому моменту, когда были сделаны эти заметки, – много лет спустя после войны – Диуке Херома-Мейлинк (для друзей просто Тоок) уже представляла Партию труда сначала в парламенте, а затем в ООН. В основе заметок лежит личный опыт, и Лин упоминается как пример единственного ребенка, которому приходится войти в большую семью. Одна подробность привносит в ситуацию человечность: когда мать Лин закрыла дверь на Плеттерейстрат, госпожа Херома услышала, как та зарыдала там, за дверью.

Сотрудник музея подзывает коллег, и вскоре вокруг нас уже собираются несколько человек и читают через мое плечо письмо на экране. Я прокручиваю перед ними другие фотографии: альбом со стихами, письма, фотокарточки, – явственно ощущается общий интерес. Мне называют эксперта по этой теме – Герта ван Энгелена, он местный журналист и сотрудничает с музеем. Мы пишем ему письмо и оставляем сообщение на автоответчике, а тем временем кто-то из сотрудников проверяет каталоги и базы данных и предлагает варианты, где я могу еще поискать сведения. За это время мы, кажется, успеваем сдружиться. К середине дня у меня уже целый список сайтов и публикаций, и я смотрю видео, двадцать пять лет назад записанное американским Мемориальным музеем Холокоста, – в нем госпожа Херома несколько неохотно рассказывает о том, чем они с мужем занимались во время войны.

В 1930-х годах чета Херома жила в Амстердаме, где Ян Херома получил диплом психолога и продолжил учебу в медицинской школе. Оба они мыслят политически прогрессивно, решают просто жить вместе, не поженившись, и снимают квартиру вместе с Иреной Ворринк (будущим министром здравоохранения Нидерландов от социалистов, ее имя станет широко известно в 1976 году благодаря декриминализации легких наркотиков). Выучившись на социального работника, Тоок была принята в профсоюз, чтобы организовывать политическое образование для женщин-рабочих. А по ночам, дома, за маленьким столиком, она стучала на пишущей машинке, переводя с немецкого на голландский научные статьи ученых-евреев. Это было необходимо, потому что без переводов исследователи, которых на родине в Германии преследовали нацисты, не сумели бы получить работу в Нидерландах. Супруги Херома считали, что их либеральная и политически нейтральная страна как нельзя лучше подойдет беженцам.

Когда в Нидерланды вторглись нацисты, у Яна уже была собственная врачебная практика в Дордрехте – в изящном белом террасном доме номер 14 по Дюббелдамсевег. Через отдельный вход пациенты попадали сразу в приемную на первом этаже, а оттуда – в кабинет врача. Семья жила на втором этаже.

Поначалу оккупанты почти ничем не нарушили обычный ход жизни. Они захватили бразды правления (назначив Артура Зейсс-Инкварта рейхскомиссаром и главой гражданской администрации), но административная структура и работа полиции, школ, магазинов, храмов и предпринимателей практически не изменились. Антиеврейские меры множились постепенно и почти незаметно: отказ в бомбоубежищах, «Свидетельство об арийском происхождении» для госслужащих, требование ко всем евреям встать на учет. С февраля 1941 года начались массовые аресты, которые поначалу шли неспешно. Над евреями, переправленными четой Херома в безопасные, казалось бы, Нидерланды, теперь нависла угроза, а в переводах и новых университетских должностях, которые появились благодаря усилиям четы, уже не было нужды.

С ноября 1941 года в нижнем левом углу страницы с объявлениями в местной газете, по соседству с рекламой зубного врача, магазина готовой одежды и концертного зала, регулярно появлялось и такое сообщение:

Я. Ф. Херома

Врач

Часы приема изменены.

Криспейнсевег, ежедневно с 11:00 утра, кроме субботы;

частные консультации

ежедневно с 13:30 до 14:00.

Посвященные знали, что означают эти послания.

По мере того как влияние оккупантов росло, выстраивалась и сеть сопротивления нацистам: тонкие ниточки надежды, которые соединяли людей вроде четы Херома в Дордрехте с им подобными, далекими и незнакомыми. Нередко эти сети держались на якорях довоенного общества: ассоциациях врачей, студенческих братствах, церквях, политических группах. Ян Херома был врачом и членом Социал-демократической рабочей партии, к тому же у него имелось много друзей-евреев в академическом мире. Это и сделало дом номер 14 по улице Дюббелдамсевег точкой, в которой сходились все линии. Тонко, едва заметно их вычерчивали супруги, выезжая на дом к пациентам, порой далеко за город: маленький автомобиль обеспечивал им большую свободу передвижений.

В то же время, когда Ян Херома и его жена перевозили евреев через всю страну и прятали в подвале своего дома, в разных городах другие люди тоже начали разворачивать подпольные сети. Например, Йоске де Неве из группы сопротивления «Безымянное единство», сама дрожа от страха, вывозила по железной дороге из Амстердама еврейских детей. Много позже, вспоминая об этом, она рассказала, что всегда улавливала момент, когда другие пассажиры признавали в притихшей детворе евреев. Ей оставалось лишь надеяться, что пассажиры не донесут. Однажды по вагонам пошли контролеры, проверяя удостоверения личности и билеты. Йоске накрыла волна паники, она помчалась в уборную и спустила в отверстие стульчака, прямо на рельсы, целую пачку подложных документов – кроме еврейских детей, она везла еще и их. Потом она долго изводилась, думая о том, что эти фальшивки нашли.

Хетти Вут, студентка-биолог из Утрехта, вступила в подпольную группу, именовавшую себя «Детским комитетом». В поисках адресов, по которым можно было бы надежно спрятать мальчиков и девочек, разлученных с родителями, Хетти разъезжала на велосипеде по сельской местности и наугад обращалась за помощью к фермерам.

Хозяин одного дома, у ворот которого она остановилась, сказал Хетти:

– Если Господь пожелал, чтобы этих детей забрали, значит, так угодно Господу.

Девушка пристально посмотрела ему в глаза:

– А если ваша ферма сгорит дотла сегодня ночью, значит, это тоже угодно Господу.

Дома у нее в комнате в книжном шкафу хранился том в кожаном переплете. На обложке значилось: «Джон Голсуорси. Собрание рассказов», но внутри была спрятана картотека с именами и адресами ста семидесяти одного еврейского ребенка, спасенного Хетти.

В это же время в Лимбурге, на юге страны, другой фермер распахнул двери своего дома для детей, нуждавшихся в убежище, – первой была трехлетняя девочка, которую оставили у него под дверью. Оглядываясь в прошлое, можно понять, что этому фермеру, Хармену Бокме, нелегко было держаться на плаву. Он и без того каждое утро доил коров и посменно работал в местной шахте, чтобы свести концы с концами. В фермерском доме надо было выделить тайные помещения для детей, что требовало и денег, и времени. Тогда, чтобы получить оплачиваемый отпуск на шахте и соорудить укрытия, Хармен отрезал себе фалангу пальца на руке.

В музее и муниципальной библиотеке Дордрехта найдется немало свидетельств о подобных поступках. Я сижу в кафе с высоким потолком и беседую с Гертом ван Энгеленом, а он заносит в мою записную книжку электронные адреса и телефонные номера и перечисляет, какие места в городе и окрестностях, связанные с войной, мне стоит посетить.

Мне особенно запомнились еще две истории. Первая – о студенте Гере Кемпе, который в конце 1942 года собирал деньги для подпольной группы, прятавшей детей. Он постучал в дверь незнакомого дома, ему открыла пожилая дама и неуверенно пригласила внутрь. Она усадила гостя на диван в гостиной, и Гер произнес пылкую речь, которая была встречена неловким молчанием. Долго, очень долго хозяйка не отвечала ни слова, потом наконец предложила Геру вернуться через несколько дней. Он так и поступил, ни на что особенно не рассчитывая, однако пожилая дама вручила ему тысячу шестьсот гульденов – целое состояние, спасшее множество жизней.

Героини второй истории – несколько студенток. К концу 1942 года положение уцелевших в Нидерландах евреев было совершенно отчаянным – настолько, что матери подкидывали младенцев и детей к чужим дверям в надежде, что их примут. Зная об этом, немецкие власти издали указ: отныне все найденыши будут считаться евреями, и даже тех, кого уже раньше приняли и усыновили арийские семьи, полиция выследит. Эти студентки нашли единственный выход из ситуации. Они регистрировали еврейских младенцев как собственных детей, прижитых от немецких солдат. Так они обеспечивали младенцам безопасность, но, разумеется, навлекали неимоверный позор на самих себя. Через много лет одна из них, Ан де Вард, рассказала, как в бюро записей актов гражданского состояния ее нарочно заставили очень долго ожидать у всех на виду. В конце концов, под презрительным взглядом служащего, ей удалось зарегистрировать младенца Вильгельма – королевское имя было ее маленьким актом сопротивления. Как и пять других малышей, спасенных таким способом, Вильгельм пережил войну.

Меж тем в Дордрехте чета Херома продолжала переправлять и прятать евреев разного возраста и заботиться о них, хотя оба, и муж и жена, все больше тревожились, что за ними следят. Как-то раз Ян Херома отправился проведать в укрытии больную еврейку, которая, как он ни пытался ей помочь, через несколько часов скончалась. Поскольку незаметно вынести тело было невозможно, он под покровом ночи выкопал могилу в саду. В другой раз они с женой бросились к руинам дома, разбомбленного авиацией союзников, – там скрывалась еврейская супружеская пара. Херома привезли их к себе, на Дюббелдамсевег, и устроили в подвале. Затем Ян съездил на своем автомобильчике за их дочерью, которую прятали в другом месте, на ферме далеко за городом. После долгой разлуки девочка поначалу не признала мать. А когда она вдруг заверещала от восторга, все в ужасе замерли, как бы их не обнаружили.

Месяц за месяцем все шло благополучно, но однажды ночью в дверь постучали – на пороге стояли полицейские. Глубокой ночью из дома, в подвале которого все еще скрывались евреи, Яна отвели в тюрьму. Ожидавшая его участь была неизвестна.

Я много где успеваю побывать в Дордрехте, но лишь к концу последнего дня, перед поездом на Гаагу, отправляюсь на Билдердейкстрат, чтобы увидеть первый дом, в который привезли Лин. От вокзала до него – десять минут пешком, так что я иду, катя за собой чемодан, сначала по парку в тающем солнечном свете, а потом вдоль широкой магистрали. Она ведет в пригороды – вечерний поток машин постепенно усиливается.

Сама Билдердейкстрат узкая и довольно мрачная. Поначалу по обе стороны тянутся высокие серые заборы, выцветшие и разрисованные граффити. Затем слева открывается площадка с бетонными рампами для катания на велосипедах и скейтбордах. Я останавливаюсь, смотрю на пустые разгонки и спайны из добротного полированного металла: они напоминают абстрактные скульптуры. На островках серой земли посреди асфальта растут считанные деревца, но ни травинки. Пять-шесть североафриканских подростков болтают, сидя верхом на велосипедах. На другой стороне улицы угловой магазинчик предлагает дешевые международные звонки и халяльное мясо.

С 1970-х годов Нидерланды стали принимать иммигрантов. Двадцать процентов нынешних жителей страны родились либо за ее пределами, либо в семьях приезжих. Интеграция прошла не слишком успешно, особенно среди двух миллионов человек, прибывших не из западных стран. Вот и на этой улице возникает ощущение изоляции.

На ходу я высматриваю дом номер десять, и колеса чемодана тарахтят по плиткам тротуара. К концу улицы начинается новый квартал с террасной застройкой, контрастирующий с малоэтажными кирпичными домами вокруг. Некоторые заселены, у других на окнах стоят стальные решетки, и, похоже, давно. Из-за новостроек нумерация спуталась, и мне приходится несколько раз пройти по тротуару туда-обратно. Мальчишки-велосипедисты никакой опасности вроде бы не представляют, но, как и следовало ожидать, следят за мной с возрастающим интересом: что тут за чудик?

Когда я наконец решаю, что дом номер десять стоял там, где теперь площадка, под вечерним солнцем на землю уже ложатся длинные тени. Достаю телефон, делаю несколько снимков: бетонная горка для скейтбордистов и чахлые деревца вокруг, ряд домов на противоположной стороне. Единая постройка под общей плоской крышей. Как будто длинную стену изготовили на фабрике цельным полотном, а окна и двери в ней пробил огромный агрегат.

Я убираю телефон в карман, и тут дверь отворяется и мужчина средних лет в камизе выходит и с сильным акцентом настороженно спрашивает, чем это я занимаюсь. Подтягиваются и мальчишки-велосипедисты. На их вопросы я неожиданно для себя отвечаю уклончиво – мол, провожу исследования по истории Второй мировой войны.

Почему я ничего не говорю о Лин, о которой рассказывал на Плеттерейстрат? Ведь здесь, в Дордрехте, я уже не раз объяснял цель своего приезда, сидя в очередной гостиной и оживленно беседуя с хозяевами. Почему теперь я веду себя так, будто в чем-то виноват?

Все дело в различии между нами. Я уверен: тут история о евреях сердечного отклика не вызовет.

– Нечего тут шпионить, – говорит мне мужчина, и я вдруг вижу себя со стороны: чемодан на колесах, телефон с фотокамерой, потертые, но явно дорогие ботинки из коричневой кожи. Возможно, поведай я ему историю целиком, между нами возникло бы подобие понимания. Но вместо этого мы, оба напряженные, отступаем друг от друга, и я возвращаюсь на оживленную магистраль, где уже светятся фары вечерних машин.

По пути к вокзалу мне приходит в голову очевидная, в общем-то, мысль: судя по направленной на них ненависти, нынешние мигранты-мусульмане куда ближе к еврейским общинам прошлого века, чем к любым другим. Конечно, прямая параллель неверна, однако от речей Герта Вилдерса (чья Народная партия за свободу получила на выборах пятнадцать процентов голосов) тянет душком 1930-х. Вилдерс призывает запретить строительство мечетей и Коран. Пророка Мухамедда он назвал «педофилом», а ислам как таковой – «злом». Заявляет об угрозе «исламского вторжения» и не хочет, чтобы в страну пустили еще хотя бы одного мусульманина. Он даже потребовал отменить первую статью конституции Нидерландов, которая запрещает дискриминацию на почве вероисповедания. Неудивительно, что обитатели Билдердейкстрат настроены подозрительно. А я заявился к ним, таща чемодан и нацеливая на них камеру, только чтобы посмотреть, а не рассказать.

5

Здесь все иначе. На Билдердейкстрат, в Дохдрехте, есть mooie kamer[3], комната в передней части дома, ею пользуются по особым случаям, все остальное время она стоит пустой, темной и холодной. Просидев в ней безвылазно несколько месяцев, Лин сильно заболевает. У нее подозревают туберкулез, и она целыми днями лежит на диване, наблюдая, как разгорается и гаснет день, и ее трясет то от жара, то от озноба. «Тетушка» – именно так Лин велено называть мать нового семейства – приносит ей бульон в чашке и кусочек тоста, который царапает горло. Тетушка обтирает девочке лицо мокрым полотенцем и помогает сесть. Гостиная, как и вся крошечная одноэтажная квартира, меблирована очень скудно – всего два кресла и диван, на котором устроилась Лин. Рядом с холодной угольной жаровней стоит единственная ценная вещь – горка из темного полированного дерева, а в ней сервиз – фарфоровый чайник и чашки. Сервизом никогда не пользуются. Чашки внутри такой ослепительной белизны, что сверкают, даже когда шторы задернуты. Иногда Лин бережно берет чашку, подносит к глазам и видит в ней собственное отражение. Стены комнаты на закругленных боках чашки выпукло изгибаются – как будто Лин в норе.

Когда болеешь, весь мир отодвигается куда-то далеко. Сквозь шторы и окна Лин чувствует, что по улице ходят люди, слышит их дордрехтский выговор, так не похожий на ее собственный. Едва ли не к каждой фразе они прибавляют «хей». Когда из школы возвращаются дети, в кухне по соседству с гостиной поднимается шум: гвалт, скрежет стульев, топот. «Тише вы, в гостиной спит Лин, хей!» Кухня – средоточие жизни в доме. Дети и их матери запросто являются с черного хода без стука, приводят друзей, приносят новости. Громче всего – голос тетушки.

– Знаете, почем у мясника фарш?

– Кокки сказал, Нелл покупает мясо прямо у фермера, хей?

Все здесь ведут себя резче и шумнее, чем в прежнем доме Лин. Громко стучат приборами и посудой, а если девятилетний Кес не слушается и шалит, отец шлепает его по руке. Но семья гостеприимная, соседей принимают как друзей, и за столом всегда раздаются новые голоса. Мужчины уверенно и веско рассуждают о правах рабочих и о фабричных заправилах. В тихую холодную гостиную просачивается сильный запах сигарет.

Лин заболела через несколько месяцев после того, как ее поселили на Билдердейкстрат. Однако то, как она металась в жару и лихорадке, лежа в гостиной, сильнее всего врезалось в ее память. Когда госпожа Херома только привезла Лин, они тоже сидели в гостиной: госпожа Херома на диване, а тетушка – напротив; крупная и румяная, она рассказывала девочке о ее новых двоюродных братьях и сестрах. Кроме Лин и Кеса в доме еще двое детей: одиннадцатилетняя Али и малышка Марианна – ей почти два. У Али и Кеса раньше была другая мама, но она умерла.

После беседы в гостиной госпожа Херома прощается и оставляет Лин тетушке, а та ведет ее вглубь дома. В кухне Лин погружается в общий гам. То и дело кто-то приходит и уходит, поэтому гостьей она себя чувствует недолго. В углу маленькая Марианна делает робкие шажки и, хотя Али слегка придерживает ее, плюхается на пол. Лин наклоняется, чтобы ее утешить, и чувствует себя взрослой. Вскоре малышка уже заливается смехом – Лин и Али постарались. Лин исполняет перед Марианной балетные па, и та замирает от восторга, с обожанием глядя на девочку снизу вверх. Перед тем как тетушка уводит Марианну спать, малышка награждает Лин щедрыми мокрыми поцелуями, и на щеке Лин остается маленький прохладный след детской слюны.

Первый ужин дается не так просто. Перед Лин ставят глубокую тарелку, в ней гора картошки, брюссельской капусты, тефтелина – и все это щедро сдобрено подливой. Остальные уже вовсю едят; беседу нарушает лишь постукивание ложек. Лин ковыряет картофелину. Желудочное лекарство, которое мама обычно давала ей со стаканом воды перед едой, осталось в сумке. Лин поднимает руку и спрашивает, можно ли за ним сходить. Замечают ее попытку далеко не сразу, но в конце концов тетушка громогласно спрашивает, чего Лин надо. «Лекарство?» – переспрашивает она, будто это иностранное слово. Девочка выскальзывает из-за стола, приносит коричневую бутылочку и показывает этикетку. Румяное тетушкино лицо подозрительно кривится: она внимательно изучает, что такое Лин притащила к ней в дом. Потом тетушка выносит вердикт: «Тебе это ни к чему. Прекрасно можешь съесть свой обед как все, хей». С этими словами она выливает густую белую микстуру в кухонную раковину. Возвращается к плите и как ни в чем не бывало продолжает разговор, только время от времени оборачивается и одергивает Кеса, чтобы не набивал рот едой.

У соседей по столу тарелки уже пустеют. Как только кто-нибудь разделывается со своей порцией, тетушка выхватывает у едока тарелку, несет к раковине, стремительно моет и ставит обратно на стол, положив в нее ароматную тапиоку. Постепенно кухня наполняется запахом горячего пудинга. Лин бы охотно бросила капусту и картошку и тоже принялась за десерт – дома частенько так и бывало. Кес, который почти доел, останавливается и смотрит на девочку понимающе и заговорщицки – ему тоже поскорее хочется перейти к сладкому. Однако у тетушки не забалуешь. Она выскребает остатки тапиоки из кастрюльки и подкладывает тем, кто уже ест сладкое, – они и заметить не успевают, как над головой у них опускается черпак. Тетушка убирает со стола, не сказав ни слова о недоеденной капусте и картошке. Изумленная Лин чувствует внутри какую-то пустоту – как же тут все по-другому, – но вместе с Кесом и Али встает из-за стола и идет на улицу.

После ужина им позволяют поиграть с час. Кес берет Лин с собой и знакомит с товарищами по играм. Похоже, он ею гордится. И уж точно гордится, что может пройти по полуразрушенной кирпичной стене на пустыре за домами. А когда Лин замечает, что он поранил колено, Кес только насмешливо фыркает в ответ. Лин легко вливается в кучку детей, которая наблюдает, как Кес перепрыгивает по неровным кирпичным зубцам. Да, они подмечают, что выговор у нее не местный, и вполуха выслушивают ее историю, но вскоре она уже часть компании.

Спускаются летние сумерки, темнеет, и дети вспоминают, что пора по домам. Они несутся словно стайка птичек. Напоследок, прежде чем скрыться по домикам, кратко обмениваются планами на завтра. В доме номер десять суета улеглась. Тетушка прибрала в кухне и теперь вяжет; дядя сосредоточенно читает под единственной лампой в кухне. Кес, Али и Лин моются у раковины, по очереди идут в уборную. «Trusten», – произносит тетушка, это сокращение от welterusten, то есть «спокойной ночи».

Дети ложатся в одной комнате, а взрослые и малышка Марианна – в другой. Кес и Али засыпают быстро. Лин лежит и слушает их ровное дыхание. Сколько она себя помнит, ей никогда не приходилось ночевать в одной комнате с кем-то. На миг Лин вспоминает свою детскую на Плеттерейстрат. Дома мама всегда приходила к ней – подоткнуть одеяло, погладить по голове, а потом и поцеловать на ночь.

* * *

Утром девочку расталкивает Кес. Каникулы еще не закончились, он решил пойти ловить головастиков. Кес знает место, где они водятся даже в августе, и зовет Лин с собой. Под бдительным взглядом тетушки они быстро расправляются с хлебом и сыром и выскакивают за дверь. Ярко светит солнце, Лин даже не замечает утреннего холодка и вслед за Кесом бежит по пустым переулкам.

Через десять минут они уже в пригороде – кругом фермы и промышленные склады. Тут-то и водятся головастики: в застойной канаве, к которой спускается скользкий склон, поросший травой и ежевикой. Кес осторожно сползает по нему. В правой руке палка, он опирается на нее, чтобы не упасть, в левой – банка. Он оглядывается на Лин, потом окунает банку в воду. Сначала Лин никак не поймет зачем, но вид у Кеса довольный. Он подносит склянку к глазам, потом выкарабкивается по откосу назад. Теперь банка до краев полна мутно-зеленой воды, которая выплескивается Кесу на руку.

Лин едва решается потрогать мокрую банку, поэтому не сразу различает в воде странное существо с лапками и хвостом. Она никогда такого не видела, хотя в школе им и рассказывали про головастиков. Этот похож на неправильную лягушку. Вскоре и Лин осмеливается поймать одного и вдруг понимает, что съезжает по скользкому откосу в канаву. Она случайно зачерпывает ботинком воду, и – о ужас! – кажется, что-то забирается внутрь. Кес – само спокойствие, подбадривает ее, подсказывает, как ловчее действовать. Вскоре они уже трудятся слаженно, как два давних товарища, Лин шарит в воде все увереннее, и воздух звенит от восторженных воплей. Наконец набирается полная банка крошечных чудовищ. Внимательно изучая улов через стекло, Кес и Лин дают каждому имя, придумывают, какой у кого характер, а потом опорожняют банку над мутной канавой.

Общее приключение связывает Кеса и Лин крепкой дружбой. Будут и другие вылазки. Кес учит девочку звонить в чужие двери, быстро прятаться неподалеку и высматривать, что будет. Еще они забираются на большой мост над каналом и глядят на баржи, а Кес кидает вниз камушки, стараясь попасть в цель. Стрелок он меткий, и частенько оба, довольные, слышат звон разбитого стекла. Весь Дордт и его окрестности служат им площадкой для игр, и Кес с Лин исчезают на целый день – летний, невероятно длинный день. Они живут по правилам, которые сами себе придумали, радуясь своей вольной жизни, как умеют лишь дети. А домой на Билдердейкстрат они возвращаются героями-завоевателями, достойными ожидающего их пиршества из картошки, брюссельской капусты и тефтелей.

Впервые в жизни у Лин не болит живот. Она с аппетитом ест в маленькой кухне, ей нравятся суета и гам, она упивается свободой. Дома она нянчится с маленькой Марианной, кормит ее, рассказывает сказки – по фразе на каждую ложку. Как и все, Лин выполняет домашние правила – соблюдает чистоту, встает, ложится спать, ест в определенное время, – но вообще-то от нее почти ничего не требуют. Тетушка готовит, стирает, моет, убирает, как будто даже не задумываясь, а к ужину любой может привести друзей. Если вечером дядя занимается, все притихают. Лин его немножко боится, но и восхищается без меры. Окружающие ловят каждое его слово и всегда выполняют все, что он ни скажет.

Через месяц Лин снова садится за парту, а 7 сентября 1942 года ей исполняется девять лет. Ей предлагают выбрать ужин на свой вкус, и она решает: пусть будет брюссельская капуста. После завтрака тетушка вручает ей несколько писем и посылок из дома. Лин привезли в Дордт в начале августа, и впереди было три праздника: ее день рождения (самый важный), потом мамин (до него еще очень долго – и к 28 октября она, конечно, уже окажется дома), а потом, в далеком декабре, папин день рождения, даже после Синтерклааса[4]. И вот наступает первый торжественный день. Лин прежде всего открывает посылки: две большущих коробки конфет, одна из них – с лакричными пастилками, Лин берет сначала штучку, потом две. Еще что-то вязаное и книга, которую она откладывает в сторону.

Писем четыре. Так странно сидеть с ними в тишине гостиной, где она почти не бывала с тех пор, как приехала. Первое от папы, в правом верхнем углу – крупные буквы «7 сентября», чтобы Лин прочла его вовремя. Она узнаёт папин безупречный наклонный почерк – таким же написаны стихи на первой странице ее альбома. Письмо в целых четыре страницы.

Дорогая Линтье!

Я пишу это письмо по случаю твоего дня рождения. Поздравляю, тебе исполнилось девять, желаю тебе еще много-много раз отмечать этот праздник и вспоминать сегодняшний. Конечно, мы снова будем вместе и отметим твое девятилетие еще раз. Мама шлет тебе подарок (уж не знаю, что в нем), и поэтому я тоже посылаю свой: прилагаю один гульден, купи что хочешь или угости друзей, если у вас есть карточки на сладости.

Мне сообщили, что тебе там хорошо и что ты учишься плавать. Ты уже хорошо плаваешь?

Мы всегда рады новостям от тебя, и, если ты не очень занята, напиши нам, что у тебя нового. Пусть получится короткое письмо, заодно и тебе будет упражнение по чистописанию. Ты, наверно, уже снова пошла в школу? Это хорошо – значит, когда вернешься, не отстанешь от остальных.

Хей, Лин, я видел меню твоего праздничного ужина: выглядит аппетитно. Думаю, мы в этот день приготовим то же самое, потому что для нас это тоже праздник. («Праздник» или «празник» – как правильно?)

Хотел бы я видеть, как подадут пудинг, когда вы будете сидеть за столом вшестером. Нарисуй его мне, если хочешь, – наверняка он будет большой. Не знаю, кому достанется последний кусок, но думаю, что тебе. Нам надо запомнить это, потому что, когда вернешься, начнем с того, на чем ты закончила.

Скажи, по утрам ты первой собираешься или последней? А как дела за столом? Тут ты, по-моему, должна быть чемпионкой. Обязательно напиши мне про все и про то, как отпраздновала свой день рождения.

Не забудь про мамин день рождения! (Тут папа крошечными буквами вписал «28 октября», побоявшись, как бы Лин не забыла точное число.) Линтье, я надеюсь, что праздник у тебя получится очень, очень, очень радостным, а когда ты вернешься домой, мы поднимем за тебя бокал лимонада – и будем надеяться, что мы трое снова будем вместе совсем скоро, может, даже до маминого дня рождения. И это будет самый лучший подарок. Хей, Лин, страница уже почти кончилась, а я хотел еще так много тебе сказать.

Передай своим приемным родителям спасибо за тебя и за доброе письмо, которое они нам написали. Береги себя, тогда время пролетит быстрее – сама не заметишь, как наступит день и мы уже будем встречать тебя с поезда.

А еще тебе множество поздравлений от всех родных. От бабушек и дедушек, от тети Фи, дяди Йо, Рини, Дафа, тети Беп, дяди Мани, тети Рик и трех ее детей, дяди Брама и тети Ро. Я никого не упустил? Они все просили тебя поздравить. Чуть не забыл: передаю поздравление от Душечки.

Лин, много-много тебе счастливых дней рождения. Гип-гип-ура!

Твой папа

Второе письмо, коротенькое, от госпожи Андриссен:

Милая Линтье,

сердечно поздравляю с днем рождения. Надеюсь, ты здорова и у тебя все хорошо. Большой привет твоим новым домочадцам. Отметь праздник как следует, и будем надеяться, что вскоре все станет по-прежнему, как раньше. У меня все благополучно. Я посылаю тебе маленький подарок. Прими мои наилучшие пожелания, хотя и не лично.

Целую,

госпожа А.

Следующее письмо – от тети Элли, которая написала Лин в альбом стихотворение, украсив его прелестным веером. Оно на большом листе линованной бумаги, под датой оставлен отступ.

Гаага, 2 сентября 42 года

Милая Линтье,

сердечные поздравления с днем рождения! Надеюсь, ты вырастешь большая и мама с папой будут гордиться тобой еще больше, чем сейчас.

Твоя тетушка Элли очень хотела навестить тебя, но лучше пока не стоит. Мой подарок – ты и так уже знаешь, что там, – тебе передадут. Бабс очень красиво его связала, правда?

Мне сказали, что тебе там хорошо живется и все будет замечательно.

Если очень хочешь повидать твою тетушку Элли, хотя бы на минутку, спроси тетю и дядю – вдруг они что-нибудь да придумают.

Но на новом месте у тебя много новых дядюшек, тетушек и друзей, так что, может быть, ты нас всех давным-давно позабыла!

Милая моя малютка, на этом я заканчиваю. Прекрасного тебе праздника – надеюсь, что так и получится, – и вкусного праздничного ужина.

Тысяча поцелуев

от тетушки Элли

Э. Монкернёйс, Каналбрюгвег, 87, Гаага.

Лакричные конфеты – от бабушки и тети Беп!

И вот, наконец, мамино письмо – его Лин приберегла напоследок. На самом верху страницы по диагонали написано «На 7 сентября».

Милая Линтье,

сердечные поздравления с девятилетием. Хотя я не могу поздравить тебя сама, но из-за этого думаю о тебе с утра до ночи и надеюсь, что ты отпразднуешь день рождения так же хорошо, как с нами дома. Я пришлю книжку и кое-какие лакомства, и в нынешнем году придется ограничиться этим. Я не смогла купить тебе часы. Надеюсь, тетя Элли сможет приехать – и тебе, и мне будет большая радость, если у нее получится. А если она не приедет, я отправлю пакет по почте, и твои подарки все равно дойдут. Надеюсь, ты уже ходишь в школу, всем довольна и ценишь то, что для тебя делают дядя и тетушка, – потому что они делают очень много. Не знаю, удастся ли папе написать письмо, он сейчас уехал из города. Но, пожалуйста, поверь, он тоже будет думать о тебе весь твой день рождения, и ему очень жаль, что мы не можем отпраздновать все вместе. Но, может быть, все снова будет хорошо. Ты помни об этом, моя радость. Напиши маме коротенькое письмо, только не отправляй по почте, потому что мы больше не живем на Плеттерейстрат. Так что просто отдай письмо тете и дяде, а уж они устроят так, чтобы я его получила. Или передай тете Элли, если она приедет.

До свидания, ангел мой, желаю тебе, чтобы день рождения всегда был чудесным праздником. Тысяча поцелуев,

твоя любящая мама

Книжка, которую присылает мама, называется «Веселые каникулы». На обложке в приятных мягких тонах нарисованы трое детей – они стоят на причале, а рядом дама в зеленой шляпе, явно присматривает за ними. Дети восторженно машут огромному океанскому лайнеру, который подходит к пристани. Корабль яркий: его борт – треугольник, поднимающийся над причалом, над ним длинная белая линия с цепочкой черных кружков – это иллюминаторы. Еще выше человек машет рукой – наверное, капитан, кто же еще, – а на самом верху из оранжевой трубы в желтый прямоугольник неба вырывается маленькое облачко дыма. На такой картинке отъезд кажется чем-то простым и прекрасным.

Лин ставит книжку на полку повыше в гостиной и больше к ней не прикасается.

В письмах от взрослых сквозит чужеродная печаль – вроде той, что Лин ощущала, когда мама с папой ссорились и ей пришлось уехать и пожить у Дафье и Рини. Девочке вдруг остро хочется домой – больше всего на свете. В свой настоящий дом, в свою собственную комнатку на Плеттерейстрат. Но Лин задумывается: а что, если там уже живет другая девочка? Именно сейчас, когда так хочется лежать в привычной кровати и чтобы мама гладила по голове?

Файл 031

У Лин внутри все сжимается. Она чувствует, что плачет, – и никак не может остановиться. Слезы текут и текут, дыхание перехватывает, она уже рыдает, судорожно всхлипывая. Горе охватывает ее, точно дурнота, накрывает гигантской темной волной.

Теперь Лин плачет часами, плачет целыми днями. Она безутешна – внутри у нее ужасная пустота, и она просто хочет обратно к маме и папе. Тетушка, отчаявшись и не зная, что делать, ведет ее погулять в парк, но Лин и там плачет и плачет – внутри от горя у нее саднит, как будто там рана. И вот уже они обе плачут, держась за руки, под хмурым осенним небом, кругом деревья в зеленой и бурой листве. Тетушка и Лин ходят и ходят по одним и тем же аллеям, видят одни и те же лица, не разговаривают и плачут вместе. Лин теснее прижимается к этой теплой сильной женщине, и безутешное горе сливается с новым чувством – любовью.

6

Потолок Центрального вокзала в Гааге напоминает гравюру Эшера с квадратами внутри квадратов. С минуту я изучаю его, подняв голову, потом принимаюсь рассматривать толпу. Я приехал ради работы в Национальном архиве, а он расположен как раз напротив вокзала. Там хранятся документы полиции, которая в годы войны выслеживала в Дордрехте и окрестностях прятавшихся евреев. Стивен, мой двоюродный брат, у которого я поселюсь, обещал встретить меня; проходит десять минут – вот и он. Худой, с резкими скулами, высокий даже по голландским меркам, в черной куртке вроде бейсбольной и черных джинсах, черных скейтерских кроссовках и бейсболке. На груди косо приколота маленькая медаль с выцветшей ленточкой. Когда кузен наклоняется обнять меня, я чувствую ее твердость.

Мы не виделись по меньшей мере год, но на мое письмо Стивен ответил сразу – охотно согласился меня приютить, он ведь и живет неподалеку от вокзала. Предложил, чтобы я приехал ближе к ночи: он меня встретит, покажет, где работает, а рано утром мы вернемся домой. У Стивена много занятий: он художник, диджей, местный политик и ко всему прочему управляющий в центре искусств, одновременно ночном клубе, который сам же и основал, – туда-то мы сейчас и направляемся.

Клуб я слышу задолго до того, как вижу. Глухой мерный стук. Через двадцать минут мы оказываемся в промзоне, где за высокими стальными воротами темнеют здания складов и контор 1930-х годов. Район в упадке, заброшен, и здание, в котором разместился клуб, – часть проекта, призванного возродить эти кварталы, привлечь малый бизнес. Но многие постройки здесь до сих пор пустуют. Контуры огромного здания вырисовываются на фоне ночного неба и напоминают мне нефтяной танкер – тяжело нагруженный, надрывая двигатели, он старается набрать скорость.

Внутри мы сразу погружаемся в клубную атмосферу, хотя пока заведение почти пустует. На входе Стивен шутливо боксирует с мускулистым охранником и по-медвежьи крепко обнимает девушку-администратора. Дальше начинается череда просторных залов – в каждом курится парок от сухого льда, играет музыка, за вертушкой стоит молодой диджей, все мигает и многоцветно пульсирует. Стиль оформления – с долей иронии. Первый зал напоминает пляжный клуб 1970-х годов: зеркальный диско-шар и розовые проекции необитаемого острова. Как мне объясняют, большинство клиентов в это время суток включают интернет-радио или проверяют «Фейсбук» и «Инстаграм», решая, пойти в клуб или нет.

К двум часам ночи жизнь налаживается: помещение постепенно заполняется посетителями. Компании друзей проходят мимо охранника, расходятся по танцполам, высматривают знакомых, заказывают выпивку. Хвалят наряды друг друга, поглядывают в телефоны. Вскоре на стену в такт музыке проецируют анимированную японскую живопись, и я наблюдаю, как из разноцветных пятен на белом фоне возникает огромная птица. Стивен гордо сообщает мне, что в стальных цистернах под потолком – две тысячи литров пива, которое по трубам поступает в бары. Теперь в клубе полно многонациональной публики, в основном молодежи, и все они машут руками, купаясь в атмосфере удовольствия. Неподалеку от меня на краю танцпола стоит мужчина лет шестидесяти, весь в черном, с седой щетиной, и ритмично кивает бритой головой. Позже я замечаю его во дворе среди вышедших покурить. Мы обмениваемся парой слов. Он патентный юрист и разъезжает по Европе, стараясь повсюду посещать подобные заведения. В Берлине, говорит он, клубы самые крутые.

Берлин. Смысл этого слова успел полностью измениться. В наши дни оно означает поездку на выходные или конференцию. А Токио, откуда родом молодой диджей за вертушкой, теперь – буйство неоновых реклам, китча в стиле «Хелло, Китти» и минималистского дизайна. Столицы стран бывшей «оси» завоеваны молодежью, выступающей под радужным флагом глобализации, – в ночном клубе она окружает меня со всех сторон. И это обратная сторона той же иммиграции, которую я видел утром в Дордрехте: вместо того чтобы обособляться в диаспорах, люди здесь объединяются – их связывают музыка и понятные им ироничные интернет-мемы. Но подобное было здесь и раньше, в 1930-е годы, просто в иной форме. Судя по фотографиям отца Лин (с молодыми франтами в спортивной машине или той, где он позирует в фетровой шляпе и начищенных ботинках), он, как мне кажется, легко вписался бы в эту беззаботную космополитичную толпу. Но это единство, по крайней мере в Берлине, разрушила Великая депрессия – катастрофа, которая мало чем отличалась от кризиса, из-за которого опустели промышленные здания за закрытыми воротами, обступившие нас во мраке.

До квартиры Стивена мы добираемся лишь рано утром. Как и клуб, она обустроена в заброшенном здании. Его планируют снести, но пока этого не произошло, помещение можно ненадолго арендовать. В просторных комнатах длиной более двадцати метров – высокие потолки и ряды незанавешенных окон, которые выходят на пустые дороги с цепочками фонарей. Когда-то тут размещалась испытательная лаборатория Нидерландского агентства торговых стандартов, и на стеклянных дверях до сих пор сохранились наклейки с названиями отделов: «Эксперименты по разрушению», «Радиология», «Проверка прочности». Обстановка напоминает декорации какого-то фильма, к тому же на полу в кругах света – арт-объекты, расставленные Стивеном и его соседями. На входе лодка из фанеры и бумаги, а напротив, в дальнем конце комнаты, разбитая люстра на постаменте. Посередине помещения – кухонный островок, холодильник со стеклянной дверью и плита.

Стивен сразу идет к плите, ставит чайник, мелко нарезает имбирь, чтобы заварить чай. Когда я спрашиваю, где туалет, он предупреждает: «Света там нет, телефоном посвети».

Вскоре мы уже беседуем, а за окнами вокруг нас расстилается город. Стивен рассказывает о своих разнообразных проектах, о местной гаагской политике, о том, что собирается в Японию – заниматься мультимедийными искусствами, о клубе, о своей девушке, которая работает в Амстердаме, в корпорации по перестройке городских зданий. Потом расспрашивает меня о семье – о новой работе моей жены в больнице и особенно о моей старшей дочери Джози, с которой Стивен особенно дружен. По возрасту он как раз между нами. Недавно у нее была сложная полоса в жизни, но теперь все налаживается, и Стивен с горячим интересом слушает о том, как она переехала в Лондон и теперь работает. Настоящая лавина сведений, и в ней моему исследованию жизни Лин почти нет места – отчасти потому, что я стесняюсь о нем говорить и упоминаю только среди прочей университетской работы. Для любого из семьи ван Эс история Лин – тяжелая тема. Расспрашивать о ней – значит бередить старые раны, вот в чем дело.

Через полчаса я уже засыпаю, лежа на матрасе в музыкальной комнате: рядом – стопки пластинок, синтезатор и ударная установка. Ночное небо за окном постепенно сереет.

С утра я сижу за большим столом в современном, ярко освещенном читальном зале Национального архива. Передо мной три простых картонных коробки. Остальные ждут своей очереди у стола. За стеклянными дверями служебного помещения видно, как архивисты снуют туда-сюда и перевозят документы на тележках вроде тех, что используют санитары в морге. По залу прохаживаются служащие в униформе – смотрят, не снимает ли кто скрытой камерой, и напоминают читателям, чтобы те не облокачивались на документы. Атмосфера в архиве напоминает одновременно и армейскую, и больничную.

С 1945-го по 1950-й нидерландские власти провели расследование в отношении 230 служащих полиции и их участия в Холокосте: так появилось огромное количество документов. Теперь они хранятся на полках, протяженность которых – около пяти километров. Большинство дел относится к Амстердаму. Но архивы по Дордрехту, в котором были убиты почти все 300 евреев города, тоже занимают там немало места.

Во время войны в Нидерландах погибло восемьдесят процентов евреев – в два с лишним раза больше, чем в любой другой западной стране. Цифры намного выше, чем во Франции, Бельгии, Италии и даже собственно Германии и Австрии. Для меня, выросшего со смутной верой в голландское Сопротивление, это оказывается глубоким потрясением.

Крайне низкие шансы евреев на выживание объясняются разными факторами. Еврейское население в основном было городским, преследования начались рано, бежать через границу было практически невозможно, а процесс постановки на учет (которому способствовало слепое сотрудничество Еврейского совета с властями) шел быстро. Но и голландцы проявили рвение: доносили на соседей, арестовывали, сажали в тюрьму, транспортировали. В отличие от Бельгии, где евреев преследовали войска СС, или Франции, с ее гибридом вишистского правительства и прямой военной оккупации, в Нидерландах смерть евреям несло именно правительство местное.

Здесь, в отличие от остальных стран, была внедрена система финансового поощрения. За голову каждого еврея полагалось вознаграждение в семь гульденов пятьдесят центов. Эти деньги полицейский, осведомитель или простой гражданин получал наличными. Кроме того, власти установили конкурентную систему: право на арест получили два независимых агентства. Первое – обычная полиция, в которой сформировали специализированные подразделения с названиями вроде «Центральный контроль», «Бюро еврейских вопросов» или «Политическая полиция». Второе – полукоммерческая организация Hausraterfassung с голландским персоналом. Технически ее деятельность заключалась в том, чтобы конфисковывать еврейскую собственность, но организация расширила бизнес и тоже ловила евреев. Ее пятьдесят сотрудников сдали около девяти тысяч человек. Таким образом, нидерландские власти быстро перевыполнили планы, поставленные им немецкими хозяевами, и отправили в концентрационные лагеря на востоке сто семь тысяч «стопроцентных евреев».

В Дордрехте на службе в полиции состояло трое: Арье ден Брейен, Тео Лукассен и Харри Эверс – эти трое делали бо́льшую часть работы. С того самого дня, как Лин привезли в Дордрехт в августе 1942 года, эти трое пытались напасть на ее след.

Помедлив мгновение за ноутбуком, я открываю первую коробку.

Поначалу мне кажется, что я попал в мир классического послевоенного нидерландского романа Виллема Фредерика Херманса «Темная комната Дамокла». Действие последней части этой книги происходит уже после освобождения, когда следователи пытаются установить, кто в Нидерландах во время войны был плохим, а кто хорошим. Главный герой, Хенри Осеваудт, ждет их решения, но годы идут, а доказательства – нечеткие фотографии и противоречивые свидетельские показания – просто копятся на столах. Описывая эту ситуацию, Херманс играет в литературную игру с символическими предметами – фотографическим негативом и зеркалом, и поэтому к концу книги читатель уже не в состоянии определить, кто герой, а кто злодей.

Первая коробка документов о Харри Эверсе оставляет у меня точно такое же впечатление. Вот загадочные фотографии: на нескольких – внутренность буфета с потайными электрическими проводами. На других – фрагменты микропленки с цифрами кода. Вперемешку с ними, похоже, случайная подборка писем от руки, отпечатанных на машинке свидетельских показаний и официальных бланков. В некоторых описывается жестокость Эверса: как он выламывал двери и жестко допрашивал, ища нелегальные предметы – радио и оружие. Но, как и герой романа Херманса, Эверс тоже сам дал показания. Он настаивает, что на самом деле был бойцом Сопротивления и вступил в «Политическую полицию» только по указанию вышестоящих. Некоторые участники Сопротивления письменно подтверждают версию Эверса. По их словам, он часто предостерегал об облавах, помогал с ремонтом оружия, в конце войны участвовал в расстреле коллаборациониста. На дне коробки обнаруживается отчет следственной комиссии от 10 августа 1945 года: Эверс признан невиновным и даже героем войны. Под этим документом лежат вырезки из прессы – статьи о приключениях Эверса, работавшего под прикрытием.

Однако тут же хранятся и письма, опротестовывающие это решение. Кое-кто из участников Сопротивления заявляет, что в вердикте все чудовищно искажено. Приложены даже экземпляры листовки, в которых Эверс назван предателем, – их разбрасывали по городу.

Похоже, разобраться, где здесь правда, будет сложно.

Я провожу в архивах день за днем и открываю все новые и новые коробки. Несколько выживших в Аушвице возвращаются в Дордрехт, другие люди выходят из убежищ, и по мере того как накапливаются сначала десятки, а затем сотни показаний, сомнения рассеиваются.

Один из первых свидетелей – Исидор ван Хёйден, еврей, живший всего в нескольких домах от четы Херома на Дюббелдамсевег. Он рассказывает следственной комиссии, что вечером 9 ноября 1942 года Эверс и Лукассен в сопровождении четверых полицейских из Роттердама ворвались к нему в дом с криками и бранью и устроили обыск. Через каких-то десять минут семью, успевшую пробраться в убежище, обнаружили и заставили выстроиться под охраной. Пока полиция перерывала их бумаги и вещи, ван Хёйдены услышали, как в соседней комнате зазвучало пианино. Это Эверс, покончив с работой, наигрывал популярные песенки.

Ван Хёйденов перевезли в Холландсе Схаубюрг[5] в Амстердаме; там они встретили многих дордрехтских соседей, рассказавших им о жестоких допросах, на которых заправлял именно Харри Эверс.

Никого из этих соседей ван Хёйдены больше никогда не видели.

Самому Исидору повезло, потому что у него, члена Еврейского совета, были определенные права. Ему удалось договориться, чтобы всю семью выпустили из Холландсе Схаубюрг, – он пообещал переехать в столицу и жить по зарегистрированному адресу. Едва вырвавшись на свободу, ван Хёйдены нашли более надежное убежище.

Расследование по делу Эверса тянулось месяцами, всплывало все больше похожих историй. Я перебираю содержимое коробок, и передо мной выстраивается вся его биография.

Благодаря множеству описаний Эверс предстает как живой. Светловолосый крепыш со слегка одутловатым лицом. Возраст и социальное окружение типичны для охотника за евреями: ничем не примечательный, малообразованный, любитель выпить. Внебрачный сын католички, Эверс вырос у бабушки и дедушки в Тилбурге, сменил немало занятий, в том числе работал в судостроении и ремонтировал автомобили, а потом перед самой войной вступил в нидерландскую армию. Обладая недюжинной физической силой и умея подчинять себе других, он быстро дослужился до сержанта, но в повышении до офицера ему отказали.

Хотя Эверс некоторое время и состоял в националистской партии, он был скорее аполитичен. Больше всего его интересовали эстрадная музыка, порнография и девушки, за которыми он был не прочь приволокнуться. Во время немецкого вторжения он вел себя примерно и в мае 1940-го, после поражения, вместе с другими бывшими военными вел разговоры о каком-то сопротивлении. Однако из этих расплывчатых планов ничего не вышло.

В августе 1940 года Эверс поступил на службу в полицию. Было понятно, что в армию соваться не стоит. Некоторые голландцы записались в ряды СС или в вермахт, но Эверс, по сути, не был на стороне немцев, даже если, подобно большинству, принял новое положение дел. Он выбрал специализированную службу в отделе контроля цен – следил за черным рынком. Вскоре выяснилось, что у него настоящий талант ищейки.

Что́ два года спустя, в июле 1942 года, подтолкнуло Эверса к переходу в «Политическую полицию»? Позже он заявлял, что сделал это по распоряжению знакомого из рядов вооруженного сопротивления, но это не похоже на правду. На тот момент в Дордрехте не было ничего даже отдаленно напоминающего вооруженное сопротивление и уж точно не было мифического «Отдела К», связями с которым Эверс бахвалился на судебном процессе. Да, он и впрямь поддерживал связь с одним старым приятелем, который в конце концов примкнул к Сопротивлению. Эверс всегда умел держать нос по ветру. А у немцев дела шли отлично. Сопротивляться было нелепо. Эверс только что женился и собирался съехать из пансиона, где он жил раньше. Вот-вот должна была начаться настоящая охота на евреев, сулившая легкие деньги от «Политической полиции». Человек с опытом по части преступного мира и черного рынка явно будет востребован. Так что Эверс вступил в Фашистский союз, помня, что, если дело повернется плохо, он всегда сумеет прикрыться своим членством в нидерландской националистической партии.

Все оказалось даже лучше, чем он мог себе представить, – истинный рай. Он знал тех, кто располагал информацией, и от природы выглядел внушительно, так что ему легко удавалось выпытывать правду. Допросы и обыски на всю ночь, драгоценности горстями, наличность – бери не хочу. Эверс даже изобрел мелкие приемчики, чтобы отличаться от других, – например, поигрывал оружием, пока говорил, или бренчал на фортепьяно в конце очередного обыска и ареста. Даже обзавелся собственным пианино – забрал из дома какого-то еврея.

Чтобы делать все как полагается, требовался талант. Эверс всегда высматривал трещины в бетонных полах и искал потайные пустоты, измеряя расстояние между потолком и этажом выше. Особенно сладким было сознание власти над женщинами. Рядом с его кабинетом была комната, где он насиловал еврейских девушек, имевших несчастье ему приглянуться. Свою женушку Эверс именовал «цветной капустой», а этих женщин – «брюссельскими кочанчиками».

Читая все это, я думаю о Лин в ее убежище.

Эверс отлавливал и детей. Как-то раз он увидел маленькую девочку на велосипеде и сказал ден Брейну, что она-де «смахивает на еврейку», поэтому они проследили за девочкой до самого дома и обнаружили, что в печке как раз горят документы, подтверждавшие их правоту.

Это – из дела Мипи Вископер, семилетней девочки из Амстердама, наиболее близкой к Лин по возрасту. Мипи посвящены показания свидетелей под номерами 146–148.

Свидетельница номер 146 – Йоханна Вигман, барменша лет двадцати, которая взяла девочку к себе и опекала ее. Вечером 15 ноября 1943 года Мипи спала рядом с Йоханной на матрасе. В половине двенадцатого девушка услышала, как внизу ломают входную дверь. Она едва успела спрятать ребенка под одеяла, как ворвались Эверс и ден Брейен. Полицейские потребовали хозяйку подтвердить, что она Йоханна Вигман, и начали обыск. Мипи нашли мгновенно. Согласно показаниям свидетельницы, ден Брейен воскликнул: «Попалась, жидовка!» Но пока полицейские перерывали дом в поисках других улик, девочке удалось выскочить на улицу и убежать.

Эверс и ден Брейен пришли в ярость, и Йоханна Вигман за укрывательство была отправлена в концлагерь в Вюгт.

Свидетель номер 147 – владелец соседнего кафе, Корнелис ван Торен. У него самого была дочь по имени Яннетье, ровесница Мипи. По его словам, Эверс и ден Брейен сначала обыскали кафе, а уже потом вломились в соседнюю квартиру. Когда они ушли, ван Торен решил выждать, что будет дальше, и около полуночи к нему в бар вбежала Мипи. За ней влетел Эверс, целясь в девочку из револьвера и крича: «Все, загнал в угол!»

– Я просто зашла попрощаться с Яннетье, – ответила та.

Страшнее всего свидетельство под номером 148. Оно написано отцом Мипи, скромным кондитером из большого города, – он владел небольшим делом, как и отец Лин. Мипи тоже была единственной дочерью, и ее родители тоже решили, что девочка будет в безопасности, если спрятать ее у неевреев, а потому отослали в другой город. Сами они тоже укрылись в убежище, но их поймали. В страшный момент ареста они хотя бы утешались мыслью, что для дочери все сделали правильно.

Но когда родителей Мипи поместили в Вестерборк, голландский перевалочный лагерь на пути в Аушвиц, девочку под стражей привезли к матери.

Читая это, я думаю о своих жене и детях и представляю такую нежеланную встречу. И как наяву вижу улыбку, с которой Мипи узнаёт маму.

Всю семью Вископер отправили в Польшу. Когда они прибыли, жену и дочь на глазах Мишеля Вископера забрали и увезли куда-то на грузовике.

Мишель, отец Мипи, был одним из пяти тысяч двухсот голландских евреев, выживших в лагерях смерти, но в Нидерланды он вернулся без семьи.

Несколько минут я сижу в читальном зале неподвижно. Затем слово за словом переписываю дело Мипи в свой ноутбук, набирая текст как можно быстрее.

Карьера, которую Харри Эверс сделал в военное время, такая же, как у множества коллаборационистов, фигурирующих в архивных записях. Едва соотношение сил изменилось, они стали подумывать, как бы переметнуться на другую сторону. Летом 1943 года, когда депортация голландских евреев близилась к завершению, наступление вермахта в России остановилось. Уже весной бывшие голландские служащие, не занятые в жизненно важных отраслях, получили повестки в трудовые лагеря в Германии, а к июлю туда были отправлены четверть миллиона человек. Тысячи, а потом и сотни тысяч людей стали прятаться, чтобы избежать этой участи. И чем активнее власти их разыскивали, тем больше росло возмущение действиями оккупантов среди местного населения. Если в начале года никакого вооруженного сопротивления еще не было, то за последние два месяца 1943 года оно стремительно выросло. Тем временем небо заполонили бомбардировщики союзников, и Эверс, как и другие, забеспокоился из-за того, что творил.

Поэтому с нового года он принялся активно помогать Сопротивлению и при любом удобном случае рассказывал, что по приказанию своего руководства мужественно работал как двойной агент. Со временем он приносил все больше пользы. Наконец, когда по польдерам загрохотали канадские танки, он обошел дома и кафе, навестил старых друзей и заставил поклясться в верности, угрожая ножом. Едва война закончилась, он даже вернул некогда украденное пианино, правда уже сильно поврежденное, в дом того самого еврея.

Примерно год Эверс оставался на свободе, но 13 февраля 1946 года в Тилбурге его арестовали в налоговой конторе неподалеку от его родного дома. При аресте у него обнаружили заряженный пистолет. Выяснилось, что имелся у Эверса и запас гранат. Сопротивления он не оказал.

В итоге Эверса приговорили к восьми годам тюрьмы, а по апелляции срок заменили на три с половиной года. Соразмерное делам наказание – учитывая, что даже Альберт Геммекер получил всего шесть лет, а ведь этот знаменитый «смеющийся комендант» Вестерборка закатил вечеринку по случаю отправки сорокатысячной жертвы в Аушвиц. Отбыв свой срок, Эверс вернулся в общество и благополучно женился во второй раз – правда, быстро развелся. Он прожил семьдесят три года, умер в начале 1990-х, и даже тогда некоторые в Дордрехте считали его героем и жертвой неправедного суда.

Наконец я перевязываю последнюю пачку документов. На следующее утро Стивен встает пораньше, чтобы проводить меня на поезд. И только по дороге на вокзал, тот самый, с которого Лин когда-то увезли в Дордрехт, Стивен указывает на свою медаль с ленточкой и поясняет: это награда, которую его дед по отцу получил за героическое участие в Сопротивлении. После его смерти медаль носить никто не собирался, и теперь ее надел Стивен.

Двери вагона с шипением закрываются, поезд трогается. Стивен стоит на платформе и с улыбкой машет мне. Я поднимаюсь на второй этаж вагона в поисках свободного места, а сам спрашиваю себя, зачем взялся за эту работу. Лин спросила: «Что вами движет?» Историй, подобных ее собственной, так много, и к тому же беспристрастные факты уже записаны для архива «Фонда Шоа» – его вскоре после съемок «Списка Шиндлера» в 1994 году основал Стивен Спилберг. Что еще я могу к этому добавить?

Вокруг меня стучат по клавиатурам ноутбуков утренние пассажиры, а пригороды Гааги проносятся за окнами все быстрее. Тяжелый вагон бежит по ровным рельсам почти беззвучно. Как прямые и плоские трассы, по которым я ехал в Гаагу, так и плавное и мерное движение поезда словно отдаляет меня от мира за окном. В Нидерландах поездка по железной дороге – совсем не то, что в большинстве стран: от довоенной инфраструктуры здесь почти ничего не осталось. Поэтому и прошлое не столь осязаемо, как в Англии, где всё дребезжит и выглядит таким старым. И все-таки я еду тем же маршрутом, которым семьдесят лет назад везли Лин, разлученную с родителями: рельсы проложены по той же земле. Я отвожу взгляд от окна, рассматриваю современный дизайн вагона и задаюсь вопросом: можно ли вообще написать что-то такое, чтобы проследить незримую связь между прошлым и настоящим Нидерландов? И еще я думаю о своей семье и ее отношениях с Лин.

7

Вторая страница красного фотоальбома на столе в амстердамской квартире Лин посвящена началу 1940-х. Заголовок «Дордрехт» подчеркнут. Всего здесь девять снимков. Под заголовком – две фотографии одной и той же пары детей: девочка и мальчик стоят рядом, но почти не касаются друг друга. Али и Кес.

Верхний снимок сделан зимой, и он более ранний. Возможно, их сфотографировали еще при жизни матери: Али, старшей, здесь не больше трех лет. В одной руке у нее кукла, а другой она поддерживает братика, который сосредоточенно пытается удержаться на ногах. На нижнем снимке, сделанном несколько лет спустя, Кес подался вперед и нахально улыбается в объектив, склонив голову набок.

Фотограф снимал детей сверху, поэтому они и смотрят снизу вверх, выжидательно, а фона вокруг них слишком много. Али на этом кадре стоит позади Кеса, в его тени – можно подумать, что не только буквально, но и фигурально.

Как и большая часть фотографий на этой странице, кадры совершенно обыкновенные и сделаны не слишком умело; разобрать выражение детских лиц трудно. Посередине страницы наклеены несколько паспортных снимков, но имена под ними не подписаны: это «тетушка» и «дядя» Лин. Дядя – отец Али, Кеса и Марианны. Тетушка – мать Марианны и мачеха Али и Кеса.

У нее округлое лицо, простоватый вид; легко веришь, что она дочь батрака, с четырнадцати лет – служанкой по чужим домам. Этим она и зарабатывала, пока в двадцать с лишним лет не познакомилась с будущим мужем. Маленькой ее в семье прозвали «толстушка Янс», хотя на хлебе и картошке, основной пище в ее детстве, не очень-то растолстеешь. У дяди черты лица резче и энергичнее, но, кроме этого, сказать что-то еще о нем по фотографии трудно. И я думаю про нейтральные выражения лиц на удостоверениях личности, которые он подпольно доставлял участникам Сопротивления – одно из многих его тайных занятий, о которых он почти не распространялся даже потом, после войны. Днем он собирает моторы на фабрике «Электрикал моторс» в Дордрехте, он специалист по отладке машин. Это означает, что он разъезжает по всей стране, например бывает на шахтах и в типографиях, отлаживая и ремонтируя моторы, собранные в Дордте. Такого рода работа – отличное прикрытие для участника Сопротивления.

Обыкновенный, сдержанный вид супругов, как ни странно, говорит о них многое. Они не выплескивают эмоции и не любят притворство. Сделают для вас что угодно, но в ответ на благодарности лишь неловко и слегка недовольно пожмут плечами. Всю свою страсть они отдают Социал-демократической рабочей партии, предшественнице нидерландской Партии труда: партии не революционной, но социальной, подпитываемой верой в общественные институции, в общественное обеспечение, в то, что человечество можно улучшить, дав всем равные возможности. Будущие супруги познакомились на вечерних курсах этой организации: он – молодой вдовец с двумя детьми, она – идеалистка, добрая душа двадцати восьми лет. Ничего особенно романтического в обоих нет. Поговорить тетушка больше всего любит о детях, хозяйстве и политике. Она практична и мало думает о внешних тонкостях. «На худых смотрят, на полных женятся», – сказал ей когда-то муж, и она удовлетворенно повторяет эти слова подругам. Муж держит ее в строгости и ожидает послушания, а если ей изредка случается переступить границы дозволенного в доме, он выставляет ее из комнаты. Образцовые мужья так не поступают. В нем есть некая резкость, но есть и авторитетность; он безупречно честен, верен принципам и добивается своего. Поэтому, хотя жена его слегка побаивается и охотно бы обошлась без его мужского пыла, Янс гордится супругом и детьми, которых растит.

Слева на странице альбома – фотография маленькой Марианны, которая с гордой улыбкой стоит, удерживая равновесие, на белой деревянной скамейке.

Снимок сделан перед домом госпожи де Брёйне, что прямо напротив номера десять. Сама госпожа де Брёйне сидит рядом с малышкой и смотрит на нее. Она подписана как «фау Бёйне», потому что именно так говорит годовалая девочка, и прозвище прижилось. Фау Бёйне – вдова, близкая подруга семьи, она часто присматривает за Марианной, когда тете надо отлучиться. Выглядит она молодо, но у нее уже взрослая дочь, которая живет неподалеку. Фау Бёйне – часть обширной сети друзей и соседей, которая простирается далеко за пределы Билдердейкстрат; все они зарабатывают одним и тем же и живут на самые скромные доходы.

На той же странице две фотографии детей, которые членами семьи не являются. Первый, тоже любительский, подписан «Анни Мокхук»: тоненькая хорошенькая девочка в клетчатом платье, толстых носках и темных туфлях.

И здесь фотограф поместил ее в центре кадра, во весь рост. Позирует она застенчиво, вытянув руки по швам. Вокруг девочки – зеленые заросли, от чего кажется, что она парит на этом фоне, возносясь в небо. Из-за ярких солнечных лучей ее клетчатое платье сливается с лоскутным узором света и тени. Можно подумать, что улыбается девочка откуда-то сверху. Анни живет через несколько домов от тети, и если Лин проводит время не с Кесом, то непременно с ней: то играют на улице, то уходят в бассейн, то исследуют окрестности.

Последний снимок на странице заметно отличается от прочих. Это большая пожелтевшая фотография с закругленными уголками, а на ней – темноволосый мальчик лет девяти, с печальными глазами.

Фотография раньше была сложена пополам – посередине снимка остался сгиб, внизу оторван кусочек, края обтрепанные и помятые, как у древнего пергамента. Поза мальчика почти как на портретах XIX века: голова и плечи четко выделяются на светлом фоне – не то что на неуклюжих пересвеченных кадрах рядом. Под фото подпись синей шариковой ручкой: «Хансье». Вырванный кусочек оставил дыру там, где у мальчика сердце, – на том самом месте, куда полагалось нашивать желтую звезду.

На этой странице – те, с кем Лин общалась каждый день в течение месяцев, проведенных в Дордрехте. Бывает, она внезапно разражается слезами, но чем больше участвует в будничной жизни Билдердейкстрат, тем меньше плачет. В семье о таких переживаниях разговаривать не принято. Собственно, о чувствах вообще никто не говорит, и о матери с отцом тоже: тетушка и дядя просто надежны и справедливы. Если расшибешь коленку, тетушка смажет ее йодом, поцелует и отправит играть дальше.

С Кес, Анни или другими детьми на улице всегда весело. Правда, игры у них немного отличаются от тех, к которым Лин привыкла, но если перевыучить правила – сколько делать шагов, до скольки считать с закрытыми глазами или сколько стеклянных шариков разрешается взять в руку за один раз, – оказывается, что всё то же самое.

Как-то в сентябре, когда они оба сидели на кухне, Лин просит Кеса что-нибудь написать в ее альбом. Она опасается, что для него это все девчачья чепуха, но Кес без единого слова берет у нее альбом, садится за стол и долго-долго грызет кончик ручки. Наконец он начинает выводить буквы, от усердия высунув кончик языка вбок. Лин он разрешает посмотреть, только когда все готово, и тут оказывается, что обе страницы исписаны каллиграфическим почерком, с завитушками на концах букв, ровно-ровно по карандашным линейкам. Кес расставил слова так, что иногда читать надо сверху вниз, а иногда – по диагонали.

Ме-ня

Не за-будь.

Гляди – веселей,

Расти – здоровей,

Как слон – растолстей.

Понедельник, ла-ла-ла,

Как у Вторника дела?

А Среде ты передай,

Что я сяду на трамвай

И в Четверг уже уеду,

Чтобы в Пятницу к обеду

На вокзале быть,

В выходные укатить.

Собака, кошка, мышка.

Линтье – чудо-малышка!

На память

о

твоем

кузене

Кесе

Почти все буквы выписаны безупречно. Только на конце слова «Линтье» на самом верху страницы чернила легли чуть погуще: Кес сначала написал «Лин», а потом приписал «тье», то есть «маленькая», «малютка», ласковое обращение.

С Али Лин общается гораздо меньше: та теперь уже слишком взрослая, чтобы играть на улице, и больше водится с подругами, болтая о нарядах, прическах, мальчиках и всяком таком, что Лин неинтересно. Написав Лин в альбом, Али рисует перед ней будущее, которое очень отличается от детских игр.

Линтье, моя дорогая,

Всем сердцем тебе желаю:

Уютный богатый дом и мужа-красавца в нем.

Утром – солнышко в окошке, денег – гору, а не немножко,

Чтоб на лугу паслись коровы, чтоб были все в семье здоровы,

Чтоб жила ты и смеялась и ни капли не боялась,

Чтоб вкусный кушала обед, чтоб счастья было – на сто лет.

На память от кузины Али

У Али почерк такой же, как и она сама: опрятный, сдержанный и взрослый.

Удивительно, что она пишет про мир сельских домиков, коровьих стад и крестьян, который так не похож на их мир террасной застройки и фабричных рабочих. Правда, ферм Лин видит немало – когда они с Кесом совершают вылазки в окрестности Дордрехта за всякой живностью или навестить бабушку и дедушку в Стрейене, куда двадцать минут езды автобусом от Билдердейкстрат. Бабушка и дедушка Стрейен (в этом селении у всех такие фамилии) арендуют дом из трех комнат в деревне, где нет электричества, так что по вечерам зажигают керосиновую лампу, но чаще ложатся спать, едва стемнеет.

По выходным Лин часто бывает в Стрейене с Кесом и Али. Все трое глазеют в окна на бескрайние плоские поля, автобус, подпрыгивая, катит себе вдоль дамбы, – едут как короли. У бабушки и дедушки они спят на чердаке под скатом крыши, забравшись по приставной лесенке. Перегнувшись через край, можно рассматривать комнату внизу, но керосиновую лампу почти сразу тушат. Пламя с тихим «хлоп» гаснет – и тогда уже ничего не разглядишь. Лин даже не догадывалась, что на свете существуют такая темнота, такая тишина. Когда она смотрит во мрак, перед ней плывут какие-то фигуры, а в ушах звенит.

Утром девочка помогает покормить свинью (скоро ее зарежут на солонину, которую отправят в кладовую), кроликов и кур. Все они живут в загончиках на узкой полоске земли, окружающей дом, – ноги там так и вязнут в глине. И носы у кроликов мягкие и холодные, как глина: зверьки выхватывают пучки травы из протянутой руки Лин. Дом стоит прямо под дамбой, которая горой возвышается за ним, и глядит окнами на темную воду канала и на бескрайнее море полей, что тянутся вдаль и тают в утреннем тумане.

За завтраком Лин втискивается за стол между Кесом и Али. Бабушка, в фартуке, – она говорит на сельском голландском, и Лин ее едва понимает – прижимает к животу буханку и мажет маслом краешек.

– Кому ломоток? – спрашивает она.

Кес проворнее всех поднимает руку, бабушка отрезает ломоть по направлению к себе и ножом перекидывает его Кесу, так что хлеб шлепается точно перед ним на выскобленный деревянный стол, маслом кверху.

– Кому ломоток? – повторяет бабушка.

В Стрейене дети носятся вокруг домов, бегают на свободе по полям, разгуливают по дамбам, выходящим на реку. Другие дома тоже зажаты между полями и рекой. В них живут дяди и тети. Тети обычно добрые и пускают к себе. Как и у дедушки с бабушкой, в других семьях тоже перед едой читают длинные молитвы, но надолго закрывать глаза не стоит: ребятня норовит стащить у тебя с тарелки лучший кусок. Для фермеров Лин просто еще одна девочка из кучки детей. А если кто спросит, скажут, что она «Котелкова девчонка», потому что прозвище дедушки – Котелок.

Стрейен – край совершенно равнинный, илистый. По сути, все Нидерланды не что иное, как обширный эстуарий, сформированный Альпийскими горами: миллионы лет воды Рейна размывали горную породу и приносили сюда. По мере уплощения рельефа великая река теряет свою мощь и на востоке рассеивает гладкие, круглые камушки. В центре страны, где течение еще неспешнее, откладывается песок. Наконец река под воздействием приливов и отливов совсем замедляется и несет ил, из которого образуется глина юго-запада. Речную дельту превратили в польдеры: Рейн теперь разделен на широкие каналы, у каждого из которых свое название, как у реки; он течет выше уровня моря, сдерживаемый дамбами.

Тетушка – дитя этих плоских илистых мест с бескрайним небом, которое тянется далеко за реку и море. Ее отец и братья – батраки, которые с трудом зарабатывают себе на хлеб, нанимаясь разнорабочими то на одну, то на другую ферму: сеют, пропалывают, собирают урожай, грузят картошку и свеклу в повозки, которые лошади потащат в город. Если работы на фермах не подворачивается, мужчины забираются далеко от дома – нанимаются на баржи или на взморье, где собирают тростник для кровель и корзин. У трудяг с польдеров руки как потрескавшаяся кожа. Они стоят в самом низу голландского общества, у них нет почти ничего. Их перемалывает, как те альпийские скалы: из камня – в щебенку, из щебенки – в песок и ил.

Тетушка покинула илистый край и перебралась в город: сначала поступила в служанки, а теперь она жена наладчика моторов, и на ней – двое детей от первого брака мужа, да Лин, да еще свой ребенок. Она отошла от религии своих родителей – их молитв и чтения Библии, их веры в гром как гнев Божий. Все это ей заменила вера в социализм: в то, что мужчин и женщин можно улучшить коллективными усилиями, что можно создать новый мир с помощью образования, здравоохранения и строительства за государственный счет, что всё может быть общим для всех. Вторжение немцев – это шаг назад, но она и муж готовы к борьбе.

* * *

Теперь Лин влилась в ритм жизни своей новой семьи. Она не думает о войне и политике, разве только очень размыто – как о чем-то, от чего зависят перемены в невероятно далеком мире взрослых. Конечно, она скучает по маме и папе. Острая тоска тех недель после дня рождения утихла, но в глубине души Лин жаждет увидеть родителей, и это желание всегда захлестывает ее неожиданно – просто хочется, чтобы мама была рядом. Дни становятся короче, и Лин понемногу задумывается о второй дате, о которой помнила, приезжая в Дордрехт: 28 октября, мамин день рождения. Деньги на подарок у Лин есть, и надо написать письмо. Поскольку обычной почтой воспользоваться нельзя, надо бы взяться за него заранее, и вот однажды в дождливый четверг, после уроков, тетушка велит Лин сесть за кухонный стол и приняться за дело. Вот смешно: она пишет, будто мамин день рождения уже сегодня, хотя на самом деле до него еще месяц.

1 октября 1942 года

Милая мамочка,

ура, вот и наступил тот день, которого мы так долго ждали.

Я уже хожу в школу. Уроки начались в сентябре. Посылаю тебе маленький подарок. В том году подарок будет больше. А теперь надо петь так громко, чтобы горло заболело.

Лин слово в слово переписывает песенку, которую в Голландии обычно поют, когда поздравляют с днем рождения, и теперь ее письмо длиной почти в две трети первой страницы – большого линованного листа: «Долгих радостных лет, долгих радостных лет, долгих радостных лет и сча-а-а-астья». Песня занимает больше места, чем новости. Но вот слова песни кончаются. «Ну вот, – пишет Лин, будто сама запыхалась от пения, – а теперь у тебя болит горло?» Конечно, лучше бы увидеться с мамой, чем писать: Лин не знает, что еще сказать. Добрая часть письма уже готова, но все равно остались четверть листа и целая оборотная сторона, их тоже надо чем-то заполнить.

Сначала в школе было все новое и странное. Пришлось привыкать. Потом стало лучше. Ура, я не отстаю в учебе. Мы уже учим дроби. Они мне не очень даются, но все равно получаются. У нас в классе есть еще один мальчик, который больше не еврей. И ты тоже больше не еврейка. До школы идти почти четверть часа. У нас теперь учитель, а не учительница. Его зовут господин Хейменберг, и он ужасно любит шутить. Сначала он одной девочке раскрасил щеку красным мелком…

«И ты тоже больше не еврейка. До школы идти почти четверть часа». Как она перескочила с одного на другое? Лин об этом не задумывается, перо бежит по бумаге, а она думает отчасти о маме, а отчасти о том, скоро ли просохнет после дождя и можно будет пойти на улицу играть. Еще в голове у нее крутятся мысли о господине Хейменберге, учителе. От волнения Лин путается и повторяется:

А потом он и нос ей накрасил красным. А еще девочке или мальчику на арифметике надо показать что-нибудь, а он тогда вот так поворачивается с указкой, и им уже не достать. А потом он им это отдает и кто-то еще на это показывает.

О чем эта история, остается непонятным, сколько ни перечитывай, но Лин все строчит себе да строчит:

Вообще ребята в школе и на улице довольно добрые. А маленькая, Марианнетье, ей почти два, она такая шалунья и лапочка. Сначала ей надо было на горшок. Она его называет «гофок». Ну вот, я пошла и принесла ей горшок. Тетя говорит: «Ну, Марианнетье, иди сюда и садись на горшок». А она говорит: «Не хочу гофок, враки». Она хотела сказать, что соврала и на горшок ей не надо.

Лин уже исписала лист, так что хвостик последней фразы приходится втискивать внизу под линейками:

Надеюсь, у тебя хороший праздник, и мы тоже тут немножко отмечаем. Я куплю цветы и чего-нибудь вкусного. Надеюсь, в тот год мы уже опять будем вместе. Много-много поцелуев от Линтье, которая очень по тебе скучает.

Она и правда купит цветы и лакомства на мамин день рождения? Звучит благовоспитанно и по-взрослому, как подарок, который она отправляет, – изразец с картинкой, как будто нарисованной фломастером. На рисунке – тонущий человечек; во всяком случае, подразумевается, что он тонет, хотя туловище его высоко торчит над водой и на вид его пиджак совсем сухой. Берег рядом, но до ужаса недостижим, однако сверху человечку уже брошен спасательный канат. Подпись гласит: «Когда опасность угрожает, то кто-нибудь тебя спасает». В магазине, куда она пошла вместе с тетей, Лин решила, что эта плитка подойдет как нельзя лучше, к тому же с секретной почтой нельзя посылать ничего громоздкого. Лин заканчивает письмо, тетушка хвалит его и кладет вместе с изразцом в конверт, прибавив коротенькую записку от себя лично:

Дорогая мама Лин,

хочу добавить несколько слов к письму Лин. Она очень долго и старательно его готовила, но у нее все получилось!

У Лин по-прежнему все хорошо, она ходит в школу, и учителя говорят, что она успевает. Ведет себя примерно, все схватывает на лету. Она всегда бодрая, но иногда очень сильно тоскует по вам и отцу.

Подарок Лин выбрала сама. Она хотела девиз «Хорошо смеется тот, кто смеется последним», но изразца с такими словами в магазине не оказалось.

Что касается одежды, я все устраиваю так, как мне кажется лучше. Лин отлично подходит все, что стало мало нашей Али. Одежды у Лин много, но кое из чего она уже выросла. Так или иначе, мы справляемся.

Я часто говорю Лин, что она наполовину мальчишка, а она отвечает: «Мама тоже всегда так говорит».

Надеюсь, ваш день рождения получился не очень грустным, если такое возможно, и в следующем году мы сможем поздравить вас лично, вместе с вашим мужем и дочкой.

Мы устроим здесь маленький праздник, и Лин обязательно будет думать о вас весь день.

Если получится, пожалуйста, пришлите нам письмо и сообщите, что особенного мы могли бы сделать для Лин.

С наилучшими пожеланиями, к которыми присоединяется и Хенк, дядя Лин,

ее тетя Янс

Непросто написать такое письмо и уговорить Лин, чтобы та тоже написала далекой маме, но еще хуже, когда конверт возвращается нераспечатанным и его приходится прятать от Лин.

Тетя по-прежнему стирает, убирает, готовит, растит детей, стараясь как может. Платья Лин (серо-голубое шелковое из «Боннетри» и атласное, сшитое мамой) приходится отдать младшим девочкам – сохранить их на память не получается, и Лин кажется, будто у нее отбирают сокровища.

Когда к 10 декабря Лин решает написать папе поздравление с днем рождения, тетушке приходится признаться, что писать некуда и что предыдущее письмо пришло обратно в заклеенном конверте. В этот день в кухне очень тихо – Лин забилась в угол и молча сидит на полу. На пальце у нее два колечка, родительский подарок, – одно серебряное, другое золотое. Она снимает оба и принимается катать по полу, слева направо и обратно. Сначала одно кольцо, за ним другое проваливаются в щель у стены и исчезают во тьме. После этого Лин долго не вспоминает о родителях.

Зимние дни все темнее и холоднее, и Лин чаще сидит дома, играя с Марианной в кухне или болтая с какой-нибудь подружкой в соседней комнате. Тетушка не очень щедра на поцелуи и объятия, но с ней спокойно, и Лин чувствует себя ребенком. От плиты идет чистое сухое тепло, а в доме всегда уютно пахнет стиркой, или глаженьем, или стряпней. Когда Лин возвращается из школы, ее ждут теплое молоко и кусок хлеба, намазанный яблочным повидлом. Тетя расспрашивает, как прошел день, и рассказывает, что они с маленькой Марианной поделывали.

Со временем в альбоме Лин появляются все новые и новые имена. Особенно девочке нравится запись одноклассницы Нелли Бакс: она сделана летящим каллиграфическим почерком, да еще и само стихотворение на каком-то странном возвышенном языке – устарелом голландском, на каком давно никто не говорит.

Линтье

Чем, скажи, ты отлична средь пышных цветов,

Хладный камень и дерн пробив?

Я признать твои чары всем сердцем готов,

Всем сердцем тебя полюбив.

Стихотворение выписано из книги, которая хранится в стеклянном шкафчике в гостиной у Нелли. Когда взрослых нет дома, Нелли иногда прокрадывается туда, чтобы его перечитать, и, хотя понимает не все слова, выучила его наизусть.

Анни Мокхук, самая близкая подружка Лин, тоже восхищается этим стихотворением и жалеет, что то, которое вписала она – самой первой в Дордрехте, еще 1 сентября, – не такое романтичное. Теперь, зимой, Анни Мокхук частенько бывает в кухне на Билдердейкстрат и тоже пьет теплое молоко и ест хлеб с яблочным повидлом. Эта девочка с восторженными глазами и мягкими волосами больше всего на свете обожает принцесс и истории о рыцарях, замках и стародавних временах. Сидя в детской, примыкающей к кухне, они с Лин болтают о романтических приключениях, о разбойниках, вынужденных вести тайную жизнь и скрываться от злого короля, – и их детские лица пылают от волнения. А потом Лин, поддавшись минутному порыву, шепчет Анни на ухо: у нее есть настоящий секрет, который никто-никто не должен знать. Анни подставляет ухо, и Лин шепчет ей: «На самом деле и я в бегах, я еврейка». «Еврейка» – слово прямо-таки кружит голову.

Анни поворачивается к ней, изумленно вытаращив глаза, и смотрит на подружку по-новому. «Это что, правда?» – спрашивает она.

Через несколько дней, когда Лин возвращается из школы, тетушка, почему-то вся дрожа, уже поджидает ее в кухне – без теплого молока и хлеба с повидлом. Она до боли стискивает руку Лин и тащит девочку в холодную парадную гостиную. Плотно закрывает дверь, кладет руки Лин на плечи – и снова сжимает сильно-сильно. А потом склоняется к ее лицу так близко, что девочка видит паутинку красных ниточек у нее на щеках. Анни проболталась своей матери, а та разнесла секрет дальше.

– Запомни: никому никогда нельзя об этом рассказывать! – Тетушка медленно отчеканивает каждое слово.

Лин отправляют спать без ужина – такого раньше никогда не случалось. Она лежит и смотрит в потолок сухими глазами, слушает сквозь тонкую дверь, как в кухне двигают стульями, как стучат приборы по тарелкам, как гудят голоса. Кроме этих звуков, в голове у нее ничего нет – ни страха, ни сожаления, ни единого воспоминания о доме. Над ней угрожающе нависает какое-то темное существо – необъятное и к тому же невидимое, – Лин только чувствует его устрашающее присутствие и как бьются его огромные крылья.

Лин доверила свой секрет еще одному человеку, но Хансье – печальный мальчик из альбома – никому не проболтался. Теперь они все чаще проводят время вместе на улице, даже в январскую стужу. На пустыре у недостроенной стены они играют в «кладбище животных»: найдут дохлую мышь, или замерзшую птичку, или бабочку с нежным радужным отливом на крылышках, такую хрупкую, потом сломанной черепицей роют в твердой мерзлой земле могилу и делают склепы и надгробия, а даты похорон выцарапывают гвоздем на куске кирпича. Если трупики не попадаются, они ловят какую-нибудь живность и отправляют на тот свет: расплющивают жука или находят под камнем дождевого червя, рубчатую розовую веревочку, – и давят и его. Погребальные церемонии одинаковы для всех – и для тех, кто умер своей смертью, и для тех, кому помогли: тихое бормотание, пока тельце опускают в могилу. У Лин и Хансье, который тоже «больше не еврей», есть нечто общее, хотя они никогда не говорят об этом даже шепотом.

Зима 1942–1943 года теплее предыдущей, но морозы все же случаются, и ледяной дождь налетает, и метель. Лин мучается от «зимних ног»: на пальцах у нее появляются красно-синие зудящие болячки. Помогает от этого средство почти средневековое: каждое утро держать ноги в тазике с собственной свежей мочой – поначалу она теплая, но быстро остывает. Если не считать этой неприятности, – пока польские евреи сражаются в Варшавском гетто против окончательной ликвидации, а немецкая армия терпит поражение под Сталинградом, – в Дордрехте все вполне спокойно. Еды хватает, хотя она уже не так разнообразна, и Лин совсем не думает о войне.

Для нее все идет как обычно. В сущности, все постепенно налаживается. Лин просто часть семьи. Когда на канавах и прудах трескается тонкий ледок, они вместе с Кесом отправляются за лягушачьей икрой и доверху набирают большие банки студенистой жижей с черными точками. Чем ближе весна, тем чаще ездят в Стрейен и смотрят, как там пашут и сеют. Ничто не нарушает повседневной жизни на Билдердейкстрат: друзья все так же приходят на ужин, все так же продолжаются уличные игры, тетушка по-прежнему окружает всех теплотой и решительной заботой. Лин и Кес – как сестра и брат: в каникулы они целыми днями бегают вместе, затевая разные проказы. Ей легко дается учеба, она сдружилась с другими ребятами, и чем длиннее дни, тем дольше Лин бывает на улице, играя на солнце.

Как-то весенним днем 1943 года Лин гуляет на заднем дворе с малышкой Марианной – та уже уверенно держится на ногах. Они играют в догонялки, Лин водит. Чем ближе она к убегающей малышке, тем отчаяннее та удирает, пока наконец не замирает от восторга и страха, захлебываясь смехом. Лин, покачиваясь на ходу, относит Марианну в «плен», потом отпускает, и та снова бежит, а Лин снова ловит ее. Тетушка хлопочет в кухне, дверь открыта, и видно, как она режет лук и отправляет его шипеть на большой сковороде. Вдруг раздается звонок в дверь – это необычно, и, поскольку тетушка занята, Лин поспешно посылают посмотреть, кто там. Она пробегает через двор, кухню и коридор к парадной двери. Ярко освещенная кухня, где громко скворчит лук, остается позади.

В маленькое застекленное оконце Лин видит на крыльце какую-то фигуру и открывает дверь. Перед ней двое в полицейской форме – внушительные, грозные. Она даже не успевает рассмотреть их лица, а полицейские уже врываются в дом. Лин не знает, что это Харри Эверс и Арье ден Брейен. Они тяжело топают по коридору, потом в кухне что-то громко разбивается.

Лин тотчас застывает.

Миг – и рядом с ней оказывается тетушка. Она присаживается на корточки и пинком подталкивает к Лин пару старых ботинок из-под вешалки, возможно дядиных.

– Обувайся – и бегом к госпоже де Брёйне. И не возвращайся!

Так Лин вдруг оказывается на улице. Она бежит, но ботинки велики, и девочка спотыкается. Билдердейкстрат вдруг превращается в совсем другое место – нет, то же самое, только время как будто замедляется. Дом госпожи де Брёйне – на противоположной стороне улицы, но Лин кажется, что она добирается до него целую вечность, хотя и спешит изо всех сил. Она звонит и ждет, пристально глядя на дверную ручку и не оборачиваясь. Если бы мама подарила ей часики, как собиралась, то стрелки на них сейчас застыли бы.

Кажется, проходит целый час, пока госпожа де Брёйне наконец не отпирает. Один взгляд, одно слово, которое успевает пролепетать Лин, – и девочку рывком втаскивают внутрь, а дверь за ней захлопывается. На какое-то мгновение они замирают в тишине. В конце коридора – лестница, госпожа де Брёйне уставилась на нее. Лин понимает: фау Бёйне, с которой они так хорошо знакомы, не знает, что делать, хотя она взрослая и должна отвечать за маленьких. Фау Бёйне вдруг стареет прямо на глазах. Потом встряхивается, расправляет плечи, очень бережно берет Лин за руку и ведет в парадную гостиную.

– Побудь тут, солнышко. – Голос у нее дрожит, как у старушки.

Замок защелкивается, за дверью быстро удаляются шаги. Лин остается одна посреди гостиной. Тут темно и прохладно, белые занавески почти полностью задернуты. Эта сторона улицы погружена в тень, но напротив дом номер десять все еще залит солнцем: его немножко видно сквозь щель между занавесками, и вот Лин стоит в полутьме и смотрит на дом, из которого только что убежала. На крыльцо выходит один из полицейских, прикладывает руку к глазам, прикрывшись от яркого солнца, быстро окидывает взглядом улицу. Лин не шевелится, и, что удивительно, ей не страшно. Она долго стоит неподвижно, наблюдая, как полицейские входят и выходят, но в конце концов садится на диван и рассматривает фотографии на стене, плохо различимые в полумраке, и прислушивается к тиканью часов.

Парадная гостиная – перевалочный пункт: Лин уже сидела в такой полгода назад, когда госпожа Херома только-только привезла ее в Дордрехт. И в конце концов именно госпожа Херома придет за Лин, чтобы переправить ее в другое место. Лин будут и дальше передавать по новым адресам, новым людям. Но годы спустя она будет считать настоящим убежищем лишь дом номер десять по Билдердейкстрат – дом Янс и Хенка ван Эс.

8

Я всегда знал, что во время нацистской оккупации Нидерландов мои бабушка и дедушка укрывали еврейских детей. И много лет собирался разузнать об этом подробнее, но до декабря 2014 года так и не собрал никаких подробностей о событиях того времени. В семье у нас ничего не рассказывали. Мне представлялись какие-то бледные лица, выглядывающие из подпола, – картинка казалась скорее мультяшной, чем настоящей.

Дедушка умер, когда мне было семь, и, хотя моя бабушка Янс до самой своей смерти (когда мне исполнилось двадцать) много для меня значила, о войне мы с ней почти не разговаривали. Когда я ее расспрашивал, она обычно отвечала: «Мы не были храбрецами, но, если к тебе кто-то стучится за помощью, выбора нет». И конец истории, так что прошлое снова отступало и словно мертвело – ведь его не воскрешали в разговорах.

А потом, в ноябре 2014 года, скончался мой дядя Кес. Он был старшим в семье – папа любил его и восхищался им, своим большим братом. В последнее время я общался разве что с его внуком, поэтому для меня Кес и так уже был персонажем минувших времен. Но его смерть что-то пробудила во мне. Уходило поколение, истории, связанные с ним, тускнели и забывались. Если я собираюсь что-то предпринять, пока эти люди и их воспоминания не исчезли навсегда, пора действовать.

Не помню точно, в какой именно момент я принял решение, но однажды воскресным вечером, за мытьем посуды, я задал вопрос, который в конечном итоге изменил мою жизнь. Мама, как часто бывало по воскресеньям, когда отец уезжал, пришла к нам на ужин. Я счищал остатки еды с тарелок в бак для компоста, прихлебывал чай – и вот спросил про Лин.

Лин. Это имя я помнил с детства: еврейская девочка, которую бабушка и дедушка приютили во время войны. И после войны она жила у них. Но я с ней не встречался – знал лишь о какой-то давней ссоре и о письме, которое бабушка написала много лет назад, после которого связь с Лин оборвалась. С тех пор у нас в семье о ней никогда не упоминали, но, насколько я знал, она была еще жива и, вопреки желанию бабушки, мама поддерживала с ней отношения.

– Да, Лин уже за восемьдесят, и она живет в Амстердаме, но сомневаюсь, что она захочет с тобой повидаться. Эту нерадостную страницу лучше закрыть. Да и все равно важные для истории подробности уже записаны. Их передали в архив Стивена Спилберга много лет назад.

Но я стоял на своем. Мама связалась с Лин и через некоторое время передала мне ее электронный адрес. 7 декабря 2014 года я отправил письмо на голландском:

Дорогая Лин,

я сын Хенка и Диуке ван Эс и много лет хотел познакомиться с Вами. Ваш электронный адрес я только что получил от Диуке и был очень рад узнать, что и Вы готовы со мной встретиться. Я буду в Нидерландах с 19 по 22 декабря. Очень хотел бы навестить Вас в один из этих дней, если Вам будет удобно. Может, мы могли бы пообедать или выпить кофе? Мне бы так хотелось поближе познакомиться с членом нашей семьи. Кроме того, я очень хочу узнать обо всем, что Вы пережили в войну и когда жили в семье ван Эс. Профессия моя такова, что я пишу научные книги и о Вашей истории тоже хотел бы написать (разумеется, я понимаю, что это не волшебная сказка). Можем ли мы это обсудить? Если из моего замысла что-нибудь выйдет, я мог бы время от времени приезжать в Нидерланды и в будущем.

По крайней мере, я надеюсь, что скоро мы с Вами увидимся и поговорим. Прошу прощения за свой плохой нидерландский (говорю я на нем лучше).

Большое спасибо и, надеюсь, до скорой встречи.

Барт ван Эс

Через два часа пришел ответ.

21 декабря, в воскресенье, в одиннадцать утра я припарковался у амстердамского дома Лин, подошел к подъезду и нажал кнопку под табличкой «де Йонг» – это девичья фамилия моей бабушки. К тому времени я уже успел прочитать о Лин на сайте «Фонда Шоа», но, поскольку там была лишь ее маленькая фотография, сделанная в 1990-е, да несколько основных фактов, я до сих пор практически ничего не знал о том, с кем мне предстоит беседовать. Загудел домофон, мне сказали подняться на второй этаж, и там, на площадке, меня ожидала Лин среди растений в кадках и постеров с современной живописью.

– Дайте-ка на вас поглядеть, – сказала она, сделав шаг назад.

С шутливой церемонностью она провела меня по открытой галерее, выходившей в зеленый дворик.

– Вы похожи на мать, – заметила Лин.

Я вдруг ошеломленно сообразил, что, когда та в последний раз видела моего отца, ему было примерно столько же, сколько мне сейчас.

В тот день мы заговорились: уже стемнело, а беседа все продолжалась. Под конец мы так сблизились, что расставаться казалось странным. Удивительным образом я чувствовал себя старше Лин – наверно, потому что бо́льшую часть времени мы говорили о ее детстве. Ведь людей воспринимаешь не только по внешности, а и по историям, которые они о себе рассказывают, а я в тот день узнал Лин из малых и больших событий ее детской жизни – когда ей еще не было девяти. В ней до сих пор сохранилась частичка прежней Лин, ранимой и неопытной. На прощание я пообещал навестить ее сразу после Нового года.

На обратном пути голландские шоссе показались мне еще современнее, чем раньше: освещенные автосалоны плыли во тьме, точно космические корабли; «ауди» и БМВ громоздились один на другом на гигантских полках, фары сверкают – ток подведен по невидимым проводам, высокотехнологичный дизайн во всей красе. Я ехал по прямому как луч шоссе, и передо мной всплывали черно-белые картинки из детства Лин – вроде того снимка 1938 года, на котором две девочки сидят за старой школьной партой, а у них за спиной стоят два мальчика в коротких штанишках и при галстуках. У Лин в волосах бант, у ее подруги тоже.

Но еще настойчивее, чем фотографии, меня преследовал образ матери Лин, собиравшейся открыть дочери «секрет». Поразительно самообладание ее родителей, которые продумывали наперед, как помочь Лин, не поднимая суматохи, как спасти ее, даже если им самим уберечься не удастся. Я так и видел ту спокойную семейную встречу, где дядюшки и тетушки успели обнять племянницу, как оказалось, в последний раз. И наконец, меня потрясло письмо ее матери моим бабушке и дедушке: с каким обдуманным самопожертвованием она отказалась не только от дочери, но и, что гораздо драгоценнее, от любых притязаний на любовь Лин.

Позже, когда мы собрались со всеми тремя детьми и моя старшая дочь, Джози, сидела рядом, я начал было рассказывать ей о Лин, но голос у меня дрогнул, и пришлось прерваться.

Мать Лин написала моим бабушке и дедушке: «Я бы хотела, чтобы своими отцом и матерью она считала вас и чтобы в минуты печали, которые неминуемо ждут ее, вы утешали девочку как своего ребенка». После войны мой отец рос рядом с ней, она была ему как родная сестра. Так почему Лин не показалась на похоронах моей бабушки и о ней даже не упоминали? Как могла нарушиться подобная связь? Как могла бабушка написать Лин то письмо, пресекающее всякое общение и холодно подписанное «госпожа ван Эс»?

Через две недели я снова разговариваю с Лин у нее дома – теперь уже о том, что случилось после облавы у моих бабушки и дедушки на Билдердейкстрат. Лин переправляли из одного дома в другой, и нигде она не задерживалась дольше нескольких дней. «Чем больше меня передавали, тем меньше я каждый раз плакала», – сказала она.

9

Комнаты, где Лин остается лишь ненадолго – иногда на одну ночь, иногда на неделю. Они сливаются, превращаясь в мимолетные воспоминания: например, Лин запомнила, как неотрывно смотрела на солнечные лучи, обрамлявшие кромку светомаскировочных штор. Лин ничего не решает, надолго забывает, где она и кто, но страха не испытывает. На новом месте – новые правила: где мыться, когда и что есть, как есть, где спать. В первую ночь разлуки с семьей ван Эс она ночует у дочери госпожи де Брёйне, всего через несколько улиц от Билдердейкстрат. Когда Лин поднимается на второй этаж в спальню, то около раскладушки обнаруживает сумку со своей одеждой и кое-какими личными вещами, но ей ни слова не говорят о том, что случилось и что ждет ее дальше. Вопросов Лин не задает. Она ест, когда кормят, ложится спать, когда велят идти в постель. В остальном время течет незаметно; различия между людьми – ласковыми, добрыми, нервными или сердитыми – стираются, будто это один и тот же человек.

В школу Лин больше не ходит и других детей не видит. Поначалу она скучает по тетушке, Кесу, Али и Марианне и плачет, думая о них, но вскоре воспоминания о семье ван Эс, как и об остальных семьях, размываются. Их нечеткие тени смутно маячат на границе мысленного взора, как бы пристально она ни вглядывалась. Но госпожа Херома – здесь, в настоящем. Взрослые шепотом почтительно говорят о ней, а иногда она приходит сама, забирает Лин из гостиной и отводит в очередное убежище.

Наступает день, когда госпожа Херома забирает Лин туда, где живет с мужем-врачом. Ее дом больше тех, где уже побывала Лин, хотя снаружи она его рассмотреть не успела: как и в первый раз, госпожа Херома по дороге прижимала ее к себе, пряча в складках своего пальто. Лин селят в пустую комнату над кабинетом врача, и оттуда ей слышно, как приходят и уходят пациенты, как на улице болтают мамы с колясками.

Доктор Херома всегда занят. Каждые десять минут, когда он открывает дверь в свой кабинет и вызывает очередного посетителя, Лин слышит его бас, но слов не разобрать – их заглушает пол. Иногда до нее доносится звяканье ключей: доктор запирает кабинет, быстро выходит из дома, хлопает дверцей автомобиля. Мотор заводится не сразу, и звук похож на смех: «Хе, хе, хе, хе-хе; хе, хе, хе, хе-хе». Третья попытка уже почти удачная, а с четвертой мотор оживает и почти сразу переходит на «трики-траки, трики-траки», сначала тихо, потом все громче. Пока автомобиль разогревается, «трики-траки» звучит рядом, но вот появляется четкий ритм, скороговорка мотора переходит на тон выше и постепенно удаляется, пока не исчезает совсем.

Пока Лин живет у нее дома, госпожа Херома держится с ней гораздо строже, чем прежде. Девочка должна сидеть наверху, не вставая с дивана, даже не шелохнувшись. В доме полно людей, но она никого не видит. На сушилке в ее комнате развешана женская одежда, но госпоже Хероме она не принадлежит. Иногда кто-то ходит по дому ночью. Открывается и закрывается парадная дверь – щелчок хорошо слышен в тишине. Лин часто лежит в темноте без сна, и перед глазами у нее ничего, кроме мрака.

И снова она переходит из дома в дом. Когда Лин клонит в сон, ночью или как-нибудь пустым днем, когда она таращится в пол, она представляет себе разные картинки и летит высоко над крышами туда, где когда-то играла. Когда ей удается вот так взлететь, она творит маленькие чудеса в мире, где все хорошо знакомо: места, люди, – вот только устроено там все иначе. Тогда она Хорошая Лин. Она спасает животных и людей и с легкостью объяснит что угодно кому угодно, нисколько не задумываясь. И ей все кажется, будто она плывет по воздуху – даже когда стоит на земле. Лин покачивает, у нее кружится голова, но она знает, что все будет хорошо.

Но есть еще Плохая Лин – эта летать не умеет и словно тащится, увязая в невидимой вязкой смоле. Иногда Плохая Лин вообще не двигается вперед, и, как она ни старается, липкий поток тащит ее назад. Плохая Лин возвращается на звериное кладбище, которое они устроили с Хансом. Они собирают мертвых или погибающих существ и относят в глубокие бездонные могилы. А если животное или птица еще живы, Плохая Лин помогает им отправиться на тот свет, чувствуя, как хрустят их косточки, когда она стискивает их в руках. Хорошая Лин, Плохая Лин – она то одна, то другая и все смотрит и смотрит в никуда, а пустые часы все текут и текут.

Наконец взрослые, которые распоряжаются ею, принимают решение: Лин нужно побыстрее покинуть Дордт. И вот она стоит, одетая, готовая ехать, в какой-то комнате на втором этаже, и ждет, пока кто-то из взрослых заберет ее и перевезет в другое место. Внизу звонят в дверь, но Лин уже приучена не открывать и терпеливо ждет. На лестнице слышатся шаги, и вдруг раздается знакомый голос – он громкий, даже когда его обладательница шепчет. Тетушка! Лин не бросается обнять ее, а застенчиво стоит на месте, зацепившись носком одной ногой за другую, – и ждет, пока обнимут ее. Вот и знакомый запах, и мягкая тяжесть рук, которые опускаются Лин на плечи, а потом она взлетает – тетушка подхватывает ее на руки, прижимает к своей румяной щеке. Впервые за много недель кто-то дотронулся до Лин.

Но на нежности времени нет, и это не воссоединение. На своем велосипеде тетушка отвезет Лин в новое надежное убежище. Она что-то говорит быстро-быстро – Лин даже не успевает толком понять, что дома, на Билдердейкстрат, все в порядке, и в следующее мгновение уже сидит боком на багажнике тетушкиного велосипеда и смотрит, как мимо летят улицы утреннего Дордта. Сегодня суббота, думает она, по крайней мере школьников на улицах нет, только несколько взрослых, глядят под ноги и торопятся на работу. Когда они с тетушкой выезжают за пределы города, Лин решает было, что они направляются в Стрейен, к бабушке с дедушкой, – кругом те же темные, плоские, пустые поля, подернутые туманом. Но, въехав на безлюдную дорогу, которая идет по дамбе, высоко над полями, они поворачивают в противоположную сторону, на юго-запад.

Дальше они движутся вдоль широкой реки Ауде-Маас. Несколько барж, идущих в Дордрехт, рассекают серую воду – поднимаются вверх по течению, поднимая белую пену и оставляя после себя желтый след. Баржи так тяжело нагружены, что палубы их возвышаются над водой лишь на фут, – зато Лин с тетушкой несутся так высоко. Лин просто сидит и смотрит по сторонам, а тетушка размеренно крутит педали, не снижая скорости. Колени ее ритмично поднимаются и опускаются, вверх-вниз, вверх-вниз, словно поршни паровоза, который увозил Лин из родной Гааги. Весеннее солнце рассеивает туман над полем по одну сторону дороги. Щебечут птицы. Тетя с Лин проезжают деревни с высокими домами красного кирпича. На деревенских улицах играют дети, а их матери стоят в очереди в пекарню. Но тетушка едет дальше. Лин мысленно взлетает и парит над землей.

Это путешествие прерывается, только когда они пересаживаются на речной паром. Он в точности как в книжках: труба, из которой валит угольный дым, оставляющий привкус на языке, палуба с вентиляционными трубами и самый настоящий капитан в фуражке на капитанском мостике. Можно представить, что ты на трансатлантическом лайнере: глубоко внизу бухает мотор, ты бегаешь от борта к борту, а потом стоишь на носу парома, точно впередсмотрящий, и наблюдаешь, как приближается берег. На пароме еще двое детей – девочка лет десяти и ее восьмилетний брат. Девятилетняя Лин как раз между ними, и вскоре они уже играют в исследователей Нила, высматривают врагов с оружием наготове. Здесь, на реке, ветер крепчает, треплет волосы так, что они лезут в глаза, в рот. После многих недель одиночества Лин вдруг оживает.

Но вот звук мотора меняется, и вот уже дерево скрежещет по металлу и до обидного быстро судно ударяется о причал и бросают швартовы. Почти сразу открываются ворота, и тетушка с Лин едут на велосипеде дальше, а вокруг снова расстилаются равнины, однообразие которых то и дело нарушают перекрестья каналов, обрамленных дамбами. Лин, которая на пароме ненадолго оживилась, резвясь с другими детьми, снова погружается в свои грезы, безучастно смотрит вокруг и толком не знает, куда они едут. День теплый, почти как летом, и воздух густеет от пахучих испарений, идущих от влажной земли. Лин неудобно сидеть на багажнике, свесив ноги, и путь кажется ужасно длинным. Но когда тетушка наконец останавливается, оказывается, что все еще утро.

10

Лин с тетушкой слезают с велосипеда. Они стоят на верху высокой дамбы, а перед ними – другая река, еще шире той, которую они пересекли на пароме. Это Ньиве-Маас, а на противоположном ее берегу, в нескольких милях ниже по течению, уже будет Роттердам. Лин и не подозревает, где она и куда ее везут, но это место – так, по легенде, рассказывали в Дордрехте, – где якобы погибли ее родители. Три года назад, 14 мая 1940 года, немецкие бомбардировщики уничтожили старый город, за один налет стерев с лица земли двадцать пять тысяч домов. Эти разрушения и грозящая Утрехту та же участь, если голландцы не сдадутся, делали отпор невозможным. Без военно-воздушных сил делать было нечего.

Когда Роттердам охватил огненный шторм, война мало значила для шестилетней Лин, и с тех пор она не видела ни бомбежек, ни расстрелов, ни даже разъяренного человека в военной форме. Квадратная миля руин на месте ренессансного центра города – совсем рядом, за горизонтом. Но с берега огромной реки, где стоит Лин, ей видно только солнце и свежескошенную траву.

Однако весной 1943 года в Роттердаме уже зреет и растет сопротивление. Этот город – промышленная основа Нидерландов, центр профсоюзных сил, откуда берет глубокие корни запрещенная с 1940 года Социал-демократическая рабочая партия (та самая, в которой состоят и чета Херома, и чета ван Эс). Напротив, через реку, – фермы, коровники и деревушки, где могут укрыться участники Сопротивления. А значит, там подходящее место, чтобы спрятать еврейскую девочку, когда в Дордрехте стало слишком опасно.

Лин не помнит, как приехала в Эйсселмонде. После дома ван Эсов она провела много дней в одиночестве то в одном, то в другом дордрехтском доме, и вылазки в большой мир даются ей все труднее.

Взрослые снова передавали Лин друг другу, ничего ей не объясняя толком и не прощаясь. Все так же, как и восемь месяцев назад, когда госпожа Херома забрала ее с Плеттерейстрат. Однако сейчас Лин, которая переходит из рук в руки, – уже совсем другая: смешными названиями улиц ее уже не развлечь. Она больше не плачет от тоски по родителям или семье ван Эс, не стремится подружиться с детьми на новом месте. Она словно спряталась в защитный кокон. Лин больше не думает о прошлом или будущем, и даже настоящее для нее сводится к крошечному набору повседневного. Воскрешая в памяти Эйсселмонде, Лин видит его только в черно-белых тонах. И едва ли не единственное, что ей удастся припомнить, – каким холодным был каменный пол и как не хватало дневного света.

Дом, где ее прячут, – одноэтажный, беленый, больше похожий на амбар. Над ним нависает дамба. В этой маленькой постройке размещаются десять человек: семейная пара с шестью детьми, Лин и еще один тайный жилец, Йо. Супруги – учителя и, как и тетя и дядя ван Эс, состоят в Социал-демократической рабочей партии. Мать семейства, Минеке, говорит, чтобы дети потеснились за кухонным столом и освободили место для Лин, а потом показывает ей, где спать. Девочкам и взрослым дочерям отведена комната в задней половине дома. Лежат так тесно, что даже пола не видно. Лин нужно втиснуться справа, у стены, сообщает Минеке, потом проверяет содержимое ее сумки – хватает ли там одежды – и объясняет, где ночной горшок.

Теперь, когда Лин заперта в домишке у дамбы и ей нельзя выходить наружу, жар у нее внутри сменяется холодом и она почти перестает разговаривать. Все в семье бодрые, дружелюбные, все заботятся, чтобы Лин было хорошо; они входят в дом, разрумянившиеся, словно из другого мира. Лин их едва замечает. Она перемещается только из спальни в кухню, прибирает, чистит картошку, моет посуду. Работать по дому она не привыкла и неловко держит нож, разрезая грязную картофелину, такую чистую и желтую внутри. Ей приходится приказывать своим пальцам, точно чужим, чтобы среза́ли кожуру тоньше, не то добро пропадет. Минеке, встав у Лин за спиной, держит ее руки в своих и показывает, как правильно.

Когда садятся за стол, Минеке всегда в кухне, но часто сразу после еды куда-то уходит. Лин чувствует близость только с Йо, с которым они остаются дома одни, когда все расходятся. Ему восемнадцать, он сбежал из лагеря в Германии, но он не еврей. Теперь забирают не только евреев, объясняет он Лин: всех мужчин, которые не заняты в жизненно важных отраслях, отправляют на принудительные работы в Германию. Если ты моложе тридцати пяти, то без разрешения на пребывание даже карточек на продукты не получишь, и если тебя поймают без этого документа, то отправят в Arbeitslager, а это похуже тюрьмы. Он, Йо, ни за что не будет работать на этих Moffen, фрицев, как он их называет, и, если все как-то решится, найдет способ сражаться с ними.

Йо крупный и напоминает великана, когда, сгибаясь под низкими балками, смотрит в окошки – четыре до странности знакомых квадратика под самой крышей, едва пропускающие свет. Но Йо и так хорошо понимает, что происходит снаружи, даже не глядя в окно. Он смеется вместе с обитателями дома, спрашивает, что они поделывали, рассказывает, как заниматься сельхозработами, поддразнивает девочек и помнит их всех по именам.

Недели в Эйсселмонде превращаются в месяцы: поначалу через квадратики льется яркий свет, но, пока июль сменяется августом, а август – сентябрем, он постепенно тускнеет. Дни так похожи один на другой, что Лин теряет чувство времени. Дом не прогревался даже в разгар лета, а сейчас, если не затопить плиту, он совсем стылый. У Лин опять появляются на ногах зудящие болячки. Сначала она сама не замечает, как их расчесывает, но со временем появляется все больше красноватых бугорков; вскрытые, они кровоточат, и на их месте образуются черные струпья. В носках ноги зудят и горят нестерпимо, поэтому Лин, дрожа, ходит босиком и видит, что другие девочки таращатся на ее распухшие ноги.

Ночью Лин спит в битком набитой комнате; женщины и девочки ворочаются в темноте с боку на бок, духота усиливается. Она плотно заворачивается в одеяло, чувствуя, что со всех сторон кто-то есть. От воспаления ноги горят огнем, хотя в комнате и холодно, уснуть невозможно. Утром Лин будит общая суета, и она встает. Но раннее утро не намного светлее ночи. Внутри у девочки все онемело – так она отстраняется от всего и даже не чувствует страха.

Но зимним вечером в конце 1943 года снова возникает опасность, снова стучат в дверь. Лин как раз моет посуду, когда ей велят скорее спрятаться. Через минуту в ее убежище доносятся из кухни взволнованные голоса, а потом вбегает Минеке и говорит Лин и Йо: «Бегите, за вами гонится полиция».

Удивительно, как в такие минуты важна обувь. Когда полицейские ворвались в дом на Билдердейкстрат, Лин пришлось выскочить в чужих ботинках, стоявших в прихожей, но теперь ноги у нее так распухли, что на них ничего не налезет.

Лин почти спокойна, но всех остальных в доме словно током ударило. Не успевает она опомниться, как вокруг уже ночная темнота и ледяной холод, а Йо тащит ее, неловко взвалив на плечо и придерживая за распухшие ноги. Он знает, куда спрятаться, и передвигается короткими перебежками, пригибается, жмется к стенам амбаров и хозяйственных построек. Потом – бум, и Лин лежит на земле. Сыро, колючки впиваются в кожу – они с Йо прячутся в канаве, и девочка чувствует, как он затаивает дыхание.

Вокруг перекликаются голоса-невидимки, лают собаки. Невдалеке на дороге вспыхивают огни. Голоса и огни все ближе, вот они совсем рядом, потом удаляются. Йо вдруг снова хватает Лин и продирается через кусты ежевики, но уже не бегом. Колючки должны больно царапать, но Лин, вцепившись в толстую ткань пальто Йо, чувствует лишь облегчение. Тот быстро осматривается и снова бежит – вверх по откосу дамбы. Он оскальзывается, но упорно карабкается дальше, пока наконец они не выбираются на гребень, на дорогу, где их едва не сбивает с ног ветер. Лин видит, как внизу блестит широкая река. Потом снова спуск, и Йо опять скользит, когда трава под тяжестью беглецов сдирается до глины. Они лежат, уткнувшись лицом в мокрую землю. На миг Лин вспоминает о канавах в окрестностях Дордрехта, к которым сползала по глинистым откосам, чтобы ловить с Кесом головастиков, – и о том, как боялась мутной воды.

– Все хорошо, – ободряюще шепчет Йо.

Минута передышки – и он велит Лин снова забраться ему на спину. Они со всех ног бегут по скользкому склону. Уже комендантский час, поэтому шаги над головой, на дороге, будут означать полицию. На бегу Йо разжимает пальцы Лин: она слишком сильно вцепилась ему в горло, стараясь удержаться. Потом поворачивает голову и шепчет: они уже совсем рядом с деревней, надо опять перевалить через дамбу и проскользнуть между домов. Но только сделать это надо тихо-тихо.

Глаза у Лин уже привыкли к темноте, и она кое-что различает в лунном свете – правда, сейчас видит только широкое лицо Йо, обросшее щетиной. И еще глинистый склон. Лин полностью доверяет спутнику. Он всегда такой добрый.

У края деревни они крадучись взбираются на дамбу, и Йо опять лихорадочно озирается. Все тихо, и он с Лин на плечах стремглав перебегает дорогу, снова крепко держит ее за ноги, и девочка чувствует, как они болят. Но они бегут так быстро, что Лин забывает о боли и не ощущает ничего, кроме странной, чуткой и радостной настороженности – она внезапно очнулась и теперь видит и слышит отчетливее, чем раньше. Она замечает каждую неровность, каждый выступ, пока они крадутся между домами: вот чиркнула коленкой по стене и ссадила кожу; вот внезапно ветка ткнула в глаз. Но все это словно достается кому-то другому.

Беглецы уже в глубине деревенских улиц. Лин смотрит вверх: фасады темнеют на фоне серого неба. Йо бежит, дома так и мелькают. У одного квадратная крыша с загнутыми краями. Другой похож на две лестницы, которые соединяются, а между ними, на самой верхушке, – башенка. В конце улицы Лин различает, кажется, площадь, а за ней – шпиль церкви. Далеко впереди в темноте движутся два огонька.

Огни – это опасность. Едва заметив их, Йо через низкую ограду перелезает в какой-то сад, падает с Лин на землю возле сарайчика, и там они долго лежат, пережидая опасность.

Но ничего не слышно, кроме обычных ночных звуков.

Наконец они решаются идти дальше, перебираются через стену и бегут налево по мощеной улочке с домами поменьше. Йо спотыкается о камень, который звонко катится по булыжникам. На миг беглецы замирают, и Лин видит облачко пара от дыхания Йо.

Все заканчивается так же быстро, как началось. Йо стучит в какую-то дверь. Несколько мучительных секунд ожидания, и дверь открывается. Быстрый шепот – и беглецы вваливаются внутрь.

Лин не понимает, где они, слишком уж темно и тесно. Какой-то человек, которого ей толком не разглядеть, ведет их сначала по ступенькам вверх, потом вниз, потом по коридору, потом по приставной лестнице. Отодвигает засовы, скатывает тяжелый ковер на полу. Еще и еще повороты – и по узкому коридорчику к шкафу, который как-то выдвигается вперед, а за ним оказывается еще одна комната.

Места грязнее этого Лин в жизни не видела. Почему-то оно напоминает таверну, хотя ни в одной таверне она сроду не бывала, и уж тем более в такой. Вдоль стен – несколько кресел, два дивана, видно, как движутся люди. За столом в центре комнаты человек пять играют в карты при свете керосиновой лампы. Несколько пар глаз вперяются в Йо и Лин, едва те переступают порог. Лин уже идет сама – к ее босым ногам липнет грязь с ковра. Вонь тут стоит неимоверная. Лин не понимает, чем и дышать. Но она по-прежнему не чувствует страха и смотрит на все отстраненно, а чуткость и бодрость после ночного путешествия угасают. Их провожатый не входит, а захлопывает за ними дверь и задвигает ее шкафом. Теперь главный – Йо, и Лин терпеливо ждет, когда он скажет, что делать.

Но даже рядом с ним девочка чувствует, что отключается от всего окружающего. Когда Йо подходит к картежникам и заговаривает с ними, Лин остается стоять где стояла, глядя в пустоту, хотя видит грязь, чувствует духоту, замечает, как люди в креслах и на диванах меняют положение.

В голове у нее одна-единственная мысль: «Меня не должно здесь быть», – но это не вопль протеста, а наблюдение, которое неотступно крутится в мозгу.

Вскоре Йо возвращается и говорит, что спать она будет наверху, где стоят двухъярусные койки. Он наклоняется и осторожно кладет ей руку на плечо – Лин чувствует ее тяжесть и тепло. Пока Йо нес ее, они тесно прижимались друг к другу, а вот теперь он впервые касается ее ласково, нежно, точно боясь причинить боль. Он смущенно бормочет, что «делать свои дела» ей придется в два ведра в соседней комнате. Лин слушает и кивает. Через минуту она уже там, стоит босыми ногами на плиточном полу в желтых потеках, и ее едва не выворачивает от вони.

Потом она поднимается за Йо по приставной лестнице в спальню, где все койки уже заняты. Йо говорит, чтобы она легла на дальнюю в левом углу. Когда Лин приподнимает одеяло, оказывается, что постельное белье сырое. С койки поднимает голову какая-то старуха, мигает, что-то шепчет сухими губами, потом поворачивается на другой бок, лицом к другому спящему, который лежит у стенки. Прежде Лин никогда ни с кем не делила постель, и скатываться на середину матраса, куда утягивает за собой тяжесть чужих тел, спать в одежде непривычно. Она вцепляется одной рукой в металлический каркас и вытягивается во весь рост, спиной к соседям. Ей слышно, как внизу Йо вернулся к картежникам и рассказывает им про полицейскую облаву и бегство. Должно быть, уже далеко за полночь, и Лин знать не знает, где очутилась. Наконец она погружается в сон. Когда девочка закрывает глаза, ей кажется, будто комната качается; слушая, как Йо говорит об их приключениях, она снова видит, как он тащит ее на спине, видит контуры домов, черные на фоне облаков в лунном свете. Рука, сжимающая кровать, слабеет, Лин слегка возится под одеялом, случайно задевает старуху ногой и тут же инстинктивно ее отдергивает. Здесь нет ничего знакомого – если не считать боли и зуда в ногах.

В грязном темном доме в Эйсселмонде Лин проведет несколько дней. Йо отправится в неизвестном направлении раньше нее.

11

День пролетел незаметно, и, когда речь заходит об убежище в Эйсселмонде, на часах уже половина седьмого. Хотя воспоминания болезненные, воскрешать их по порядку – занятие в чем-то утешительное. Сама Лин давно уже проработала пережитое, отчасти с психотерапевтом, а я, пока слушаю, сосредотачиваюсь на практических деталях, так что эмоции отходят на второй план. Только потом, перебирая в памяти услышанное, я переживаю все эти события по-настоящему.

Сама Лин едва ли не в эйфории.

– Я и не думала, что сумею так долго говорить обо всем этом, – признается она, вставая и убирая со стола чайную посуду.

Она не сразу вспоминает, что у нее где-то сохранилось письмо Йо. «Я бы очень хотел его прочитать», – отзываюсь я, и через несколько минут Лин приносит из соседней комнаты линованный лист формата А4, сложенный в шесть раз. К письму еще прилагались фотографии, которые она долго хранила, но потом те затерялись.

Дома, в Оксфорде, я за рождественские каникулы успел купить цифровой диктофон – записывать Лин в дополнение к заметкам от руки. Он все еще включен, и каждое слово нашей беседы сохраняется, чтобы позже, работая над книгой, я смог ее прослушать.

Лин разворачивает письмо и сначала показывает мне надпись ее почерком на самом верху. Аккуратными печатными буквами двенадцатилетняя Лин вывела:

Письмо, которое Лин должна сохранить.

От Йо.

Зачитывая эти слова, она посмеивается: какое строгое распоряжение на будущее дала сама себе. Потом переходит к самому письму, иногда запинаясь, потому что почерк Йо и его ошибки разобрать трудно. Письмо датировано 4 марта 1946 года и пришло из Сингапура.

Милая Лин,

как давно мы не получали друг от друга вестей. Два года назад примерно в это время мне пришлось неожиданно уехать и не удалось повидаться с тобой, и мы не переписывались. Когда я узнал от Минеке, что ты цела и невредима и живешь в Дордрехте, то подумал: ну, теперь я точно должен написать Лин. Как много всего произошло за это время! Милая Лин, я постоянно о тебе помнил. И когда был в Амерсфорте и в Германии, и теперь, когда я так далеко от Голландии. Лин, если у тебя есть твоя фотография, обязательно пришли ее мне. Я приложу к этому письму несколько своих. А теперь кое-какие вопросы. Как ты поживаешь? Ты еще учишься в школе? А в каком классе? Лин, если я чем-то могу помочь тебе, обязательно сообщи – если сумею, все для тебя сделаю. Минеке, должно быть, тебе сообщила…

Прочтя это имя во второй раз, Лин прерывается.

– Не понимаю, кто такая Минеке. Может, та женщина в Эйсселмонде? Да, возможно, так и есть, но точно не знаю.

По мере чтения ее уверенность постепенно крепнет. Лин продолжает:

…сообщила, что я служу на флоте и все складывается удачно. Я три недели пробыл в Англии, потом полгода в Америке, а последние два месяца я в Малайзии, прямо сейчас – на корабле «Новый Амстердам». А корабль стоит в порту Сингапура – посмотри в атласе, где это! Мы вот-вот отплываем на Яву. Лин, не знаю, какие еще новости тебе рассказать. Передай мой горячий привет всем нашим друзьям, а также твоим приемным родителям, и, если будешь писать Минеке, ей тоже поклон. Лин, прими от меня самые сердечные пожелания всего наилучшего.

Твой друг, который тебя никогда не забудет,

Йо Клейне

P. S. Дорогая Лин, не знаю твоего точного адреса. Поэтому приложу это письмо к письму Минеке. Я надеюсь, что она быстро перешлет его тебе и ты скоро мне ответишь. Еще раз наилучшие пожелания, твой друг Йо.

Внизу страницы крупными буквами – армейский номер Йо:

Капрал морского флота Й. В. Л. Клейне, NL4 502 759

– Дальше он приписал свой адрес, – голосом, полным радости от воспоминания, говорит Лин.

– А вы помните, ответили ли ему и что именно? – спрашиваю я.

Настроение разговора мгновенно меняется. Ответ Лин звучит обдуманно, но без глубокого сожаления.

– Я никогда… никогда ничего так и не предприняла, – произносит она. – Так и не написала. Так ни во что и не вдавалась. Не поддерживала отношений. Нет. – Она вздыхает. – Просто…

Пауза.

– Вы что-нибудь еще о нем слышали?

– Нет, нет. На этом ведь все?

– Да.

– Понимаете… Я тогда была на другом этапе жизни. Не чувствовала никакой связи.

Надолго воцаряется молчание. Затем диктофон записывает щелчки моей фотокамеры – я переснимаю письмо Йо.

– Он так симпатично подчеркивает слова, – говорю я, читая письмо сам.

– Йо Клейне, – произносит Лин и улыбается, все еще погруженная в воспоминания. – У меня сохранилось письмо, написанное подругой моей мамы, но… Не знаю, оно вам нужно?

– Мне все нужно. То есть если можно…

Лин улыбается шире.

– Вам нужно все! – смеется она.

После некоторых поисков она приносит письмо от тети Элли, полученное на день рождения в сентябре 1942 года.

– Тетя Элли – я ее почти не помню. Прочитать вслух?

Лин читает письмо, которое мы пропустили, – о том, как тетя хочет навестить Лин и как у той теперь будут новые дяди и тети, – после этого всплывают еще кое-какие детали пребывания в Эйсселмонде, у участников Сопротивления. Но вот о том, куда Лин повезли потом, она ничего вспомнить не может.

– Мне думается, что к Тоок, – говорит она, – но точно не знаю.

То, как Лин подчеркивает слово «думается», придает фразе оттенок скорее веры, чем воспоминания. Получается, что путешествие из Гааги в Дордрехт запечатлелось в памяти ярко, а следующее, через полтора года, стерлось начисто.

Мне снова приходит на ум, что́ Лин сказала во время нашей первой беседы о ее воспоминаниях военных лет. «Без семей нет и никаких историй». Проведя столько месяцев в сумраке, Лин почти не замечала других людей, даже если они были рядом, – а все потому, что не ощущала с ними связи. Из-за своей изоляции она перестала видеть мир вокруг.

– Я просто существовала, и всё, – рассказывает она, – а где, как и с кем – в точности не знала. Когда не соотносишь себя с прошлым или будущим, перспектива искажается. Моя вовлеченность едва теплилась (Лин произносит английское слово «вовлеченность» – involvement), если вы понимаете, о чем я. И мне верится, что это точная формулировка. Понимаете?

Формулировка «едва теплилась» кажется мне очень точной, и впоследствии, описывая этот этап жизни Лин, я еще не раз к ней прибегну. Я слушаю ее рассказ о том, что она чувствовала в Эйсселмонде, в других местах, и начинаю лучше понимать ее. Никогда еще я так отчетливо не понимал, что человека создают прожитые им годы.

12

Следующие несколько дней я езжу по Нидерландам, посещаю архивы и места, связанные с детством Лин. В Нидерландском институте изучения войны, Холокоста и геноцида вокруг меня приглушенно переговариваются ученые и прилежные аспиранты. Из сада во внутреннем дворике сочится серый свет. А я получаю лично в руки учетную карточку деда. На ней записано, что он был заключенным в Вюгте. Его отправили туда после облавы, которую помнит Лин. Безобидный клочок желтой бумаги, вверху которого неровно напечатано его имя (у деда с моим отцом одинаковые имена и даты дня рождения совпадают).

Вюгт – единственный в Нидерландах концлагерь СС – был построен в 1943 году силами его же узников. За рвом и оградой из колючей проволоки стояли тюремные виселицы, где казнили пятьсот человек, выбранных произвольно. Другие умирали от удушья в битком набитых бараках; узников постоянно травили собаками, заставляли носить деревянные башмаки с гвоздями внутри, до крови ранившими ноги. Лагерь также использовался как перевалочный пункт для более чем тысячи еврейских детей. Держа в руках желтую учетную карточку, я спрашиваю себя, видел ли их мой дедушка и думал ли он о Лин.

В институтском архиве хранятся и другие документы, так или иначе связанные с историей Лин, например, письмо дордрехтского врача, напечатанное на его бланке в 1941 году. Доктор Кахен объясняет своим пациентам, что его диплом, честно заслуженный почти тридцать лет назад, теперь недействителен и он вынужден просить пациентов перейти к другому врачу – не еврею. Он рекомендует Яна Херому, мужа Тоок, которого называет «человеком с золотым сердцем». Если пациенты переведутся к доктору Хероме, поясняет Кахен, тот будет передавать ему гонорары за их прием и тем самым поможет в эти трудные времена. Возможно, говорится в письме, пациенты знают этого человека с золотым сердцем, потому что тот прославился как герой, спасая раненых под огнем в бою за Дордрехт, год назад, при вторжении немцев.

Наконец, в архиве хранится подтверждение участи, которая постигла родителей Лин, – разумеется, ей самой уже все давно известно. В кратком полицейском рапорте задокументирован их арест 9 октября 1942 года в 22 часа. Заметка об аресте, аккуратно выписанная от руки, кажется крошечной рядом с отчетом о мелком дорожном происшествии – велосипедном столкновении, который занимает большую часть той же страницы. Поразительно, что полицейский, составлявший рапорт, не поленился зайти в больницу и проведать пострадавшего велосипедиста, но смог безучастно написать об аресте и депортации еврейской пары.

Покинув дом, Чарльз и Катарина бежали в Лейден, скрывались там в убежище, и, похоже, на них донесли. Я представляю их – ему тридцать пять, ей всего двадцать восемь, они рука об руку стоят перед теми, кто пришел их арестовывать, во главе с голландским полицейским Ульрихом Кунрадом Хоффманом, ровесником Чарльза.

В каком-то смысле Кунрад Хоффман был противоположностью Харри Эверсу из Дордрехта. Преданный участник Национал-социалистического движения, Хоффман, представ в 1949 году перед судом, ничего не отрицал. Как следует из документов, собранных по его делу, фашистом он был хилым и нервным, занимался мелкими делами – например, доносил на школьных учителей, которые высказывались против немцев. Все анонимные письма, адресованные «Вонючке Хоффману, гестапо», Кунрад передавал шефу полиции, требуя принять меры. Свои письма он всегда писал на бланках с мечом и свастикой, а подписывал голландским фашистским приветствием «Хау зе»[6]. Подверженный приступам тревоги, он добивался воплощения своих бессмысленных идей, например установки подслушивающих устройств в камерах. Он был до крайности пунктуален, исполняя свои обязанности, в том числе и «зачистку» еврейского приюта, где жили сто пятьдесят мальчиков и девочек. Получив после войны приговор, он жаловался на «чрезмерно суровый» тюремный срок в пять лет и три месяца и сказал судье, что как офицер и лицо подчиненное он невиновен «перед законом». Хоффман также заявил суду, что задним числом испытывал угрызения совести из-за своих поступков, но «лишь по мелочам».

Мать Лин, Катарина, была убита в Аушвице спустя ровно месяц после ареста, которым руководил Хоффман. Она погибла вместе со своей матерью, что отчасти утешает Лин. Чарльз погиб через несколько месяцев, 6 февраля 1943 года.

7 января 2015 года, проработав несколько дней в библиотеках и архивах, я еду в Эйсселмонде, где Лин на восемь месяцев получила убежище у Минеке и ее семьи. Я надеюсь увидеть тот самый дом, а еще – пройти маршрутом, которым Лин с Йо в ночь облавы добрались в другое убежище.

Это раньше Эйсселмонде был глухой деревней, а теперь вокруг него паутина шоссе и железнодорожных веток, ведущих в Роттердам и его огромный порт, который тянется вдоль русла Мааса до самого моря. Трудно даже вообразить себе масштаб развития этого поселения со времен войны. В 1962 году Европорт, расположенный к западу от Эйсселмонде, стал самым большим портом в мире и считался таковым до 2004 года. В Европе он до сих пор крупнейший – превосходит по величине своего ближайшего конкурента более чем вдвое. Ежегодно отсюда каждому гражданину Евросоюза доставляют около тонны грузов.

Я остановился у моих дяди и тети и для разъездов позаимствовал у них маленький белый «Пежо-108». В полдень я уже еду вдоль роттердамской гавани Ваалхавен, поражаясь огромному количеству доков, складов и перерабатывающих заводов, которые тянутся по левую сторону. Больше тридцати километров подряд – нефтяные танкеры и штабеля контейнеров. Я миновал цепочку нефтеперегонных заводов – густые джунгли из металлических труб, в просветах между которыми проглядывают тусклые металлические борта судов. Мимо меня течет беспрерывный поток контейнеров на грузовиках: роттердамский порт поглощает пищу для всего континента, словно великанский рот.

Если не знаешь маршрут в Эйсселмонде, нужно быть очень внимательным, потому что шоссе так и норовит увести тебя в доки или к далеким городам, куда доставляют товары грузовики. Я едва успеваю пробиться сквозь поток и свернуть на съезд, который через множество развязок приводит меня в старую деревню – теперь она стоит в тени бетонной двенадцатиполосной эстакады, с которой можно выехать к арочному мосту. Однако саму деревню перемены затронули на удивление мало и там царит прежний покой. Она все так же застроена симпатичными островерхими домиками, у некоторых на фасаде даты – 1889, 1905, 1929. Я оставляю маленький «пежо» на стоянке, на границе старого центра; уже половина четвертого, и солнце склоняется к горизонту, который заслоняют мост и эстакада, ведущая на запад.

Лин не помнит, как выглядел эйсселмондский дом, где ее прятали. Хотя она прожила там больше полугода, но снаружи видела постройку лишь раз, когда ее туда доставили. Она только помнит, что он стоял на окраине, примыкал к дамбе и напоминал ферму.

От стоянки я поднимаюсь к реке Ньиве-Маас, оживленной торговой трассе. Огромные плоские баржи идут по воде, тяжело груженные углем и железной рудой. На противоположном берегу, почти в трехстах ярдах, блестят четыре одинаковых стеклянных треугольника – офисные здания, напоминающие перевернутые набок куски пирога.

В поисках дома, подходящего под описание Лин, я поднимаюсь на гребень дамбы, к эстакаде, и вскоре ее гудящая бетонная громада нависает надо мной, как своды собора. Толстые опоры, на которых она покоится, ежедневно выдерживают четверть миллиона машин. В других странах такая постройка выглядела бы пугающе, но здесь все чисто и ухоженно. Опрятные мусорные баки выстроились в ряд, чуть дальше под эстакадой кто-то выгуливает собаку. Мимо меня проезжает на велосипеде девушка в ярко-синей спортивной куртке, на ходу поглядывая в телефон. Деревенская жизнь продолжается, индустриальная застройка почти ее не коснулась.

Пару часов я изучаю окрестности, в основном брожу среди жилых послевоенных домов, которые пристроены к старым, но иногда натыкаюсь на приметы былой сельской жизни. Почти на закате мне попадается дом, который совпадает с описанием Лин: белый, одноэтажный, на восточной окраине. В торце у него амбарная дверь, под крышей – четыре квадратных окошка – наверное, переоборудованного чердака. Дом стоит вплотную к дамбе, и от дороги его заслоняют густые заросли ежевики и других кустов.

Все ровно так, как я представлял себе этот фермерский дом, и, когда вокруг сгущается темнота, живо воображаю, как Лин и Йо карабкаются по крутому склону, на котором я стою. Заглядываю сквозь кустарник в темные окна дома, делаю несколько снимков. Потом снова поднимаюсь к реке и смотрю сверху на черепичную крышу. Я понимаю, каким маршрутом Лин и Йо пробирались отсюда к центру деревни, стараясь не удаляться от дамбы и берега реки, и потом снова преодолели дамбу и побежали прочь. Да, я все больше уверен, что вижу их маршрут и смогу его повторить.

Но уже через двадцать минут на южной окраине деревни я вижу еще один дом. Он тоже стоит вплотную к дамбе, но к другой, пониже, и вполне подходит под описание Лин. Один этаж, кругом кусты. Я снова делаю снимок, теперь в ярком свете уличных фонарей, и чувствую, что моя вера в собственное воображение слабеет.

К чьей памяти я обращаюсь? Лин или собственной?

Годом позже, когда я покажу Лин свое описание ее бегства из Эйсселмонде, она разволнуется, и не потому, что оно неправдоподобно, а потому, что, в отличие от ее более ранних детских воспоминаний, тут много лакун, которые ей не заполнить. Она помнит, как Йо в темноте нес ее на спине; помнит дамбу; помнит, как они крались между домов; а потом сразу – убежище, предоставленное Сопротивлением, и как там было грязно и похоже на кабак или таверну. Помнит койки наверху и как она ночевала в одной постели с еще двумя людьми. И невыносимую вонь. Но велик ли был дом, долго ли они туда добирались – и шагом или бегом? Все как в тумане. Ей кажется, что в моем изложении бегство выходит слишком динамичным. А ведь она была просто безучастной зрительницей, которая наблюдала за происходящим.

– Вы написали все так, как оно могло бы быть, – скажет Лин. – И я вполне готова с этим согласиться, – наконец решит она.

Уже совсем стемнело, и аккумулятор на телефоне сел, так что фотографировать больше не получится. Слегка приуныв, я иду обратно к машине – вокруг нее на стоянке уже пусто. Сажусь за руль, прикидываю дальнейший маршрут. Теплые красные и белые огни на приборной доске странным образом успокаивают. Через несколько минут салон прогревается, и туман, осевший на стеклах, тает. Я беспокоюсь, найду ли дорогу обратно к дому дяди и тети, в Беннеком, в центре страны – ведь телефон сел и ехать придется без навигатора. Как бы то ни было, поднимаюсь по съезду на магистраль, снова вписываюсь в поток грузовиков и еду в сторону моста. Транспорт еле движется, вот-вот начнется пробка. Я еще нескоро доберусь до развязок, где надо будет решать, куда свернуть, поэтому впервые за день включаю местное радио.

Слышу беседу ведущего и гостя. Сначала я не улавливаю тему разговора, что-то о культуре карикатур во Франции. Упоминается какой-то парижский сатирический журнал. Он называется «Шарли Эбдо».

– Это случилось на редакционном совещании… обычно карикатуристы работают дома.

– Вы знали этих художников?

– Лично нет, но их работы мне были известны.

Произошло нечто важное. Упоминаются изображения пророка Мухаммеда и возможные последствия для свободы слова.

В семь часов – короткий новостной выпуск. В редакции сатирического журнала, в котором было принято регулярно высмеивать религию, в том числе ислам, застрелены одиннадцать человек. Угнана машина, на улице в упор застрелен полицейский, тоже мусульманин. Преступники, вооруженные пистолетами и кричавшие о мести, до сих пор в розыске. Известно, что на месте преступления они оставили удостоверение личности и оказались террористами, связанными с подразделением «Аль-Каиды»[7], базирующимся в Йемене. По всей Европе на улицы выходят люди. Десятки тысяч людей стоят молча и держат самодельные плакаты с одной и той же надписью: «Я – Шарли Эбдо».

Мой маленький автомобиль медленно ползет в красном свете чьих-то стоп-сигналов, а радиоведущие тем временем обсуждают ситуацию. Они цитируют экспертов и связываются с корреспондентами, работающими на месте преступления. За вечер появляются новые подробности, разговор сворачивает уже на оценку последствий, а в половине девятого начинается интервью с Йобом Кохеном, бывшим мэром Амстердама. Он вспоминает, как десять лет назад воспринял убийство голландского режиссера Тео ван Гога.

Ван Гог (потомок знаменитого живописца) был кинорежиссером, лауреатом ряда премий и ярым защитником свободы слова. Он принципиально стремился ломать все границы дозволенного. Например, рисовал едкие карикатуры на тему Холокоста, а Иисуса называл «гнилой рыбешкой из Назарета». В 2004 году он снял фильм «Покорность», название которого отсылает к одному из вариантов перевода с арабского слова «ислам». Режиссер показал мусульманских женщин, подвергшихся жестокому обращению в семье, прямо на их телах он написал цитаты из Корана, касающиеся отношения к женам. Фильм показали на национальном телеканале VPRO – изначально это протестантская телерадиокомпания. Через три месяца, когда в девять утра режиссер ехал на велосипеде в офис, в него выстрелили восемь раз прямо на улице и перерезали ему горло. Убийца, мусульманский экстремист, который ранил двух случайных свидетелей, оставил мстительную записку, адресованную сценаристке фильма Айан Хирси Али, приколов ее ножом к груди ван Гога.

По радио прокручивают отрывок из речи, которую Кохен произнес в тот вечер перед людьми, очень похожими на тех, что вышли на улицы в Париже и по всей Европе. В ней он говорит о «площади Дам[8], символе нашей свободы» и о том, как следует добиваться прогресса «обсуждением, пером и, в качестве крайнего средства, судом, но не самочинным правосудием». Его слова призывают к толерантности, к единству, и толпа горячо их одобряет.

Но даже в ноябре 2004 года его воззвание звучало идеалистически. Нормы свободы самовыражения, к которым апеллировал в тот момент Кохен, разделяет далеко не весь мир.

Одно время Нидерланды действительно были страной, где даже премьер-министр ездил на работу на велосипеде без охраны. Но 6 мая 2002 года убили Пима Фортёйна. Подобно ван Гогу, он был в своем роде экстремистом, своеобразно и очень по-голландски сочетая левачество и крайне правые взгляды. Фортёйн был открытым геем, противником политкорректности, иммиграции и ислама, который он называл «устарелым» и не сочетающимся с современной жизнью. На выборах в Роттердаме, в которых он участвовал от местной партии, он получил чуть более тридцати семи процентов голосов. После этого он учредил собственную политическую партию, «Список Пима Фортёйна». Накануне национальных выборов, оказавшись в числе лидеров голосования, он был убит пятью выстрелами в затылок, когда вышел из государственного медиацентра в Хильверсюме. Убийца оказался вовсе не сторонником джихада, а фанатичным противником промышленного животноводства, считавшим взгляды Фортёйна на ислам и иммиграцию угрозой общественным нормам. Но эти подробности, как и в случае убитого полицейского-мусульманина, легко забываются.

Постепенно пробка рассасывается, и я сворачиваю в сторону Утрехта. Интервью с бывшим мэром Амстердама завершено, начинается круглый стол, в котором снова и снова звучит выражение «исламский фашизм». Завтра Париж ждут новые испытания: захват кошерного супермаркета и убийства людей, и на этот раз агрессия будет умышленно направлена на евреев. Уже темно, я прибавляю скорость и снова поражаюсь, как предшествующая эпоха наслаивается на современность: нелепые теории заговоров, экономический спад, утрата веры в умеренных политиков, которые многим кажутся незначительными и коррумпированными. Мой маленький автомобиль движется среди грузовиков, которые везут в Европу товары: холодильники, телевизоры, мебель, пластиковую обувь. Здесь, на трассах, кажется, что от старой Европы не осталось ничего, кроме ее призрака.

13

В церкви тепло. В стрельчатые окна льется яркий свет, и круглый витраж над кафедрой сияет синим и желтым. От собравшихся пахнет нафталиновой чистотой – они в своих лучших воскресных нарядах, встают и садятся все одновременно и нараспев произносят одни и те же слова: «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе».

Лин повторяет за ними эти слова. Иногда, если она торопится или запаздывает, то слышит собственный голос – в церкви он звучит как незнакомый. Здесь так хорошо, вокруг столько народу, и приятно двигаться и говорить хором вместе со всеми.

Ноги у нее больше не болят. Она помнит, хотя уже смутно, лысую макушку врача – лишь легкий пушок вокруг темени. Несколько месяцев назад, когда она только прибыла сюда, он помазал ей болячки чем-то жгучим. В кабинете у доктора было очень чисто. На стене висела схема человеческого тела – все внутренности на виду.

Священник, который нынче утром приехал из Арнема на велосипеде, чтобы прочитать проповедь, поднимается на кафедру. Но сначала вступает чтец из паствы: «Иисус отвечал: мне должно делать дела Пославшего Меня…»

Голос у него звучный, и он читает, словно стихи: «…приходит ночь, когда никто не может делать».

В школе сейчас проходят стихи, в том числе и из Псалтыри, – их учат наизусть.

«…Сказав это, Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому…»

Интересно, сегодня опять дадут пюре, как в прошлое воскресенье? Пюре ей не понравилось – на вкус как мыло.

«…Тогда Иудеи не поверили, что он был слеп и прозрел…»

Но вот чтение окончено, и проповедник смотрит на них с кафедры сверху вниз, так что его серьезное лицо и молчание пробуждают у Лин интерес. Сидящая рядом госпожа ван Лар подается вперед, сложив руки, – вся внимание, готова слушать проповедь.

– Иисус плюет на землю, – произносит проповедник. – Плюет на сухую землю, и делает из нее глину, и мажет ею глаза слепому…

Он заставляет задуматься, и Лин видит эту сцену как наяву. Пыль пустыни, и толпу людей в грубых плащах, и белый диск палящего солнца. Ей нравятся картины, которые она представляет себе на проповедях. То же самое происходит, когда Лин читает вслух Библию после ужина. Ее радует чувство общности и напевный ритм каждой строки.

Лин всегда была фантазеркой; по ночам, когда она лежит под жесткими накрахмаленными простынями, дневные радости и страхи возвращаются к ней, искаженные ее воображением. В школе на переменах ей запрещено бегать. Это потому, что она болела и нуждается в покое. Во сне Лин нетерпеливо отбрасывает запрет – ей хочется двигаться, но она словно барахтается на одном месте. Во сне она решает примеры, и пишет контрольные по чистописанию, которые у нее так хорошо получаются, и пытается сдружиться с девочкой за соседней партой, но не выходит.

А потом начинается кошмар. Лин понимает, что происходит, но не в силах ничего сделать. Она идет по школьным коридорам с высокими потолками, вокруг толпа детей, а ей очень хочется в туалет по-маленькому, все сильнее и сильнее. Наконец, очутившись одна в кабинке, Лин расслабляется и справляет нужду. Теплая влажность поначалу приятна, но скоро сменяется холодом.

Все еще сонная, она зовет на помощь.

Сначала полная темнота, потом вдруг загорается яркий свет – она встает и со слипающимися глазами отступает от кровати.

Поднимается суматоха. С кровати сдергивают простыни, кучей кидают на пол. Лин заставляют поднять руки, стаскивают с нее липнущую к телу ночную рубашку. На миг она как в палатке, потом чувствует запах мыла и холод мокрой фланели – ее поставили перед раковиной. Тут Лин совсем просыпается и понимает, что стоит голышом в ярком свете. Госпожа ван Лар ведет себя деловито и ни в чем ее не винит, но Лин все равно стыдно до боли. Ругать-то ее не ругают, но и не утешают ни единым словом, а моют грубовато.

Через десять минут Лин уже снова лежит на свежем белье, чистая, в сухой рубашке. Вокруг полная темнота, а она теперь боится уснуть.

На снимке в альбоме Лин стоит вместе с семьей ван Лар у них в саду, среди зимних клумб, обложенных белыми крашеными камнями. За спиной у них – дом номер 33 по улице Алгемер, новый, красивый – половина сдвоенного дома. Он расположен на окраине Беннекома, поселка в центре Нидерландов, и выходит на поле, а за полем – лес. Люди на фотографии держатся очень официально: все пятеро (пятую, за спиной у Лин, я не знаю) приняли одинаковую позу, вытянув руки по швам, точно приготовились к осмотру. Господин ван Лар и его сын Яп при галстуках, с короткими стрижками и в начищенных ботинках выглядят очень опрятно. В середине – госпожа ван Лар: высокий воротничок, доверху застегнутый жакет, авторитетный вид и строгая, уверенная улыбка. Только Лин смотрит вниз и вбок, не в камеру. Платье у нее с коротким рукавом, слишком легкое для такой погоды, и его раздувает ветром, которого остальные на снимке, кажется, не чувствуют.

Протестантская реформатская церковь (Hervormde kerk), ради посещения которой, похоже, и принарядилось семейство, стоит в центре, в полумиле от дома ван Ларов: крепкая постройка из красного кирпича, история которого восходит к XI веку, с квадратной колокольней и непропорционально маленькими окнами без украшений, прорезанными невысоко от земли. Внутри давно нет ни фресок, ни скульптур, и среди голых стен слова незамысловатых проповедей звучат для узкого круга. Реформатская кальвинистская церковь ведет свою историю от Дордрехтского синода. Огромное общенациональное учреждение, которое некогда с почестями захоронило Баруха Спинозу, но, когда никто не внес арендную плату за могилу, уничтожило ее. Практичная, приземленная реформатская церковь сыграла свою роль в формировании голландского характера – ему присущи прямолинейность, гордость за свой дом, стремление предъявить миру респектабельный фасад.

За исключением некоторых случаев, реформатская церковь не спешила на помощь своим еврейским соседям. Хотя ее лидеры, разумеется, осуждали оккупацию и хранили верность правящему дому Оранских, в то же время они не любили выпячивать себя, проявлять активность и поднимать суету. Оплот их гражданских ценностей – закон и порядок, подобные убеждения плохо сочетаются с сопротивлением нацистским планам.

Еще в июле 1942 года планировалось зачитать во всех христианских церквях официальный протест против массовой депортации евреев. Был даже составлен общий текст, согласованный с католиками. Однако в итоге главы синода реформатской церкви отказались от своих намерений, поверив обещанию, что если они воздержатся от публичных протестов, то нацисты пощадят евреев, обратившихся в протестантство. Поэтому синод не стал осуждать депортацию, а выпустил заявление о «тяжких испытаниях», которые Господь послал «народу Израиля», воспротивившемуся обращению к христианской истине.

Возможность сделать подлинный выбор существовала. Когда католики осмелились публично выразить свой протест, более двухсот евреев-католиков были арестованы и сразу отправлены в лагеря; так погибла монахиня-философ Эдит Штайн[9]. Но даже после этого архиепископ католической церкви предпочел стоять на своем и выделял из пожертвований тысячи гульденов на поддержку Сопротивления. Протестантская реформатская церковь по-прежнему отказывалась от публичных заявлений.

Теперь, оглядываясь назад, можно понять, что отступничество реформатского синода в июле 1942 года оказалось поворотным моментом в истории страны. Зейсс-Инкварт, рейхскомиссар Нидерландов, был всерьез обеспокоен возможной оппозицией со стороны церкви, потому что в оккупированной Норвегии протест лютеран существенно подхлестнул движение Сопротивления. Если бы все церкви в Нидерландах выступили с публичным осуждением нацистов, гораздо больше голландцев начали бы укрывать своих сограждан и саботировать железнодорожный транспорт в Польшу, а голландские полицейские меньше участвовали бы в арестах и заключении евреев в тюрьму. Хендрик Корнелис Тау, известный историк реформатской церкви, впоследствии вынесет синоду беспощадный приговор, назвав его поведение «совершенно позорным» и «беспринципным», продиктованным «страхом обжечься холодной водой». «Нам следует говорить об огромной коллективной вине», – подытоживает исследователь.

К концу 1943 года, когда Лин перевезли в Беннеком, позиция протестантской реформатской церкви изменилась: теперь она поддерживала активное Сопротивление и внушала его участникам, что нужно защищать своих сограждан, порой жертвуя собой. Благодаря сдвигу в национальном сознании, о котором Лин и не подозревала, она оказалась в этой сельской, а потому более безопасной части Нидерландов.

Лин, которая на фотографии стоит в легком белом платьице, уже совсем другой человек, и у нее другая жизнь. В доме, что за ее спиной, она скорее прислуга, чем дочь, хотя называть супругов ван Лар полагается «отцом и матерью». Каждое утро она исполняет свои обязанности: в кухне выгребает золу из дровяной плиты и растапливает ее, потом моет и начищает обувь. Сразу после школы она полирует мебель, держа в каждой руке по тряпочке, чтобы не оставлять следов. В гостиной нужно приподнять каждую тарелку синего делфтского фарфора в буфете, протереть под ними и между ними. Дело трудное – Лин и не умеет, и не хочет им заниматься, – а потому отнимает много времени.

Они с госпожой ван Лар полные противоположности. Даже по фотографиям в альбоме это очень заметно. Лин рассеянно глядит в сторону; со своими растрепанными кудряшками она похожа на беспризорницу, и уже видно, что она красавица – темноволосая, с точеными нездешними чертами. А у госпожи ван Лар, напротив, лицо серьезное и сосредоточенное, волосы коротко острижены и лежат плоско, сбоку пробор. Несмотря на все усилия Лин, угодить госпоже ван Лар нелегко, и, к яростному возмущению девочки, в ответ на расспросы соседей хозяйка отзывается о ней пренебрежительно. Сидя за столом в кухне, Лин слышит, как госпожа ван Лар сетует на ее нерасторопность. Руки у девочки дрожат, а она ведь нарезает и раскладывает продуктовые карточки – еще одна ее обязанность. Если в Эйсселмонде интерес Лин к миру едва теплился и она угасала, то сейчас в ней полыхает огонь, пока сдерживаемый. Лин нарезает карточки, а госпожа ван Лар рассуждает о воскресной проповеди и дает советы, как сохранить белизну тюлевых занавесок. Лин страшно раздражает, что в конце каждой фразы госпожа ван Лар прикусывает торчащими верхними зубами нижнюю губу.

Девочка поднимается к себе наверх, оставив на столе кривую стопку помятых карточек. Мысленно она уже в приключенческой книжке, которую начала читать. Это «Патриоты и оранжисты» – один из томиков серии, красных с золотом, что стоят на полках в гостиной корешок к корешку. Лин эти книги обожает. Троекратное ура оранжистам! Верным Господу и принцу Оранскому! В этот самый миг юный Мориц прячется в багажном ящике на крыше дилижанса, который грохочет по мощеной дороге в Париж, а в карете, прихлебывая вино из бутылки, катит маршал Сульт. Если Сульт обнаружит мальчика, то наверняка вырежет ему сердце. Но Мориц храбр и должен разведать секретные планы французов.

Все свободное время Лин проводит в этом мире шхун, сражений на шпагах и побегов из замков при лунном свете. Патриоты – негодяи (и потому никакие не патриоты). Они стакнулись с захватчиками-французами и получают приказы от самого Наполеона. Император посадил на голландский трон своего безвольного младшего брата, Людовика, и посягает на голландские богатства, свободу и церковь. Тем временем вассалы противостоят ему и приводят на подмогу англичан, переплыв Ла-Манш под прикрытием тумана и ночного мрака. Под плащами они прячут кинжалы и серебристые пистолеты, а в груди у них стучат благородные сердца. Лин устроилась на кровати, ноги под покрывалом, и сейчас она – принцесса, заточенная в башне, а на помощь ей спешит герой. Он поднимается по отвесной стене, зная, что веревка может оборваться в любой момент.

С зимы 1943 года и до весны 1944-го Лин живет по укладу ван Ларов: с утра растапливает печь, чистит обувь, возится в кухне, а по вечерам читает вслух Библию. Ей нравятся истории, и хорошо учиться тоже нравится, да и в школе ее считают умницей, но все равно в душе у нее нарастает и крепнет протест. Она ненавидит правила, замечания, и уборку, и доносы ябеды Япа, сына ван Ларов, – ведь он непременно нажалуется, вздумай она побегать на переменке в школьном дворе: ей это запрещено по слабости здоровья. Лин считает, что ван Ларов волнуют лишь внешние приличия, а у нее внутри пылают страсти.

Солнце отогревает землю, но доставать продукты все труднее даже здесь, в сельской местности, и поэтому список обязанностей Лин пополняется новым пунктом. Он называется «раздобыть на ферме». По сути дела, это означает попрошайничать, и девочке, такой худенькой и хорошенькой, это легко удается. Она идет мимо живых изгородей, через леса и рощи на ту или иную ферму, а там останавливается у открытой двери амбара. Тут нужно спросить: «Не найдется ли у вас молока или яиц для моей матери?» И почти всегда Лин возвращается с добычей – коричневым бумажным пакетом, а в нем бекон, пучок зеленого лука или тонкий желтый клинышек сыра.

Так Лин прочесывает всю провинцию Гелдерланд – девочка с корзинкой, точно из какой-нибудь сказки. Здешние края – совсем иная Голландия, здесь нет ни прямоугольных полей, ни каналов, ни мельниц и тополей запада. Тут на холмах и в низинах растут березы, цепляясь корнями за почву, а земля под ними, в пятнах света и тени, поросла голубикой с темными мелкими листочками. То и дело встречаются заросли вереска – его цветки видно издалека, они бледно лиловеют среди белесой сухой травы. Фермы все маленькие, старинные: низкие деревянные амбары с обомшелыми соломенными кровлями, а в хлеву обычно несколько коз, куры и корова. Иногда на полянах встречаются дачи-шале или разбит лагерь, где немецкие солдаты развешивают на просушку белье или сидят за столами, покуривая и играя в карты.

Как-то раз, когда Лин идет по песчаной дороге, прорезающие широкие светлые поля, ее нагоняет, а потом медленно обходит конная повозка. Сзади полог приподнят – на вещмешках, греясь на солнце, лежат человек десять солдат, совсем мальчишки. Лин остается позади, и тут они замечают ее, окликают, улыбаясь до ушей, и зазывают к себе. Конопатый парень босиком спрыгивает на песок, приседает и одним махом подсаживает Лин на широкие доски, горячие от солнца.

Ну и высоко же! «Sprechen Sie Deutsch?» – спрашивает конопатый. Лин мотает головой и отводит глаза. Чтобы растопить лед и добиться от нее улыбки, солдаты учат ее нескольким немецким словам, роются в карманах – что бы ей подарить, и вот она ест галеты и соевый шоколад, который они со смехом суют ей в руки. Парни показывают Лин фотографии своих девушек. Между собой они болтают по-немецки и не сводят с нее сияющих глаз. Так они с полчаса едут полями и лесами, и Лин – одновременно пленница и принцесса. На окраине поселка она показывает, где ее дом, и солдаты ссаживают девочку с повозки.

Лин идет к дому, не оборачиваясь, и над встречей с солдатами не задумывается. Относится как и ко всему остальному – случилось и случилось. Она не думает о войне, о друзьях или врагах. Не думает даже о своих родителях, вообще ни о ком, кто, возможно, еще жив в огромном внешнем мире.

1944 год, май переходит в июнь, и раннее тепло, сулившее погожее лето, сменяется дождями. В четырехстах милях отсюда, в Нормандии, совершили высадку союзники, но на Лин это вряд ли производит впечатление. Для нее главное событие – что ван Лары уехали на несколько дней и оставили ее на попечение соседей, переселив в дом номер 31. А там все совсем иначе.

Корри де Бонд на несколько лет старше Лин – румяная, словоохотливая, по-матерински заботливая девчонка с заметным сельским выговором. Она засыпает Лин советами и подростковыми сплетнями. Хотя Корри до сих пор носит круглый детский воротничок в стиле «Питер Пэн», она уже почти большая девушка и пересказывает кое-какие сплетни про госпожу ван Лар, чем приводит Лин в крайнее волнение. Родители Корри, Тон и Янсье, – жизнерадостная пара. Янсье круглолицая, неизменно улыбчивая, крошечного роста – даже ниже Лин. Голос у нее тихий, мягкий. В юности она сильно болела, поэтому теперь вынуждена подолгу лежать в постели. Поэтому Корри в семье вроде как главная: она наводит порядок в кухне, помогает с обедом, а иногда даже бранит отца, если тот поздно приходит домой. В дом все время кто-то поселяется или съезжает, и правила диктует Корри.

В те несколько дней, которые Лин живет у соседей, отец Корри заявляется домой еще позже обычного. Огромный, больше чем на два фута выше девочек, он с покаянной улыбкой склоняет голову, когда дочка указывает ему на часы. Вместо пиджака и галстука он носит заляпанные краской подтяжки и рубаху с расстегнутым воротом. Секунду-другую он стоит и ждет молча, держа руки за спиной, по лицу его расплывается улыбка, и, подмигнув, он кивает на измазанный землей мешок, а потом торжествующе высыпает из него на стол картошку, которая со стуком раскатывается и замирает. Крошечная Янсье в восторге, но никто и слова не успевает произнести: вбегает младшая девочка, Мартье, волоча за собой куклу и отчаянно требуя, чтобы ее подняли повыше. «Осторожнее», – напоминает Корри отцу. Очень бережно, так, что беленого потолка касается лишь бант на дочкиной макушке, отец поднимает девочку к потолку, который лишь чуть выше его собственного лысого темени. Потом все вместе садятся ужинать – не с молитвами, а со смехом и болтовней. Лин молчит, но радуется общности и пудингу, который подают в конце.

В эту ночь, лежа рядом с Корри, Лин шепотом говорит, что охотнее бы жила здесь, с ней и с Мартье, потому что она по возрасту приходится как раз между ними, – у нее была бы младшая и старшая сестренки. На это Корри по-взрослому мудро отвечает – мол, переселяться и все менять опасно. Поэтому через три дня Лин возвращается в свою комнату в дом 33, к ван Ларам.

Выставить чету ван Лар злодеями было бы несправедливо. Они проявили отвагу, приютив еврейскую девочку, и у них есть свои идеалы и принципы. Принять чужого человека в семью непросто. Несомненно, госпожа ван Лар хотела научить Лин быть лучше: этот отстраненно-мечтательный, а временами смурной ребенок никак не походил на идеальную девочку – скромную, домовитую и богобоязненную.

Вечерние молитвы о даровании искренней благодарности звучат для Лин обвинением, и к сентябрю, когда вечера становятся темнее, ее гневная убежденность, что ценности этой семьи сплошь лицемерные, только крепнет. Чувств ей не скрыть: она выдает себя каждым взглядом. Воздух в доме потрескивает от напряжения, а от пустого желудка и вынужденного безделья настроение тоже не поднимается. Девочка хмуро смотрит на Япа, когда тот во всех подробностях докладывает за столом, как Лин играла в классики на школьном дворе. После ужина, когда она, как всегда, читает Библию, голос у нее перехватывает от гнева.

Дождь внезапно заканчивается, и взрослые решают прогуляться, пока не начался комендантский час, а Яп выбегает во двор поиграть. Лин неуверенно топчется в кухне. Может, раз она уже помыла посуду, пойти поболтать с Корри? Тут ей в голову приходит дерзкая идея, и, еще толком не осознав ее, Лин уже в прихожей. Сюда, под лестницу, к двери, ведущей в погреб. Лин не наелась за ужином. И времени у нее вдоволь.

Девочка поворачивает ручку и видит деревянные ступени, включает свет. Кровь так и звенит в ушах, сердце колотится. Сейчас или никогда. Пригнувшись, она мешкает на пороге. В желтой эмалированной банке на верхней полке – сахар-рафинад, это Лин знает точно. Пятясь, она быстро спускается по лестнице – чем ближе к кирпичному полу, тем меньше серый проем вверху. Да, желтая банка, как она и думала, на верхней полке. Лин встает на цыпочки и кончиками пальцев придвигает ее к себе, а потом ловит в ладони. Внутри погромыхивают куски сахара.

– Что это ты делаешь? – раздается голос госпожи ван Лар.

Лин вздрагивает, как от удара током.

Она смотрит на серый прямоугольник – смотрит, как затравленный зверек, и вся вспыхивает, как ошпаренная. И тот жар, который так долго тлел в ней, словно горящий торф под дерном, вырывается наружу.

– Вы гадкая, – тихо, неуверенно, но вполне отчетливо бормочет она.

Повисает молчание. Потом следует ответ.

– А вот и твои еврейские фокусы, – говорит госпожа ван Лар.

14

Беннеком, где Лин укрывалась у ван Ларов, – родина моей матери. Это место я знаю лучше прочих в Нидерландах, и именно в Беннекоме я по большей части и останавливался у дяди и тети с тех пор, как потянулись неделя за неделей моих изысканий. То, что Лин провела несколько лет в знакомых мне краях, – простое совпадение, потому что она связана со мной через семью отца, а не матери.

Лин умолкает, но, как и в прошлый раз, диктофон на столе включен. Воскресенье, час дня, и я снова в амстердамской квартире Лин. С нашей последней встречи прошло больше недели.

Лин убирает альбом с фотографиями ван Ларов и накрывает стол к обеду. За едой мы продолжаем разговор.

Метафора скрытого огня, как и другая, времен Эйсселмонда, – «едва теплилась», – очень важна. Когда мы говорим о переживаниях Лин, она то и дело к ней возвращается. Возмущение копилось месяцами, и стоило ему вырваться наружу, как сдерживаться уже не удавалось. Начались яростные ссоры с ван Ларами, на повышенных тонах, и сама Лин выкрикивала ужасные оскорбления.

– Думаю, я была с ними очень жестока, – мягко говорит Лин, – но и они со мной.

По ее наблюдениям, поведение каждого в семье предопределяется некими закономерностями. Ты наперед знаешь, что сделает один и как ему на это ответит другой. Для отношений ван Ларов и Лин такой закономерностью стала взаимная неприязнь. Между ними не было ни уважения, ни взаимного признания; они не говорили друг другу ничего приятного.

– Но, – добавляет Лин, медленно подбирая слова, – думаю, они проявили исключительную порядочность и нравственность, потому что, несмотря на мою неуживчивость – а так оно и было, – они от меня не отказались.

«Отказаться» означает сразу многое.

Я спрашиваю Лин, ощущала ли она гнев.

Помолчав, она отвечает:

– Мне кажется, основным моим чувством было… что я утратила почву под ногами. Не осталось никаких границ и барьеров. Да, сильнее всего я чувствовала, что куда-то лечу в свободном падении и никто меня не удержит. Нужно, чтобы кто-то провел перед тобой черту, которую нельзя переступать, а у меня такой не было.

Лин объясняет, что позже, когда она стала социальным работником, то ее личный опыт помог ей сопереживать «трудным детям». Они тоже не понимали границ дозволенного, и потому ничто не удерживало их от попадания в преступный мир. Лин считает: с ее необузданностью и острым одиночеством она и сама тогда могла бы встать на скользкий путь.

Прежде чем продолжить запись, мы с Лин идем немного прогуляться по Вонделпарку – он в нескольких минутах ходьбы от ее дома. Несмотря на возраст, шагает Лин быстро и, когда мы переходим улицу, подгоняет меня, чтобы я прибавил шагу.

По дорожкам парка так и носятся велосипедисты, да и пешеходов полно. В ярком свете зимнего солнца люди сидят на открытых террасах ресторанов и кафе, пьют кофе или прихлебывают пиво из высоких тонкостенных стаканов. За тремя юношами, которые идут перед нами по дорожке, тянется шлейф марихуаны. Он напоминает мне, что в 1970-е годы этот парк был известен по всему миру как «волшебный центр»: тысячи хиппи распевали под деревьями и на берегах прудов, ночевали здесь же в спальных мешках, прославляя любовь и мир. Амстердамцев среди них было от силы десять процентов, остальные стекались со всех концов Нидерландов, из Франции, Германии, США. Как и сейчас, город считался оазисом толерантности и привлекал желающих экспериментировать, пусть даже ненадолго. Тем неотступнее преследует меня мысль о том, что во время войны в этом парке, обнесенном колючей проволокой, размещался немецкий военный лагерь с бетонными бункерами, уходящими глубоко в землю.

Вернувшись домой к Лин, мы завариваем чай. После прогулки сосредоточиться на работе поначалу не так-то просто, и первые мои вопросы получаются расплывчатыми и натужными. Я пытаюсь восстановить картину жизни Лин в ту осень, но красок все еще недостает. Несмотря на ссоры и напряжение, жизнь шла по накатанной колее. Лин по-прежнему занималась уборкой, высиживала за обеденным столом вместе с семьей и успевала в школе. По вечерам всегда именно она читала вслух Библию, и хотя может показаться, что для еврейской девочки такое занятие было наказанием, Лин оно неизменно доставляло удовольствие.

– Я всегда обожала истории. Потому-то и ходить в церковь для меня было в радость. Учить псалмы, слушать проповеди, обсуждать урок – все это помогало ощутить сплоченность. Когда дома, на Плеттерейстрат, рассказывали что-нибудь, взрослые замечали: «Она слушает затаив дыхание». Я полностью погружалась в мир рассказа.

Я напоминаю Лин, как она развлекала историями мою тетю, маленькую Марианну, когда жила у ван Эсов, и глаза моей собеседницы загораются.

– Да, верно, – откликается она, и вдруг общее настроение меняется, теперь беседа течет легко, и Лин вспоминает воскресенье 17 сентября 1944 года.

15

Лин стоит на дороге, у кромки пшеничного поля, и смотрит, как с неба плавно спускаются разноцветные полукружья – голубые, красные, желтые, зеленые.

Парашюты, озаренные солнцем, которое только что показалось из разрыва в облаках!

Вокруг Лин толпятся дети и показывают на парашюты пальцами. Это высадка британских солдат! Лин всматривается в бесчисленные силуэты. А над парашютами – сотни самолетов, они летят как единое целое, словно по небу скользит нарисованный трафарет.

При виде самолетов и парашютов Лин разбирает смех – так смеешься, когда происходит что-то очень важное, а тебе никак не сохранить серьезность. Их так много – умора! Тысячи и тысячи. Как будто не на самом деле.

Лин так долго стоит задрав голову, что у нее уже болит шея. Она следит за очередным парашютом с той секунды, как он отделяется от самолета. Сначала в воздухе различим маленький купол, потом стропы, а потом темный комочек – это и есть парашютист. Они падают – снизу комочек, над ним купол, который все растет и растет, раскрывается, разглаживается и летит уже медленнее. А вот приземления не видно – парашютист исчезает вдали за деревьями. Когда скрывается из вида один, Лин отыскивает глазами другой. Они так и сыплются из хвостов самолетов, как костяшки домино.

Иногда на стропах висят не солдаты, а какие-то огромные ящики. Взрослые, прибежавшие вслед за детьми, говорят, что это «джипы» и орудия. А потом в небе появляются самолеты, сцепленные с другими. Это планеры, они сами не летают. Лин наблюдает, как перерезают веревку, как буксирующий самолет удаляется от планера – и тот пикирует вниз, да так быстро, будто терпит крушение.

Все твердят одно и то же: «Да, это англичане, точно англичане!»

Парашютов и самолетов так много, что, казалось бы, зрелище должно быстро прискучить, но нет – ликование все сильнее. Какой-то высокий мужчина объясняет, что происходит, мальчику, подпрыгивающему на месте, и повторяет незнакомые слова: «союзники», «дакоты» и «зенитки». Лин следит за цветными парашютами – голубыми, красными, желтыми, зелеными.

Вдруг позади толпы раздается грохот, все оборачиваются и видят, как в небо поднимается пламя, а потом из-под земли червем выползает черный дым. Это происходит далеко и как будто понарошку.

Еще чуть погодя мимо толпы проносится группка на велосипедах без покрышек – металлические колеса взрезают песок. У велосипедистов оранжевые флажки, и толпа вокруг Лин вдруг громко запевает «Боже, храни королеву».

Вдалеке что-то ритмично бухает и грохочет.

Вдруг в небе над самой головой Лин два самолета словно замирают на миг, да так низко, что она даже видит заклепки на их сером полосатом брюхе и готовые упасть бомбы. Пропеллеры выглядят как сверкающие воздушные круги. Секунда-другая – и самолеты исчезают, но гул моторов слышен еще очень долго.

Лин добирается до дома на улице Алгемер под вой сирены, оглашающей улицу длинными, низкими, жалобными стонами. Едва открыв дверь, Лин слышит голос госпожи ван Лар – та хочет знать, кто пришел. Обычно она никогда не спрашивает. Лин отзывается и тотчас получает приказ спускаться прямиком в погреб, куда уже забилась вся семья. Госпожа ван Лар изменившимся голосом говорит, что на улице Диденвег при бомбежке погибло двое детей. Лицо у нее мокрое. Господин ван Лар сидит рядом с ней на ящике, растрепанный. «Англичане идут», – сообщает Яп, словно Лин не знает. А через минуту выключается электричество.

Почти в пяти километрах оттуда, по Гинкелсе-Хейде, широкой плоской равнине, поросшей вереском и травой, британские десантники движутся в направлении Арнема. Они участники Голландской операции, цель которой – вторгнуться через Голландию в Германию, в самое сердце промышленной Рурской области. Десять тысяч десантников должны как можно быстрее захватить и удержать последний в цепочке мостов через Рейн – до него больше двенадцати километров.

Утром становится ясно, что уроки отменили: дети играют на улице. Поддавшись этому странному ощущению каникул, выходит поиграть и Лин. Мальчишки собирают трофеи. Один уже разложил перед собой на траве целую коллекцию. Лин проталкивается сквозь кучку ребят, сбившуюся вокруг него. Они обсуждают клочки зеленой ткани с ремешками и застежками – это парашютные стропы. Паренек набрал и гильз – таких маленьких блестящих медных трубочек. Лин разрешается подержать одну, и она заглядывает внутрь, в темноту.

– Да ты понюхай, – советует мальчишка, и Лин, не подумав, глубоко втягивает ноздрями пахнущий порохом воздух. У нее приступ кашля, слезы на глазах – хозяин коллекции явно доволен. Теперь он хочет оказать ей знак внимания и почтительно вручает раскрашенный стабилизатор от британской бомбы. Лин принимает подарок с застенчивой улыбкой. Их пальцы соприкасаются.

В этих первых днях после высадки союзников есть нечто романтическое. Иногда в отдалении слышатся автоматные очереди, а порой пули свистят и совсем рядом. Мальчишечьи коллекции трофеев растут, а девочки щеголяют яркими нейлоновыми платьями, которые матери сшили им из парашютной ткани. Лин тоже хотелось бы такое.

Однако через некоторое время объявляют, что занятия в школе возобновляются, – и прежнего настроения как не бывало. Солнечная ясная погода резко сменяется туманами, а потом и дождями. Война продолжается и в небе над головой, и на земле за горизонтом: низко пролетают самолеты, гремят орудия, а иногда в воздухе пахнет бензиновым дымом. Порой разносится новость, что в какой-то дом попала бомба. Однако в поселке, похоже, все по-прежнему.

Народу в Беннекоме постепенно прибывает: сначала несколько семей с грудой вещей – они селятся в домах и амбарах по соседству. Вскоре беженцев уже сотни, и они останавливаются лишь на несколько часов, прежде чем двинуться дальше. Как-то утром по пути в школу Лин видит длинную пеструю вереницу: растерянные, измученные люди стоят на дороге, полностью перекрыв ее. Тут и пешие, и велосипедисты, и конные повозки, все нагруженные как попало, – ждут, когда можно будет покинуть поселок. С повозок уныло свисают белые флаги, под флагштоки приспособлены грабли и метлы. Прямо перед Лин какой-то старик катит тачку, из которой торчат доски: они удерживают по краям гору чемоданов и ящиков. Рядом с ним девушка толкает велосипед. Лин разглядывает, что там такое болтается на руле, и потрясенно понимает: это кролики, целый ворох битых кроликов, связанных за лапки бечевкой. А в небе, совсем низко, неумолчно гудят союзные бомбардировщики, но сами самолеты не видны – облака мешают.

В тот же день, когда Лин возвращается на улицу Алгемер, ей велят собирать вещи.

В период с 17 сентября по 20 октября 1944 года судьба Беннекома висела на волоске. Высадка десанта на Гинкелсе-Хейде произошла накануне начала Голландской операции, и британские парашютисты были заброшены вглубь вражеской территории больше чем на девяносто пять километров в расчете на подкрепление союзных танков – предполагалось, что те подтянутся на выручку через все шесть мостов, соединенных одной дорогой. На захват мостов были брошены обособленные воздушно-десантные дивизии. Если союзники получат контроль над мостами, а танки пойдут по дороге быстро, от старой линии фронта к немецкой границе пройдет узкий коридор.

В первый день все складывалось относительно успешно. Несмотря на упорное сопротивление, маленькое подразделение быстро добралось до Арнема и захватило северный конец шестого, последнего моста, после которого открывалась дорога на Германию. Однако возникли огромные сложности: выгрузить «джипы» на парашютах целыми и невредимыми не удалось; скверная погода задержала польское подкрепление; радиопередатчики союзников не работали. Однако худшее было впереди.

Фредерик Браунинг, главнокомандующий воздушно-десантными силами, мог бы вовремя обнаружить две танковые дивизии СС, защищавших Арнем, но, спеша начать операцию, он их не заметил. Это были закаленные, опытные, отлично вооруженные боевые дивизии с тысячами солдат. У них были танки, дальнобойные орудия и куда больше боеприпасов, чем у легко вооруженных десантников. Но даже при таких условиях небольшое британское подразделение продержалось целых девять дней. Тем не менее 25 сентября стало ясно, что подкрепление не придет: союзным наземным войскам не удалось переправиться через мосты в деревне Сон и в городе Неймеген. Британцы были вынуждены сдаться. В Арнеме и окрестностях погибли полторы тысячи десантников и более шести тысяч человек попали в плен, многие с тяжелыми ранениями. Эти события получат в истории название «Мост слишком далеко»[10].

Весь сентябрь Беннеком находился в стороне от боев и по мере ухудшения ситуации принимал беженцев из окрестных городов. Однако после окончательного освобождения Неймегена линия фронта переместилась, и теперь войска союзников были меньше чем в восьми километрах от поселка. Артиллерия союзников и немецкие «Фау-1», промахиваясь мимо цели, задевали окраины Беннекома. К середине октября отряды СС наводнили улицы, реквизируя дома, а 20 октября немецкие власти приказали местным жителям эвакуироваться, самое позднее – к середине дня 22 октября. Беннеком превратился в зону боевых действий. Лин, еще недавно укрывавшаяся в сельской глуши, очутилась в самом центре военных событий.

Воскресным утром 22 октября в доме 33 по улице Алгемер все идет строго по порядку. Прихожую перегородила старая детская коляска, ее почти не видно под одеялом, примотанным к ней веревкой. В кухне госпожа ван Лар укладывает в чемодан продукты. Наверху в комнатах непривычно гулко и светло, потому что занавески сняты. Маленький узелок Лин лежит вместе с кучей вещей, сваленных у лестницы, и господин ван Лар увязывает их в еще одно одеяло и несет в гостиную. Лин велено сесть рядом с Япом, и вот они молча ждут, таращась на пустые полки, пока по полупустым комнатам эхом разносятся скрипы и глухие удары.

Проходит целая вечность, прежде чем они выходят на улицу, – там моросит дождь, но небо голубое. На Лин три платья одно поверх другого, чтобы меньше нести, и она чувствует, как ткань врезается в подмышки. Дверь захлопывают, но не запирают – ведь, скорее всего, уже через несколько часов дом займут немецкие солдаты.

По всей улице из домов выходят такие же группки, перекликаются, прикидывают, тяжела ли поклажа. Немногочисленные мужчины на минуту собираются в кружок, потом начинается движение, и жители постепенно растягиваются в колонну. Тяжелые чемоданы и громоздкие вещи оставляют прямо на земле, и вскоре все уже шагают более-менее в одном ритме – обычно этой дорогой Лин идет в школу. На центральной площади стоят несколько фургонов с белыми флагами на углах, и тут колонна жителей разбивается на группы.

Поначалу улицы узнаваемые: вот пекарня, вот зеленная лавка, вот мясная. Потом дома постепенно редеют, и наконец колонна выходит к лесу и неизвестным полям. Важно держаться поближе к фургонам – если отстать, есть риск попасть под обстрел с воздуха. Поэтому они идут скученно, вместе с несколькими десятками соседей; все молчат. Господин ван Лар следит, чтобы Яп держался рядом. Лин шагает, не сводя глаз с резиновых колес фургона во главе колонны, и наблюдает, как покрышки собирают опавшие листья. Одни листья сразу же падают, другие налипают.

Колонна движется медленно и часто останавливается. На обочине копытами кверху лежит дохлая лошадь, вся облепленная живым ковром из мух. Зрелище интересное, и Лин на миг останавливается поглазеть, но черная масса с жужжанием разлетается.

Идти не трудно, хотя Лин в трех платьях обливается потом. Лишь к середине дня колонна добирается до намеченной цели – городка Эде, где Лин никогда не бывала. Первое, что она видит на окраине, где домов еще нет, – воронка от бомбы. Они с Япом на минуту отстают посмотреть. Воронка почти совсем круглая, словно след от миски, выдавленный в песке, и Лин пытается представить, каково смотреть вверх со дна, когда над тобой высокие выгнутые песчаные стены.

Среди первых домов уже видны руины. Груды покореженного металла, битого кирпича и бетона – бок о бок с целыми и невредимыми зданиями. А вот дом, у которого как ножом срезало только угол – видна вся комната на втором этаже, и дверь, и кровать, и половина потолка, а над ним серое небо. Остатки окна и стены кучей обломков валяются внизу на улице.

Теперь, когда колонна вошла в город, их группа смешалась с другими. Дорога впереди перекрыта, говорят вокруг, потому что немцы проводят досмотр. Приходится остановиться и ждать в серых сумерках. Поначалу беженцы вытягивают шеи, пытаясь разглядеть что-нибудь впереди, но время тянется и тянется, и они теперь смотрят в землю, нервно перетаптываясь. Вдоль колонны прохаживаются немцы в военной форме. Они задают вопросы и выкрикивают приказы, которых никто толком не понимает. В десяти шагах от Лин какой-то юноша предъявляет пачку документов, но его все равно вдруг за шиворот выдергивают из колонны на обочину. Господин ван Лар крепче сжимает картонную папку и что-то негромко говорит жене. Солдатские каски уже совсем близко. На касках – маленькие белые щиты с двумя зигзагами-молниями.

Вот солдаты поравнялись с ними, берут документы у господина ван Лара, а тот все твердит: «Я работник жизненно важной отрасли», – для Лин это сущая бессмыслица. А того юношу, которого выдернули из колонны, солдат уже уводит прочь, покрикивая и держа под прицелом. Теперь уже кричат все солдаты. Сердце у Лин колотится, но она не дрожит и оглядывается по сторонам. Мир вокруг чужой и далекий, будто разыгрывается какая-то пьеса. Девочке кажется, что она вот-вот взлетит, как Хорошая Лин в ее мечтах, и рассмотрит все с высоты.

* * *

Если бы Лин удалось взмыть над дорогой, где она ждет в толпе других беженцев, девочка увидела бы впереди Эде, город-крепость. Деревья спилены, чтобы расчистить линию огня; молодые люди, вроде того юноши, которого выгнали из колонны неподалеку от Лин, под прицелом копают траншеи. Союзники не раз бомбили город с воздуха: повсюду тянутся вверх стволы зениток. Вдоль дорог, ведущим к Эде, висят тела сорока бойцов Сопротивления – как предостережение. У каждого из них на груди табличка с надписью «террорист». А в лесах – сотни танков и десятки тысяч солдат: вся мощь двух эсэсовских дивизий, и подкрепление постоянно прибывает.

На всю зиму 1944–1945 года, которая голландцам запомнилась как Голодная зима, европейские линии фронта застыли. На востоке русская армия вошла в Польшу, но остановилась под Варшавой. На юге союзники уперлись в Апеннины, неприступные до марта. А на западе масштабная контратака – Арденнская операция – заставит американцев увязнуть в окопах Арденнских лесов, занесенных снегом. К северу от этих мест лежат разделенные Нидерланды. В разгар Голландской операции британские и канадские танки дошли до Ваала и Рейна, освободили Мидделбург, Бреду, Неймеген и Хертогенбос. Но крупные города – Амстердам, Гаага, Роттердам, Дордрехт, Утрехт и разрушенный Арнем – остаются под контролем немцев.

Амстердам, январь 2015-го. За окном стемнело, полил дождь. Мы с Лин сидим за столом лицом друг к другу при свете одной-единственной лампы. В памяти Лин события далеко не так отчетливы, как в моем изложении. Она урывками помнит высадку десанта, вой сирен, как прятались в погребе, девочек в цветных платьях из парашютной ткани, трупы солдат на улицах Эде. Однако остальные фрагменты картины мне придется добирать из иных источников: исторических трудов, дневников и рассказов других очевидцев, знакомство с которыми у меня еще впереди. Чем больше Лин отстранялась от окружающих, тем глубже становились провалы у нее в памяти. О бегстве в Эде она не может сообщить ровным счетом ничего – в отличие от сотен других очевидцев (которые рассказывают, например, о воронке от бомбы или о дохлой лошади и мухах).

Лин поднимается, чтобы собрать на стол. Когда она открывает холодильник, на ее лицо падает яркий свет, особенно резкий в темноте вокруг. Я встаю и, поскольку уже освоился как у себя дома, зажигаю несколько ламп. Наше с Лин молчание теперь уже дружеское, спокойное, хотя и печальное. Такое ощущение, будто мы оба преодолели тот же путь, что и Лин военного времени. Мы потягиваемся – руки и ноги затекли.

В чем-то и наш ужин напоминает дорожный перекус. Завтра я отправлюсь на улицу Алгемер посмотреть на дом ван Ларов и оттуда дойду до церкви. Лин кивает. Дом она помнит отчетливо: светлый момент, хотя и без счастья. Мы встаем, оставив на столе остатки ужина.

На улице я быстро бегу под проливным дождем к машине и, юркнув внутрь, минуту-другую сижу, протирая очки, пока прогревается мотор. Потом разворачиваюсь и выезжаю на шоссе, слушая лишь звук двигателя, шелест дворников и стук дождя по крыше и окнам. Через некоторое время, уже среди плоских полей, останавливаюсь заправиться. Я стою рядом с машиной, заливаю бензин, и меня вдруг поражает необычная красота автозаправки: четкие линии, цветные огни на фоне ночного мрака. Зайдя внутрь, чтобы расплатиться карточкой, я несколько минут бесцельно разглядываю содержимое подсвеченных холодильников. И – снова в путь, следуя указателям на Эде, город, где я родился.

16

На следующее утро в Беннекоме я просыпаюсь в пустом доме. Должно быть, мои дядя и тетя, Ян Виллем и Сабрина, уже уехали на работу. Даже собак нет. Записка в кухне сообщает мне, что сосед возьмет их в восемь, – значит, их забрали больше часа назад. Я завтракаю, листаю газету. Комната залита светом. На дальней от меня стене – широкое окно до потолка, повторяющее треугольные очертания крыши. За окном, как в раме, виднеется куртина сосен на краю лужайки.

Этот просторный одноэтажный дом построили после войны мои бабушка и дедушка по материнской линии, воплотив в нем свою веру в современность: простой, в духе американской архитектуры Фрэнка Ллойда Райта, он стоит на лесистой вершине холма за окраиной поселка. Мне повезло – в детстве, в 1970–1980-е годы, я проводил здесь каждое лето с двоюродными братьями и сестрами, радуясь огромному саду и плавательному бассейну. Но после вчерашнего рассказа Лин мое отношение к этому месту иное.

У меня в руках газета «НРК Ханделсблад» от 14 января 2015 года. На первой полосе фотография: на фоне парижской Триумфальной арки длинная очередь выстроилась за журналом «Шарли Эбдо». Прежде тираж издания не превышал сто тысяч, но после убийства карикатуристов напечатано пять миллионов экземпляров. В новом номере – фотографии нью-йоркского Эмпайр-стейт-билдинг и Национальной галереи в Лондоне, подсвеченных в цвета французского флага, под заголовком «Террор в Европе». Стрельба в Париже названа «военными действиями». В статьях и авторских колонках пишут об угрозе жизни евреев во многих странах, о закрытых из опасений перед новыми нападениями синагогах. Идут разговоры о массовой эмиграции. В прошлом году из Франции в Израиль уехало семь тысяч евреев, сообщается в одном из текстов, и количество уезжающих растет.

Так странно думать об истории Лин и недавних террористических атаках здесь, в этом доме, где мне все знакомо: и паркетные полы, и стильная мебель, современная и антикварная, и большие динамики стереосистемы, из которых во времена моего детства всегда звучала классическая музыка. На стене у двери висит маленький карандашный набросок, сантиметров десять по диагонали, – утка в зарослях камышей на пруду. Всего несколько дней назад я узнал, что этот рисунок подарили двоюродной бабушке моего дяди еврейские соседи как раз перед тем, как их депортировали на восток. Они не вернулись. Как и большинство из ста семи тысяч голландских евреев, которые прошли через транзитный лагерь Вестерборк. Так этот набросок оказался в нашей семье.

Глядя на него, я вспоминаю слова Лин об историях и семьях, с которых начались наши разговоры. В самом квадратике с карандашными штрихами нет никакой информации: без семейной истории, если бы не осталось никого, кто знал бы его происхождение, он оказался бы в мусоре. Я признаю, что для меня Беннеком был местом без истории: он всегда казалось мне современным и отождествлялся лишь со счастливой юностью. Но теперь я воспринимаю его иначе.

Прежде чем отправиться к старому дому ван Ларов на улице Алгемер, я решаю выйти на пробежку. Вскоре я уже бегу трусцой по лесу, затем по зимней стерне и через железнодорожные пути – к мосту. Я не продумывал маршрут заранее, но тут, когда я всматриваюсь в горизонт, меня внезапно осеняет: ведь по этим самым полям Лин прокатили в своем грузовике немецкие солдаты. А когда я добегаю до Гинкелсе-Хейде, то попадаю на обширную равнину, поросшую пожухлой травой и сиреневым вереском – ту самую, где в сентябре 1944 года высадились британские десантники.

Такое столкновение с историей кажется подстроенным, и это ощущение крепнет, когда на обратном пути, сделав круг, я вижу знакомые холмики – доисторические погребальные курганы. Их здесь много, этих земляных холмиков, но теперь из-за разросшихся деревьев они почти незаметны и не отличаются от прочих неровностей. Коричневые указатели для туристов отмечают разные эпохи: от неолита до бронзового века, охотников-собирателей сменяют земледельцы, которые в поте лица возделывают плодородные отмели Рейна. Беннеком вместе с Гаагой и Дордрехтом можно считать колыбелью Нидерландов. Этот регион расчистили, осушили и стали обрабатывать одним из первых; с приходом римлян окраину империи окружили рядом крепостей и сторожевых башен. Зимой 1944 года здесь пролегла линия фронта.

Через десять минут я добегаю до небольшой пустоши, на которой растет дерево – в детстве мы называли его «лазалкой». Тут я вижу наших собак – сосед вывел их на прогулку. Хотя он не живет в Беннекоме постоянно, но приезжает сюда с тех пор, как сам был мальчиком; мы знакомы, поэтому, добежав до него, я останавливаюсь. Обмениваемся обычными фразами, а потом он спрашивает, что привело меня в Нидерланды.

Этот вопрос по-прежнему вызывает у меня неловкость. Честный ответ будет слишком пространным, личным и серьезным. Меня смущает, что я до сих пор не вполне понимаю, чем именно занимаюсь, и что у меня нет четкого плана. И все же я не могу уклониться, и тут, как со мной уже не раз случалось, прямой ответ оживляет разговор. Как и почти все его ровесники, сосед помнит высадку союзников. Как после 17 сентября вместе с другими мальчишками он собирал по окрестным лесам стреляные гильзы и осколки бомб, клочки обмундирования, обломки оружия. Как вместе с друзьями набрел в лесу на скелет коровы, зарезанной британскими солдатами: от нее остались только шкура и кости, – одна из деталей, которые мне уже не забыть никогда.

Наконец в два часа дня я на дядином велосипеде еду на поиски дома ван Ларов и через пять минут оказываюсь на Алгемер, которая зеленой нитью тянется до самого леса. Просторные дома, большинство из них особняки, стоят в глубине участков за подстриженными живыми изгородями. Вдоль тротуаров – деревья. Чем ближе к центру, тем скромнее размеры домов. Дом номер 33 теперь расширен, к нему пристроен еще один. Перед фасадом опрятный палисадник и аккуратная мощеная подъездная дорожка. Прислоняю велосипед к уличному фонарю и решительно иду к двери.

Открывает моя ровесница. Я пускаюсь в отрепетированное объяснение, уже ставшее привычным, рассказываю о Лин и как она здесь скрывалась, но хозяйка с улыбкой перебивает меня и спрашивает:

– Вы хотите сказать, когда она жила у госпожи ван Лар?

– Да, – отвечаю я, – а вы с ней лично связаны?

– Не напрямую, но, когда мы расширяли погреб, я нашла ее книжечку, она до сих пор у нас где-то хранится.

Через минуту меня усаживают в симпатичной кухне, совмещенной с гостиной: ламинат на полу, окна без занавесок и современное искусство на стенах. Даже дровяная печь, напомнившая мне о Лин и ее утренних обязанностях, – и та новая.

Хозяйка, Марианна, вместе со мной ждет, пока ее сын-подросток ищет книжку. Вскоре он спускается в кухню с маленькой пластиковой коробочкой, в которой прежде, возможно, хранили игральные карты.

– Мы сберегли книгу – нам показалось, это важно, – объясняет Марианна. – Ведь она связана с войной.

Момент волнующий. Я с видом специалиста открываю коробочку и вспоминаю Национальный архив в Гааге. Меня пробирает дрожь, потому что книжка относится именно к тому времени, когда здесь жила Лин; потрепанная, изъеденная мышами, в пятнах плесени, она производит сильное впечатление. Я перелистываю ее. В ней учитывали хозяйственные расходы – вроде покупки корнишонов на тридцать пять центов. Должно быть, я со своим видом эксперта выгляжу комично. Сам себе я напоминаю Кэтрин Морланд из романа Джейн Остен «Нортенгерское аббатство»: девушка выстроила в своем воображении целый сюжет, обнаружив старые списки белья для прачки. В записной книжке госпожи ван Лар тоже имеются похожие списки: простыни, нижние рубашки, скатерти – проставлена точная дата каждой стирки. И все равно в этой книжке есть некое волшебство. Тут и ежедневные бытовые покупки вроде горчицы, и праздничные, например пирожные и лимонад, – они стоят дорого. Спиртного же не покупают никогда.

После книжки мне показывают дом и погреб. Прежняя деревянная лестница сохранилась, старые полки тоже: теперь на них держат кухонную утварь, которой редко пользуются, например электрическую фритюрницу, еще в фабричной упаковке. Я пытаюсь представить, как Лин ворует сахар.

Наверху Марианна показывает мне, что осталось от старого убранства дома – например, двери с окошками дымчатого стекла в верхней части. На лестничной площадке у батареи на газете сохнут футбольные бутсы. Странно представить, что семьдесят лет назад здесь было полно эсэсовцев.

На крыльце я благодарю Марианну, а она вспоминает о своем соседе:

– Вам обязательно надо с ним поговорить, он родился сразу после войны.

Я колеблюсь. Заявиться без предупреждения неловко, к тому же и сослаться мне не на что. Но поскольку Марианна так и стоит на пороге и наблюдает за мной, я иду по дорожке к синей двери с окошком из рифленого стекла. На нем объявление: всяких там торговцев просят не беспокоить. Нажимаю на кнопку звонка, и изнутри доносится собачий лай. В окошке появляется женское лицо – сквозь такое стекло его не разглядеть. Я пытаюсь объяснить, зачем пришел. Тут к высоким стальным воротам с улицы подбегают две немецкие овчарки, а за ними следует кряжистый пожилой мужчина лет шестидесяти с лишним.

Мой голландский звучит неловко и официально:

– Прошу прощения, ваша соседка Марианна порекомендовала мне заглянуть к вам. Я хочу написать биографию моей тети, которая в детстве скрывалась в доме номер тридцать три и…

Не успеваю я договорить, как хозяин перебивает меня и неприветливое выражение исчезает с его лица.

– Лин! – восклицает он. – Да если бы не она, я бы и на свет не родился!

17

Я снова в гостиной, уже другой, и опять кто-то из домашних ищет книгу. Тихонько работает большой телевизор, пахнет печеной картошкой. По полу разбросаны игрушки.

– Простите, у нас тут с утра внуки, – говорит хозяин, Ваут де Бонд. Он еще только начал рассказывать, но я уже узнал кое-что новое: оказывается, во время войны Лин немного пожила и в этом доме.

Новость сбивает меня с толку. Сама Лин соседей совсем не вспоминала. Но Ваут пока слишком занят, чтобы объяснять: он стоит спиной ко мне и роется в комоде. Время от времени он достает оттуда документы и фотографии – стопка все растет. Я, немного смущенный, сижу на диване, вопросов не счесть. Когда Лин могла здесь жить? Почему ничего не помнит? И как она помогла этому Вауту появиться на свет?

Наконец Ваут находит нужную книгу и вручает мне, но хочет показать кое-что еще, поэтому идет в кухню и громко спрашивает жену о какой-то красной папке, которую надеялся отыскать в комоде.

Я остаюсь один. Передо мной книга «Беннеком: еврейское убежище», открытая на странице 142. А на ней – уже знакомая мне фотография одиннадцатилетней Лин. Рядом всего один абзац:

В доме 33 по улице Алгемер в семье Гейса ван Лара нашла убежище еврейская девочка Линтье. В семье ее приняли как родную. Линтье ходила в Реформатскую школу. Она пережила войну.

Больше ничего.

Открываю предыдущую страницу: речь о доме 31 – том самом, где я сейчас. Текста тут больше, и фотографий две. На одной – трехлетняя девочка с клетчатым бантом в волосах, Мартье. На второй – женщина за двадцать, некая Хестер Рубенс. Обе они еврейки и во время войны жили в этом доме. «В доме номер 31 скрывались и многие другие, – сообщается в книге, – но их имена и личности установить не удалось».

И это поражает не меньше того, что Лин жила здесь. Значит, вместе с ней на улице Алгемер прятались и другие евреи. И когда Лин встречала Мартье или Хестер Рубенс, а это неизбежно, живя под одной крышей, то понятия не имела, кто они. Беннеком стал пристанищем для евреев – и для меня это полная неожиданность. Я столько лет приезжал в этот поселок; да даже теперь, когда немало рассказал маме и ее семье о своем исследовании, никто из них и словом не обмолвился об этом.

В ожидании хозяина я изучаю страницу 140, о доме напротив. И там тоже приютили евреев. Мужчина и женщина (они не были семейной парой) скрывались на чердаке, куда из спальни на втором этаже вела потайная лестница за фальшстеной.

Пролистав несколько страниц назад, я нахожу предисловие и читаю о Берте Рюрдс, местной жительнице, которая в годы войны часто бывала на улице Алгемер и какое-то время даже жила здесь. Малоприметными сигналами она сообщала о своей преданности Сопротивлению. Например, посадила оранжевые маргаритки в палисаднике, продавала портреты и миниатюрные изразцы с изображениями королевской семьи, распространяла подпольную протестантскую газету «Трау» («Верность»). Вскоре она стала связной, передавала сведения и всегда была готова помочь. Лишь после войны вскрылось, что на самом деле Берта была осведомителем Политической полиции – обнаружились документы. Именно по ее наводке 4 сентября 1943 года полиция устроила облаву в доме 32 по улице Алгемер, напротив ван Ларов. Хозяина посадили в тюрьму, а обнаруженных в убежище на чердаке Соломона Михелса и Вильгельмину Лабзовски в качестве «меры наказания» прямиком отправили в Аушвиц, и оба погибли еще до конца сентября.

Два убежища в считанных метрах от дома, где жила Лин. Еще шесть – на соседней улице. Я думал, что знаю этот поселок как свои пять пальцев, а он вдруг предстал передо мной в новом свете.

Секретные убежища размещались не только на улице Алгемер и соседних с ней. В Беннекоме с населением всего пять тысяч человек в войну скрывались не менее ста шестидесяти шести евреев, и более восьмидесяти процентов из них выжили. По стране в целом ситуация обратная. Но почему именно здесь, ведь еще в 1940 году евреев в поселке не было вовсе?

Ответа два: благодаря замечательным людям, с одной стороны, и истории, сложившимся связям и ландшафту – с другой. В Беннекоме есть и леса, и холмы, и простые подсобные хозяйства – нехарактерное для Нидерландов сочетание. В 1930-х евреи из городов любили приезжать сюда на отдых, и вполне естественно, что с началом войны вспомнили о Беннекоме. Здесь было где спрятаться, а через владельцев вилл, через работников и постояльцев кемпингов, отелей и клубов отдыха можно было найти спасителей.

Разумеется, помогала не местность, а люди. Например, Пит и Анна Схорл. Этой семейной паре, увлекавшейся спортом и ездой на мотоцикле, принадлежала лаборатория по проверке продуктов в центре городка. В июле 1942 года к Питу обратился старый знакомый, роттердамский предприниматель Лео ван Леувен. Еще до войны Лео с семьей приезжал сюда в отпуск, и они с Питом вместе играли в теннис в здешнем загородном клубе. Они не были друзьями, но Лео оказался в отчаянном положении. Вся его семья получила предписание выехать в Польшу, и, поскольку иных возможностей не было, он обратился к Питу и Анне с просьбой спасти их маленькую дочь.

Решение было принято мгновенно. Пит как раз приехал в большой город по делам и не успел даже предупредить жену. Потом она вспоминала, как на пороге их дома внезапно появился незнакомец с «хорошенькой белокурой заплаканной девчушкой». Анна ничего не знала о разговоре мужа с Лео, более того, никогда не была лично знакома ни с одним евреем, но сообразила, что случилось. Поэтому маленькую Элин, которой было всего три года, быстро уложили в постель рядом с четырехлетней дочкой самих Схорлов, спрятав подальше от чужих глаз.

За одним контактом потянулась целая цепочка. Вскоре привезли старшего брата Элин, Карела, а через некоторое время прибыли и их родители – Лео и Паулина. Когда дела пошли еще хуже, приехали двоюродный брат Лео с семьей. На Пите и Анне уже лежало нелегкое бремя, но они решили, что сумеют сделать больше. Они наспех приспособили свою лабораторию под временное укрытие и, воспользовавшись деловыми связями Пита, сообщили информацию о существовании убежища. Теперь в Беннеком отправляли целые семьи или одних детей. Зачастую они оставались там только на время, а затем поселковый врач Вим Кан помогал подыскать для них постоянное убежище. Более полусотни евреев обязаны жизнью чете Схорл.

А потом нагрянула облава. Полиция большого города из допросов узнала о деятельности Схорлов и устроила у них обыск. Поразительно, но укрытие доказало свою надежность: полицейские так никого и не обнаружили. Однако Пита вскоре арестовали и семь месяцев продержали в гестапо. К этому времени в поселке уже работала целая сеть, которая обеспечивала безопасность евреев: их прятали, их обеспечивали едой. Пит не выдал свои секреты и, когда в мае 1944 года его освободили, просто возобновил работу.

Наконец, после провалившейся высадки союзников, когда эсэсовцы патрулировали улицы и реквизировали у местных жителей дома, супруги Схорл спасли двенадцать еврейских детей. Бледных детей, месяцами живших взаперти, по одному сажали на велосипед и переправляли в надежное укрытие – сторожку лесника на Кейенбергсевег. Днем позже их вывезли оттуда, спрятав в фургоне среди тюков соломы. Все дети пережили войну, как и доверившиеся Анне и Питу Схорл взрослые.

Казалось бы, имена Пита и Анны следовало увековечить – назвать в их честь улицу, поставить памятник, – но ничего подобного не произошло. Предприятие Пита, плохо оснащенное по меркам современной пищевой промышленности, после войны развалилось. Он устроился в сельскохозяйственное училище, что для него было шагом назад. На склоне лет страдал депрессией. После его смерти в 1980 году Анна подала запрос на военную пенсию, но его отклонили.

Я читаю о постигшем Анну разочаровании: какой контраст с делом вдовы Вима Хеннайкке, начальника поискового подразделения Hausraterfassung – коммерческой организации, ловившей евреев и отправившей на смерть около девяти тысяч человек. В конце войны Хеннайкке застрелили бойцы Сопротивления, и впоследствии его вдове в качестве компенсации назначили пенсию двести гульденов в месяц.

Ваут возвращается – красная папка нашлась. Мы изучаем ее содержимое, и хозяин рассказывает мне о своих родителях и об их работе в годы войны. Прямо подо мной, говорит Ваут, под диваном, в полу есть деревянный люк, который непросто обнаружить, потому что он тщательно подогнан по стыкам половиц. Чтобы добраться до него, нужно подвинуть мебель и откинуть ковер. Этот люк ведет в выкопанный подпол. И ничего подозрительного в нем нет. Для полицейских при обыске он должен выглядеть как вентиляционное помещение для защиты от сырости. Но если лечь на живот и заползти в темноту, узкий лаз приведет к песчаной стене, а за ней окажется комната с мебелью и электрическим освещением – она-то и служила убежищем еврейской семье во время войны.

Я сижу на диване Ваута, фоном бормочет телевизор, но мир вдруг кажется мне совсем иным. Подумать только – эта потайная жизнь шла прямо под ногами у Лин, и никто не проговорился. Я снова заглядываю в книгу: с адресом «Алгемер, 33» помимо истории Лин связана судьба еще одной женщины – некой Бетс Энгерс. Ее тоже прятали у ван Ларов. Кто она такая? Лин о ней ничего не помнит. Может, это было до появления Лин? Если да, то как долго? Вспомнив, что на семейном снимке семьи ван Лар была еще одна женщина, я ищу его в своем телефоне. Да, вот и она, кудрявая, молодая, стоит позади Лин. Это и есть Бетс? Ваут не знает. Память избирательна и не всегда надежна – многое утеряно безвозвратно.

Некоторое время мы с Ваутом беседуем о его родителях и рассматриваем старые фотографии. Он записывает для меня несколько электронных адресов, принадлежащих участникам местного исторического общества – возможно, они мне помогут. Уже смеркается, когда я наконец спрашиваю Ваута: «А что вы имели в виду, когда упомянули, что родились благодаря Лин?» Эта часть истории мне все еще неясна.

– О-о. – Ваут улыбается. – Про это вам лучше расскажет моя сестра. Она теперь живет в Эде.

Мы смотрим на фотографию девочки-подростка в платье с круглым воротничком «Питер Пэн» – на руках у нее младенец в крестильной сорочке, похожий на куклу. Фотокарточка с зубчатыми краями, явно постановочная, из ателье. Но улыбка у девочки неподдельная.

– Это мы с Корри сразу после войны, – поясняет Ваут.

Аккуратными печатными буквами он записывает для меня ее полное имя, телефон и адрес и прилагает свою визитную карточку, на которой изображена голова немецкой овчарки.

– Будем на связи, – говорит он на прощание.

Я вновь качу на велосипеде по лесу – домой к дяде и тете, по дороге, которая во время войны была всего лишь лесной тропинкой. Где-то неподалеку супруги Схорл прятали группу еврейских детей в лесной сторожке.

Сегодня утром я бегал мимо мест высадки союзного десанта, мимо погребальных курганов, которым четыре тысячи лет. Отныне эти леса для меня – не только место моих детских забав. Даже деревья – и те теперь выглядят для меня иначе.

Во время войны на окраине поселка, возле отеля «Келтенвауд», росла маленькая сосна. Деревце как деревце, вот только владелец отеля регулярно выкапывал ее и сажал снова. Под его корнями размещалась деревянная конструкция вроде ящика, из которого шел ход в потайное помещение.

Лишь в 1995 году семидесятилетний Лео Дюрлахер рассказал об этом убежище в своих воспоминаниях. Со своей семьей он жил в сарае за гостиницей. Когда в гостиницу должна была заявиться полиция, срабатывал тревожный сигнал: самодельная система оповещения приводилась в действие мотором от швейной машинки. Заслышав сигнал тревоги, все четверо бежали к дереву и сидели в темноте под землей. Они накачивали воздух ручной помпой, выходившей наружу, и молча прислушивались к топоту тяжелых сапог над головой.

Из дома я звоню Корри, сестре Ваута. Она с радостью соглашается встретиться и полушутя прибавляет: «Поторопитесь, мне, как-никак, хорошо за восемьдесят».

Все эти встречи обрушиваются на меня одна за другой: с Марианной в доме 33, с Ваутом в доме 31, а теперь вот с его сестрой, которая, как выясняется, живет прямо за офисом моего дяди.

Я предлагаю приехать к ней завтра в десять утра.

– Вот это я и называю поторопиться, – отвечает Корри.

18

На следующий день дядя подвозит меня в Эде, и я иду пешком к добротному новому жилому комплексу. Квартиры с балконами спланированы специально для пожилых людей, оборудованы лифтами, подходящими для кресел-колясок. Я пересекаю парковку и оказываюсь во дворике, вымощенном пестрым кирпичом и уставленном вазонами, в которых под январским солнцем сияют анютины глазки. Местные обитатели в шапках и куртках группками сидят за металлическими столами и болтают. Указатели сообщают, где сад, медицинский центр и оформленная в современном стиле столовая под названием «Гранд-кафе». Этот комплекс – воплощение нидерландского благополучия, по части которого, когда дело касается уровня жизни пожилых людей, страна занимает первое место в мире.

Теплая квартира Корри тесно заставлена безделушками. Она высокая, в отца, и, несмотря на шутки про возраст, выглядит бодро. Нетрудно узнать молодую девушку с братиком на руках со снимка семидесятилетней давности, который показывал мне Ваут. В квартире повсюду фотографии детей и внуков, а прямо за спиной Корри – большой портрет ее покойного мужа, который всю жизнь проработал на цементном заводе. Корри подливает в кофе сладкую сгущенку, и тут я понимаю, что она кое-кого напоминает. Мою бабушку ван Эс.

Я показываю Корри фотографию нынешней Лин и еще несколько снимков.

– Она стала красавицей, – говорит Корри не без гордости и продолжает: – Линтье здесь пришлось тяжко. Они ведь взяли ее только в доме убирать, совсем заездили. Разве ж это жизнь!

Госпожу ван Лар она судит сурово:

– Ей главное было – чтоб с виду все прилично, а если работу можно было на кого другого свалить, сама и пальцем не шевельнет.

Корри помнит, что Лин была худенькой, добросердечной и покорной – только трудилась, сносила все попреки, и из дома ее почти не выпускали.

– На самом-то деле она хотела жить с нами. Помню, как она оставалась у нас ночевать: мы с ней лежали в кровати и все мечтали. Но нашей семье нельзя было ссориться с ван Ларами, да и забрать Лин к себе было слишком опасно.

Корри рассказывает, как Лин прожила у них целую неделю, когда ван Лары уехали в отпуск.

– Две болтушки в одной комнате, можете себе представить, – смеется она.

Но Лин об этом ничего не помнит.

Детство Корри в 1930-е годы в Беннекоме было счастливым – многочисленные сильные дядюшки носили ее на плечах и играли с ней.

– Перекидывали меня друг другу, точно мячик!

Мы рассматриваем фотографию родителей Корри с крошечной дочкой. Все трое сидят в огороде, а за спиной у них вьются по аккуратным подпоркам побеги фасоли. Отец вытянул длинные ноги чуть ли не в камеру. На нем немного небрежная рубашка с расстегнутым воротом, поверх – подтяжки. Мать в цветастом платье держит дочку за руку и слегка щурится на ярком солнце.

Тон де Бонд, высокий и крепкий, работал маляром. Его жена, Янсье, наоборот, была слабого здоровья, потому что в юности переболела туберкулезом. После рождения дочери врачи сказали супругам, что больше детей им иметь не стоит, потому что второй беременности Янсье не выдержать. Для них это стало большим горем, как и для Корри, всегда мечтавшей о младшем брате или сестре.

Потом началась война. В 1939 году Тон записался в армию, а его жена и дочь на время перебрались в Роттердам. Корри до сих пор помнит, как бомбили город, помнит, как тесно было в толпе беженцев на барже, когда их эвакуировали из доков, и как шипели в воде потоки расплавленного битума.

Сразу после капитуляции Нидерландов Корри с матерью вернулись в Беннеком. Через несколько недель внезапно объявился Тон – вошел в сад, бритый наголо и в солдатской форме. Он пешком добирался из Германии после того, как его и других военнопленных освободили. Первым делом они всей семьей поехали в город и купили ему шляпу.

Еврейские беглецы появились на улице Алгемер только через два с лишним года. Взрослые ничего не говорили Корри, но она помнит, что в доме жили чужие люди. В памяти осталось, как они жались к стенам, осторожно выглядывая из окон. Как-то раз Корри видела, как они сбегают по лестнице со второго этажа, потом через кухню – и в лес. Вскоре после этого ее отец принялся копать и прокладывать под домом кабель.

А потом появилась Мартье. Трехлетняя девочка. Говорили, что ее спасла служанка. Та успела забрать ребенка и передать в надежное место, когда вся многочисленная семья уже была обнаружена и арестована. На фотографии у Мартье личико еще младенчески пухлое, как у ангелочка, его обрамляют черные кудряшки. Клетчатый бант завязан на макушке, как у Минни-Маус. Платье с пышными рукавами тоже как у Минни, а глаза у девочки темные и печальные.

Де Бонды полюбили малышку с первой минуты. Тон носил ее на плечах, а Янсье пела ей колыбельные. Корри наконец получила долгожданную сестренку. Семья зарегистрировала девочку как Мартье де Бонд, поэтому прятать ее не пришлось.

Во время эвакуации все четверо жили в Эде, в курятнике, страдая от холода и недоедания. Однако старались, чтобы Мартье не голодала. После освобождения Беннекома семья вернулась в поселок: дом разбомбили, но они не унывали. Все лето взрослые восстанавливали жилье, а дети резвились на воле.

Внезапно к ним явилась незнакомая женщина. Она назвалась матерью Мартье – ей удалось выжить в войну.

Разумеется, семье следовало радоваться. На прощание они подарили Мартье, которую на самом деле звали Сари Симонс, маленький серебряный браслет.

Позже де Бонды как-то раз навестили ее в Лейдене. Ни трамвай, ни поезд еще не пустили, поэтому добирались долго. Корри едва узнала Мартье. Теперь ее кудри были заплетены в косички и уложены вокруг головы – Корри еще подумала, что косички слишком тугие.

А потом де Бонды купили девочке на день рождения велосипед, и Тон лично повез его в Лейден, хотя ни трамвай, ни поезд по-прежнему не ходили. Но уже в Лейдене оказалось, что по старому адресу Мартье и ее мать больше не живут. Соседи сообщили, что те уехали в Израиль.

Корри смотрит на меня из глубины своего кресла и дрогнувшим голосом говорит:

– Даже не попрощались. Нет, не понимаю я: ну как так можно? А вы?

Я молчу. Оглядываю квартиру и понимаю, чем Корри напоминает мне бабушку. Такая же мешанина безделушек и практичной мебели и те же чистота и порядок, которые помнятся мне по Дордрехту. Да и внешне обе старушки похожи: крепкие, по-матерински участливые, с твердым голосом и румяными щеками. Их судьбы во многом схожи: детство и юность в сельской местности, затем – замужество, дети, большие рабочие семьи. А сейчас их роднит знакомый мне оттенок печали, с которым они вспоминают прошлое.

Понимаю ли я? Понимаю ли, почему женщина, чьи муж и родители погибли в газовых камерах, вернулась и отыскала свою дочь в чужом маленьком поселке? Почему она решила уехать из Нидерландов не попрощавшись, как можно скорее? Да, понимаю.

Но дело в том, что я давно слушаю историю Лин.

После внезапного отъезда Мартье Тон и Янсье писали письма и наводили справки, чтобы узнать, что с ней сталось, но ответа так и не получили. В красной папке, которую мне показывал Ваут, хранятся свидетельства этих усилий и последовавших лет молчания.

Наконец, когда Янсье уже давно не было в живых, на Рождество пришло письмо из Иерусалима, датированное 18 декабря 1983 года.

Дорогой господин де Бонд,

мне очень жаль, что я так долго откладывала ответ на ваше письмо. Я просто не знала, с чего начать, и сначала пыталась писать по-голландски, но теперь чувствую, что английский лучше. Надеюсь, ваш друг сможет его прочитать, хотя оно и от руки…

Мартье рассказывает господину де Бонду, что работает в фармацевтической лаборатории, замужем за ортодоксальным иудеем и у них пять детей – четверо мальчиков от двенадцати до семнадцати лет и восьмилетняя девочка.

У меня хранится фотография. Думаю, она от вас, вашей покойной жены и дочери. Я почти ничего не помню о тех годах, но помню, что жилось мне хорошо. Не помню даже, чтобы голодала или боялась, и все это благодаря вам. Помню, что у меня было много красивых игрушек, и до сих пор храню браслет из монеток, который вы мне подарили, когда мама забирала меня домой…

Далее Мартье рассказывает о втором браке мамы, о своих новых братьях и сестрах и о мемориальной церемонии в Яд ва-Шем, на которую, как она надеется, господин де Бонд сможет приехать. Для Мартье и ее семьи будет большой честью принять его у себя – это самое меньшее, что они могут сделать в благодарность за все. Заканчивается письмо так:

Так странно, в Израиль мы с мамой приехали очень одинокими, но, благодарение Богу, теперь у нас большая семья. Может быть, это такая реакция на все случившееся.

Надеюсь, вы поймете мой английский и письмо застанет вас в добром здравии. Надеюсь как можно скорее узнать, как у вас дела.

Большой привет от Хаима, надеюсь, мы скоро встретимся.

С самой горячей любовью,

Мартье

У Корри это письмо вызывает неловкость. Хотя приглашение очень теплое, но пришло оно слишком поздно, когда отца уже не было в живых, а о ней самой Мартье едва ли вспомнила – в письме к ней относится один короткий вопрос:

У вас одна дочь или есть и другие?

Мартье задала его из лучших побуждений, но понятия не имеет, как тяжело отвечать на такой вопрос и какую печаль он пробуждает.

С минуту мы с Корри молчим, потом я спрашиваю, что подразумевал Ваут, сказав: «Я родился благодаря Лин». Корри слегка улыбается. Ну, пожалуй, так получилось больше из-за Мартье, чем из-за Лин, – когда обе девочки уехали, то для де Бондов они слились в одно. Супругам и Корри недоставало того, что эти маленькие еврейские беженки принесли в их дом, – оживления. Каждая в их семье была принята как дочь и сестра, а потом обе уехали не попрощавшись. Сами Мартье и Лин этого не знали, но девочки, словно картинки, которые вырезали по контуру и изъяли из жизни супругов де Бонд, оставили после себя пустоту. Поэтому Тон и Янсье, несмотря на предостережения врачей, решили рискнуть и родить второго ребенка.

Я смотрю на фото Корри с младенцем на руках. Она вся сияет.

– Мама почти все девять месяцев пролежала в постели – так ей было худо, – рассказывает Корри, – но зато появился Ваут.

После беседы я заглядываю к дяде – его частная юридическая практика как раз на углу в конце улицы, где живет Корри. Мы собирались вместе пообедать перед моим отъездом в Амстердам, к Лин. Когда-то в этом невысоком здании 1970-х годов с высокими узкими окнами и стеклянными внутренними перегородками располагалась маленькая публичная библиотека. Старинная мебель, напольные часы и тяжелый дубовый стол резко контрастируют с простыми светлыми стенами. Офис у дяди небольшой, но просторный, и, пока Ян Виллем показывает мне помещение, я подмечаю, до чего здесь все голландское по духу. Дневной свет узкими косыми полосами скользит по шероховатым стенам и падает, высвечивая, стол, картину или стул. Чем-то напоминает полотна Вермеера. На стеклянных перегородках выгравированы цитаты из конституции, гласящие, что «отношение ко всем людям в Нидерландах должно быть равным при равных обстоятельствах» и «дискриминация на основании убеждений, вероисповедания, политических взглядов, расы, пола либо по каким бы то ни было иным причинам не допускается». Стиль и обстановка этого офиса безмолвно отражают идеалы страны.

Однако мой взгляд избирателен; за обедом у нас с Яном Виллемом заходит разговор о любопытной двойственности голландского менталитета. По крайней мере с начала XIX века, когда была написана конституция, голландцы могли считать себя идеальным обществом: бесклассовым, мирным, процветающим, основанным на равноправии. В 1864 году поэт-романтик Виллем Якоб Хофдейк воспел стремление голландцев «стать самым добродетельным народом на земле». Однако равноправие царило только дома, на мировой арене страна оставалась могущественным и безжалостным колониалистом, получая более половины своего налогового дохода от эксплуатации Индонезии, Нидерландских Антильских островов и Суринама.

В первые послевоенные годы было очевидно, что нидерландское правительство по-прежнему считало эти колонии своими владениями, так как сосредоточило все свое внимание на Индонезии, оставленной японцами, а не на внутренних проблемах. Несмотря на то что сами Нидерланды лежали в руинах, государство закупило дополнительную военную технику у канадцев и отправило армию, чтобы вернуть себе индонезийские нефтяные скважины, шахты и плантации. В бой бросили голландских морских пехотинцев. Йо Клейне, юноша, который на плечах нес Лин в убежище Сопротивления в Эйсселмонде и потом писал ей из Сингапура, служил именно там.

Танки, некогда сражавшиеся против немцев, теперь шли по Яве. Недавняя история Нидерландов словно отразилась в кривом зеркале, особенно в день, когда на острове Целебес подозреваемых в связях с освободительным движением вывели из тюрьмы, выстроили на площади и расстреляли. Молодой голландский командир Раймонд Вестерлинг предупреждал своих подчиненных: их задача предполагает, что придется «идти по колено в крови». 1 февраля 1947 года нидерландские войска начали так называемую зачистку деревень: выбрали наугад триста шестьдесят четыре безоружных человека, расстреляли их, сняли с трупов часы и драгоценности и зарыли тела в общей могиле. Деревни были сожжены дотла.

Ян Виллем приводит цифры по памяти. Однако в послевоенной Голландии эти факты замалчивали, и ни один солдат не предстал перед судом. Чтобы оправиться от событий, в которых страна потеряла не менее четырех тысяч своих граждан, потребовался коллективный провал в памяти, и поэтому множество таких же историй, как у Йо Клейне, остались неизвестными.

Через час с небольшим я еду в Амстердам к Лин на машине Яна Виллема. Рассказываю ей об открытиях, сделанных в Беннекоме, особенно о том, как активно работало в поселке Сопротивление по сравнению с другими городами и деревнями, и о том, что в паре шагов от нее – в том же доме или напротив – тоже прятали евреев. К моему удивлению, Лин больше всего взволновали не неожиданные сведения о соседях, а скорее то, как подкрепились ее собственные воспоминания о жизни у ван Ларов.

– Для меня очень важно, что Корри помнит, как мне скверно у них жилось. Я всегда винила себя, что обременяла их или была к ним несправедлива.

Пока мы убираем со стола, я делюсь с Лин своей тревогой: какая книга получится из наших совместных усилий. Ведь о войне уже написано так много. Лин улыбается и говорит мне: «Повторение – не беда. О любви уже тоже написано много песен».

19

Если в предыдущих домах Лин запомнились гостиные, то от Эде, где ее прятали с октября 1944 года, в памяти у нее задержалась лишь лестница на второй этаж. Крутые, застеленные ковром ступеньки, внизу – стеклянная дверь, которая отрезает девочку от остального дома. За ней можно прислушиваться и подглядывать, оставаясь незамеченной. В случае чего Лин успеет взбежать наверх в спальню – ковер приглушит шаги.

Атмосфера здесь приятнее, чем в Беннекоме, хотя еды не хватает и Лин весь день сидит взаперти. Но ощущение едва ли не праздничное. Семья живет по-походному: меньше возится с уборкой и не придерживается строгих правил. Хозяин дома дядя Эверт, брат Гейса ван Лара, – вот кто поддерживает такое настроение. Он веселит всех, даже когда жизнь тяжела. Мать семейства от его шуток улыбается и вспыхивает.

– В чем разница между немцами и ведром дерьма? – спрашивает он, и его красное лицо расплывается в улыбке.

– Не знаю и знать не хочу, – говорит она, но ответа так и ждет.

– В ведре, только в ведре! – громко откликается муж.

Дядя Эверт ничего не боится. Когда он в комнате, все меняется. Даже отец семейства ван Лар рядом с ним превращается в мальчишку. Они затевают игры, например перебрасываются чашкой или сражаются на мокрых полотенцах. Яп здесь не такой зануда, как дома, и тоже участвует в их битвах. Когда его скручивают и валят на пол, он брыкается и хихикает.

– Уж мы заставим тебя говорить! – грозит дядя Эверт, щекоча его под ребрами. – Найдем на тебя управу!

Лин – любимица дяди Эверта. Когда вечером все собираются у печки – а ее затапливают лишь на час, – дядя Эверт сажает Лин себе на колени и называет своей маленькой подружкой. Они играют в домино. Проиграв, дядя Эверт взрывается от ярости, но это он понарошку.

– Ты подрисовала на своих лишние точки, – обвиняет он Лин и сует костяшку прямо ей под нос.

Он даже облизывает костяшку, чтобы проверить, не сойдет ли краска. Дурачится, но это так смешно.

Дядя Эверт то и дело кого-нибудь трогает. Вот Лин он тискает и щекочет так, что она захлебывается смехом, даже дыхание перехватывает.

По вечерам взрослые разговаривают, а дети играют в домино, но днем ничего особенного не происходит. Утром Лин встает, одевается – дождавшись, пока останется одна в спальне. Потом завтрак, обычно пара ломтей сухого хлеба. Потом она слоняется по дому.

Под окном наверху есть удобное местечко для чтения, если запихнуть подушку между стеной и кроватью. Книг в доме немного, но если уж какая придется Лин по душе, она может возвращаться к ней снова и снова. Слова обретают ритм, и девочка с головой погружается в приключения, читая о дружбе и о том, как прекрасен мир. Так течет день за днем, от серого рассвета до темноты, которая спускается уже после трех.

Когда все расходятся, дом звучит по-особенному – не поймешь как, пока не прислушаешься. На умывальнике тикает будильник, бормочет вода в трубах, слегка скребут птичьи коготки по черепичной крыше. В тишине Лин иногда различает звуки, издаваемые ее телом, и смущается, хотя больше их слышать некому.

Сегодня она не одна: дядя Эверт затеял перестановку в кухне. Скребут по полу ножки мебели, звякает металл о металл, поскрипывают под дядиными шагами половицы. Но сто́ит Лин погрузиться в книгу, как эти звуки перестают для нее существовать. Только когда они меняются, она слышит их снова.

Стекло в двери у подножия лестницы слегка дребезжит. Щелкает язычок замка. Стонут ступеньки под шагами, приглушенными ковровой дорожкой. Еще миг – и приоткрытая дверь в комнату распахивается, в проеме появляется дядя Эверт.

– Все читаешь, мой маленький книжный дружок-червячок? – с улыбкой спрашивает он.

Входит, усаживается на кровать и манит Лин к себе. Она тотчас чувствует: что-то здесь не так, но подчиняется без раздумий. Когда Лин садится к нему на колени, он прижимает ее к себе. Потом говорит, что ей понравится и что теперь она плохая девочка.

Лин испугана и смущена.

Она не знает, как называется то, что проделывает дядя Эверт. Даже не представляет. Ее бросает в холодный пот, она дрожит. Что-то вроде щекотки, но не щекотка. Его руки копошатся, копошатся. Лин даже не помнит, сказала ли «нет». Она вся застыла, но он силой разжимает ее стиснутые ноги. И вот его пальцы лезут внутрь нее, под белье, и ей больно, и идет кровь.

Потом он говорит: «Ты сама этого хотела».

Теперь каждый раз, как дом пустеет, ее охватывает страх. Лин вынуждена идти с дядей Эвертом за стеклянную дверь, к подножию лестницы. Там он защелкивает дверь, и она должна стоять полуголая, с задранным платьем, пока дядя Эверт расстегивает ремень. Когда он всаживает в нее свой член, боль невыносимая. Иногда у девочки по ногам течет кровь.

– Ты сама этого хотела, – всегда говорит он, и наконец Лин начинает ему верить. Эти изнасилования – тяжелая, отвратительная тайна, которая сковывает ее изнутри.

Эверт ван Лар наделен незримой таинственной властью. Почему рядом так часто не оказывается ни души? Почему Лин приходится садиться ему на колени? Он – жизнерадостный тиран и отлично умеет подчинять всех своей воле. Любезничает со всеми женщинами в доме, сыплет сальными шуточками, а с племянником и братом держится угрожающе-вкрадчиво. Раздает благодушные дружеские затрещины – пожалуй, чуть сильнее, чем дружеские. Лин – как раз посередине, между мальчиками и женщинами, с ней обращаются как с принцессой, а потом тискают и кувыркают, как домашнее животное.

Серые дни, недели и месяцы текут, сливаясь воедино. Лин почти ничего не видит, если не считать уже привычного проема между дверью и лестницей. А в двадцати милях отсюда, в Неймегене, стоит наготове более чем полумиллионная армия. Как только наступит весна, тысяча тяжелых орудий начнет круглосуточно обстреливать вражескую территорию. Реки заволочет дымом. Уже сейчас тысячи бомбардировщиков роятся в небе, заслоняя солнце. В последние месяцы войны они обрушат на землю миллионы тонн снарядов.

А в Эде каждый вечер по-прежнему чуть ли не карнавал – неугомонный и стихийный праздник, затеваемый дядей Эвертом. Он требует, чтобы на всех испекли оладьи, хотя ни яиц, ни муки, ни масла нет. И вот пожалуйста: оладьи все-таки получаются – словно из песка и не толще бумаги. Дядя Эверт триумфально восседает за столом. Его маленькая любимица Лин просто обязана скушать оладью, и он кладет ей на тарелку одну, тоненькую, с острыми краями.

Холод и голод проходят, и вот однажды – 17 апреля – все внезапно заканчивается. Сперва стрельба из орудий, следом тишина, а потом вдалеке дикие радостные вопли и, похоже, звуки марширующего оркестра. Лин еще ни разу не выглядывала в окно своей комнаты, но сейчас она наблюдает, как из соседних домов осторожно выходят люди. Прямо внизу, на тротуаре, какая-то женщина начинает кричать – безудержно, пронзительно, визгливо. Стоит и вопит, вопит и размахивает оранжевым флагом.

Теперь все выскакивают на улицу, Лин тоже, и впервые за полгода она оказывается в толпе. Голова идет кругом от теплых солнечных лучей и весеннего неба. Хотя оно подернуто облаками, свет яркий, и глаза так и разбегаются – буквы на вывесках, блеск гравия на дорожке, темные листья живой изгороди. В ушах звенит от многоголосого крика, плача, от общего топота, и Лин жадно глотает свежий воздух.

Она бежит с другими детьми, перепрыгивает через развалины, скачет по разрушенным стенам. В переулке – труп немецкого солдата. Он лежит на булыжнике ничком, одна рука торчит вверх, каска все еще застегнута под подбородком. С минуту дети просто с опасливым любопытством смотрят на него – а ну как шевельнется, – но потом какая-то девочка, шагнув вперед, слегка пинает его в голову. Все в ужасе с визгом отскакивают и визжат, но затем возвращаются. Теперь какой-то мальчишка, а за ним и другие отваживаются пнуть труп немца. Когда приходит очередь Лин, она тоже наносит удар. До чего твердая и тяжелая у него голова, прямо удивительно.

На главной улице царит настоящая суматоха. Мужчины горланят песни в теплое весеннее небо. Потом по улице проходят солдаты – похоже, канадцы из армии союзников. Лин видит их лишь мельком, протискиваясь сквозь густую толпу. Девушки карабкаются на танки, взметывая подолы платьев. В воздухе висит густой дым, и пахнет дизельным топливом. Наконец, когда Лин сворачивает с главной улицы, она встречается взглядом с какой-то женщиной на тротуаре. Та обрита наголо, и на голове у нее свежие порезы.

И все-таки, хотя Лин участвует в общем буйном ликовании, носится всюду и мешается с толпой, она так и не понимает, что произошло. Освобождение для нее не обрело смысла. Просто какой-то праздник, люди вопят – вот и все.

5 мая 1945 года канадский генерал Чарльз Фоулкс и немецкий главнокомандующий Йоханнес Бласковиц договорились о капитуляции немецкой армии в Нидерландах. Акт капитуляции был подписан в Вагенингене, всего в трех милях от Беннекома. Адольф Гитлер застрелился в конце апреля, 8 мая была провозглашена победа, и война в Европе официально окончилась. Но уже вскоре после празднования Нидерланды охватило упрямое смирение перед ждавшей всех впереди огромной работой по восстановлению страны. В боях были убиты девятнадцать тысяч мирных жителей, восемь тысяч неевреев погибли в концентрационных лагерях, и более двадцати пяти тысяч человек умерли от голода. За последний год войны потребление калорий на человека сократилось больше чем вдвое, восемь процентов суши, отступая, затопили немецкие войска, а систематическое мародерство означало, что разруха в Нидерландах была сильнее, чем в любой другой оккупированной западной стране.

Масштабом разрушений до некоторой степени можно объяснить, почему так плохо обошлись с уцелевшими голландскими евреями. Шестнадцать тысяч из них вышли из убежищ, еще пять тысяч дожили до победы в концлагерях на востоке. Другие страны, в частности уже освобожденные к 1944 году Франция и Бельгия, быстрее организовали возвращение своих уцелевших еврейских соотечественников. Возможности голландцев исчерпывались двумя наемными мотоциклами и четырьмя маленькими грузовиками. Большинству интернированных пришлось добираться домой самостоятельно.

Почти полмиллиона голландцев застряли за границей (большинство – в немецких трудовых лагерях), а еще треть миллиона оказалась беженцами внутри страны. Поэтому правительство, вернувшееся из лондонского изгнания, даже из лучших побуждений едва ли могло оказать уцелевшим евреям достаточную помощь.

Однако лучших побуждений не было и в помине. Никаких официальных заявлений, никаких распоряжений. Когда встал вопрос о возвращении евреев домой, голландские министры настаивали, чтобы с теми обращались как с прочими гражданами. Они не заметили противоречия между этим своим решением и подробными заказами сборников гимнов, молитвенников, Библии и даже сосудов для причастия ради духовного утешения беженцев.

Для большинства вернувшихся в Нидерланды евреев это стало болезненным и травмирующим опытом. На границе их встретила хоть и неорганизованная, но все же целая заградительная армия в разномастной форме и деревянных башмаках: правительство опасалось наплыва иностранцев, а превыше всего боялось коммунистов, которые, чего доброго, могли подорвать стабильность государства.

Дирк де Лос вспоминал, как автобус, в котором он вместе с другими евреями возвращался из Дахау, был остановлен на границе, где, несмотря на настоящий голландский выговор, власти отправили их под арест – ведь документов при них не было. Посыпав порошком ДДТ, их заперли в лагерь для интернированных лиц в Неймегене, откуда Дирку через десять дней удалось бежать. Однако, добравшись до своего дома в Лейдене, он был снова схвачен и выслан обратно в лагерь – голландская полиция, как всегда, с рвением исполняла приказы вышестоящих.

Такая участь постигла не только Дирка. В транзитном лагере Вестерборк, из которого в Аушвиц вывезли более ста тысяч человек, еще несколько месяцев после войны оставались пленниками пять тысяч евреев. Бок о бок с ними содержались десять тысяч арестованных голландских фашистов – тех самых, что обрекли этих евреев на смерть. Когда евреев наконец отпустили, положение их мало улучшилось. Имущество было разграблено, в дома вселились новые обитатели. Бывало, что с вернувшихся еще и требовали уплатить подоходный налог за годы, проведенные в лагерях.

В какой-то степени виной этому послевоенный хаос, однако были основания считать, что в первые месяцы по освобождении свою роль сыграл антисемитизм самих голландцев. Когда-то Голландия являла собой оплот терпимости. Йосеф Каплан, историк еврейской жизни в Нидерландах, не сумел отыскать ни единого значительного случая преследования евреев за весь период с 1581 до 1795 года. Однако в XIX веке в национальной культуре возник новый стереотипный образ грязного еврейского жулика с сильным акцентом – такими представляли иммигрантов из Восточной Европы. Подъем интернационального сионистского движения подпитывал мнение о том, что евреи не вполне голландцы. Когда в Германии к власти пришли нацисты, в Нидерланды бежали тридцать пять тысяч евреев; в ответ правительство ввело для них ограничения на въезд, а многих иммигрантов отправило в лагеря. Повсюду только и говорили, что о еврейских коммунистах, еврейских богачах и о том, как евреи способны нарушить благопристойную атмосферу хорошего ресторана или клуба.

Хотя на выборах в Нидерландах фашисты никогда не набирали больше четырех процентов голосов, во время войны нацистская пропаганда нашла благодатную почву, и в 1945 году это стало очевидно. Национализм многих изданий Сопротивления был крайне далек от терпимости. Например, газета «Пароль» (Het Parool) после освобождения советовала евреям не привлекать к себе внимания и критиковала голландских евреев, покинувших свои посты перед лицом нацистского вторжения. Другая газета, «Патриот» (De Patriot), требовала от евреев благодарности голландскому Сопротивлению, спасавшему их, «когда гибли другие, возможно, более достойные люди». В массовых изданиях появлялись шуточки на еврейскую тему. В письмах, опубликованных на страницах самых разных газет, читатели жаловались, что с окончанием войны евреи опять прибрали все к рукам. Одно правительственное учреждение даже решило не нанимать обратно еврейских сотрудников, объяснив, что предубеждение против них в этой сфере слишком сильно и подобное негативное отношение помешает им работать хорошо. Тем временем министр юстиции обратился к Еврейскому религиозному союзу (который исключили из Национального церковного совета на основании того, что евреев стало меньше) с просьбой: не могли бы участники организации приложить усилия, чтобы вернуть в общество более ста двадцати тысяч голландских коллаборационистов, которых как раз спешно выпускали из тюрем. В средствах массовой информации факт Холокоста признали вскользь, но позже стали замалчивать – мол, это слишком тяжелая для широкого обсуждения тема. Неудивительно, что в послевоенное десятилетие евреи уезжали из Нидерландов куда чаще, чем из Бельгии или Франции.

В апреле 1945-го, в Эде, Лин едва ли ощущает, что война закончилась. Она просто ждет, что решат взрослые. Но какое же неимоверное облегчение избавиться от дяди Эверта, когда семья через несколько дней возвращается в Беннеком. Теперь по старой дороге навстречу один за другим движутся грязные зеленые грузовики, а в них полно солдат, которые растопыривают пальцы буквой V – знак победы. Добравшись до дома 33, ван Лары обнаруживают, что он цел и невредим. Соседнее здание, где жили де Бонды, разграблено, половицы выломаны, а у ван Ларов даже банки с соленьями в погребе все так же выстроены на полках в ряд. Вскоре госпожа ван Лар уже распоряжается уборкой. Лин вновь приставлена возиться с одеждой и тряпкой для пыли, и, когда она принимается за полировку деревянного буфета в гостиной, жизнь возвращается в прежнее русло.

Никаких вопросов, никаких ответов – ни дома, ни в церкви, ни в школе. Ни слова о том, что сталось с ее родителями, – ни теперь, ни месяцы спустя. Но в сознании Лин так или иначе укореняется, что они исчезли навеки. Гаагский мир мамы и папы, дедушек и бабушек, дядюшек и тетушек, двоюродных братьев и сестер больше не существует, и его не вернуть даже в мыслях.

Лин снова живет в маленькой спальне со стеклянным окошком над дверью. По воскресеньям – проповеди и изучение Библии, и каждый вечер после ужина она снова читает про деяния апостолов и сражения ветхозаветных царей. Она возвращается в школу, и учительница говорит, что Лин отстала, и задает ей дополнительные задания по математике и истории, и девочка выполняет их вечером, сидя на кровати и завернувшись в одеяло. Она слышит в соседском саду голос Мартье. К де Бондам Лин теперь ходит чаще, ей дают побольше свободы, и она дружит с Корри. Проходит месяц, и вдоль улицы прокладывают доски для тачек: мужчины начинают восстанавливать разрушенные дома. Бетономешалка пока стоит без дела, наготове, и по ободку у нее налипла серая масса, застывшая и ломкая.

Жизнь в Беннекоме идет обычной колеей; уже началось лето, когда Лин слышит на улице треск мотоцикла. Она занимается у себя в комнате, ей до него и дела нет, но замечает, как раздается звонок и госпожа ван Лар идет открывать.

– Лин, это за тобой, – зовет госпожа ван Лар. Голос у нее ровный, и, когда Лин выходит, сама она уже скрылась в кухне и захлопнула за собой дверь.

Только на нижней ступеньке Лин узнает гостя по ботинкам и брюкам. Сердце у нее сжимается – это Эверт ван Лар. На помощь позвать некого, даже если бы девочка и осмелилась, и она бессильно замирает. Дядя Эверт делает шаг вперед и, маслено поблескивая глазками, смотрит на нее, а потом указывает в открытую дверь – на мотоцикл и улицу.

Если закрыть глаза, то как будто ничего не происходит. Лин вцепляется пальцами в стальные ручки и чувствует, как жар мотора обжигает ее голые ноги. В лесу дорога неровная, девочка бьется о сиденье на каждой кочке, а мотор взвывает, потому что дядя Эверт гонит вовсю. Лин изо всех сил старается онеметь и ничего не чувствовать, но оцепенение, которое нашло на нее дома, теперь никак не хочет возвращаться.

Глубоко в подлеске спрятан старый «джип», задвинутый глубоко в кусты, под нависшими кронами деревьев. Дядя Эверт подруливает прямо к машине. Лин понимает – он продумал все заранее. Он прислоняет мотоцикл к штабелю брошенных автомобильных камер. Лин так и сидит, не слезая с мотоцикла. Она зажмуривается и чует вонь моторного масла, которая мешается с запахом мха и листвы. На миг открыв глаза, она видит лобовое стекло «джипа», заросшее мхом. Забираться в кабину нужно по ступеньке возле колеса, и дядя Эверт с расстановкой произносит: «Ты сама этого хотела».

Снова никаких вопросов и ответов, а после этого случая его приезды на мотоцикле становятся столь же будничными, как школа или церковь. Если верить матери и отцу ван Лар, дядя Эверт с Лин «особенно дружны». Супруги не видят ничего необычного в том, что дядя Эверт регулярно забирает девочку, а если и видят, то списывают это на странности самой Лин.

Лето заканчивается, наступает осень, и Лин исполняется двенадцать. Густая зеленая листва облетела, и в лесах теперь светлее. Но земля под ногами холодная и сырая. Старый «джип», к которому дядя Эверт возит Лин, постепенно рыжеет, как и листва вокруг. Фары у него теперь молочно-серые, запотевшие от тумана. В осенних сумерках Лин совсем забывается и уже не помнит, кто она. Девочка все молчаливее, все пугливее, как раненый зверек.

А потом, в середине сентября, за Лин внезапно является совсем другой гость. Лин смотрит с лестничной площадки и не верит своим глазам. Вернулась госпожа Херома!

Едва увидев девочку, Тоок Херома без спросу проходит в дом мимо матери ван Лар. У подножия лестницы она распахивает руки, готовая обнять Лин.

– Линтье, как я рада тебя видеть! – восклицает она.

Час спустя они вдвоем сидят на скамейке, выходящей на пустошь, в лучах бледного солнца. Им предстоит серьезный разговор, и девочка сама должна решить, что для нее лучше.

Сначала – расспросы о ее здоровье и школьной успеваемости. После каждого ответа воцаряется молчание, потому что госпожа Херома записывает что-то в свою книжечку. Иногда она на минуту-другую замирает, размышляя с ручкой в пальцах. Покончив с вопросами, госпожа Херома кладет записную книжку на скамейку, смотрит вдаль на деревья, а потом переводит задумчивый взгляд на Лин. Наконец она говорит:

– Ван Лары присматривают за тобой уже очень давно. Семья у них маленькая, у тебя своя комната, да и Яп, наверно, уже стал тебе как родной брат. Конечно, братья порой раздражают, и в любых семьях случаются ссоры, но Беннеком – славный поселок, и ван Лары хотят, чтобы ты осталась жить у них. Зарабатывать можешь как служанка, выполняя хозяйственные дела. И будешь продолжать учебу: в школе ты успеваешь хорошо. Ну, что ты сама об этом думаешь?

Лин смотрит вниз, сквозь планки скамьи на землю.

Что она об этом думает?

Она не привыкла, чтобы ее мнением интересовались. Лин не сводит глаз с узкой полоски земли и желтой травы.

– Я не хочу тут оставаться, – говорит она словно самой себе.

– А куда бы ты хотела?

Ответ находится мгновенно.

– Я хочу обратно к ван Эсам, – твердо отвечает Лин, поднимает глаза и щурится от низкого солнца.

Теперь, произнеся эти слова, Лин как наяву видит дом на Билдердейкстрат, и своего друга Кеса, и Али, и Марианну, и тетушкину кухню. Да, только там, и нигде больше, она снова сможет быть ребенком.

Разумеется, быстро подготовить возвращение не получится. Сначала госпожа Херома должна сама вернуться в Дордрехт и посмотреть, как все уладить. Неделя ожидания тянется долго, и Билдердейкстрат все больше захватывает воображение Лин. Она мечтает пойти купаться с Анни Мокхук, как раньше, или навестить фрау Брёйне, соседку напротив. С каждым днем мир вокруг делается все реальнее. Лин боится, как бы за ней не приехал дядя Эверт – давно уже он так ее не пугал.

Наконец наступает суббота, и приезжает госпожа Херома. Завтрак не лезет Лин в горло, а от дверного звонка сердце у нее подпрыгивает в груди. Госпожа Херома стоит на пороге, занятая разговором с госпожой ван Лар. Потом улыбается и машет Лин, но к ней не торопится, а уходит в гостиную побеседовать со взрослыми. Лин пока отсылают обратно наверх. Она ждет, в животе у нее все сжимается от нетерпения, но вот наконец ее зовут.

– Так, сейчас мы с Лин пойдем прогуляемся, – коротко объявляет госпожа Херома и берет девочку за руку.

Они идут по улице, госпожа Херома что-то говорит. Но у Лин далеко не сразу получается вникнуть в ее слова. У ван Эсов все благополучно, и они шлют Лин наилучшие пожелания. Сейчас они очень заняты: тетушка скоро родит малыша, семья только что переехала в новый дом. Дядя Хенк сменил работу. Теперь он распределяет в городе жилье. Это очень важная работа, и его помощь требуется многим. Кроме того, он неважно себя чувствует после тюрьмы, куда его посадили за то, что в войну он сражался против немцев. Наконец, в Дордрехте сейчас живется не очень хорошо, потому что он сильно разбомблен. Мостов нет, до сих пор голодно, частенько не топят, и отключается электричество. Все это означает, что сейчас Лин нельзя переезжать к ван Эсам.

Для Лин все это звучит бессмыслицей, она пытается понять услышанное – и у нее перехватывает дыхание. Тоок Херома протягивает руку, хочет утешить Лин, но слишком поздно. В сознании девочки разверзлась пропасть. В панике она безучастно смотрит перед собой, скривив рот. Ей кажется, она падает и падает – до самого центра земли.

Тоок Херома пугается не на шутку.

– Линтье, я спрошу их еще раз, – обещает она, но Лин так оглушена горем, что еще долго ничего не слышит.

В амстердамской квартире Лин пробило семь. Рассказывая о тех минутах, она слегка запинается, но не от избытка чувств, а потому, что изо всех сил старается ничего не упустить.

– Мне сообщили, что они не хотят забрать меня обратно… Она вернулась и сказала: нет, невозможно. От этого я была как в тумане.

Наступает долгая пауза.

– Я ушам своим не поверила. Я ведь так надеялась, что они меня возьмут, всем сердцем этого ждала. Только это мне и казалось спасением.

Мы снова молчим, и я задаюсь вопросом, отчего мои бабушка и дедушка отказали Лин. После ее отъезда семья прятала еще двух еврейских детей, которые потом вернулись к своим родным. Может быть, мои бабушка и дедушка решили, что это произойдет и с Лин? Им тогда жилось очень трудно, и они уже и так очень много сделали. Правда, за давностью лет мне не выяснить точно, что именно у них просили и как именно они ответили. Когда Тоок вторично попросила их приютить Лин, они согласились, охотно и радушно.

Как бы там ни было, а первый отказ подорвал нечто очень драгоценное – то чувство уверенной сопричастности семье, которое, быть может, стало для Лин главным даром, полученым от моих бабушки и дедушки.

Вскоре Лин в последний раз стоит на крыльце дома 33 по улице Алгемер. На мостовой ее ждет пофыркивающая машина, за рулем сидит господин Херома, рядом с ним жена. Прощание выходит неловким.

Когда Лин тихонько произносит «спасибо» и сходит с крыльца, ей вручают белый незапечатанный конверт, а внутри – четыре фотокарточки.

– Это на память о нас, – говорит госпожа ван Лар.

Пока прогревается мотор, Лин быстро просматривает неровную маленькую пачку.

На первом снимке она сама. Эту фотографию сделали в ателье в Эде, несколько месяцев назад: хорошенькая юная девушка на фоне красивой винтовой лестницы. Лин, в темном матросском костюмчике и белых гольфах, с полуулыбкой смотрит в камеру, в волосах у нее девчоночий клетчатый бант. Однако фон не настоящий. Если посмотреть на пол, виден нижний край задника, какие обычно вешают в фотоателье. Мраморная лестница с коваными перилами – лишь иллюзия, которую можно заменить на другую, просто потянув за шнур.

На второй карточке – ее напечатали почти два года назад, когда Лин только приехала в Беннеком, – девочка стоит перед домом вместе с ван Ларами. Выглядит она тут гораздо младше, чем сейчас.

А вот два паспортных снимка – господина и госпожи ван Лар. Оба смотрят за левое плечо фотографа. Господину ван Лару с набриолиненным коком и вечерней щетиной как будто не по себе в строгом костюме. Его жена на снимке выглядит скромно, торчащие верхние зубы упираются в нижнюю губу.

Счастливыми они не кажутся.

Теперь, когда Лин уезжает, ей видится в них что-то едва ли не жалкое: они смотрят, куда сказал фотограф, и изо всех сил стараются произвести приличное впечатление.

Для Лин задник жизни вот-вот поменяется: вместо сельской местности будет город, а вместо старомодной религии – новые социалистические идеалы. Путешествие длинное, но с доктором Херомой за рулем оно превращается в настоящее приключение. Каждый дорожный знак, сбивающий с пути, или сломанный паром – это очередной дорожный подвиг. Доктор Херома показывает Лин на карте их маршрут, а когда встречается неожиданное препятствие, спрашивает и ее, как им поступить. Когда наступает время обедать, съезжают на стоянку, и все трое, сидя в маленькой машине, под стук дождя по стеклам делят бутерброды с отварной солониной. Потом снова пускаются в путь. На сельских дорогах транспорта мало, разве что встретится велосипедист, усердно крутящий педали. За окном сквозь туман видны обрубки опор мостов, и доктор объясняет Лин, что сами мосты в последние дни войны срезали и отправили в Германию на переплавку – немцам требовалась сталь.

К Дордрехту подъезжают уже в сумерках. Лин навсегда запомнит, как впервые увидела новый дом ван Эсов на Фредерикстрат. Перед дверью – целая толпа: это или нуждающиеся в жилье, или журналисты, которые ждут, что скажет дядя Хенк. Госпожа Херома, как всегда уверенно, идет прямо сквозь толпу. А в прихожей, в теплом свете лампы, их встречает тетушка – полная, румяная, усталая, но пышущая здоровьем. Перешагнув порог, Лин окунается в знакомый запах стряпни, стирки, сигаретного дыма и людей. Тетя заключает ее в мягкие объятия. «Линтье, вот ты и дома!» – говорит она.

Все обитатели дома высыпают в прихожую, чтобы обнять Лин. Ее хвалят, гладят: «Лин!», «Линепин!», «Лин приехала!» Кес, который вырос на целую голову, смущается и таращит глаза, а Марианна на миг застенчиво прячет лицо в подол старшей сестры, Али, но потом набирается смелости, поворачивается к Лин и спрашивает: «А где ты будешь спать?» Даже дядя выходит поздороваться, сухощавый, жилистый, с засученными рукавами и ослабленным галстуком.

Он пристально смотрит на Лин и произносит:

– Мы все так рады, что ты снова с нами.

Дом лишь ненамного просторнее, чем у ван Ларов, зато раза в два больше того, что был на Билдердейкстрат. С застекленной террасой с плотными шторами, крутой винтовой лестницей и балконом на втором этаже, выходящим на улицу. Тетя уходит хлопотать в кухне, а дядя Хенк возвращается в гостиную с высоким потолком и среди бумаг и посетителей продолжает беседу. Все совсем другое – и тем не менее знакомое. Соседи, как и раньше, заглядывают посудачить, а по дому носятся дети всех возрастов.

За ужином Али разливает по тарелкам гороховый суп, за ней входит тетушка – несет доску с нарезанной колбасой. Кончиком ножа она ловко сбрасывает по несколько кусочков в каждую тарелку. Ясно, что с едой в доме туго, но, дойдя до Лин, тетя спрашивает, хочет ли та колбасы, и в ответ на кивок кладет девочке двойную порцию. А на сладкое подают пудинг – его приготовили по случаю приезда Лин и в другие дни подают редко.

После ужина девочка выходит на улицу, где в колкой холодной темноте играют дети. Но она в игру не вступает, а идет прогуляться, не отходя далеко от дома. Билдердейкстрат, ее первая дордрехтская улица три с лишним года назад, всего в десяти минутах ходьбы, но для Лин она все равно что в другом мире. Она больше никогда не увидит свою лучшую подружку Анни Мокхук.

Завтра Лин пойдет в новую школу, познакомится с новыми соседями. Дордрехт теперь и знакомый, и новый, и она тут то ли своя, то ли чужая, и это очень непривычно. У Лин даже слегка кружится голова, как от сильной усталости.

Она возвращается в дом, на который опустился вечер. Электричество погасло – в Дордрехте теперь такое не редкость, – поэтому горят всего несколько огней. Дядя Хенк в ореоле керосиновой лампы склонился над бумагами. Тетушка сидит возле него с вязанием и желает Лин спокойной ночи коротким trusten – когда-то оно было в новинку, а теперь звучит привычно и успокаивающе.

Прикрывая ладонью свечу, Али ведет Лин наверх, в их теперь общую комнату. В слабом желтом свете пламени спальня выглядит уютной. Тесно, впритирку, стоят три кровати. За двойными дверями – балкон.

– Вот твоя, – Али показывает на дальнюю кровать, – хотя, если хочешь, можем поменяться.

Но Лин все нравится. На одеяле стопочкой сложены вещи, которые она оставила, когда уезжала два года назад: книги, ручки, карандаши, игрушка. Она о них и думать забыла, и теперь все это словно подарки. Когда девочка по очереди притрагивается к вещам, в памяти у нее словно вспыхивает огонек. А вот и он – ее альбом, с незабудками на обложке, серо-голубыми в слабом отсвете свечи. На миг Лин прижимает альбом к груди, а потом, так и не открыв, кладет на полочку над кроватью.

Амстердам, 2015 год. Диктофон работал без перерыва целых два часа.

– Не перекусить ли нам? – спрашивает Лин.

Я киваю, встаю. Время уже позднее.

Вскоре к кухонной вытяжке поднимается пар – Лин берется за дело, и через двадцать минут мы снова за столом, только теперь перед нами полные тарелки. На столе стоит и кувшин с водой, в которой плавают кружочки лимона, облепленные серебряными воздушными пузырьками. Я чувствую себя совсем по-домашнему, как в компании родителей или ближайшей родни. Удивительно, потому что разговор у нас с Лин заходит вовсе не о семейных узах, а наоборот – о разрыве между ней и ван Эсами, случившемся в начале 1980-х годов.

Мы убираем со стола, и Лин предлагает посмотреть запись ее свидетельства для «Фонда Шоа». Мы смотрим с монитора, устроившись за ее письменным столом. Лин щелкает мышкой, и через секунду на экране возникает она сама, двадцать лет назад, в ее доме в Эйндховене. Сидит в красном кресле, которое теперь у нее в гостиной.

Хотя женщина на экране и моложе, она совсем не такая энергичная, как Лин, которую я знаю. Глаза усталые, ощущается подавленность. Голос бесцветный, осторожный, тусклый. Назвав свое имя и имена родителей, она только отвечает на вопросы интервьюера, и так в течение часа. В их беседе нет историй, нет семьи, нет жизни.

Сидящяя рядом со мной Лин слегка пререкается с Лин прежней. Она то и дело поправляет ту, на экране, а порой даже посмеивается над оборотами, которые теперь кажутся ей слишком напыщенными. Она словно школьница на последней парте, сыплющая комментариями.

Запись заканчивается, последний кадр интервью замирает на экране. Уже за полночь, и в комнате, как и на улице, – тишина.

– Я лучше пойду, – говорю я. – Завтра хочу снова съездить в Дордрехт.

В темноте ночной улицы я ощущаю небывалую ясность сознания. Мне кажется, я еще никогда прежде не понимал другого человека так безраздельно – с его самых ранних детских воспоминаний и до мельчайших интимных подробностей душевной жизни. Двенадцатилетняя Лин, вернувшаяся к моим бабушке и дедушке на Фредерикстрат, для меня настоящая. Я чувствую, будто знаю ее лучше, чем себя самого.

В то же время я отдаю себе отчет, что это иллюзия – одна из тех, какие способна породить рассказанная история. Я, выросший в защищенном и спокойном мире, как я могу ощутить, что пережила во Вторую мировую войну маленькая девочка? Откуда мне знать, что ощущает ребенок в полной изоляции, утративший чувство самости? Насколько глубоко можно проникнуть в переживания другого?

Я веду маленькую машину по ночным дорогам в Беннеком, как вдруг меня охватывает ошеломляющее, бессознательное озарение. Меня пробирает дрожь, как уже было однажды, когда я потерял в толпе младшего сына. Внезапно я вижу словно изнутри Джози, мою падчерицу (правда, я никогда так ее не называл). Капризную, трудную, вырванную из привычной обстановки и отчужденную, как и Лин. И одновременно передо мной – Лин с ее истерзанной, израненной душой. Им обеим по двенадцать лет.

Сравнивать их не имеет смысла: ситуации их совершенно разные. Но каждое мгновение прошлого, когда Джози летела в пропасть, разъяренная, отчаявшаяся, перейдя все границы, я чувствую словно удар.

Я еду дальше, а перед моими глазами сцена: шестнадцатилетняя Джози шагает по дорожке прочь от дома, уходит от нас, как тогда казалось, насовсем. Вспоминаю вереницу мрачных комнатушек, которые она снимала, с грязными общими кухнями, с окнами на глухие кирпичные стены.

Мой внутренний голос оправдывается: но ведь она сама хотела съехать, утверждала, что ненавидит семью, не поддавалась никакому контролю. Ведь я же повел себе разумно? Ведь я был к ней добр и внимателен? Снова и снова в очередной съемной квартире я вешал для нее книжные полки и наблюдал, как из картонной коробки с пожитками появляются все те же несколько фотографий – близкой подруги, еще со времен детства в Кембридже. Мы ежемесячно переводили Джози деньги. Встречались с ней в ресторанах. Время от времени я отправлял ей текстовое или голосовое сообщение – но она ни разу не ответила.

Однако правда такова: я не хотел, чтобы Джози жила дома, и не понимал ее. Более того, в иные минуты я желал, чтобы она совсем исчезла из моей жизни.

В те ужасные дни, когда нам казалось, что мы потеряли дочь, моя жена, Анна Мария, забывалась беспокойным сном, положив телефон у подушки. Иногда она выходила искать Джози среди ночи. Названивала ей каждый день, хотя Джози упорно не отзывалась. Анна Мария говорила: пусть девочка чувствует, что ее любят, это важно. Я, напротив, редко звонил Джози, и в конце концов дошло до того, что не видел ее месяцами и не получал от нее ни единой весточки.

Потом я размышляю о письме, которое моя бабушка послала Лин. Письме, которое вычеркнуло ее из семьи, как вычеркивают ошибку, – и после этого они никогда больше не виделись. Мог бы я написать Джози что-то подобное? Не могу это представить, вспоминая, как мы вместе ехали в машине по точно такому же шоссе несколько недель назад. Тогда, убаюканные шумом дороги, мы ощущали тесную близость, семейную сплоченность. В ту поездку я попытался было рассказать Джози самое начало истории Лин, и горло у меня перехватило, так что продолжать я не смог. Неужели мы с Джози могли потерять друг друга? Вынужден признать, что да.

Когда я добираюсь до Беннекома, в доме тихо. Мягко ступая, меня встречают собаки, лижут протянутую руку. Полночи проворочавшись в кровати без сна, в три часа я тянусь за мобильником и посылаю Джози сообщение. «Я тебя люблю» – и ничего больше.

20

Наутро я уже еду ранним поездом в Дордрехт и по дороге изучаю досье, в котором описывается жизнь Лин у моих бабушки и дедушки с ее приезда в конце сентября 1945 года и до того самого дня, когда отчет заканчивается, – 25 ноября 1947-го. Досье было собрано организацией «Ле-Эзрат а-Елед», опекавшей еврейских сирот после войны. Лин вручила мне его документы вчера вечером. В тишине вагона я раскладываю ничем не скрепленные бумаги – а всего документов около тридцати – на крапчатом синем пластике стола и потом сортирую их по порядку. Тут отчеты о встречах, переписке, описания комнат в доме, характеристики всех участников. Приложены различные письма, в том числе от господина ван Лара, убежденного, будто Лин теперь проживает в Англии или Палестине. Он просит возместить ему расходы на зубного врача, поскольку когда-то потратился на Лин.

Организацию «Ле-Эзрат а-Елед» (что на иврите означает «Ради помощи ребенку») создали в Нидерландах в 1945 году, чтобы помочь детям, уцелевшим в Холокосте. После окончания войны они не могли вернуться в родные семьи, и причина не только в чьих-то личных действиях, а в политике государства. Еще в сентябре 1944 года Гезина ван дер Молен, одна из лидеров христианского сопротивления, начала распространять листовки с наказом членам ее сети, спасшим около восьмидесяти детей, оставлять ребенка у себя, даже если объявятся его родные отец или мать. Она утверждала, что, передав детей Сопротивлению, еврейские родители тем самым отказались от своих родительских прав. 13 августа 1945 года правительство создало Комиссию по делам приемных детей военного периода, а Гезина ван дер Молен ее возглавила.

Комиссия, в которой евреи были в меньшинстве, проводила политику, названную детоцентричной. Это означало, что дела около четырех тысяч еврейских детей, скрывавшихся во время войны, будут рассматривать по отдельности. Если, по мнению комиссии, в интересах ребенка окажется оставить его у приемных родителей, так и поступят, даже если родственники, в том числе родители, еще живы.

Через семнадцать дней после учреждения комиссии Абрахам де Йонг, который сам в годы войны прятался в убежище, вступил с ней в борьбу и основал «Ле-Эзрат а-Елед».

Благодаря финансированию «Джойнта», Американского еврейского распределительного комитета, созданная де Йонгом «Ле-Эзрат а-Елед» быстро заявила о себе как серьезная и профессиональная организация. К апрелю 1946-го ее штат насчитывал тридцать сотрудников, а к сентябрю – пятьдесят два. Среди них были социальные работники, следователи, участники общественных кампаний, люди, ухаживавшие за детьми. Несмотря на яростное противодействие комиссии и самой Гезины ван дер Молен, в «Ле-Эзрат а-Елед» вскоре приступили к расследованиям условий, в которых оказались еврейские дети. В результате появился и отчет о Лин.

В отличие от комиссии, сотрудники «Ле-Эзрат а-Елед» хотели по возможности (а то и вопреки желанию детей) вернуть сирот в культуру, в которой они были рождены. Для этого отыскивали уцелевших родственников или, если таковые не находились, подбирали еврейские семейные пары, готовые усыновить ребенка. В случае Лин рассматривались оба варианта. Девочка была из большой разветвленной семьи, однако, как сообщает досье, к 1945 году из нее остались в живых всего двое взрослых.

Наверно, естественно предположить, что Лин узнала о гибели родителей в определенный день и час. Однако на деле она осознала это далеко не сразу, а постепенно, очень медленно. Уже в декабре 1942 года, катая по полу два колечка, угодившие в щель в доме на Билдердейкстрат, девятилетняя Лин в каком-то смысле простилась с мамой и папой. Прекратила о них думать, стерла родителей из сознания. Они перестали существовать для нее как реальные люди и в настоящем, и в прошлом. И после войны все продолжали молчать и не упоминали о родителях, что лишь подтвердило их гибель, но для Лин этот факт оставался отвлеченным, далеким, слишком страшным, чтобы она могла принять его как свершившийся. Невозможно было вообразить себе этот ужас. Прошли десятилетия, прежде чем Лин смогла представить, какими они были. И когда это наконец случилось, душевное потрясение оказалось огромным.

Последней, кто видел мать Лин живой (прежде чем она вместе с бабушкой Лин вошла в вагон для перевозки скота, направлявшийся в Польшу), была тетя Роза – она упоминается в отчете «Ле-Эзрат а-Елед». Тетя Роза – вдова дяди Лин по материнской линии. Почти сразу после возвращения девочки в Дордрехт она приехала навестить племянницу. Они на день съездили в Гаагу, и тетя вписала в альбом Лин стихотворение, датированное 24 ноября 1945 года. Это первая запись в альбоме после перерыва в два с половиной года.

Дорогая Линтье,

Надеюсь, что в жизни получишь ты

Много счастья, здоровья и красоты,

Поверь, из числа всех твоих друзей

Я желаю этого всех сильней.

И если ты будешь добра и честна,

То жизненных благ получишь сполна.

Ведь знает крепко весь белый свет:

Кто добр, к тому мы добры в ответ.

В удачу свою неизменно верь —

И жизненный путь пройдешь без потерь.

С горячей любовью,

тетя Роза

Почерк немного неровный, кое-где помарки, но мне интересно: есть ли в этом стихотворении нечто личное? Вряд ли. Пожелания в адрес племянницы самые теплые, но сомневаюсь, что за пять военных лет тетя Роза получила хоть какие-то подтверждения словам «Кто добр, к тому мы добры в ответ». Ее «удача» состояла в том, что она уцелела в Аушвице, но дорогой ценой – после многолетних медицинских экспериментов Йозефа Менгеле, которые помимо прочих ужасных последствий сделали ее бесплодной. На семейном снимке, сделанном в 1930-х на пляже в Схевенингене, тетя Роза стоит в центре, в белом купальном костюме и с волейбольным мячом. Десять лет спустя из двадцати трех здоровых молодых мужчин и женщин с этого снимка она одна осталась в живых.

Файл 037

К 1947 году, когда досье Лин было завершено, Роза Спиро уже уехала из Нидерландов – сначала в Индонезию, а затем в США. Лин помнит ее бурную энергию, обаяние и твердость суждений. Когда они вновь встретились, тетя Роза осудила форму Молодежного клуба социалистов, которую носила племянница, и повела Лин по магазинам – купить что-нибудь «очаровательное», как она выразилась. Лин покорно следовала за ней. Она помнит, как в почти пустом универсальном магазине тетя опрокинула стенд, так что уйма маленьких флакончиков раскатилась по всему полу и некоторые из них разбились. Духами запахло так сильно, что голова закружилась. Но, в отличие от Лин, тетя Роза вовсе не смутилась, а напустилась на продавщиц – закричала, что расставлять товар надо аккуратнее. В отчете «Ле-Эзрат а-Елед» эта вынесшая столько боли женщина безжалостно названа «пустоголовой богемой». Тем не менее они, возможно, были правы, решив, что для присмотра за детьми Роза не годится.

Столь же мало оптимизма внушал и второй из уцелевших взрослых родственников Лин – дядя Эдди. На кадре с пляжной компанией в Схевенингене его нет, потому что даже тогда он считался в семье темной лошадкой. Тетя Роза как-то одолжила ему дорогую фотокамеру, которую тот не вернул, а еще была некая история с пропавшими чемоданами, и дело кончилось вмешательством полиции. К началу войны Эдди жил за границей и отношения с семьей почти не поддерживал. Неудивительно, что его сочли неподходящим опекуном для девочки-подростка.

Однако он был само очарование. Лин помнит, как летом 1946-го он внезапно возник на пороге дома на Фредерикстрат – мужчина лет тридцати в форме сержанта, так и фонтанировавший рассказами о своих путешествиях. Он привез Лин пару туфелек, хорошеньких, на высоком каблуке, но они оказались малы. Вот фото Лин и Эдди: он в мундире, она вся сияет – улыбка до ушей, даже лицо преобразилось. Конечно, дядя Эдди тоже захотел что-нибудь написать ей в альбом. Увы, чистых страниц больше не осталось, поэтому он взял отдельный листок, а Лин вложила его рядом со стихотворением тети Розы, в самый конец. Там стоит дата – 10 июля 1946 года.

Дядя Эдди очень старался и, несомненно, от всей души написал, что хочет «вскоре снова встретиться и дружить как прежде» – точно так же, как горячо обещал прислать ей из Англии конфеты и велосипед. Но дядя Эдди никогда не умел держать слова. Лин ждала его в тот день, когда он намеревался приехать, но возникли какие-то проблемы с транспортом. Позже дядя Эдди прислал фотографии своей новой лондонской жены и дочери, но его самого Лин уже никогда не видела.

Поскольку никто из уцелевших родственников Лин не подходил на роль опекуна, в «Ле-Эзрат а-Елед» решили подыскать для девочки подходящую еврейскую семью, которая бы ее удочерила. На Фредерикстрат приехала семейная пара из города Гауда. Знакомство прошло удачно, супруги пригласили Лин погостить у них в выходные. За ней явился шофер на «бентли», пахнувшем деревом и полировкой – такой же аромат исходил и от роскошного дома с теннисным кортом и мраморными полами. Но Лин там не понравилось. Она хотела одного – остаться у ван Эсов, и в конце концов даже в «Ле-Эзрат а-Елед» с этим согласились.

Хотя обычно в подобных случаях сотрудники организации были непреклонны, на этот раз они уступили: семейные отношения на Фредерикстрат представлялись им исключительно благополучными.

Госпожа ван Эс не делает различий между детьми. В семье царит гармония и на практике воплощаются гуманистические идеалы. Дети отлично ладят между собой. У семьи всегда было множество друзей-евреев. Во время оккупации семья прятала евреев… Приемные родители участливы и добры. Они воспитывают Лин здраво и заботливо и воспринимают как родную дочь… Ван Эсы – действительно замечательные люди, не только супруги, но и вся семья.

«Теперь она будет жить у нас» – так, судя по цитате в отчете, сказала моя бабушка, утверждая, что это окончательное решение. Лин и так уже чувствовала себя частью семьи. Автор отчета, расспрашивавший девочку, сообщает: она нежно любит неродных братьев и сестер. Ее ближайшая подруга – шестилетняя дочь ван Эсов, и, когда Лин спрашивают: «С кем ты еще дружишь?» – она отвечает: «С маленьким братиком» (мальчиком полутора лет).

Этот мальчик – мой отец, который родился всего через две недели после возвращения Лин.

* * *

В конце концов «Ле-Эзрат а-Елед» победила, и 1 сентября 1949 года комиссию Гезины ван дер Молен упразднили. Это означало, что в общем и целом выжившие дети возвращались в еврейскую среду, особенно если удавалось доказать, что их домашнее окружение было религиозным. Примерно половина детей воссоединилась с одним или обоими родителями. Другим не так повезло: их отдали на усыновление или поместили в приюты, и было немало случаев, когда ребенка разлучали с приютившей его внимательной и заботливой семьей, где он хотел остаться. Масштаб спасения детей в Нидерландах уникален. Удалось укрыть много тысяч, однако эмоциональные травмы будут сказываться еще многие десятилетия. Лин, которую оставили у ван Эсов, была исключением: из четырых тысяч спасенных нидерландских еврейских детей только триста пятьдесят восемь оказались в нееврейских семьях.

Мой поезд подходит к перрону дордрехтского вокзала. Отсюда совсем недалеко до городской библиотеки, расположенной в самом сердце старого города. В библиотеке я надеюсь узнать побольше об общественной жизни своего деда, которого в отчете «Ле-Эзрат а-Елед» признали выдающейся личностью. Он охарактеризован как человек серьезный, трудолюбивый и принципиальный. В отчете упоминается и его вместительный книжный шкаф, заставленный социалистской литературой, книгами по истории и журналами о новейших достижениях науки и техники. В основном самоучка, дед был наделен фантастической страстью к учебе и верил в возможности человеческого прогресса. Во время войны он, рискуя всем, участвовал в Сопротивлении, а в мирное время, к большому огорчению моей бабушки, согласился на существенное снижение зарплаты, чтобы выдвинуться на политическую должность. С каждыми новыми выборами его доходы сокращались.

В центральной библиотеке Дордрехта на стальных антресолях между секциями с книгами о путешествиях и подростковой литературой есть и несколько полок, посвященных местному управлению. Здесь я нахожу материалы о роли дедушки в послевоенном развитии города. Вскоре отыскивается и его фотография. Опершись подбородком на кулак, он участвует в заседании городского совета – сидит на возвышении за столом вместе с другими пятью горожанами, а секретарь за столом напротив стенографирует их выступление. Не стене за спиной у деда – большие карты с планами преображения города. Вид у него подтянутый, деловитый, уверенный – и немного усталый от прений, которые, если верить стенограмме, длились четырнадцать часов.

Снимок сделали в январе 1962 года, когда и дедушка, и город были на пике оптимизма. Как и почти вся страна в целом, в послевоенные десятилетия Дордрехт переживал существенный рост. Как только в 1948 году в Нидерланды начала поступать помощь по плану Маршалла, мосты, паромы, железнодорожные ветки, электростанции и заводы, разрушенные или украденные во время войны, начали быстро восстанавливать. Город являл собой пример национальных усилий по реконструкции, основу которых составляли вложения в инфраструктуру. Мой дед сыграл большую роль в этом процессе, ратуя на конференциях за так называемый социализм газа и воды (суть которого заключалась в том, чтобы повысить уровень жизни населения за счет практических мер).

К середине 1950-х город из экономического захолустья превратился в процветающий промышленный центр. Здесь собирали суда и самолеты, производили печенье, кожаные изделия и сигареты, перерабатывали уголь в газ. Фабрику «Электрикал моторс», где работал дед, расширили. Тем временем металлургическая компания «Томадо» запустила серию изделий, вдохновляясь абстрактным искусством Пита Мондриана, и на них возник огромный спрос: книжные шкафы, стеллажи, сушилки, ершики для чистки бутылок, позже – миксеры, кофемолки и чайники. При окраске изделий использовались только основные цвета. С начала 1960-х открылись новые фабрики пылесосов, красок и духовок. Затем корпорация «Дюпон» выбрала Дордрехт для производства своих волшебных материалов – орлона, лайкры и тефлона, причем под каждый отвели отдельную производственную площадь. Спрос на рабочую силу так возрос, что работников возили даже из Бельгии – оттуда до Дордрехта два часа езды.

Дедушка считал, что такое процветание приведет к наступлению социалистического будущего. Требовались новые жилые постройки: чистые многоэтажные дома с отдельными ванными, туалетами и кухнями, с лифтами, которые почти беззвучно возносили пассажиров в небо. Дед пробивал строительство подобной недвижимости – доступного муниципального жилья по типовым проектам, воспроизводимого тысячами. Появлялись новые парки, библиотеки, развлекательные центры, поликлиники, школы. Изобретение мелкозернистого бетона, цемент для которого изготавливали из перемолотого камня и кирпича разрушенных зданий, еще больше ускорило процесс. Словно по волшебству пыль истории превращалась в нечто новое, чистое и светлое. Кое-кто был недоволен, когда старое здание почты в стиле неоренессанса, со всеми его сказочными башенками, снесли и на его месте выросли бетонные фасады магазинов. Однако вера моего деда в прогресс не знала границ. Для него и его товарищей четырнадцатичасовые дискуссии в городском совете были пустой тратой драгоценного времени – надо было возрождать страну.

Я снова смотрю на фотографию деда на фоне карт в три человеческих роста. С учетом того, что́ он пережил перед войной и во время нее, ясно, к какому выбору он склонялся: централизованное планирование с чистого листа, образование, машины и парковки, больше железнодорожных веток, расширение дорог – все эти улучшения принесут общее процветание и достойное обеспечение больным и престарелым. И все это можно оплатить за счет доходов от фабрик. Несмотря на все ужасы, война показала, что правительство и промышленность, объединив усилия, способны все преодолеть.

* * *

Время обеда, и я иду перекусить сандвичем. Реконструция в 1960-х почти не затронула центр города, где располагается библиотека, хотя его и планировали снести. Опершись на кованые перила, я разглядываю очаровательно кривобокую средневековую ратушу, сложенную из камня и кирпича, напротив низкого арочного моста. По сторонам от нее – ренессансные купеческие дома с зубчатыми щипцами, поблескивающими на солнце. Однако это лишь крошечный островок старины в море современной застройки. Примерно в двухстах метрах дальше по улице я вижу тусклое, серо-коричневое кирпичное здание магазина C&A, белая панельная отделка которого уже пошла пузырями.

Сегодня утром я наконец-то если не понял, то по крайней мере смог объяснить себе, как в прошлом градостроители, и здесь, и по всей Европе могли ради таких вот новых зданий сносить старинные дома. Они верили в прогресс и хотели избавиться от истории, что и воплотилось в лихорадочных перестройках послевоенных десятилетий. Размышляя о деде и о том, что́ он пережил в войну, я начинаю понимать, где корни его деятельности.

Вернувшись в библиотеку, я погружаюсь в историю Дордрехта следующего десятилетия: благие начинания закончились едва ли не в одночасье. 1 января 1970 года фабрика «Беккерс», производившая металлоизделия, прекратила существование, и двести двадцать человек остались без работы. Через несколько месяцев объявила о скором закрытии фармацевтическая компания «Хефаро». На сцену внезапно вышли азиатские конкуренты; США разорвали связь между золотом и долларом, и голландский экспорт подорожал; а потом грянул нефтяной кризис. Дордрехт, который недолгое время казался обновленным и полным надежд, теперь стал старомодным, грязным и слишком маленьким для подобного бремени. Крупнейшие компании – «Томадо», металлургические, фабрика кожаных изделий, «Виктория Бисквитс», верфи, пивоварня – или обанкротились, или перенесли производство в другие города. С 1975 года город, население которого до сих пор составляло всего сто тысяч человек, неуклонно терял две тысячи семьсот рабочих мест в год. Безработица привела к росту преступности и наркомании, участились конфликты на расовой почве с марокканскими гастарбайтерами, которых пригласили в Дордрехт на работу именно тогда, когда началось сокращение штата. К тому времени дед уже не состоял в городском совете, потому что его избрали в Первую палату парламента. Семья на некоторое время переехала в Брилле, маленький городок на западе страны, где дед стал мэром. Однако его попытка получить место во Второй палате – основной палате национального парламента, палате представителей – успехом не увенчалась. Он был страстным модернизатором, и беда, постигшая родной город, нанесла ему сильнейший удар.

Я ночую в гостинице в районе доков. Под нее переоборудовали здание, где некогда находились конторы фабрики «Электрикал моторс» – той самой, где работал дед.

Фабрика обанкротилась в 1970-е. На цветной фотографии, сделанной через десять лет после закрытия, – стальной каркас среди гор мусора и зацветших луж. К этому времени весь район доков, некогда переполненный рабочими, был заброшен, и для тысяч людей, которые трудились здесь с юных лет, от этих мест наверняка веяло могилой. В номере, который выходит на террасу для курильщиков, застеленную резиновым ковром, я снова задумываюсь о дедушке: он прожил здесь столько лет и так много сделал для преображения города.

Когда дед умер, мне было семь. Я отчетливо помню, как узнал о его смерти. Папа взял телефонную трубку в гостиной и через минуту-другую заплакал. Других воспоминаний о деде у меня всего два: как он рассердился, когда я разбил стекло в его парнике; и как неутомимо и упорно выигрывал, когда мы сражались в карты. Оба воспоминания связаны с крепким духом сигарного дыма (мы коллекционировали коробки из-под сигар, и в них долго держался насыщенный, сладкий, лиственный запах). Еще помню, что у деда был острый взгляд. В нем были величие и властность, сохранившиеся с героических военных лет (о которых он никогда не рассказывал) и десятилетий политической работы. Отец вспоминал, что в Дордрехте все знали, чей он сын.

Бабушку, которая скончалась, когда мне было двадцать три года, я помню гораздо лучше. Ее любовь особенно сильно проявлялась на кухне – идеально чистой, с маленькой настенной полочкой для приправ и рядком кастрюль из нержавеющей стали. К холодильнику обычно крепились магнитами вырезки – новости Партии труда, а еще помню, по дому висело несколько деревянных табличек с написанными на них мудрыми изречениями (например, «Наша жизнь – то, чем мы ее делаем»). Бабушка отлично ладила с малышами. Когда мы ездили автобусом и нужно было нажать на поручне кнопку, чтобы водитель остановился, бабушка проделывала это с таким видом, словно владела волшебной силой. Когда я подрос, мы часто и с удовольствием обсуждали политику, и в своих взглядах бабушка оставалась пессимисткой. Ее сердило, что никто не ценит блага, получаемые от государства, и особенно она сердилась на подобную неблагодарность у женщин. Слишком поздно встают, слишком мало стряпают, на стол подают все больше разогретые полуфабрикаты, пьют пиво, загорают на заграничных пляжах – нет чтобы о детях позаботиться. Мне кажется, бабушкину старость омрачило разочарование из-за того, что рай, который они с мужем, как им казалось, строили, так и не воплотился и оказался никому не нужным. Моя мама приводит выдержку из бабушкиного письма середины 1990-х, где упомянуты мы с братом:

…а еще два моих любимых внука. Когда у меня тяжесть на душе, я думаю: «Ни в чем не было смысла», но потом вижу Барта и Йоста и думаю: да, все-таки смысл жизни у меня был.

Дети, особенно внуки, всегда приносили ей радость, и, когда у Лин появились свои дети, бабушка любила их так же нежно, как остальных. Но «тяжесть на душе» в последние годы упорно преследовала ее. В обрывочном дневнике послевоенных лет бабушка упоминает «затяжной душевный упадок», отчасти связанный с мировой политикой, а отчасти – с домашними неприятностями. Она пишет о «неблагодарности» детей, которых приютила и спасла, и о том, что «никому не пожелаешь обязанности заботиться о других детях, помимо родных, потому что это очень тяжелая ноша».

На столе у меня в номере лежит вторая стопка документов. Их Лин отдала мне вчера вечером, вместе с досье из «Ле-Эзрат а-Елед». Это одиннадцать печатных страниц – рассказ, который она написала в ходе психотерапевтических сессий в феврале 2001 года. Называется он «Окончательная и полная история моих отношений с семьей ван Эс». Эта «окончательная история» и станет важным источником, из которого я узнаю о причине ссоры между ней и моими бабушкой и дедушкой.

В середине четвертой страницы Лин начинает новую главу, рассказывая, как в 1945 году вернулась в Дордрехт. Все начинается с того, как ее встретила тетушка ван Эс:

Меня приветствовали очень радушно. Тетя обняла меня, назвала «Линепин» и сказала: «Ты как будто никогда и не уезжала». Но я-то чувствовала себя совсем иначе.

Я читаю дальше, и у меня складывается картина жизни в семье ван Эс после войны – с точки зрения Лин.

21

Вскоре после возвращения в Дордрехт Лин вместо «тетушка» и «дядя» уже говорит «Ма» и «Па», как и остальные дети. Впервые это происходит как-то вечером, когда она сидит за уроками и раскрашивает карту Нидерландов. «Ма!» – окликает она и сама потрясена словом, которое у нее вырвалось. Но Ма просто отзывается: «Да, Линепин?» – она всегда зовет девочку этим уменьшительным именем. Вот так перемена и закрепляется. Никто ничего не обсуждает – в семье не принято говорить о чувствах, – но Лин ощущает, что все правильно, потому что Кес и Али, у которых когда-то была другая мама, тоже, наверно, в один прекрасный день впервые сказали «Ма» вместо «тетя».

Жизнь на Фредерикстрат идет, как и на прежнем месте, по крайней мере внешне. После школы Лин с другими детьми играет на улице с пустой консервной банкой. Правила такие: жестянку кладут на землю, в уголок расчерченного поля. К ней можно подобраться по-всякому. Например, из кустов, крадучись, среди колючек: шаги крошечные, сквозь подошвы от земли тянет холодом. А можно красться, прижимаясь к забору. А можно высовываться из зеленой изгороди на Эммастрат, то и дело ныряя в нее и рискуя получить нагоняй от госпожи Петерс – она терпеть не может, когда ломают ее растения.

Если кто выкрикивает твое имя и позицию – выскакивай.

– Линтье, я тебя вижу, ты за почтовым ящиком!

– Кес, ты в кустах, попался!

С Кесом Лин больше толком не дружит. Когда на улице затевают что-то большой компанией, он тоже участвует, но наедине играть с девчонками уже не хочет. Впрочем, у Лин теперь уйма друзей, например Рика Маасдам, которая пишет стишок в альбом – на отдельном вложенном листочке, их становится все больше.

11 марта 1946 года

Дорогая Линтье

Не знала я, что написать,

Пришлось мне голову ломать,

Ура, ура, я поняла:

Цени, что жизнь тебе дала.

На память

от твоей подруги

Рики Маасдам

По диагонали в самом низу страницы – просьба: «29 ноября – запомни этот день». В этот день Рике исполнится двенадцать, а Лин – тринадцать: она пошла в школу в предыдущий класс, чтобы нагнать пропущенное во время войны.

Среди друзей Лин – одноклассники, как Рика, или соседи, или ребята из Юношеского клуба социалистов, где девочка проводит почти все выходные. Она до сих пор помнит, как ей прислали материю на форму: прямоугольник грубого коричневого вельвета на юбку и голубой хлопок на блузку, а еще красный шейный платок – все увязано в один сверток бечевкой. Ма сама раскроила и сшила Лин одежду. Теперь спозаранку по субботам Лин, Кес и Али идут в парк, в город или на вокзал, а по пути собирают остальных. В клубе они проводят эстафеты, устраивают викторины, занимаются танцами или гимнастикой. Слушают лекции с умными серьезными названиями вроде «Женщины в мировой истории» или «Жизнь в сельскохозяйственной артели».

Большое событие для клуба – ежегодный слет, на который съезжается молодежь со всей страны. Он проходит в Вирхаутене, до которого четыре часа поездом. Отряд Лин носит название «Перелетные птицы», и когда они всем отрядом набиваются в вагон, то и правда галдят и щебечут, как птицы, а еще хохочут, договариваясь, кто где будет спать в палатке. Вожатая пытается навести порядок, заставляя их петь хором, но вскоре сдается. В Утрехте поезд останавливается – там его, построившись на платформе, поджидает другой отряд, девочки-католички в бархатных лиловых накидках.

Еще два часа – и вот станция, деревянная платформа без навеса. Двери вагона открываются, а за ними целое море: коричневое, голубое, красное. Лин не сводит глаз с флага «Перелетных птиц», чтобы не потеряться, пока отряд пробирается сквозь толпу, чтобы найти отведенное ему на поле место и разбить палатку. В просторной белой палатке свет какой-то дымчатый и пахнет травой и землей. Лин кладет сумку рядом с вещами своей подружки Мартье. Сквозь светящийся колышущийся полог они слышат, как над лагерем разносятся объявления из громкоговорителей: будет лекция по природоведению, поход в лес, большой костер, а еще приедет отряд из Франции.

Ночью в палатке шушукаются и секретничают, а утром отряд завтракает на солнце. Всем накладывают овсянку из огромного котла. Сидя на тюках сена, держа в руках горячие металлические миски, девочки поглядывают на соседний отряд мальчиков. Потом начинается зарядка: все выстраиваются в длинные шеренги лицом к сцене, на ней – микрофоны и какая-то женщина в чем-то вроде купального костюма, она показывает упражнения – наклоны вперед, в стороны, прыжки на месте, раскинув руки и ноги. Потом начинается бег наперегонки, Лин это обожает. Она прибегает первой и сияет от гордости.

Мартье говорит, что Лин нравится вон тому мальчику, его зовут Вим. На третий день они с Вимом взволнованно переглядываются, а к вечеру следующего дня, на танцах вокруг майского шеста, соприкасаются пальцами и не разнимают рук. Теперь в походах они часто идут рядом. Лин по душе смешные истории Вима и то, как он поднимает воротник. Мальчик тоже из Дордрехта, так что они решают найти друг друга в городе.

Обратный путь кажется не таким длинным. Вагон качает, и Лин приваливается к соседке. Когда поезд подъезжает к городу и вожатая будит отряд, сонные дети едва отзываются. С вокзала Лин, Кес и Али топают пешком на Фредерикстрат. На столе их ждет ужин, но они так устали, что есть не могут и едва в силах говорить.

Утром занавески светятся ярко-оранжевым. На первом этаже носится и вопит Марианна. Али потягивается в постели рядом с Лин.

– Ну и вы-ы-ы-ыспалась же я! – зевает она.

Лин изо всех сил вытягивает пальцы на руках и на ногах, чтобы стать как можно длиннее.

Потом они играют в игру, которую называют «щекотки-царапки-поглажки». Делается все в точном порядке. Одна из девочек ложится на живот, другая сначала щекочет, потом очень легонько царапает ей спину и, наконец, гладит и растирает – теплыми ладонями, по кругу, и это очень-очень приятно.

Тут врывается Марианна и требует, чтобы они шли завтракать.

– Пора вста-вать! – нараспев кричит она, повторяя «вать-вать-вать» и подпрыгивая.

Растрепанных спросонья девочек гонят на кухню, и они устраиваются за столом, где уже сидит Ма, раскладывая по стопкам стирку. Три голубые блузки висят в ряд на окне, так что в кухне темновато.

– Ну и лежебоки вы, девочки, – улыбается Ма. – Сегодня вам надо как следует погулять на солнышке, а вечером лечь с курами. Завтра в школу.

«С курами» – значит, когда едва стемнеет. Ма любит такие забавные выражения. Тем-то и отличается манера разговаривать у ван Эсов и у ван Ларов.

– Если ляжем спать с курами, утром сможем снести яйца! – отвечает Лин, но, едва договорив, понимает: она ляпнула что-то не то. В Беннекоме такие простецкие выражения и деревенские шутки были в порядке вещей, а тут, в Дордрехте, сама мысль, что ты можешь снести яйцо, звучит как-то неприлично. Лин чувствует, что опозорилась и настроение в кухне поменялось. Али отвечает ей доброй, благодушной улыбкой, но Лин догадывается: та ее жалеет. Ма продолжает раскладывать белье по стопкам.

Среди повисшей тишины Лин ощущает себя деревенщиной и пополняет свой тайный мысленный список ошибок. Например, на прошлой неделе Ма назвала ее привередой, а все потому, что Лин делала уборку, как ее приучила госпожа ван Лар, двумя разными тряпками. А потом еще на велосипедной прогулке Лин угораздило завопить: «Ура оранжистам!» – и Али потом сказала, мол, нечего им кричать «ура». Оказывается, оранжисты плохие, а вовсе не хорошие. Ван Эсы за трудовую партию, на стороне патриотов, а оранжисты – на стороне церкви, заодно с ван Ларами. Так что все грезы Лин про замки и башни, принцев и принцесс, рожденные из книг, которые она читала в Беннекоме и Эде, теперь неправильные.

Лин сидит мрачная.

– Хей, Линепин, – ласково говорит Ма, – хватит дуться как мышь на крупу!

Вот фотография пяти детей: Али, Кеса, Лин, Марианны и моего отца. Снимок сделан примерно в 1948 году. Лин сидит с краю, слева. Ей уже пятнадцать, и она слишком большая, чтобы носить бант, так что впервые сфотографировалась без него. Мой отец, младший в семье, сидит прямо перед ней, и сестра надежно обхватила его рукой. Белокурый, с улыбкой на лице, он как две капли воды похож на моего сына в том же возрасте. Али – в кресле с плетеной спинкой, скрестила руки, и вид у нее в длинной юбке и белой блузке с брошкой уже совсем взрослый. Когда я подрос достаточно, чтобы запомнить тетю Али, ей было за пятьдесят, но выражение лица у нее на снимке знакомое: милое, доброе, застенчивое и серьезное.

Восьмилетняя Марианна стоит за плечом старшей сестры. Марианну я помню еще лучше. Несмотря на большой белый бант в волосах, вид у нее уверенный и совсем не детский.

Все ван Эсы симпатичны, но Кес – настоящий красавец. Он в костюме, при галстуке, а улыбка – самоуверенная и бесшабашная. Уже видно, каким мужчиной он вырастет: красивым и добрым старшим братом, которого мой отец вспоминает с такой любовью; везунчиком, которому все как будто давалось очень легко; и патриархом семьи на склоне лет.

На фотографии между Кесом и его неродной сестрой – большое расстояние, точно они неловко отодвинулись один от другого. А ведь поначалу эти двое были не разлей вода. Однако Лин, похоже, отдалилась не только от Кеса. Несмотря на физическую близость, кажется, что она как-то отчуждена от братьев и сестер, и не только потому, что волосы у нее темнее и кудрявее. В ней есть нечто задумчивое, и мечтательное, и яростное – именно так она и описывает свои чувства в то время.

В дордрехтском гостиничном номере я снова переключаюсь с исповеди Лин на отчет «Ле-Эзрат а-Елед», который изучал утром. Там упоминается «сниженная эмоциональная вовлеченность девочки» и говорится, что «ребенок производит впечатление не вполне развитого». И вот заключение: «Весьма заметно отставание в духовном развитии».

Возможно, я слишком многое усматриваю в одном-единственном снимке, но с фотографии на меня так и веет духом отчужденности. Свет на Лин падает иначе, чем на остальных. Можно подумать, девочку вырезали с другого снимка и наклеили на этот.

В «Окончательной истории» Лин приводит эпизод, который относится примерно к тому же времени, когда была сделана эта семейная фотография.

Помню, как-то раз я штопала носки, сидя у плиты. Мне-то казалось, это занятное и веселое дело. Но потом меня почему-то отправили спать без ужина – в семье так наказывали. Ма объяснила, что я сидела злая и упрямая и что мне пора усвоить: иногда надо штопать носки, и точка. Я говорила, что вовсе не против штопки носков, но мои слова не имели никакого значения. Меня все равно наказали.

Еще Ма часто говорила мне: «Ты меня ужасно раздражаешь, но почему – не знаю».

Я пишу это, и воспоминания всплывают одно за другим, и я думаю, что, наверно, была слепа и глуха к знакам того, насколько мое присутствие мешало семье. Вопрос вот в чем: любили ли они меня?

Даже тогда я постоянно ощущала, что не нужна им, но они были нужны мне. Я сознавала, что, наверно, люблю их больше, чем они меня.

Вот в такие минуты Лин чувствует отчуждение от семьи, смотрит куда-то вдаль и ощущает давящую тоску, но на самом деле жизнь в целом неплоха. Дом все время гудит от голосов, и Лин это нравится. В дверь постоянно звонят желающие поговорить с Па. За обедом всегда разгораются жаркие и принципиальные споры на важные темы. Ма и Па абсолютно честны. Хотя дом, который они арендуют, достаточно просторен, но средств у них почти никаких, а всем, что есть, они делятся. Когда наступит 1953 год и от обширного наводнения пострадает большая часть страны, они без размышлений откроют двери для беженцев.

Кроме сестер и братьев у Лин еще и много друзей. Девочки иногда пишут ей какие-нибудь стихи в альбом. Лин завела блокнот с желтой бумагой для новых записей, например таких:

Лин люблю всем сердцем я,

Как и все ее друзья.

Теперь она Лин, а не Линтье. Как-то раз в школе учительница сказала, что Линтье звучит слишком по-детски, и с тех пор девочку больше так не называют.

Школа ей в радость. Хотя Лин и отставала на год, вскоре она уже в числе отличников. Уроки она готовит с удовольствием – это такое спокойное занятие. Карандаш скользит по клеточкам, числа сами выстраиваются, и примеры легко решаются. На уроках родного языка Лин больше всего нравится аккуратно разбирать предложение: подлежащее, сказуемое и дополнение словно повисают в ряд на невидимой веревке. Но лучше всего география: Лин обводит контуры континентов, океанов, пустынь, джунглей и огромных ледников.

Друзья у Лин есть и в школе, и в отряде, и на улице, и дома, где она может поговорить про Вима с Али (с Вимом они уже не раз виделись), складывать пазлы с Марианной или читать вслух маленькому Хенку. Только с Кесом у нее какое-то отчуждение. В нем появилась необузданность – раньше она их объединяла, а теперь наоборот. Кес все время твердит, что Лин чудна́я. Лин хочется вернуть его расположение, и, быть может, именно поэтому однажды в августе, гуляя по полям, она рассказывает брату о том, что случилось в Эде и потом в лесу вокруг Беннекома. Кес и Лин как раз вернулись со сбора отряда, и, рассказывая, девочка не поднимает глаз от своих сандалий и серых шерстяных носков.

– Знаешь, когда я в войну жила в другом месте, один мужчина делал со мной всякое такое, что мне не нравилось.

Кес замедляет шаг.

– Какое такое? – мгновенно заинтересовавшись, спрашивает он.

Лин не думала, что придется отвечать, и ей не подобрать слов.

Правда, она знает слово, которое, вытаращив глаза, шептали друг другу девчонки в классе.

Изнасилование (verkrachten).

– Он меня насиловал, – произносит она.

Слова застревают в горле.

Кес останавливается как вкопанный.

– Он тебя раздевал? – спрашивает он.

Лин поднимает на него глаза. Каким мальчишкой он вдруг кажется в своем красном галстуке и форменных шортах цвета хаки! Она отворачивается и ускоряет шаг.

Кес сначала отстает, потом нагоняет ее.

– Хей, если ты могла делать это с чужим, то можешь и со мной, – сопит он. Потом, помолчав, неуверенно мямлит: – Я могу тебя заставить.

От этих слов на Лин находит страх, и она бежит.

– Ты придурочная! – кричит Кес ей вслед, но догнать не пытается.

Весь разговор – не больше минуты. Кес, четырнадцатилетний подросток, не осознающий своих сексуальных ощущений, вряд ли вообще думал о нем. Позже он рассказал об услышанном родителям, а те попробовали поговорить с Лин. Но для того, что случилось с ней в Эде и Беннекоме, слов не находилось. В те первые пять лет после войны у нее вообще едва ли были слова для переживаний. Поэтому изнасилования оставались запертой частью существа Лин – о ней никогда не говорилось, но ее ощущали едва ли не все.

Через некоторое время Лин шагает по широкой аллее парка Оранских, обрамленной деревьями. Под ногами хрустит гравий. Она идет в Высшую городскую школу на вступительный экзамен. Это средняя школа, где преподают более сложные дисциплины, например геометрию, науки, греческий, латынь; отсюда уже можно поступать в университет, хотя Лин пока ни о чем подобном не задумывается. Почти год назад, получив табель с отличными отметками по всем предметам, она услышала от учителей, что ей стоит попытаться поступить в Высшую школу. Ей даже давали дополнительные подготовительные уроки. Правда, большинство из них Лин, притворившись больной, пропустила.

Ее пугает мысль не столько о школе, сколько о том, как отреагируют дома. Однажды, когда она принесла из библиотеки книгу на английском, Ма сказала: «Да ты тут ничего не разберешь. Смотри не задавайся!» Эта фраза застряла у Лин в памяти, как камушек в ботинке. Кес и Али уже учатся в Колледже базового образования (там предметы полегче), но каково будет, если Лин вдруг окажется одной из зазнаек – учениц Высшей школы?

Со всех сторон стекаются дети; кое-кого провожают родители, торопливо твердя последние наставления. Здание школы огромное: к парку обращены ряды и ряды высоких пустых окон. Притихшие абитуриенты толпятся у боковой двери, ковыряя гравий носками ботинок. Через двадцать минут дверь открывается и какой-то усач приглашает всех внутрь.

Тут пахнет мелом, хлоркой, школьными завтраками и мокрой тряпкой. Напротив стены с кафедрой и часами тянутся ряды деревянных скамеек. На них через равные промежутки разложены маленькие стопки отпечатанных листков текстом вниз. Это экзаменационные билеты. Просторный зал наполняется эхом: все со скрипом двигают скамьи и рассаживаются.

Ну вот, началось! Усач дает команду, и все принимаются лихорадочно шуршать бумагами. Девочка рядом с Лин уже строчит, то и дело высовывая кончик языка.

Первая часть – устный счет, черновики не разрешаются. Лин смотрит в свой билет.

1. 88 – … + 8 = 70

2. 3 / 125 = …

Соседка Лин считает очень быстро.

Каково-то будет учиться в Высшей школе? Лин смотрит на побелку поверх стенной обшивки и на часы.

1. 88 – … + 8 = 70

Правда ли, что почти все ученицы этой школы задаваки и гордячки?

1. 88 – … + 8 = 70

А если она поступит, как к этой новости отнесутся дома? От одной мысли Лин бросает в дрожь. Она уже видит, как Кес фыркает над каким-нибудь «словечком из Высшей школы», которое она подхватит от одноклассниц. И как в глубине души будет задета за живое Али, словно Лин ее предала, хотя внешне старшая сестра покажет, что готова помочь. А что скажет Па? Он ведь чуть не каждый вечер занимается за обеденным столом. Что будет, если Лин принесет домой какие-нибудь учебники по геометрии, греческому или латыни? Стоит девочке подумать о Па и Ма, как она сгорает от стыда.

Лин решает, что не хочет поступать в Высшую школу и выделяться, превратившись в «задаваку». Поэтому минут через пять она криво пишет в заданиях любые ответы, которые взбредут в голову.

Через несколько недель приходит ответ: Лин сдала экзамен неудовлетворительно. Принять в школу ее могут, но поступать все же не рекомендуется. И Лин с облегчением решает пойти в то же училище, что и Кес.

Так что жизнь в доме идет по-прежнему. В училище Лин – на класс младше Кеса, а он тем временем дорастает до старосты. И, в общем, жизнь вполне радостная. После Хенка появляется еще один малыш, Герт Ян. Каникулы на взморье, поездки надолго к бабушке и дедушке в Стрейен. А кроме того, у Лин еще есть Вим из отряда, с которым они даже обручились, но в конце концов порвали.

Разумеется, в семье не обходится без трений. Если начистоту, то Па очень неуравновешен, да и Лин может вспылить. Порой она так вскипает из-за какой-нибудь несправедливости, что без оглядки выплескивает ярость. В таких случаях Па ей всыпает, и больно. Однако такое случается и с Кесом (Ма при этом тоже всегда кричит и отчаянно старается остановить наказание), да и на улице нередко видишь, как ребенку влетает от рассерженного отца. Жаловаться Лин не на что. Ей живется куда лучше многих.

Приходит время, и уезжает из дома Али, поступив в медицинский сестринский колледж, а за ней Кес, звезда училища, идет учиться на бортинженера. Потом его берут в «Фоккер», где проектируют самолеты, и он стремительно делает карьеру в этой компании. А что же Лин? Ей хотелось бы работать с детьми. В Амстердаме есть учреждение, которое бы ей подошло, – дом ребенка. Там можно жить и учиться, а на выходные возвращаться в Дордрехт. Через год Лин сможет поступить в педагогический колледж Миддело в Амерсфорте и там получить квалификацию в области социального попечения.

Итак, в 1950 году семнадцатилетняя Лин садится в поезд и едет в большой город, а там трамваем добирается до роскошной виллы, окруженной оградой. На новом месте ей выдают форму: синее платье и белый фартук. Вечерами Лин бывает одиноко, потому что на ночь остаются немногие студентки, разве что выпадает дежурство, а она никогда никуда не ходит. Но работа ей нравится. Сюда принимают детей с проблемным поведением, занимаются с ними, внушая им уверенность в себе и вытаскивая из «ракушек». Лин берется за устройство небольших концертов для детей, что играют на блокфлейте.

По пятницам она собирает сумку и спешит на автобусную остановку, предвкушая домашнюю стряпню Ма и встречу со всей семьей. Лин снова уляжется в своей старой спальне, и, может, они поболтают с Али, которая на выходные тоже приезжает домой. На первом этаже Па будет курить и читать – сначала рабочие документы из портфеля, а потом свои книги по политике, истории и наукам. Все такое привычное, уютное – и потому Лин особенно больно, когда Ма порой, когда ей кажется, что в доме слишком тесно, говорит: «Знаешь, можешь и не приезжать».

На работе Лин с коллегами развивают новые подходы. Важно воспринимать каждого ребенка как целостную личность, учитывать, что у каждого свое прошлое и характер. Основная идея – предоставить ребенку свободно развиваться: индивидуально и в обществе. Помогают им в этом новые методы, разработанные взамен устаревших: психологическое консультирование, внедрение рекомендаций по защите детей, посещение на дому и игровая терапия.

Год спустя Лин, как и планировала, перебирается в Амерсфорт, чтобы завершить образование. А еще через год ей уже пора выбирать место работы. Директор просит Лин зайти к нему в кабинет и ознакомиться с вариантами. Он считает, что ей подойдет новый детский дом, который называется «Эллинхем» – там в ходу новаторские методы. Это первое учреждение, где мальчики и девочки воспитываются вместе с младенчества и до двадцати одного года. В «Эллинхеме», руководствуясь гуманистической этикой, помогают преодолеть последствия одиночества и тяжелых утрат. Директор уже поговорил с начальством детдома. Согласна ли Лин перебраться туда и продолжить образование?

С минуту Лин размышляет. «Эллинхем» совсем недалеко от Беннекома, и это ее слегка пугает, но она соглашается.

Итак, в 1953 году ей двадцать лет, и она снова работает на вилле, на этот раз не в городе, а в сельской местности. Еще десяти лет не прошло с тех пор, как в Эллекоме действовало училище нидерландских СС, но для большинства жителей это уже давно в прошлом. Директор не ошибся, место Лин подходит. Она обзаводится новыми знакомствами, учится руководить, ищет свое призвание. Но, как и всем молодым, ей хочется хоть иногда куда-то возвращаться, и ее тянет на Фредерикстрат.

Как-то поздней осенью, в понедельник, Лин, приехавшая домой на выходные, дремлет на диване. Ей нездоровится, и она подумывает завтра отправиться в Эллеком поездом. В окна стучит дождь. Все вокруг такое родное: часы, кресло, сервант полированного дерева с фарфоровым чайником и чашками, из которых никогда не пьют. В доме в кои-то веки тишина. Даже Ма куда-то ушла. Только Па звякает в кухне посудой, заваривая кофе.

Лин дремлет; ей уже лучше, но слабость не отпускает, и она просыпается, лишь когда Па открывает дверь и спрашивает, все ли с ней в порядке. Обычно он не задает таких вопросов. Лин, смущенная и сонная, сначала теряется, потом отвечает, что все хорошо.

А потом происходит нечто неожиданное, необычное и страшное. Собственно, происшествие коротенькое, мимолетное, и толковать его можно как угодно, но вот на дальнейшую жизнь Лин оно повлияет очень сильно. Па оказывается рядом с Лин, лежащей на диване. Дышит он тяжело. Она не успевает сообразить, в чем дело, а он уже целует ее и гладит по волосам. Этого мужчину, которого Лин привыкла считать отцом, она, похоже, сейчас возбуждает как женщина.

Лин вскакивает, коротко смеется, сердце у нее так и колотится. Па стоит рядом и прикасается к ее руке.

Ей, кажется, удается произнести нечто вроде: «Что-то мне плохо, пойду лягу в постель».

Она выбегает и несется к себе наверх, мысли путаются – Лин не понимает толком, что случилось. Она мечется по комнате, выглядывает на балкон, залитый дождем, и все старается успокоиться. Руки у нее дрожат, больше от потрясения и стыда, чем от испуга. Десять минут в полной тишине, от которой звенит в ушах, и она сворачивается клубочком под одеялом, глядя, как в дверь проникает тусклый свет.

Но вот дверная ручка поворачивается, и он снова здесь – говорит, ему что-то нужно взять в шкафу. Минута – и он удаляется, но вскоре возвращается и подходит к ее постели. Па наклоняется поцеловать Лин, и она снова слышит, как он тяжело сопит.

Может, она кричит? Лин сама не знает.

А потом он уходит, все закончилось, ничего не было. Но для Лин мир бесповоротно изменился и никогда не будет прежним. Для нее Па больше не отец – просто мужчина.

Лин пишет записку – сообщает, что ей надо какое-то время побыть одной, – и уходит из дома.

В номере у меня сильно пахнет сигаретным дымом, который пробивается с террасы сквозь закрытую вентиляцию. Я иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Кожа кажется голубоватой – свет отражается от кафеля.

Быть может, кто-то скажет, что восприятие Лин было искажено после того, как ее насиловал дядя Эверт, и потому на этот раз она вообразила намерения, которых и в помине не было. Обстоятельства кое в чем совпадают: пустой дом, мужчина намного старше, которому доверяешь и который поначалу, кажется, хочет просто утешить. Быть может, они и спровоцировали ассоциацию с тем, что давно было запрятано в дальнем углу сознания Лин?

Однако все-таки мне не верится, что переживания Лин были проекцией. Ее показания в рукописи «Окончательная и полная история моих отношений с семьей ван Эс» совершенно прямолинейны:

Внезапно он подошел ко мне, тяжело дыша, и начал меня целовать. Я до сих пор помню свои потрясение и страх. Па, строгий отец, бескомпромиссный моралист, который вдруг так возбудился и полез ко мне… Он увидел во мне женщину.

Позже мы с Лин заговорим о тех мгновениях, какими она их запомнила. Лин понимала, что рискует выдвинуть ложные обвинения, и поэтому снова и снова прокручивала случившееся в памяти, но впечатление оставалось неизменным. А я должен буду передать эти несколько минут с ее точки зрения, сознавая, что они могут запятнать репутацию деда, и рискую очернить имя отважного идеалиста.

Завтра я пойду на Фредерикстрат, пройдусь по дому, выйду на балкон. Потом поездом отправлюсь в Амстердам, к Лин. Она хочет показать мне Португальскую синагогу, где выходила замуж.

22

Солнечный свет льется в окна Португальской синагоги; под ногами у меня поскрипывает песок, рассыпанный по полу, чтобы приглушить шаги. Над головой парят золотые люстры на фоне темных балок сводчатого потолка, кругом белые стены и колонны, массивные, янтарно-белые. Убранство простое, сдержанное. На момент завершения строительства в 1675 году синагога была крупнейшей в мире и действует с тех самых пор, если не считать временного закрытия в 1940-х. В ней и поныне нет ни электричества, ни отопления. Для больших богослужений зал освещают тысячами свечей, которые сияют в подсвечниках на простых деревянных скамьях и в трехъярусных люстрах.

Лин рядом со мной гордо улыбается. Мы совершаем прогулку по старому Еврейскому кварталу Амстердама, и наша следующая цель – Еврейский исторический музей. Пока мы бродим по дворикам и заглядываем в чинные маленькие залы и кабинеты, Лин рассказывает мне о своей свадьбе, здесь, 20 декабря 1959 года.

К этому времени отношения с ван Эсами восстановились. Они не виделись год, Лин вела более чем скромную жизнь, получив ведомственное жилье, потом Па приехал ее навестить. Они встретились на нейтральной территории – в Арнеме, в баре отеля неподалеку от работы Лин. Па сказал, что ничего не случилось и лучше бы ей вернуться.

Лин считала иначе, но, истосковавшись по Ма и братьям и сестрам, согласилась и теперь, как раньше, наведывалась домой по выходным. Никогда и никто не заговаривал с ней о том случае и о целом годе ее отсутствия.

Однако Лин чувствовала, что между ней и приемными родителями возникло новое отчуждение, и, возможно, именно из-за него Лин вступила в Амстердаме, куда поехала повышать квалификацию как соцработник, в Еврейское студенческое общество, а не в Социалистический союз. В Амстердаме же она познакомилась и со своим будущим мужем, Альбертом Гомесом де Мескитой, ученым, – в тот момент он заканчивал диссертацию. Хрупкий, с мягкими манерами, он тем не менее источал уверенность в себе.

– Он был личностью, – говорит Лин. – Помню, он сказал мне, что быть счастливым легко. Он знал, как жить.

Источником счастья для Альберта были соблюдение и размеренность норм иудаизма – многовековые модели, которые несли с собой покой и умиротворение. Сам Альберт был потомком строителей синагоги. Его дед по материнской линии, преуспевающий банкир, возглавлял Португальский еврейский совет, а прадедушка составил знаменитый ашкеназский молитвенник. Предки его отца, бедные огранщики алмазов, тоже были соблюдающими иудеями, и распорядок их жизни определяли шабат, праздники и правила кашрута.

Разумеется, у Альберта была своя история спасения. В августе 1942-го он, двенадцатилетний, вместе с родителями и сестрой перебрался в убежище – целый комплекс специально устроенных укрытий. Они прятались в тайном помещении на первом этаже амстердамского жилого дома. У них были запас провизии, потайной ход на случай бегства, круг надежных друзей, которые снабжали их всем необходимым, и ежедневное расписание занятий, физических и умственных, чтобы не пасть духом. Они играли в «Монополию», вист, шахматы и бридж. Еженедельно Альберт решал логические загадки в журнале, который им вместе со свежей пищей регулярно передавал друг. Каждую субботу семья исполняла положенные ритуалы и пела обычные молитвы.

Тем не менее, несмотря на все предосторожности, еще до конца года убежище было раскрыто. Рано утром в затемненные окна громко застучали, а затем через потайной вход ворвался какой-то коренастый человек и крикнул, чтобы все перешли в заднюю комнату. Одного за другим он допросил всех членов семьи, включая Альберта и его младшую сестру; они были уверены, что на улице уже стоит полицейский фургон и их ждет дорога в концлагерь. Однако, как ни странно, к полудню допрос окончился и их оставили без охраны, так что они сумели сбежать. Налетчик оказался грабителем, а не полицейским. Семья потеряла имущество и убежище, и, оказавшись на амстердамских улицах в конце декабря и без друзей, все, однако, были живы.

После того как они с трудом избежали опасности, пришлось сменить еще больше десятка убежищ по всей стране, прячась в потайных углах на чердаках и сбегая от облав. Временами семья страдала от голода и блох, теряла всякую надежду, но держалась вместе. К маю 1945 года у них были причины радоваться: отец, мать и двое детей уцелели, и им было что порассказать о своем спасении. Горе постигло Альберта уже после освобождения Нидерландов, когда он выяснил, что изо всей его многочисленной родни – дядюшек, тетушек, бабушек и дедушек – выжили лишь трое.

После войны семья Альберта вернулась к прежнему образу жизни, который пыталась сохранить даже во время оккупации. Вновь влились в общину, соблюдали кашрут, субботу, отмечали праздники. 9 мая, в день окончательной капитуляции Германии, в Португальской синагоге прошла благодарственная служба. Семья Альберта теперь входила в число 800 сефардских евреев, уцелевших по стране в целом.

* * *

Фотографии со свадьбы Лин в синагоге – словно со страниц журнала. Она стоит под руку с Альбертом в дверном проеме, застенчиво склонив голову, как часто делала принцесса Диана. На другом снимке они сидят на заднем сиденье блестящего автомобиля и Лин, словно кинозвезда 1950-х, сверкает ослепительной рекламной улыбкой, которую подчеркивает белизна платья и фаты.

На фотографиях с праздничного приема мой дед, в костюме в тонкую полоску и с букетиком в петлице, и Ма в шляпке сняты за разговором – они стоят рядом с великолепной Лин и принимают поздравления гостей. Мой отец, улыбаясь, сидит за столом с братьями и сестрами. В год свадьбы Лин ему было четырнадцать, и он хорошо помнит праздник: блистательное и остроумное поздравление Яна Херомы (мужа Тоок), и как рухнул помост как раз во время речи раввина, и как младшего братишку застукали, когда приспичило пописать и он пристроился прямо у стены на улице. По случаю радостного события собрались все. Даже Бен, двоюродный брат Лин (тот, что малышом запечатлен рядом с ней на фотографиях с Плеттерейстрат), и тот присутствовал. Он тоже уцелел в войну, тоже ребенком отсиживался в убежищах, и Лин отыскала его незадолго до свадьбы, перерыв списки военных сирот, которые вела организация «Ле-Эзрат а-Елед».

Для Лин, как и для моего отца, речь Яна Херомы, прозвучавшая в конце праздника, стала гвоздем программы. Слова, с которыми он обратился к Лин, – вот единственная часть ее истории, которую Лин повторила мне не один раз. Бегло и остроумно обрисовав ее характер, Ян переключился на Альберта и риторически поинтересовался у слушателей: «Ну скажите, этот сухопарый рыжий господин и впрямь достаточно хорош для нашей Лин?» «Достаточно хорош для нашей Лин» – для нее это прозвучало как откровение: она, оказывается, особенная, драгоценная, и они считают ее своей. Лин переполняла радость. Она чувствовала полное единение с друзьями и семьей, которые все вместе чествовали новобрачных. Она ощущала себя одной из ван Эсов и частью еврейской общины.

Если вы хотели простого счастливого финала для истории Лин, то здесь бы и закончить рассказ. Альберт гордится женой, защищает, заботится, и он такой ученый. Ма он тоже очень нравится – внимательный, вежливый, работящий. Утром новобрачные едут на блестящем черном автомобиле в аэропорт, а там их уже ждет сверкающая «дакота» – и Лин впервые летит на самолете. Плоские, расчерченные поля Нидерландов пропадают в тумане, а Лин Хорошая возносится к солнцу на серебряных крыльях.

23

После Португальской синагоги мы с Лин пересекаем запруженную транспортом улицу и направляемся в Еврейский исторический музей. Как всегда в Амстердаме, когда мы переходим на другую сторону, Лин кладет руку мне на локоть, и не потому, что ей восемьдесят два года и нужна поддержка, а потому, что Лин подозревает: иначе я нарушу правила дорожного движения. Как и в синагогу, в музей мы попадаем не сразу, а лишь с некоторыми усилиями, поскольку в нем тоже приняты меры повышенной безопасности. Белое здание с затемненными стеклами, по виду – помпезная лондонская будка для связи с полицией. Внутри очередь на досмотр, как в аэропорту, и только потом нас впускают в музей. В очереди с нами главным образом американские подростки в наушниках, с рюкзаками, пришли на экскурсию. Они прихлебывают воду из бутылочек, мажут губы бальзамом, поглядывают в телефоны, обсуждают завтрак в гостинице и прочее в подобном духе. Но в их болтовне есть место и серьезным темам – истории. Большинство подростков уже побывали в музее Анны Франк, и две девочки, которые прислонились к стене неподалеку от нас, на своем школьном нью-йоркском сленге обсуждают, как здесь жилось в 1940-е, каково было носить желтую еврейскую звезду. Интересно, прислушивается ли к их разговору Лин. Если да, тогда она наверняка чувствует себя едва ли не экспонатом. Ее муж Альберт учился с Анной Франк в одном классе, и однажды на переменке Анна предложила рассказать ему, откуда берутся дети.

Музей расположен в здании бывшей Большой синагоги (одной из четырех старинных синагог Еврейского квартала, стоящих неподалеку друг от друга). Он разделен на два выставочных пространства: первое отведено истории голландского иудаизма до конца XIX века, главным образом религиозным обрядам; второе посвящено событиям XX века вплоть до наших дней.

Лин минует первый зал рассеянно, как десятилетняя девчонка. «До этого всего нам дела нет», – бросает она через плечо, а я иду следом и заглядываюсь на старинный свиток Торы, который лежит на пюпитре под защитным стеклом. Я показываю ей на историческое полотно, но искусство до XX века Лин не особенно интересует. «Мне, наверно, не хватает контекста, чтобы оценить все это», – говорит она и поднимается по лестнице на верхнюю галерею, совершенно явно не желая восполнять этот пробел сейчас. Лин унаследовала от моих бабушки и дедушки страсть к современности и год спустя, когда окажется у меня в кабинете, обрадуется, увидев бетонные и стеклянные стены (в противоположность ее представлениям об Оксфорде).

Зал, посвященный недавней истории еврейства в Нидерландах, – это также часть старинной синагоги, но он производит современное впечатление – возможно, из-за сверкающих стеклянных витрин, напоминающих аквариумы, и приглушенного голубого свечения многочисленных экранов. Разделы «Еврейский квартал Амстердама», «Алмазное производство» и «Жизнь в провинции» рассказывают о постепенной эмансипации самых бедных евреев, по мере того как те вступали в профсоюзы и социалистические партии – и многие благодаря им приобретали общенациональную известность. Следующий раздел, «Элита», повествует о небольшой прослойке еврейского общества, процветавшей благодаря росту крупного бизнеса, например универсальных магазинов «Де Бейенкорф» и «Мэзон де Боннетри». Уделено внимание и культурным традициям: театру, музыке и литературе. Я рассматриваю витрину, посвященную знаменитым постановкам в мюзик-холле и джазовым музыкантам, но тут Лин взволнованно зовет меня:

– Смотрите! Та самая ткань! Я помню, как мама резала ее на кухонном столе!

Да, вот и она – как животное в инсталляции Дэмьена Хёрста, плавающее в формальдегиде, – широкая полоса желтой ткани, на которой напечатаны звезды с надписью в середине: «еврей», «еврей», «еврей», «еврей».

Чудовищно, но и как-то сокровенно. Лин с полуулыбкой стоит перед экспонатом, на лицо ее падает желтый отблеск. В соседней витрине – детское платьице с пришитой на него звездой и деревянная табличка с печатной надписью: «Евреям вход воспрещен».

Часом позже мы сидим за пластиковым столом в музейном кафе. Интерьер здесь очень простой, все белое. Лин настаивает, чтобы я попробовал одно из кошерных блюд, которые здесь подают, и советует гефилте фиш (тефтели из рыбы) и болюсы (горячие, с пылу с жару булочки с имбирем и сиропом). Лин рассказывает о том, что и как готовила в 1960-е, когда они с Альбертом жили в Эйндховене, где он работал в «Филипс электроникс». В четверг вечером они получали из Амстердама пакет с кошерным мясом, а поскольку морозилки в хозяйстве не было, его следовало обработать и приготовить до следующего вечера, когда наступало время зажигать субботние свечи. Властная мать Альберта часто приезжала к ним на выходные вместе с мужем и раздавала советы, как соблюдать кашрут. На плите булькало множество кастрюлек, каждая из которых предназначалась только для строго определенного блюда, и вся семья готовилась к наступающему вечеру, когда стол накроют белой скатертью, зажгут свечи и пропоют молитвы.

Для Лин такой образ жизни был внове: в Гааге ее семья поддерживала некоторые еврейские традиции, но не так формально. Она находила все эти правила слишком хлопотными. Альберт же настаивал на строгом следовании им, иначе его родители не смогут приезжать в гости. Для него кашрут был отчасти социальным требованием, а не твердым религиозным убеждением.

В то же время соблюдение традиций доставляло Альберту радость, да и Лин тоже: хотя ортодоксальная жизнь требовала усилий, она давала ощущение принадлежности к группе, к общине. По словам Лин, тогда ей остро недоставало ощущения собственной личности, и потому она с легкостью шла туда, куда ее вели другие.

Мы с Лин беседуем о еврейских традициях. С одной стороны, они налагают ограничения, на мой взгляд, совершенно иррациональные, но в то же время в них есть магия, они дают совершенно особое, волшебное чувство сопричастности. В христианстве ничего подобного нет, и этого уж точно не найти в моей атеистической семье, где оба моих родителя – дети неверующих, у которых не было ни единого застольного ритуала. Но даже я вижу и чувствую духовную мощь еврейских традиций. Они позволяют понять, почему Альберт говорил: «Быть счастливым легко».

Целых десять лет древние правила еврейской жизни во многом помогали быть счастливой и Лин. Ее окружала община, где отмечали праздники, играли свадьбы, проводили бар мицвы, и ей нравилось ощущать себя частью племени. Альберт был спокоен и умен. Он успешно работал, а их дети успевали в школе. А Лин? Она была заботливой матерью и женой.

Выйдя из кафе, мы снова окунаемся в солнечный свет. Билет в Португальскую синагогу действителен и в музее. А в стандартный маршрут по Еврейскому культурному кварталу обычно входит и посещение Холландсе Схаубюрг, куда, правда, билет не нужен. Мы отправляемся в мемориал – до него всего полмили ходу. Лин никогда там не бывала.

До войны Схаубюрг был популярным театром. Например, в 1900 году в нем прошла премьера пьесы Op Hoop van Zegen («Гибель “Надежды”»), посвященной нелегкой жизни рыбаков Северного моря. Написал пьесу еврейский драматург Херман Хейерманс, и она до сих пор собирает полные залы. Нацисты назначили Схаубюрг официальным еврейским театром, но ненадолго. В августе 1942 года его превратили в подобие тюрьмы: сборный пункт, из которого десятки тысяч евреев, арестованных в Амстердаме, отправляли дальше, в транзитный лагерь Вестерборк на севере Голландии, а оттуда – в лагеря смерти на востоке. Целый год здание театра было переполнено напуганными, страдающими от жажды мужчинами и женщинами, которых зачастую так тесно набивали в помещения, что им не хватало воздуха. Когда задача была выполнена, здание в 1944 году продали и перестроили в место для празднеств, балов и свадебных торжеств, которые там благополучно устраивали даже по окончании войны.

Мы с Лин замечаем Схаубюрг еще издалека – еще одно белое здание, похожее на полицейскую будку, напыщенно нависает над улицей, и его окна под солнцем отливают черным. С 1962 года Схаубюрг стал мемориалом. За храмоподобным фасадом – это единственное, что осталось от изначальной постройки, – двор с остатками кирпичных стен, скамейки и колонна темного камня на постаменте в виде звезды Давида. На левой от входа стене – фамилии шести тысяч семисот семей, под ними – Вечный огонь. Список ста четырех тысяч погибших голландских евреев.

Абсолютный контраст между мемориалом и залитой солнцем улицей, где мы беспечно болтали еще минуту назад. Во дворе мемориала застыли в молчании несколько одиноких фигур в тяжелых пальто. Двое посетителей перешептываются, изучая фамилии. Да, хорошо, что теперь вместо развлекательного центра здесь мемориал, но в памятной стене есть нечто больничное: имена погибших горят зелеными буквами на черном стекле экрана, подсвеченные изнутри. Список прокручивается столбец за столбцом, имена погибших сменяются и сменяются, длинные, короткие, словно кардиограмма больного.

Йолис

Йоллес

Йолофс

Йонас

Йонг

Йонг, де

Йонг – ван Лир, де

Йонге

Йонге, де

Из пластикового короба нам выдают прибор вроде мобильного телефона – его можно направить на любую фамилию по своему выбору, но де Йонгов в списке так много, что приходится прокручивать перечень, пока мы не находим тех, что с Плеттерейстрат, 31 (адрес возникает на экране справа от фамилии – на квадратике городской карты).

Чарльз де Йонг

Роттердам, 10 декабря 1906 г. – Аушвиц, 6 февраля 1943 г.

Катарина де Йонг-Спиро

Гаага, 28 октября 1913 г. – Аушвиц, 9 ноября 1942 г.

Меню на сенсорном экране предлагает нам «Распечатать семью», «Добавить члена семьи», «Сделать пожертвование» или перейти к «Часто задаваемым вопросам».

– Я пойду домой, – говорит Лин.

Провожаю ее до выхода, мы обнимаемся на прощание, договариваемся поужинать у нее, и я поднимаюсь на второй этаж. Там еще сохранились несколько обветшавших помещений, прилегающих к оригинальному фасаду здания. С час я брожу, склоняясь над старыми витринами с экспонатами, от которых щемит сердце, – пачкой прощальных писем или детским деревянным башмаком. Потом выхожу из старого театра и направляюсь по боковой улице, оставив справа ворота городского зоопарка.

Через две минуты я уже у дверей Музея Сопротивления. Как и Холландсе Схаубюрг, это здание некогда было центром еврейской культуры: его возвели для хорового общества, от которого сохранилась звезда Давида на фронтоне. Осмотр экспозиции происходит в строгой последовательности: коридор из гипсокартонных стен ведет вас от вторжения к освобождению; мимо череды окошек, где выставлены официальные повестки и фальшивые паспорта. Можно своими глазами увидеть, как постепенно менялось настроение в стране – от вынужденного принятия режима до массовой оппозиции, как жестокие ответные акции нацистов все учащались. Наконец коридор выводит в воссозданные интерьеры – например в типографию, где печатались подпольные газеты.

Подпольные типографии сыграли в истории нидерландского Сопротивления большую роль. Они не только обеспечивали информацией тех, кто напрямую сражался с нацистами, но и помогали построить новое национальное сознание, что после войны приобрело огромное значение. Даже в наши дни существенная часть СМИ в стране (включая такие газеты, как «Трау», «Врей Недерланд» – «Свободные Нидерланды», «Пароль», и издательство «Де Безиге Бей» – «Хлопотливая пчела») берет начало от подпольной прессы.

Враждебной им силой была правительственная пропаганда. В зале, изображающем городскую площадь, я рассматриваю щиты на стенах и афишные тумбы. «Мюссерт говорит», – гласит плакат, с которого смотрит лицо голландского фашистского вождя, в 1942 году ставшего главой государства без полномочий. У Мюссерта, клоунского варианта Муссолини, который и сам был клоуном, так и не набралось множества последователей. Однако другие пропагандистские картинки из этого зала, несомненно, достигли своей цели. Много рисунков с привлекательно-беззащитными женщинами, распростертыми среди руин и крови. «Большевизм – это убийство» и «Вот он, второй фронт» – провозглашают плакаты, а скромные платья женщин, несмотря на все усилия владелиц, так и задираются, обнажая округлые бедра. Кроме плакатов с беззащитными женщинами есть и другие – с мускулистыми белокурыми мужчинами, которые упрямо выпячивают подбородки, не страшась порывов студеного ветра. «Бравые парни идут в войска СС», «Будь храбрым, будь штурмовиком», «Новые Нидерланды – новая Европа. Вступай в ряды НСД, вставай на борьбу!». А на одном из плакатов – бородатый крючконосый злодей, который сжимает кинжал и щеголяет желтой шестиконечной звездой.

* * *

Из музея я выхожу последним. Забираю свой чемодан из камеры хранения и шагаю по центру Амстердама к Лин: перехожу каналы по маленьким горбатым мостикам, заглядываю в магазины и кафе и то и дело уворачиваюсь от велосипедов. Лин хлопочет в кухне, а меня отправляет в гостиную – там на столе уже стоят вазочки с закусками и стакан пива. Сегодня наша последняя встреча перед моим отлетом в Англию.

После ужина Лин приносит письмо – на сей раз длинное; она получила его от Ма в первые месяцы замужества. Ма откликается на тревогу, которой с ней поделилась Лин, – ту беспокоило, что зажиточный и ортодоксальный религиозный мир, к которому она примкнула, все дальше и дальше отходит от более фундаментальных гуманистических ценностей, свойственных семье в Дордрехте.

Дорогая Лин,

знаешь, иногда бывает – жизнь проживешь, а ума не прибавляется. Ты такая ранимая, так не уверена в себе. И ты слишком часто воспринимаешь все шиворот-навыворот: случилось одно, а ты видишь совсем другое. Ты пишешь, что тебя тревожит, насколько наша семья отличается от семьи Альберта по атмосфере и мировоззрению – и что так оно и будет всегда.

Лин, вот как я вижу положение на самом деле.

Когда ты появилась в нашем доме еще ребенком, а потом взрослела у нас на глазах, мы с огромной благодарностью принимали то, что ты у нас есть.

Может, ты помнишь – один раз, когда ты вернулась из Беннекома, я сказала: «Вот и наша Лин снова дома и, к счастью, совсем не переменилась».

А ты в ответ сказала: «Не переменилась? Я так рада!»

По-моему, тебя тогда поразили мои слова, что ты все та же.

Ма размышляет о войне, о страхах и тяготах, а также о денежных трудностях. Потом пишет:

А теперь должна сказать тебе, что милый Боженька очень щедро наградил меня в жизни: я такой человек, которого считают незаменимым. Мне было двадцать восемь, и на мне уже было четверо детей, и лишь один из них мой родной. Вы все успели сложиться под влиянием других людей и порой крайне критически смотрели на то, что я делала. Когда у тебя будет свой ребенок, ты по-настоящему поймешь и представишь, каково это – когда их еще трое и все от тебя зависят.

Далее Ма продолжает:

И все же частенько я от души радовалась, что всем так нужна. Я спрашиваю тебя: разве может человек желать от жизни чего-то большего?

Ма рассказывает о семьях Кеса и Али и о Па:

Па тоже нужна поддержка, и он сильнее всего отыгрывается на мне, потому что в глубине души (и это строго между нами) у меня такое обидное ощущение, что всю заботу о вас он сложил главным образом на мои плечи. Однако нас везде встречают с почетом и восхищением, а такое из ниоткуда не возьмется. Это стоило Па огромных усилий, а мне – больших жертв.

Ма упоминает, какой груз на себе несла: родители, хворая сестра, которая нуждалась в присмотре, собственные дети, а потом и внуки.

И кто же утешит меня, когда все эти трудности так и наваливаются? Наоборот, все ожидают чего-то от меня. Приятно чувствовать себя незаменимой, но это и очень утомительно.

Ма в красках описывает, как несколько дней назад вынуждена была в одиночку управляться с шестью внуками, которых ей подкинули на день Синтерклааса – и он превратился в хаос.

Анна верещит, потому что переутомилась. Аннеке и Герт Ян дерутся, не поделив игрушку. Через секунду Аннеке тошнит, потому что она проглотила слишком большой кусок хлеба. А потом Герард разобиделся, потому что я осмелилась сказать, что это отвратительное зрелище. Честное слово, больше всего смахивало на кинокомедию. В конце концов управиться оказалось не так-то трудно, но тут нужна привычка. Представь себе своего Альберта в подобной ситуации!

Так вот, милая моя Линепин. Для нас ты всегда будешь родной, но мы хотим избавить тебя от скорлупы отстраненности, в которую ты прячешься от окружающего мира. Тебе придется принимать решения. Ты никогда не потеряешь то, что было для тебя ценно. В прошлом мы очень старались дать тебе счастье.

Ма беспокоят некоторые решения, которые она приняла как мать. Не слишком ли рано она отправила из дома во взрослый мир своих приемных детей? Не виновата ли, что испытала при этом облегчение? Заканчивает она так:

Ну, Линепин, на этом довольно, больше писать нечего. Постарайся несколько дней погостить у нас на Рождество. Может, Альберт сумеет потом приехать и забрать тебя?

Счастливо, Линепин. С любовью, мама, которая всегда будет любить тебя так же, как и остальных.

Это сердечное и доброе письмо, полное настоящей и целостной мудрости. Ма понимает Лин, и, хотя в прошлом между ними были трения, по этому письму трудно представить, чтобы узы между двумя женщинами могли разорваться. Бабушка порой бывала жесткой и судила строго, но в то же время испытывала глубокое чувство долга, особенно по отношению к детям. Как могли ее отношения с Лин измениться настолько: от этого заботливого письма – до другого, пресекшего всякое общение?

24

Новобрачные, Лин и Альберт, покупают мебель в амстердамском магазине «Бас ван Пелт» на улице Лейдстрат, 24. За гигантской витриной, больше чем в три человеческих роста, почти пустое помещение: серый каменный пол, белые стены и потолок, все безупречно безликое и плоское. В пяти метрах от самой витрины и смотреть не на что, а в глубине под необычным углом расставлены стол из стали и стекла, изогнутое ярко-оранжевое кресло и перевернутый торшер. В магазине пахнет полированным деревом и кожей, наигрывает музыка. Лин и Альберта встречает улыбкой продавец в лиловом галстуке. Они расхаживают по просторному магазину, и каблуки Лин цокают по ступенькам, когда оба поднимаются в демонстрационный зал на втором этаже. Там они даже ложатся на диван – удобный ли.

У Лин с Альбертом уже есть квартира в Эйндховене, предоставленная новым работодателем Альберта, фирмой «Филипс». Окна смотрят на вертолетную площадку, и Лин по несколько раз в день видит, как вертолет, словно стрекоза, приземляется на желтую букву «H», нарисованную на бетоне внизу, и как от его винтов трава вокруг ложится аккуратным кругом.

Эйндховен – город высоких технологий. В нем находится не только компания «Филипс», но и Технический университет, Школа дизайна и «Брабанция», фирма, которая производит обтекаемые мусорные ведра с педалями и другие хозяйственные изделия из нержавеющей стали. Ближе к центру города с 1966 года стоит огромная летающая тарелка из бетона, под названием «Эволюон», а рядом с ней – часовая башня с «плавниками» как стабилизаторы ракеты. Со всей страны съезжаются желающие поглазеть на эти сооружения – совсем как в фантастических фильмах, когда приземляются пришельцы.

Альберт – химик, но работает в физической лаборатории, и для него она, со всеми проводами, выключателями, трубками и экранами, – все равно что комната, полная игрушек. Он всегда обожал такие штуки. Даже в войну, когда его семья пряталась под перекрытиями дома, примыкавшего к маленькой фабрике, он умудрился собрать из разрозненных деталей радиоприемник и проводил эксперименты с химикатами, которые подбирал в убежище. Альберт рассказывает Лин, что «Филипс» производит замечательные вещи: маленькие стереоприемники, которые работают на батарейках и их можно носить с собой, магнитную ленту, на которую записывается не только звук, но и изображение. Каждое утро он вскакивает на велосипед и, как школьник, резво катит на работу, радуясь предстоящему дню.

Вскоре картину семейной жизни дополняет появление детей. На фотографиях в альбоме Лин они появляются один за другим. Сначала – малютка-девочка в белом на руках у гордой мамы; потом – двое малышей, которых усадили на диван между мамой и папой, причем мама протянула руку, чтобы мальчик держал спину прямо. А вот детей уже трое, и все заливаются смехом, сидя тесным рядком: младший, тоже мальчик, держится за руки со старшим братом, устроившимся посередке. Батья родилась в 1960-м, Дан – в 1964-м, а Арье – в 1970-м. Живут они счастливо. Мальчики занимаются дзюдо и футболом, а Батья увлекается школьными дебатами. Учителя сообщают, что все трое учатся хорошо. На последней фотографии в альбоме Лин семья выглядит идеально: три радостных детских личика, над ними улыбается Альберт, а рядом с ним блаженно сияет Лин, потупив глаза.

Проходит время. Теперь, когда Лин замужняя женщина с тремя детьми, работать ей не подобает. Она участвует волонтером в различных комитетах, а в свободное время общается с другими домохозяйками – по большей части тоже еврейками, чьи мужья допоздна заняты на важных постах. Лучшей жизни и желать нечего. Лин и Альберт устраивают званые обеды или приглашают друзей в гости семьями, чтобы дети могли поиграть вместе. В отпуск они летают или ездят поездом в Австрию, или Италию, или на юг Франции – арендуют там симпатичные домики. Лин вовсе не так уж занята, по крайней мере не настолько, как это было дома у Ма и Па. К ее услугам все современные удобства: холодильник, стиральная машина, сушилка, пылесос; есть и приходящая уборщица. И потому у Лин часто оказывается уйма свободного времени, пока дети гуляют на детской площадке, возятся дома или спят. В большой современной кухне, в доме, который они купят через несколько лет, Лин будет чувствовать себя как с картинки из журнала – как будто ее вырезали по контуру и вклеили на фотографию в качестве идеальной жены. Для Лин эти часы досуга – роскошь, но она изо всех сил старается заполнить их общественной и благотворительной работой. Отчасти потому, что хочет приносить пользу, но еще и потому, что иначе в ее голове начинают роиться вопросы, а она никогда раньше себе их не позволяла. Вопросы эти тревожат, а то и пугают. Кто она на самом деле? Где ее место? Во что верит?

С годами тревогу уже вызывают не только вопросы, но и ответы. Как-то раз в детском саду у Дана ее попросили сделать вместе с ним «альбом ребенка» – составить небольшой рассказ о семье. Но во время разговора с воспитателем Лин внезапно охватила такая паника, что ей пришлось скорее уйти. Прошлое, от которого когда-то было так легко спрятаться, теперь нависает мрачной тенью, которая – Лин всегда знала – неотступно следует за ней, и Лин не смеет повернуться к нему лицом. Поэтому она все так же ходит по утрам пить кофе с другими домохозяйками и все так же мило улыбается на детской площадке.

Но проходит десять лет, Кеннеди сменяет Джонсон, а того – Никсон; история движется от Карибского кризиса к поражению во Вьетнаме; происходит подавление Пражской весны; бунтует Париж; демонстранты выходят на марши, требуя запретить бомбу, – а Лин по ночам все так же терзается неотступными вопросами, и никакое снотворное, прописанное врачом, не помогает. Тетя Роза однажды рассказала ей, как все произошло: мама и бабушка Лин, вместе, рука об руку.

Лин никогда не задумывалась об этом, но, скорее всего, когда ее мама погибла, она была моложе, чем Лин сейчас.

«Меня здесь быть не должно» – фраза, которую Лин никак не может выбросить из головы. Эти слова неумолчно стучат у нее в ушах, со временем все громче и громче. И Лин все сильнее ощущает: ей не место в окружающем мире, она здесь чужая. Ей не место в чудесном доме с чудесной мебелью и чудесными детишками. Она носит в себе тьму. Ей все труднее дается улыбка.

Альберт ходит в синагогу, но Лин синагога больше не помогает и не привлекает. Все эти зелья и фокусы – шабат, Рош а-Шана, Ханука, Песах, Йом Кипур – сплошь пустые скорлупки, ничего внутри. И Лин злит и разочаровывает то, что Альберт продолжает исполнять все эти правила – бессмысленные правила. У него нет времени на вопросы, которыми задается Лин, и он просто говорит ей: «Радуйся жизни, будь счастлива и живи как жила». Но теперь его мягкие слова для нее пустой звук, точно так же, как и слова в синагоге. Она чувствует, как меняется изнутри: в ней, точно росток из зерна, проклевывается кто-то новый – испуганный, страждущий, требовательный.

Лин чувствует, что раньше никогда в жизни не принимала решений, у нее толком не было своего мнения, и все это как-то связано с тем, что она не осмеливается обернуться и заглянуть в собственное прошлое. Но ведь, когда оно порой высвечивается перед ней какими-то обрывками, Лин пугается и в голове у нее раздается все та же фраза: ее не должно здесь быть, она должна была погибнуть в Аушвице, со своими родными.

Счастливое десятилетие закончилось, и с начала 1970-х Лин снова в свободном падении, апатичная, но раздражительная, выпавшая из жизни, отрезанная от окружающего мира, словно ее выстригли из него по контуру, как бумажную фигурку. Она не в состоянии заговорить об этом с Альбертом, потому что, пока она оцепенело бездействует, а внутри ее переполняет смятение, он-то совсем не меняется, придерживается прежних обычаев и привычек, добрый, но негибкий и не понимающий ее внутреннюю жизнь.

* * *

Тем временем, пока Лин все пристальнее вглядывается внутрь себя, Ма ван Эс вглядывается в мир вокруг и переживает о нем. В дневнике, который она вела почти десять лет, Ма пишет, что не понимает, как окружающие умудряются жить сами по себе, свободными от долга, не ценя все имеющиеся у них блага. О Лин она пишет часто и с любовью, но все-таки считает, что та, как и все ее дети, слишком много копается в себе, задается ненужными и надуманными вопросами – а ведь мир в опасности. Кроме того, в мрачные минуты Ма мучает страх, как бы снова не разразилась война:

Вчера ночью меня охватил ужас. Надеюсь, если такое повторится, я сумею справиться, поскольку прошлую ночь и сегодня весь день я так и видела перед собой, что будет, если начнется третья мировая война. Па будет первым, кого схватят русские или кто похуже. А вы все… [подразумеваются дети] никогда еще вы так не владели моим сердцем и не были так мне дороги. И Марианна – что, если я не смогу увидеть, как она растет? И Хенк, такой чудесный здоровый мальчик, и Али, ожидающая второго малыша, и маленькая Аннеке. И все остальные. Ох, как же страшно.

С возрастом Ма кажется, будто время летит все быстрее, и тем не менее, поглощенная тревогой о судьбах мира, она по-прежнему укрывает под крылом новых подопечных. Например, когда ее сестра Беп разводится и в семье вспыхивают скандалы, грозящие навредить детям, Ма забирает племянника и племянницу на полгода. Все это действует на ее душевное состояние. Она знает, что полнеет, но, как и раньше, у нее не получается соблюдать диету. Как всегда, Ма тревожит собственная непривлекательность: разве в таком виде она пара сильному и деятельному мужу?

Только с маленькими детьми Ма чувствует себя в своей стихии: переживает все их болезни и радуется их маленьким победам. Она счастлива, видя беременную дочь и приемную дочь, Али и Лин, а когда у Лин рождается «очаровательная малютка» Батья, то Ма пишет Лин, что ее переполняют радость и радужные надежды. Материнство для Ма – главный смысл жизни.

Однако запись о материнстве Лин – из числа последних в дневнике. «Думаю, хватит мне вести дневник, – пишет Ма спустя несколько страниц. – Пишу я сюда лишь время от времени, да и ничего интересного, по-моему». Без маленьких детей у Ма опускаются руки, она теряет смысл жизни и все чаще, несмотря на старания, поддается унынию и ворчит.

К началу 1970-х Ма и Лин уже изрядно отдаляются друг от друга. Они видятся на днях рождения и иногда на Рождество, но отношения между ними лишаются глубины. Если Лин звонит по телефону, Ма отвечает: «Перезвоню попозже», но слово сдерживает редко.

Но вот наступает сентябрьский вечер 1972 года. Нынче Йом Кипур, и подошел черед Альберта читать речь в синагоге. Лин с ним не идет. Как теперь часто бывает, она остается дома, сидит и смотрит, как струйки дождя сбегают по оконным стеклам, и в голове у нее все та же фраза, от которой нет спасения.

В половине десятого Лин слышит, как Альберт поворачивает ключ в замке.

– Как твоя речь? – спрашивает она.

– Если бы ты там была, ты бы знала, – отвечает он.

Раздражение мужа ее не удивляет, но едва он произносит эти слова, как внутри у Лин происходит нечто странное. Будто прозвучало волшебное слово. Будто щелкнул какой-то выключатель. Лин встает с дивана и поднимается наверх – ноги как свинцовые, – потом, ступая по лестничной площадке, застеленной ковром, проходит в ванную и открывает шкафчик над раковиной.

В этот миг она нашла идеальное решение. И едва не улыбается – какой отличный выход. Что, если ее в один миг здесь не станет?

Обычно Лин терпеть не может глотать таблетки и даже не умеет. Они застревают у нее на языке и горчат, а вода течет в горло. Потому-то она редко их принимает. Потому-то еще так много осталось. Но на сей раз глотать легко. Все удается. Минута не прошла, как блестящие пластинки уже пусты и под фольгой – ничего. Медленно и старательно Лин укладывает упаковки из-под снотворного обратно в шкафчик и спускается по лестнице.

На улице все еще дождь. Она садится на диван. Шум дождя успокаивает, убаюкивает, помогает ей уснуть.

25

Вот фотография Бена Спиро, двоюродного брата Лин, сделанная у нее на свадьбе в 1959 году. Он впервые попадается мне на снимке после того, давнего, с Плеттерейстрат, где он еще щекастый младенец и сидит с пальцем во рту на коленях у матери, а рядом Лин в клетчатом платье и с белым бантом в волосах.

На свадебной фотографии Бену лет двадцать пять, он за столом после банкета. За спиной у него в кадр попал мой дедушка, который оживленно беседует с гостями. Лицо Бена потрясает меня. Уродливый широкий шрам тянется через всю щеку, левый глаз слепо смотрит в никуда из-под нависшего века. Все это – следы травмы, полученной в автокатастрофе на мотоцикле. Авария случилась годы спустя после войны, но манера вождения Бена напрямую связана с чувством отверженности, которое переживала и Лин. Как и Лин, родители в свое время отдали Бена участникам Сопротивления. Как и Лин, в годы войны он прошел через страшные испытания. Вскоре после того, как был сделан этот снимок, Бен Спиро повесился.

Несколько дней Лин находилась между жизнью и смертью – неясно было, перенесет ли она передозировку. Альберт отвез ее в больницу, где она пролежала неделю. Когда ее выписали, он устроил домашний праздник в честь ее возвращения. «Беда позади», – написал он на пригласительных открытках, разосланных друзьям. Как и все остальное, эти приглашения, написанные совершенно искренне, лишь обнажают несходство между супругами: Альберту так и не удалось понять Лин, или, возможно, ей не удалось объяснить ему свои чувства.

«Я ощущала себя почетной гостьей на собственных похоронах», – вспоминает Лин тот праздник.

Ма откликнулась на случившееся совсем не так, как Альберт. Она пришла в ярость. Наглотаться снотворного и бросить мужа и детей – да это оскорбление всего, во что она верит! Окружающие столько сделали для Лин, пошли на такие жертвы – как она осмелилась проявить подобный эгоизм? Кем надо быть, чтобы натворить такое?

Кем надо быть? Да, вот в чем вопрос. Кто ты, если отсекаешь все, что тебя окружает, мужа-ученого, синагогу, блага обеспеченной жизни? Какому миру она принадлежит: кругу ван Эсов, еврейских ритуалов или чему-то совсем иному, чего пока не обрела?

Лин понимает, что попытка самоубийства была ужасной ошибкой, и обещает старшим детям, восьми и двенадцати лет, никогда не совершать ничего подобного. Но она уже не вернется к утреннему кофе с другими дамами, к кошерной кухне, к неотвязным вопросам без ответа – нет, не вернется.

В последующие годы Лин старательно работает над своими проблемами. Она несколько раз безуспешно проходит психотерапию – например, целый курс психоанализа, когда она лежит на кушетке, а аналитик сидит в кресле позади, и ее пугает, что она его не видит.

– Мужчина, который начал вас целовать, – как я понимаю, тот самый, кто спас вам жизнь, так? – спрашивает аналитик.

Сеансы психоанализа Лин бросает, но находит другие методы, которые ей помогают. Лин обретает утешение в медитации, в буддийском учении, в гуманизме и беседах с новыми знакомыми. Она спрашивает себя, чего на самом деле хочет от жизни. Во что верит? Есть ли в истории какие-то закономерности и модели, на которых мы могли бы учиться?

Лин хочет стать сильнее как личность и потому выходит на работу. Договориться с Альбертом не так-то просто. Он не понимает, зачем нужны такие перемены, и атмосфера в семье теперь искрит от напряжения, то и дело вспыхивают ссоры по пустякам. Такая обстановка скверно влияет на детей, и – как это часто бывает в подобных ситуациях – они винят в происходящем себя.

Весной 1979 года раздается телефонный звонок. У Па рак легких. Многолетняя работа с асбестом и привычки заядлого курильщика не оставляют ему шансов, и осенью он уже лежит при смерти в больнице. Лин приезжает его проведать и сидит у постели. Вокруг все белое, лицо у Па осунулось еще больше – рак пожирает его изнутри.

Лин сидит рядом, и говорить им не о чем. За все годы с тех пор, как ее впервые привезли к ван Эсам, она редко оставалась с Па наедине.

Лин подает ему пластиковый стаканчик с водой, Па берет его и проливает, потому что руки у него отекли.

Она не говорит: «Спасибо», или «Я люблю тебя», или «Когда ты попытался поцеловать меня, двадцатилетнюю, на Фредерикстрат, кое-что случилось и все для меня изменилось». В этой семье о подобном не говорят. Но в какой говорят?

– Я навещу тебя на следующей неделе, – говорит Лин.

– Да, приезжай, – едва шелестит он.

Через три дня Ма звонит Лин и сообщает, что Па умер.

А через неделю в щель почтового ящика падает белый конверт, окаймленный узором из серых капель. Внутри, конечно, открытка с датой и местом похорон, но, когда Лин открывает конверт и читает ее, ей кажется, будто ее ударили ножом в живот.

Хендрик ван Эс

супруг

Яннигье ван Эс – де Йонг

8 ноября 1906 г., Дордрехт – 20 октября 1979 г., Дордрехт

Али и Герард

Кес и Трюс

Марианна и Пьер

Хенк и Диуке

Герт Ян и Рене

Внуки и правнуки

На открытке перечислили всех детей Па и их спутников жизни, но ее имени там нет. Это настолько неожиданно, что Лин едва верит своим глазам. Пальцы у нее слабеют.

Но ошибки тут нет, совсем. Инструкции даны совершенно четкие: будут траурные автомобили для Ма и детей, а вот Лин пусть едет с дядями, тетями и другой родней, следом. Па твердо выразил свою волю: Лин не место среди его детей.

Альберт не видит смысла поднимать шум из-за этого соглашения. В конце концов, для Па она и правда приемная дочь – совсем другое дело, не то что кровная родня. Да и велика ли важность, в какой машине ехать и включили ли тебя в какой-то список на открытке? Если понадобится, об этом можно поговорить и потом, но сейчас явно не время. На поминках Альберт охотно беседует с другими и задерживается дольше необходимого, а Лин тем временем неловко бродит между столами с бутербродами и спрашивает себя, когда лучше уйти.

Для Лин яснее ясного, что браку их настал конец: она изменилась, а Альберт – нет. В просторном доме, который они купили, чтобы держаться подальше друг от друга, муж и жена избегают сталкиваться, и у каждого свое расписание. Лин давно хотела разобраться с важными вопросами, познакомиться с новыми людьми, но Альберт – человек привычки, косный, его представления о жизни давно устоялись. Он не понимает, к чему все усложнять и почему бы не жить как прежде, в самом начале. В 1980 году он съезжает из дома и снимает квартиру неподалеку, а Лин остается с младшим сыном; супруги планируют продать свою чудесную виллу, которая стоит на V-образном стыке двух дорог.

Итак, Лин сорок семь, она развелась и начинает все с чистого листа. До замужества она была дипломированным социальным работником, но лишь теперь, в начале 1980-х, Лин выходит на полный рабочий день. Она поступает в Эйндховенскую социальную службу и, когда вилла наконец продана, покупает скромный домик в более оживленной части города. Это жилой квартал «Белая деревня», спроектированный в 1930-х Виллемом Дюдоком, где шумные детские площадки соседствуют с изящными террасами в стиле ар-деко. На причудливые окошки, украшающие длинные ряды одинаковых парадных дверей, соседи лепят желтые наклейки «Ядерная энергия? Нет, спасибо». Дух квартала напоминает и ту жизнь, которую Лин вела с Альбертом, и теплую атмосферу людного, шумного и беспорядочного дома, памятную ей по детству в Дордте. Новая жизнь Лин тоже не обходится без трудностей: ее работа в семьях непроста, у детей Лин с возрастом тоже возникают проблемы. Однако эту жизнь она выбрала сама и впервые за десять лет ощущает себя на своем месте.

Спустя несколько лет у Лин возникает новая сердечная привязанность. Она и ее семья давно знакомы с вдовцом Бернардом, которого все зовут просто Бером, – еще с тех пор, как только они переехали в Эйндховен. Хотя Бер на тридцать лет старше Лин, разница в возрасте не ощущается. Он выглядит моложаво, зачесывает серебристо-седые волосы назад и носит рубашки без галстука, застегнутые на все пуговицы. У него, актера-любителя и режиссера, настоящая страсть к искусству, книгам, опере, а также к глобальным жизненным вопросам. Больше всего Лин нравится в нем детский энтузиазм, например как он часами обсуждает персонажей какой-нибудь драмы. Когда Бер расхаживает по сцене в спектакле по пьесе кого-нибудь из немецких модернистов, то кажется вечно юным.

К лету 1987 года Лин с Бером уже успели прожить вместе четыре года. И вдруг, в разгар репетиций новой постановки, «Свадьбы» Элиаса Канетти, Бер жалуется на головокружения и мигрень. Диагностируют опухоль мозга. Жить ему остается всего несколько месяцев. Учитывая разницу в возрасте, с самого начала было понятно, что Лин, скорее всего, переживет Бера, но перемены происходят куда стремительнее, чем она могла вообразить. После того как врачи решают, что хирургическое вмешательство невозможно, Бера переводят в хоспис, откуда поначалу на выходные он возвращается домой к Лин. К началу осени он перестает ее узнавать, и его, безучастно лежащего в постели, приходится кормить с ложки. Бера навещает множество друзей.

С мыслями о нем Лин как-то утром и едет в Дордрехт, навестить Ма. Дом, который арендует Ма, – часть большого нового квартала на юге города. Это один из многих масштабных строительных проектов, в разработке которых участвовал Па. Дом номер 15 по улице Алголринг – крайний в ряду террасных зданий из желтого кирпича. В нем четыре спальни. В порядке его содержат жилищная ассоциация и садовник, который наведывается раз в неделю. В свои семьдесят с небольшим Ма отличается отменным здоровьем; ее бодрость духа объясняется интересом к политике, любовью к внукам и упорным стремлением поддерживать в доме чистоту и порядок.

Лин попросилась к Ма на кофе. Хотя Ма очень сердечна с детьми Лин и с Альбертом, с которым поддерживает связь, но каждый раз, звоня и договариваясь о приезде в гости, Лин чувствует: Ма не слишком-то ей рада. Она так и не простила Лин развода, потому что та очень ее разочаровала; но отчужденность возникла между Лин и Ма много, много раньше. Иногда Лин задается вопросом: а объяснил ли Па вообще тот случай на Фредерикстрат, после которого она уехала из дома на целый год? Может, из-за этого ее не упомянули в приглашении на похороны и не причислили к близкому кругу? Вдруг эти события связаны?

Когда Лин на своем «вольво» въезжает в тупик перед домом и маневрирует взад-вперед, стараясь припарковаться на тесном пятачке, Ма стоит у большого окна. Наконец Лин распахивает дверцу машины, берет сумочку и букет белых тюльпанов и, улыбаясь и помахав цветами, идет к крыльцу. В ответ Ма тоже машет и, когда Лин входит в дом, обнимает ее. В такие мгновения она на высоте: гостеприимная хозяйка, встречающая гостей. Со спокойной радостью она хвалит цветы, которые выбрала Лин, берет у нее пальто, вешает в прихожей. Дом благоухает кофе и лавандой. Сняв туфли, Лин ступает на безупречно чистый синий ковер.

– Я только что поставила кофе, – сообщает Ма и ведет Лин в кухню, где приглушенно покашливает кофеварка. – И у нас к кофе торт с кремом из пекарни, там славно пекут, – добавляет Ма, разворачивая тюльпаны. Аккуратно подрезает им стебли кухонными ножницами и лишь потом ставит в вазу. От движения у Ма небольшая одышка.

– Чем-нибудь помочь? – спрашивает Лин.

– Поставь их на обеденный стол.

Неся вазу с цветами, Лин минует прихожую и попадает в длинную светлую комнату – свет льется в большие окна на обеих концах гостиной. Оглянувшись, Лин видит Ма через окошко, соединяющее гостиную и кухню, – так удобнее подавать на стол. Ма греет на плите ковшик с молоком.

– Буду через минуту, – не оборачиваясь, говорит она.

Лин слоняется по гостиной. Два сравнительно новых темно-коричневых дивана, кресло в тон с диванами, с выдвижной подставкой для ног, и стеклянный столик. У стены – встроенные полки и буфеты темного дерева со стеклянными дверцами. Лин, как всегда, подходит поближе и рассматривает подсвеченный стеклянный зверинец: ежиков, лебедей, кроликов, сов и пуделей – фигурки переливаются радужными искорками от преломленных лучей.

Появляется Ма с подносом – на нем два равных куска магазинного торта на отдельных блюдцах. Половинки абрикосов, похожие на яичные желтки, тонут в волнах белого крема. Чашки украшены уютными рисунками, изображающими домашние сценки: румяные как яблочки хозяюшки с кофе и тортом на подносе. Ну совсем как миниатюрные изображения Ма в расцвете сил. Ма наполняет чашки из стеклянной колбы кофеварки, добавляет вспененное молоко, зачерпывая его ложкой из ковшика. Себе она кладет два куска светло-коричневого сахара. Попробовав сытный торт, Ма и Лин заводят разговор о Дордрехте и семейном круге: как изменения в расписании автобусов повлияют на рабочий график на предприятии, где трудится Герт Ян, как здоровье ее друзей и как поживают дети Лин. Разговор самый дружеский, но тон задает Ма, и она ни словом не упоминает о Бере.

На минуту повисает молчание.

– Что планируешь на день рождения? – спрашивает Ма наконец.

Лин обычно устраивает в день рождения обед или небольшую вечеринку, хотя Ма, которая теперь редко выезжает из Дордрехта, часто не отвечает на приглашение и не появляется.

– В этом году отмечать не буду. Пятьдесят четыре – ничего особенного, не юбилей. Да и к тому же, раз Бер в хосписе, мне не до праздника, отмечать будет как-то неправильно, – отвечает Лин.

Они еще немного обсуждают ближайшие дни рождения, где увидятся, а потом, после второй чашки кофе, становится понятно, что визит близится к концу.

Объятие, троекратный поцелуй, и Ма снова стоит у большого окна, а Лин маневрирует взад-вперед, чтобы вывести машину из тупика. Выезжая на мостовую, она машет на прощание. Мотор тонко взвывает, когда Лин разворачивается на узкой улице.

Сентябрь выдается солнечным и теплым – температура выше двадцати градусов. Перед работой и после нее Лин ездит в хоспис навещать Бера – он лежит в специальной больничной кровати с приподнятым изголовьем и выглядит страшно постаревшим. Поговорить с ним уже не поговоришь, и Лин просто сидит у постели и держит его за руку, глядя в окно на сад и здороваясь с другими посетителями.

Каждый день из Израиля звонит дочь Бера, Мип, и справляется о здоровье отца. Потом, когда ему становится хуже, она прилетает на неделю, чтобы повидаться с ним – скорее всего, в последний раз. Они с Лин неплохо ладят, но нет никакого смысла подолгу сидеть у изголовья больного вдвоем, к тому же Мип хочет побыть с отцом наедине. Потому-то однажды в выходные у Лин появляется немного свободного времени.

И у нее получается воспользоваться этой передышкой с толком. Все еще держится чудесная погода, и Лин сговаривается с подругой снять номер в гостинице на взморье и дня два погулять пешком. После месяцев дежурств в хосписе именно это ей и необходимо.

И вот 7 сентября Лин прогуливается по дюнам. В лицо дует ветер, а она вглядывается в маяк ван Спейка, что стоит на песках Эгмонда с 1833 года. Его медная маковка горит на солнце, а когда Лин с подругой подходят ближе, то различают на флюгере золотую фигурку русалки. В отель они возвращаются блаженно усталыми и уже направляются из холла по своим номерам, когда их останавливают радостные голоса – прибыли еще двое давних знакомых. Оказывается, подруги Лин загодя условились собраться в этой гостинице и устроить праздник – а для нее вышел сюрприз на день рождения.

Одна из подруг – Эстер ван Праг, сестра ее «запасного приемного отца», того, кто должен был взять Лин к себе, если с Ма и Па что-нибудь случится. Эстер давно знакома с Лин и привыкла считать ее кем-то вроде племянницы.

А вторая женщина, которая спешит обнять ее, – это Тоок.

Тоок Хероме с ее белоснежной сединой уже почти восемьдесят, она не первый десяток лет вдовеет, но все так же бодра и полна жизни. Она обнимает Лин, дивясь ей как чуду – точно так же, как в детстве. От Тоок исходят не только ощущение масштабной личности – она бывший член парламента, бывший делегат ООН, состояла в правлении Партии труда, – но и сердечная забота и внимание: держа Лин за плечи, Тоок спрашивает про Бера.

В баре их уже ожидают четыре бокала с вином, и подруги заранее забронировали стол в ресторане – идти всего пять минут. Лин совершенно счастлива: разговор идет на самые ее любимые темы, все блюда превосходны, и четверо подруг смеются до изнеможения.

* * *

В ноябре того же года Бер умирает. Похороны прекрасные, многолюдные – словно праздник в честь жизни. Лин принимает в них деятельное участие. Есть в этом не только печаль, но и ощущение завершенности: Бер прожил большую насыщенную жизнь и выполнил свой долг.

А в начале следующего года отмечает свой день рождения один из ван Эсов, и в дордрехтском доме – праздник с вином и тортом, звенят детские голоса. Лин приезжает, вручает хозяйке цветы и смешивается с компанией друзей и родни.

Ма тоже здесь, сидит в кресле. Но что-то неладно: когда Лин подходит к ней, та отвечает мрачным взглядом и отворачивается. Лин не сразу собирается с духом, чтобы подсесть к ней на диван.

Хотя обычно голос у Ма звучный, сейчас ее едва слышно.

– Не хочу с тобой разговаривать, – произносит она и смотрит мимо Лин. Они сидят совсем близко, едва не соприкасаясь, но их разделяет молчание – они словно отрезаны друг от друга и от праздничного шума вокруг.

– Но что случилось? – испуганно спрашивает Лин.

На лице Ма ясно написано – говорить ей больно.

– Одно скажу: это очень бесчестно, – наконец цедит она сквозь зубы. О чем она? Что за бессмыслица? Потом Ма добавляет: – Я обо всем узнала от Тоок.

Через несколько секунд Лин понимает: виной всему – ее день рождения. Ведь она сказала Ма, что отмечать его не будет, а потом Эстер и Тоок все равно устроили ей сюрприз.

Объясняться бесполезно. Похоже, в глазах Ма то, что Лин не упомянула о празднике, когда он уже состоялся, – само по себе предательство. Ма воспринимает всю историю как сговор и не верит ни единому слову Лин. Когда та не отсаживается, Ма с заметным трудом встает сама и велит кому-то из детей отвезти ее домой.

* * *

В тот же вечер Лин пишет Ма «кошмарное письмо», которое та прочитывает лишь раз и тотчас рвет в клочья. Для Лин это письмо – попытка объясниться. Оно и о празднике-сюрпризе, и о том, как ей дорога и важна Ма и как Лин ее любит, но еще – и о сложных чувствах к Па. Лин ничего не говорит о том случае на Фредерикстрат, когда он попытался ее поцеловать, но пишет, что всегда любила Ма сильнее, чем его. Она надеется, что ее слова разрядят напряжение, но подобные письма опасны. Из них вычитывают совсем не то, что имелось в виду. Адресат выдергивает из текста самые неловкие фразы и толкует их по-своему, а остальные упускает, словно и не было.

Если на минутку посмотреть на случившееся глазами бабушки, я думаю, что понимаю причину ее гнева, хотя и не считаю ее правой. Бабушка не умела говорить о травмах, не знала слов, какими их обсуждать. Для нее Лин, та, какой она вернулась из Беннекома, была всего лишь трудным и довольно угрюмым ребенком. А позже, когда Лин пыталась покончить с собой и затем развелась, Ма это возмутило: такие поступки шли вразрез со всеми ее идеалами. Она считала, что Лин слишком потакает своим желаниям. Более того, Ма огорчало, каким стал современный мир. Поэтому, когда Лин уехала и втайне праздновала день рождения не с кем-нибудь, а именно с Тоок и в своем письме отозвалась о Па недостаточно почтительно, в душе у Ма вспыхнул давно тлевший гнев.

Думаю, о том, как не включила Лин в число близкой родни на похоронах Па, или о том, сколько резких слов наговорила ей за все эти годы, Ма даже не вспомнила.

Днем позже в почтовый ящик Лин на улице Бургстрат в Эйндховене падает сиреневый конверт. Имя адресата нацарапано как «госпоже де Йонг», а марки наклеены криво, одна вверх тормашками.

Поначалу Лин колеблется, показывать ли мне письмо. А когда наконец вручает, то отводит глаза.

Дордт, 7.4.88

Лин,

как ты знаешь, я не люблю писать письма. Они всегда приводят к взаимному непониманию. Но все же хочу тебя попросить некоторое время не звонить мне и т. п. С учетом положения этот вариант в дальнейшем кажется мне самым подходящим.

С наилучшими пожеланиями,

фрау ван Эс

Это последние слова, с которыми к Лин обратилась моя бабушка, – семь лет спустя она умерла, а ссора так и не разрешилась.

26

По сравнению со всем тем, что Лин и Ма пережили во Вторую мировую войну, ссора из-за празднования дня рождения кажется такой пустячной и мелкой. Тем не менее конфликт быстро разрастается. Ма требует от остальных детей впредь не общаться с Лин, уверяет, что та написала ей ужасные вещи, и говорит, что в одной комнате с ней больше не окажется. Любым попыткам ее переубедить Ма яростно сопротивляется. Хотя кое-кто из братьев и сестер иногда связывается с Лин, ее отношения с семьей отныне разорваны.

В июне 1995 года Лин узнает от моей матери, что Ма скончалась. Она без приглашения приезжает на похороны и присутствует на невыразительной панихиде, где Лин (да и, по сути, вся война и Ма в военные годы) вообще не упоминается. Лин чувствует, что ее решительно вычеркнули из жизни Ма, вырезали, как бумажную фигурку по контуру.

Но, быть может, бывает созидательное разрушение? Для начала обратившись к психологу на работе, Лин постепенно берется за сложное и долгое дело – восстановление. Начинаются долгие часы психотерапии, благодаря которым она медленно продвигается к уравновешенному и гармоничному самоощущению. Побывав в Еврейском музее, Лин узнает там даты и подробные обстоятельства гибели родителей. В это время написана и «Окончательная и полная история моих отношений с семьей ван Эс», которую я впервые прочитал в дордрехтском гостиничном номере.

Еще один прорыв она совершает несколько раньше. В 1992 году в Амстердаме на конференцию «Спрятанные дети войны» собралось более пятисот детей, уцелевших благодаря убежищам. Три августовских дня ровно полвека спустя после того, как началась история их скитаний, выжившие знакомились на семинарах, выступлениях, поэтических чтениях, делились фотографиями, развешивая их на стендах, вместе смотрели фильмы и слушали лекции по психологии и, конечно же, вели бессчетные разговоры друг с другом. Для Лин эта конференция стала этапом признания, потому что она увидела, как их много – людей со схожими судьбами – и как их до сих пор преследует неотступное ощущение, будто в этом мире им нет места. Еврейское общество социальной работы, организовавшее конференцию, наладило выпуск газеты, которая распространялась среди собравшихся и где они могли обмениваться мнениями и рассказывать о своем опыте. Как дети, выросшие в изоляции, все они чувствовали: обмен историями – именно то, чего им так остро не хватало.

Эд ван Тейн, мэр Амстердама, который и сам когда-то был среди детей-беглецов, открывая конференцию, поднял тему «невысказанной истории». Опытный оратор, не раз говоривший о Холокосте публично, он признался слушателям, что его бросает в панику при мысли о том, чтобы заговорить перед ними о чем-то совсем личном. «Даже вчера, – поведал он залу, где собралось более пятисот выживших, – я не знал, что должен, а вернее – что смогу сказать». Лишь в последнюю минуту его озарило: рассказывать о себе, определяя себя как спрятанного ребенка, невозможно.

К кому нам следует обращать свой рассказ? Кто и вправду выдержит наши истории, сумеет их выслушать? Пребыванием в убежище определено все наше существование, но мы – по крайней мере большинство из нас – всю дальнейшую жизнь отчаянно старались отделиться от этих историй.

Лин, как и почти все в зале, на этих словах заплакала.

Конференция оказалась первым шагом к ее переезду в Амстердам, где теперь, как считает сама Лин, она и нашла свое место. Она продолжает поддерживать отношения с Еврейским обществом социальной работы, которое рассылает свой журнал и организует нерелигиозные поездки и небольшие встречи для приблизительно тридцати тысяч евреев из Нидерландов, преимущественно из Амстердама. И вот Лин сидит напротив меня в кресле, которое когда-то купила вместе с Альбертом в амстердамском салоне модной мебели. Вид у нее умиротворенный.

– После всей этой психотерапии и долгих ночей в слезах для меня все наконец завершилось. Теперь я могу говорить без эмоций, как ни странно это прозвучит. У буддистов есть такая идея: в истории существуют волны, которые подхватывают и несут нас. Когда понимаешь, что тебе не под силу всем управлять, ты обретаешь душевный покой, чувствуя, как тебя несет сильным потоком, – говорит Лин и сжимает в руках чайную чашку, несколько смущенная тем, какая выспренная вышла речь. – Как бы там ни было, – продолжает она, – едва я смогла выстроить все, что со мной случилось, в некий узор, – и самоощущение изменилось. После этого я обрела способность принимать решения – вот, например, надумала перебраться в Амстердам.

Я до сих пор во власти магии города после утренней прогулки: у меня перед глазами стоят его шпили, мосты, ряды домов с зубчатыми фронтонами, их отражения в воде при холодном январском свете. Даже в центре Амстердама царит покой, и от города исходит ощущение, что он сам с собой в мире и ладу.

Из симпатичного эйндховенского дома с белыми стенами Лин сначала перебралась в тесный неухоженный коттеджик в Де-Пейп, молодежном районе, славном своим уличным рынком, кафе и бунтарским, альтернативным духом. Друзья несколько тревожились за нее, но Лин была счастлива. Она купила абонемент в оперу, ходила по выставкам, записалась на лекции по буддизму, занялась медитацией и йогой, обзавелась множеством новых знакомых. Пятнадцать лет спустя она узнала, что компания ее друзей, многие из которых были художниками или соцработниками, строит планы поселиться вместе на пенсии. Они задумались об этом рановато, но случай представился отличный, и Лин попросила разрешения к ним присоединиться. Речь шла о том самом многоквартирном доме, где мы сейчас и беседуем.

Лин ставит чашку на стол, подливает мятного чая.

– Лишь тогда – даты я всегда помню плоховато, но, должно быть, году в 2003-м или около того – я почувствовала, что готова увидеть Аушвиц. До этого я страшно его боялась. Я все думала: не могу туда поехать. Думала: если поеду с нееврейской группой, вдруг кто из спутников что-то скажет и причинит мне боль? Если же отправиться туда с еврейской группой – снова окажусь в плену коллективной травмы, а этого я тоже не желала. Так и не решилась. Но тут я узнала, что один буддийский наставник возит группы в Аушвиц на недельное бдение и там можно рассказывать что-то личное. Тут-то я и осознала: вот так надо, это мне подойдет. В той группе даже записали видео. Посмотрим вместе?

Так что через минуту-другую мы снова сидим за компьютером – как раньше смотрели свидетельство Лин для «Фонда Шоа». Но на этой, новой записи Лин по возрасту гораздо ближе к той, с которой я сижу рядом. И еще одно отличие: на этот раз Лин довольна тем, что мы видим на мониторе.

– Это был очень хороший опыт. Мне дали столько времени, сколько требовалось, никто не торопил. Слушатели плакали. И все было проделано с уважением, – говорит она, когда начинается запись.

На мониторе, в воротах, напоминающих врата ада, среди разрушенных стен и ржавой колючей проволоки, стоит Лин, голубовато-белая от холода. Звучит холодная, пронзительная, дисгармоничная музыка, в которой есть что-то человеческое, и закадровый голос рассказывает о том, что происходило на этой фабрике смерти. Группа буддистов провела много долгих дней за общими бдениями – целую неделю. Ночевали в каком-то хостеле, а днем часами стояли или сидели на рельсах, в бараках или газовых камерах.

Изображение на мониторе меняется: камера скользит, показывая бетонные помещения без окон, озаренные лишь несколькими свечами. Внутри сидят на полу люди и смотрят в пустоту или, зажмурившись, читают молитвы. В середине бдения Лин дают слово, и она обращается к участникам. Вот она стоит в полумраке бывшего женского барака, в центре широкого круга людей, и говорит по-английски, надолго замолкая. Голос ее то и дело срывается. Вот в точности выступление Лин, включая мелкие грамматические огрехи.

Когда мне было восемь лет, я отправилась в убежище, попрощалась с отцом и матерью и думала, что это всего на несколько недель.

Но так продолжалось и продолжалось без конца, и больше я никогда их не видела.

Мой отец – Чарльз де Йонг, он погиб в Аушвице, ему было тридцать семь лет.

Моя мать – Катарина Спиро, она погибла вместе со своей матерью, Сарой Вервер. Моя мать погибла в двадцати девяти лет и моя… моя бабушка в пятьдесят шесть.

Родители моего отца: Давид де Йонг, ему исполнилось пятьдесят восемь, и погиб он со своей женой, Хесселин Лион, в ее пятьдесят семь.

У моего отца была одна сестра. Ей исполнилось тридцать девять лет, она погибла в тот же день, что и ее дети: Серина Мозес и Давид Мозес. Серина была моя любимая двоюродная сестра, ей исполнилось пятнадцать, а Давид был на три месяца старше меня. Я всегда с ним играла. Ему было девять.

И все они погибли в Аушвице.

Их отец погиб в Собиборе. Ему исполнилось сорок четыре.

Другой брат матери в сорок четыре года погиб в Аушвице.

Еще одному брату было тридцать два, и он погиб в Европе, а его жене было тридцать шесть, и она погибла в Аушвице.

А их дети… их дети, Нико и Робби, погибли, когда им было четыре и три, и старший… выжил, но повесился после войны.

А еще была одна сестра моей матери, ей исполнилось тридцать семь. Она погибла в Аушвице.

И я хочу сказать вам. Всю мою жизнь мне их не хватает.

Наступает молчание, и слышится приглушенный плач, и длинный список имен, зачитанный Лин, сливается с множеством других:

Фрида Зингер, Мордехай Зингер, Голда Зингер, Мойше Зингер…

И так далее.

Некоторое время мы молчим.

– Как это было прекрасно, – наконец говорю я, – когда вы их называли.

Лин кивает.

– Я была очень счастлива, что назвала всех по именам, – отвечает она.

В этот раз я ночую у друзей в Лейдене. Первый этап работы над книгой о Лин закончен. Утром навожу еще несколько справок в университетской библиотеке и прикидываю, смогу ли еще приехать в этом году. Когда в декабре мы с Лин строили план моего приезда, она предупредила, что в последний день этого визита будет занята. Даже вчера утром она не сказала, чем именно, возможно, смущаясь говорить о глубоко личном и важном: у нее дома соберется кружок знакомых буддистов. Однако вечером Лин все же рассказала мне и о встрече, и о том, какую важную роль эти беседы теперь играют в ее жизни. Она предложила пообедать вдвоем. Кружок соберется только в половине третьего, а когда участники начнут подтягиваться, я перейду в переднюю часть квартиры, которая отделяется от гостиной раздвижными стеклянными дверями. Там я смогу посидеть и спокойно поработать до отъезда – в четыре надо выйти, чтобы успеть на самолет.

И вот мы с Лин по-дружески обедаем вдвоем – в последний раз, до следующего моего приезда. Сквозь разноцветные вставки в окнах льются солнечные лучи. Ближе ко времени сбора кружка Лин задвигает стеклянные двери, разделяющие ее жилище. Я смогу тихонько уйти через боковую дверь, не помешав собравшимся по ту сторону перегородки. Я обнимаю ее. Мы с Лин прощаемся – до Пасхи, когда я вернусь для продолжения работы. А в ближайшее время созвонимся по скайпу.

Лин уходит готовить гостиную к встрече кружка, а я устраиваюсь за ее письменным столом. Решил сделать копии всех интервью, фотографий и документов, какие у меня скопились. Все это я сохраню у нее в компьютере, так надежнее. И вот я сижу и планомерно переношу файлы. Через некоторое время за окном один за другим проходят участники буддийского кружка – каждый звонит в дверь, и Лин приветствует их и направляет по коридору в гостиную.

Закончив работу, я кладу одну флешку на стол Лин, вторую в карман и третью в чемодан. Я чувствую, что эти собранные воспоминания – самое ценное, что у меня есть. Проверяю, на месте ли билет и паспорт. Пора в путь. Прежде чем уйти, я быстро подхожу к стеклянным дверям, ловлю взгляд Лин и машу ей на прощание. Она сидит в кругу собеседников и отвечает мне улыбкой. Потом, повинуясь минутному порыву, вдруг встает, открывает двери и приглашает меня войти.

А потом говорит своим друзьям:

– Это мой племянник Барт. Он пишет обо мне книгу.

Эпилог: июль 2017 года

«Без семей нет и историй».

Впервые услышав эти слова почти три года назад, я еще мало знал об истории своей семьи в военную пору и почти ничего – о Лин. Кроме того, тогда я гораздо меньше понимал в своих отношениях с детьми, особенно с Джози, – о ее проблемах мне было тягостно и думать, и говорить. Знакомство с Лин изменило меня. Я стал менее категоричным и более склонным к размышлениям. Впервые я узнал о жизни другого человека начиная с самых ранних ее эпизодов. А еще я узнал самого себя в другом – в своей бабушке. Разумеется, не в ее отваге, но в некоторых ее ошибках.

То, как в январе 2015 года Лин представила меня своим друзьям-буддистам, назвав племянником, красноречиво свидетельствовало: произошло нечто важное. Рана затянулась. Моей заслуги тут нет, Лин излечилась сама. Тем не менее позже оказалось, что наша встреча и впрямь помогла наладить новые семейные связи. Я познакомился с детьми Лин, а она – с моими. Прошлым летом Лин приезжала к нам в Оксфорд и гостила в доме моих родителей, впервые за много лет встретившись с моим отцом.

Теперь мы с Лин часто видимся уже как друзья и делимся новостями. Именно приехав в Оксфорд, Лин впервые призналась моей жене, с которой у них мгновенно зародилась взаимная симпатия, что теперь встречается с одним, кажется, вполне приятным мужчиной. Собственно, знает она его давно, а я даже видел его на фотографии в декабре 2014 года, в самое первое посещение Лин.

Тогда это был лишь один снимок из множества: школьная сценка в Гааге 1939 года – Лин в фартучке и еще одна девочка сидят за школьной партой, а справа от них – два маленьких мальчика в галстуках.

Как я узнал позже, этот снимок двадцатилетняя Лин получила, когда выступала на рождественском представлении в колледже Миддело. После спектакля к сцене подошла одна из зрительниц.

– Кажется, я вас знаю, – сказала дама. – Вы случайно не Линтье де Йонг?

Озадаченная Лин кивнула.

Дама помнила ее по Гааге. Лин училась в начальной школе с ее сыном, Япом.

– У меня до сих пор хранится ваша фотография. Вам с Япом там по пять лет.

Яп ван дер Хам, как выяснилось, теперь учился в этом же колледже, на одном курсе с Лин. Они были знакомы, но не вспомнили, что были одноклассниками и даже дружили. Через несколько дней мать Япа прислала Лин фотографию, указав, что ее сын сидит слева – мальчик с аккуратным боковым пробором, в шортах и длинных полосатых носках.

В ту пору своей жизни Лин не любила задавать вопросы: боялась ворошить прошлое. Тем не менее, хотя они с Япом были из разных компаний, они немного повспоминали общее гаагское детство. Оказалось, что после того снимка они проучились в одном классе еще два года. В 1941 году Лин пришлось перейти в еврейскую школу. Япу едва удалось избежать той же участи: евреем был только его отец. Поэтому в марте 1943-го, когда Лин уже полгода прятали в дордрехтском убежище, Яп жил дома с матерью – отца депортировали в Польшу, откуда тот не вернулся.

Лин сохранила фотоснимок от госпожи ван дер Хам и прибавила его к маленькой коллекции, оставшейся ей от родителей. Однако, если не считать студенческих встреч, близко она с Япом так и не познакомилась. У него уже была подружка, которая вскоре стала его невестой, и, хотя он был добрым и обаятельным, закончив колледж, Лин потеряла его из виду.

Когда мы с Лин встретились в декабре 2014 года, то для нее давняя детская фотография за школьной партой с Япом была лишь одним из узелков на память. Однако в октябре следующего года Лин получила письмо от сокурсников по колледжу: ее приглашали на встречу курса. Среди организаторов был и Яп. Хотя Лин решила не ехать, но на письмо ответила и спросила, как его дела. В конце концов, ведь они учились вместе еще и в детстве. Завязалась переписка по электронной почте, а потом они с Япом увиделись – сначала в Амстердаме, затем в деревне Велп под Арнемом, где он теперь жил.

Погожим майским утром 2016 года Лин сходит с амстердамского поезда на Центральном вокзале Гааги. Ей предстоит третья встреча с Япом. В прошлый раз, в Велпе, они вместе вспоминали детство и речь зашла о еврейской школе – Лин упомянула, что не прочь ее навестить. Яп, который жил в Гааге до восемнадцатилетия, до сих пор помнит, где стояла школа. Теперь там памятник.

Яп ждет Лин в здании вокзала, в зале с высокими потолками. Он слегка расплылся, опирается на палку, но в нем до сих пор осталось что-то от школьника. Яп в кепке, а рубашка и пиджак у него в такую яркую полоску, что Лин улыбается. От Япа исходит душевное тепло, он непринужденно и сердечно идет Лин навстречу и обнимает ее.

Вскоре они уже сидят на террасе кафе в лучах весеннего солнца и за кофе обсуждают дальнейший маршрут. Прежде всего Лин хочет навестить свой старый дом на Плеттерейстрат, а оттуда недалеко и до начальной школы. Дальше – пешком до памятника на месте еврейской школы, а потом обед вдвоем. У них впереди весь день.

Часом позже Лин и Яп стоят под аркой красного кирпича, а перед ними – дверь с номером 31 по улице Плеттерейстрат. Справа от них бетонные ступеньки с металлическими перилами ведут на площадку к дверям с номерами 27 и 29. На этой самой площадке Лин с Лилли когда-то сидели, прижав носы к перилам и свесив ноги. Здесь мать Лин оставляла свой велосипед. По этим ступенькам Лин взбегала, торопясь спросить маму, можно ли рассказать друзьям секрет, что она уезжает. Лин и Яп молчат, вспоминают, размышляют.

На месте их начальной школы теперь жилой дом в двенадцать этажей из темного кирпича, массивный и мрачноватый. В восемьдесят три года Лин и Яп перед этой громадой кажутся себе маленькими, куда меньше, чем когда-то детьми перед зданием школы. Лин легче, что она пришла сюда с Япом, – так правильно.

Беседуя, они идут по набережной канала к центру города, мимо проносятся машины, и уличный шум отскакивает от грязных витрин запущенных магазинчиков. У Лин с Япом находится много общих тем, касающихся не только прошлого. Беседа легко перетекает от одного к другому: говорят о концерте, на который подумывают пойти вместе, о песенке, которую, помнится, вместе разучивали в начальной школе, о том, что Яп собирается съездить к сыну в Израиль, о выставке скульптуры, которая в июле планируется здесь, в Гааге. Время от времени они останавливаются, и Яп рассказывает Лин, что стояло на том или ином месте, где теперь гостиницы и офисные здания с зеркальными стенами, сверкающими на солнце: тут была старая булочная, а там зеленная, а вот там – скобяная лавка дядюшки Лин.

Вот они и у цели: здесь когда-то стояла старая еврейская школа. Теперь тут симпатичная площадь с современными домами и мощеной пешеходной зоной, засаженной сикоморами. Перед японским рестораном – ряды зонтиков над столами, а по другую сторону – величественные стены и сад при церкви XVII века. Кучки ветхих домов, которые теснились здесь во времена их детства, больше нет. Яп осматривается, опираясь на палку.

Памятник не слишком бросается в глаза, но Лин и Яп быстро находят его под сикоморами: это небольшая композиция из стульев, выполненная из блестящих стальных трубок. Подойдя поближе, Лин и Яп видят, что стульев шесть, с перекладинами, как у лестниц, и все на разной высоте. К крайнему стулу прислонен велосипед, а на самый верхний карабкается темноволосая девочка, серьезная, сосредоточенная, чтобы не упасть. Неподалеку стоит женщина и одобрительно улыбается ей.

Памятник на месте старой еврейской школы сделан в виде детской лазалки, и он сливается с бурлением уличной жизни. Лишь присмотревшись, замечаешь, что на стальных трубах выгравированы имена и возраст. Это имена погибших детей: всего их четыреста.

После того как Лин и Яп весенним днем побывали у гаагского памятника на месте еврейской школы, встречаться они стали чаще. Этим летом они вместе ездили в Испанию и теперь стали парой, которая живет попеременно то в Амстердаме, то в деревне Велп. Оба любят загородные прогулки, музеи, музыку, общение с детьми и внуками – иногда собирая всех вместе. Лин и Япу хорошо за восемьдесят, и они знают: это не будет длиться вечно, но пока они счастливы. Лин ощущает единство с окружающим миром. Она нашла свое место в нем.

Благодарности

С самого начала эта книга создавалась в соавторстве. 21 декабря 2014 года стало первым из множества дней, которые мы с Лин трудились над книгой. Мы часами записывали наши с ней беседы, гуляли, вместе обедали, разговаривали по скайпу, переписывались по электронной почте – и все это время обсуждали бесчисленные наброски и черновики. Именно благодаря вере, откровенности и мудрости Лин записанная мной история воплотилась наяву. Я всегда буду ценить нашу близкую дружбу.

Поскольку книга эта о семьях, я с большим удовольствием благодарю семьи с обеих сторон. Дети Лин – Дан, Батья и Арье – щедро делились со мной временем и воспоминаниями. Знакомство с ними – в числе многих приятных следствий работы над книгой. Их отец, Альберт Гомес де Мескита, прочел главы о своем браке с Лин и пережитом в годы войны и высказал свое мнение. Позже он сообщил, что, как ему кажется, в этой истории предстал не в самом выгодном свете, но я надеюсь и верю, что тут он заблуждается.

Познакомиться с Лин я смог прежде всего благодаря моей маме, Диуке. Она с самого начала тревожилась, как бы моя затея не расстроила всех и не повредила репутации семьи, но, невзирая на это, помогала мне в поисках и сборе материала. То же относится и к моему отцу, Хенку, много рассказавшему мне о детстве, – он стал неоценимым источником сведений. Как и Альберту, я благодарен им за искренность и уверен, что в конечном итоге читатель поймет всех, кто участвовал в жизни Лин, и не станет судить их упрощенно.

Мой брат Йост, его жена Салли и их дети проявили к книге горячий интерес; мой дядя Герт Ян предоставил доступ к рукописному дневнику матери, который моя тетя Грета по доброте души перепечатала для меня. Кое-кто из родственников не пожелал участвовать и быть упомянутым, и я с уважением отнесся к их доводам.

Яп ван дер Хам помог мне в работе над эпилогом.

Огромную щедрость проявили мои родственники по материнской линии. Сабрина Мёрс и Ян Виллем Кукебаккер упоминаются на страницах книги лишь мельком, но они, с их дружеским участием, проницательностью и практической помощью, оказали мне неизмеримую поддержку. Я также благодарю Коринну Мёрс, Роба ван Люммеля, Стивена ван Люммеля и Аннемаргрит Мёрс, которые приютили и кормили меня и крепко верили, что эта книга нужна.

Помимо родственников меня вдохновляли друзья. Марианна Рейнхаудт, Франк Пот, Райика Пот и Эрик ван Норт предоставляли мне кров и кормили во время моих многочисленных исследовательских поездок. Для меня было огромной радостью делиться с ними этой книгой по мере того, как она рождалась на свет. Двери своих домов мне в моих поездках открывали и многие другие: Ваут де Бонд, Корри Верхуф – де Бонд, Марианна ван дер Топ, Саша и Руд ван Гагелдонк, и это далеко не полный перечень.

Огромную щедрость проявили специалисты в области, которой я занялся. Ад ван Лимпт, многие книги которого я читал и перечитывал, не пожалел времени для встречи со мной и объяснил, как работает Национальный архив в Гааге. Герт ван Энгелен оказал мне ту же помощь в Дордрехте, а Кес Хейтинк и Ад Ной предоставили доступ к своим источникам информации в Беннекоме. Книга моя не из тех, к которой прилагается пространная библиография или сноски, но, разумеется, я во многом опирался на исследования, проведенные другими. Рамки послесловия не позволяют мне развернуто рассказать, скольким я обязан исследователям, но я хотел бы упомянуть, что многое почерпнул из работ Берта Яна Фима (очень много написавшего о спасении еврейских детей в Нидерландах в период Второй мировой войны) и Й. К. Х. Блома, Динке Хондиус и Криса ван дер Хейдена (особенно о том, что пережили евреи после войны).

Большую помощь мне оказали сотрудники библиотек и других учреждений: особенно Нидерландского национального архива; Лейденской университетской библиотеки; Национального института исследования войны, Холокоста и геноцида; Гаагской центральной библиотеки; Дордрехтской городской библиотеки; Еврейского исторического музея в Амстердаме; Музея 1940–1945 годов в Дордрехте; Музея Сопротивления в Амстердаме; «Фонда Шоа» в Университете Южной Калифорнии, США.

Писать эту книгу я начал в январе 2015 года. С первого же дня работы мне очень помогал мой дорогой друг Торе Рем. Его замечания к черновикам и наши многочисленные беседы придавали мне уверенности в своих силах. Неизменную поддержку оказывали и оксфордские коллеги. Именно благодаря предложению Питера Макдональда (колледж Св. Хью) я начал записывать свои интервью с Лин и другими, и с тех пор мы с ним обсуждали эту книгу за игрой в сквош. Эндрю Кан, Луиза Фосетт, Джастин Пайла, Марк Малхолланд, Адам Смит, Лорна Хатсон, Софи Ратклифф, Питер Маккалоу, Паулина Кьюс и Кэтрин Кларк (в агентстве «Фелисити Брайан Ассошиейтс») давали мне советы и поощряли. Коллеги с кафедры английской литературы в колледже Св. Екатерины – Кирстен Шеперд-Барр, Джереми Диммик, Дэвид Уомерсли и Бен Морган – и, конечно, Мастер, Роджер Эйнсворт, – внимательно следили, как развивается мой проект. То же могу сказать и о коллегах в других университетах – назову хотя бы Тиффани Стерн, Эндрю Хэтфилда, Дугласа Брюстера, Лукаса Эрна, Патрика Чейни, Майкла Суареса и Индиру Гос.

В августе 2015 года благодаря совету Джеймса Атли и помощи моей бывшей студентки Кэтрин Ранделл я отослал черновой вариант первых девяти глав того, что потом станет «В поисках Лин», в литературное агентство «Роджерс, Кольридж и Уайт», где благодаря Питеру Штраусу рукопись попала к Дэвиду Миллеру. Именно Дэвид, более чем кто-либо другой, помог привести мой текст в окончательный вид. Оживленные телефонные разговоры поздними вечерами, увлеченные беседы в пабах и ресторанах – все это время он упорно настаивал, чтобы я вносил в форму и содержание книги все новые изменения и был смелее. Смерть Дэвида стала для меня потрясением – ему было всего пятьдесят, и мы были знакомы чуть дольше года; но его азарт и трудолюбие, его идеи, выдававшие эрудита, его глубокие вопросы и искренняя радость от литературы запомнятся мне навсегда.

Дэвид ввел меня в издательский мир, где мне на пути к публикации книги также помогли очень многие. Среди них я хочу поблагодарить Мартейна Дэвида, Филипа Гвин Джонса, Лайзу Хайтон, Арабеллу Пайк, Рави Мирчандани, Алана Самсона и Нейла Белтона – все они проявили интерес к книге и дали полезные советы. В агентстве «Роджерс, Кольридж и Уайт» я благодарен за поддержку Мелани Джексон, Лоренсу Лальо и Стивену Эдвардсу, а также Катарине Волкмер, Фередике Леонардис, Мэтью Марленду, Мириам Тобин и Рози Прайс. Больше всего я хочу поблагодарить Зоэ Уолди, которая стала моим агентом после смерти Дэвида. Ее сила, доброта, проницательность и энтузиазм служили для меня основной опорой, пока я перерабатывал книгу и пока ее готовили к публикации. Зоэ я многим обязан.

Переработка и редактирование книги оказались делом увлекательным. Мои издатели (Джульет Аннан из «Пингвина» в Великобритании, Скотт Мойерс из «Пингвина» в США и Хайе Конингсвельд из «Де Безиге Бей» в Нидерландах) были более чем щедры на предложения и пожелания, пока мы проделывали путь от того, что Скотт именовал «Вариант 1.0», к «Варианту 2.0» и дальше. Их коллективный вклад, вместе с помощью Катарины Схилдер, Кристофера Ричардса, Мии Каунсил, Элли Смит, Натали Уолл и Киары Барроу, существенно преобразил книгу к лучшему. Забота и внимание, которыми книгу окружили в ходе редактирования, не исчезли и на стадии корректуры, когда Каролин Притти из британского «Пингвина» и Джейн Каволина из американского проделали потрясающую работу над деталями текста. Наконец, хочу поблагодарить Кэт Митчелл и Элизабет Каламари за их усилия в продвижении книги.

Я начал этот перечень с благодарностей друзьям и близким и завершу его тем же. Моя жена, Анна Мария, прожила эту книгу вместе со мной и первой читала каждую новую главу, зачастую со слезами на глазах. Ее глубокая проницательность и моральная поддержка служили мне незаменимой опорой. То же касается и моих детей, Джози, Беатрис и Эдгара, которые не только читали книгу, но и помогали мне в эмоциональном отношении, пока я восстанавливал жизнь Лин. Мои читатели узнают, что случались минуты, когда я проводил параллель между душевными терзаниями и противоречиями Джози и конфликтом между Лин и моей бабушкой. Когда Джози была подростком, мне с ней приходилось нелегко, но эти переживания сделали нас мудрее. Я бесконечно благодарен тому щедрому, искреннему и душевному отношению, которое Джози изначально проявила к моей книге. С семьей всегда все непросто, и близкие всегда будут причинять нам боль, но они дарят нам и самую крепкую любовь.

Примечания

1

Лин, Линтье, встречающийся далее вариант Линепин – уменьшительные формы имени Хесселин в нидерландском языке. – Примеч. ред.

2

Статус средневекового города предполагал, помимо прочего, наличие городских стен. – Примеч. ред.

3

Букв. «красивая комната» (нидерл.). – Примеч. ред.

4

То есть 6 декабря. – Примеч. ред.

5

Здание популярного театра в Амстердаме, построенное архитектором Корнелиусом Бомбахом в 1892 году. В 1942 году было превращено нацистами в депортационный лагерь для евреев перед отправкой в транзитный лагерь Вестерборк. Администратором центра был Вальтер Зюскинд, наполовину еврей, тем не менее сотрудничавший с СС. В настоящее время в здании театра размещается мемориальный комплекс – музей Холокоста. – Примеч. пер.

6

Букв. «Владей морем!» (нидерл.). – Примеч. пер.

7

Организация, признанная в РФ террористической. – Примеч. ред.

8

Центральная площадь Амстердама. – Примеч. ред.

9

Штайн, Эдит (1891–1942) – католическая монахиня-кармелитка, также известная под именем Тереза Бенедикта Креста. Автор диссертации об эмпатии и теологического трактата, философ, педагог. Погибла в Освенциме. В 1998 году была причислена к лику святых папой Иоанном Павлом Вторым. – Примеч. пер.

10

Слова, приписываемые генералу Браунингу, дали название фильму о тех событиях. – Примеч. ред.

Content

Барт Ван Эс
В поисках Лин. История о войне и о семье, утраченной и обретенной

Пролог: декабрь 2014 г

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Эпилог: июль 2017 года

Благодарности

Примечания