Ольга Медведкова

Лев Бакст, портрет художника в образе еврея

Опыт интеллектуальной биографии

Филиппу, как всё и как всегда

Я хотела бы выразить глубокую благодарность людям, тем или иным образом помогавшим мне при написании этой книги: Владимиру Береловичу, Селье Бернаскони, Мартине Денуаэль, Ларисе Волохонской, Юлии Добровольской, Галине Ельшевской, Анне Жуковской, Джульет Карэ, Пьеру Кэ, Леле Кантор-Казовской, Григорию Казовскому, Александру Кларич, Антону Козлову, Филиппу Мальгуиру, Мартин Малински, Димитрию Озеркову, Зинаиде Перегудовой, Ричарду Пивиэру, Юлии Подороге, Ирине Прохоровой, Татьяне Рахмановой, Илье Родову, Татьяне Сенкевич, Ирине Стаф, Татьяне Сиракович, Анатолию Ярхо. Отдельная, посмертная благодарность и память Веронике Шильц, собеседнице, советчице, близкому другу, скончавшейся 4 февраля 2019 года, с которой мы столько раз обсуждали проблемы, поставленные в этой книге.

Мы ведь все-таки результат прошлых существований, и невозможно совершенно оторвать себя от цепи… В лучшем случае мы достигаем противоречия между унаследованной и свойственной нам от рождения натурой и нашей познавательной способностью. Мы создаем новые привычки, новый инстинкт, новую натуру, под влиянием которой отмирает старая. Это как бы попытка создать себе апостериори прошедшее, из которого человеку хотелось бы происходить в противоположность тому, из которого он происходит на самом деле. Иногда победа удается, и тогда получается странное утешение – знать, что и первая натура была когда-то второй и что, одерживая победу, вторая натура становится на самом деле первой.

Фридрих Ницше.

О пользе и вреде истории для жизни

Предисловие

«Почти бывшее, желанное»

Перед тем как приступить к повествованию, я должна провести читателя за кулисы этой книги и посвятить его в некоторые технические аспекты моего ремесла историка художественных идей, занимающегося личностью и жизнью отдельного человека, художника. Ибо книга эта написана в жанре, быть может, не совсем привычном – не монографии, а именно биографии, понятой не как популярный, сниженный исторический жанр, близкий не столько даже литературе, сколько журнализму и ориентированный на быстрое потребление, а как одно из ответвлений микроистории, области, в которой я работаю[1]. Речь пойдет о первой попытке реконструировать интеллектуальную биографию русско-французского художника еврейского происхождения Льва Бакста (1866–1924). Не выгляжу ли я наивно, утверждая это в отношении мастера с мировой славой, о котором написано множество книг, начиная с тех, что появились при его жизни, и заканчивая совсем недавними многочисленными трудами и исследованиями? Несомненно. И тем не менее я на этом настаиваю. По моему мнению, биография Бакста – в том смысле, в котором я понимаю этот жанр, с его пристальным вниманием к источникам, с их критикой и постановкой в теоретически связный контекст, – еще не написана. Главное препятствие к этому заключается в относительной бедности архивных документов и в невероятном богатстве источников, до сих пор полностью не опубликованных, рассеянных по свету, целенаправленно ориентированных, автобиографических или близких к эго-документу, написанных под влиянием «заинтересованного лица».

Ибо Бакст не только сам написал значительное количество писем, разнообразных текстов, статей о своем искусстве и об искусстве других, а также воспоминания и роман, – он еще и вдохновил своих друзей и знакомых на написание книг о себе, продиктовав добрую их часть. Между скудностью архивов и лавиной эго-документов зияет провал. С точки зрения методологической вопрос можно сформулировать так: стоит ли, и если да, то как, писать биографию художника, оставившего, пусть даже в рассеянном виде, свою автобиографию, которая заведомо формирует его посмертный образ?

В отношении художников ХХ века это вопрос отнюдь не праздный. Подобного рода проблема возникала у меня при работе над биографией Кандинского (1866–1944), современника Бакста и, несмотря на формальную разницу их произведений, во многом его парадоксального альтер эго[2]. Как и Бакст, Кандинский был автором и вдохновителем солидного корпуса эго-документов, написанных им самим или под его более или менее прямую диктовку. Последние источники наиболее сложны для интерпретации. В отношении к этим текстам инстинкт осторожности у историка слабеет. Как будто ненамеренно забывает он проверить факты, и дело кончается тем, что разноречивые или даже противоречивые данные удобно принимают преднамеренную форму.

Такие «салаты оливье», сдобренные воспоминаниями членов семьи, наименее пригодны к употреблению. А между тем именно ими и начинены все без исключения – в том числе и совсем недавние – книги, посвященные Баксту[3]. Моя первая задача состояла, стало быть, в том, чтобы просеять известные факты через сито классической критики исторических источников и составить рассказ о жизни Бакста, наиболее точный и честный, не из педантства – ведь речь идет иногда о важных, а иногда о довольно незначительных уточнениях, – а потому, что это разногласие, эта размолвка между архивом и авто-фикцией открывают невероятно богатое эвристическое пространство. Если существует относительно личности Бакста некий подлинный источник, его символическим местом хранения является не архив и не сумма эго-документов, а именно это пространство между ними, именно этот пробел между двумя типами свидетельств: между тем, что произошло, и тем, что Бакст об этом рассказал, между правдой голых фактов и само-легендой.

Познакомившись с замыслом Бакста написать автобиографический роман, его старинная подруга Зинаида Гиппиус (1869–1945) дала ему такой совет: «Да, да, именно „не выдумывать историй“, а что-то вспоминать свое, бывшее или почти бывшее, – желанное…»[4]. Заимствуя у Гиппиус это тонкое выражение, я бы сказала, что жизнь Бакста, та, что была им самим написана или продиктована и с тех пор повторена более или менее близко к тексту всеми исследователями его жизни и творчества, является таким именно рассказом о «почти бывшем», то есть проекцией[5]. Сравнивая последнюю с метрикой, нотариальным актом и другими сухими свидетельствами, которые использует – встраивая их в их родной контекст – историческая наука, это «почти» всплывает на поверхность и обнажает свои контуры. Территория «почти» и станет объектом моего специального внимания, а мой метод можно будет назвать в связи с этим своего рода биогеографией.

Портрет художника в образе еврея

Так, стало быть, я и намерена действовать, а именно бродить в переулках между действительностью и мечтой, между фактами и рассказом о них, где и сплетается личность Бакста, и формируется его многогранная идентичность. Главной темой моей будет при этом его самопонимание и самоопределение в образе художника-еврея. Используя гипнотическую формулу Джойса – A Portrait of the Artist as a Young Man, – можно сказать, что мой замысел состоит в том, чтобы написать портрет художника Бакста в образе еврея: A Portrait of the Artist as a Jew.

Такой замысел в случае с Бакстом мне кажется не только желаемым, но и исполнимым, что редко бывает с подобного рода замыслами.

Ибо Бакст был не только художником, иллюстратором, портретистом, декоратором, костюмером, но и, повторю, писателем и подлинным интеллектуалом. Он учился – даже если спустя рукава – в хорошей петербургской классической гимназии и в Академии художеств, дружил и переписывался с крупнейшими русскими и европейскими философами, писателями, общественными деятелями. Он размышлял и писал о своем искусстве, о своей жизни, личности, корнях и – самое удивительное – о своей идентичности художника-еврея. Он рассказал о том, что считал сущностью этой «разновидности», этого воплощения: художника в образе еврея и, наоборот, еврея в образе художника. Драматические перипетии его жизни высвечивали и лепили этот образ, работали на него. Искусство Бакста, будучи на первый взгляд отнюдь не еврейским – в отличие, например, от искусства его ученика Марка Шагала, – по форме и по содержанию было парадоксальным образом задумано, осуществлено и теоретически осмыслено Бакстом именно как еврейское. Но втайне. Как еврейское, но включая в себя все нееврейское, всю культуру, весь мир. Не имеющее на поверхности ничего общего ни с еврейской традицией, ни с религией, ни с фольклором, и именно потому еврейское.

Ибо замысел Бакста был сложным. Он строился на фундаментальном и прирученном противоречии: именно в качестве еврея Бакст намеревался стать и стал художником не еврейским, а универсальным. По его мнению, у еврея для этого имелся специальный набор данных, особый подход, нечто вроде ключа, отмыкающего самый принцип универсальности. Что было, например, еврейского в его программной картине «Античный ужас» (1908) или в эллино-эротическом балете «Послеполуденный отдых фавна» (1912), созданном по мотивам стихотворения Малларме и положившем начало новой истории не только балета, но и западной «телесности», в создании которой Бакст сыграл центральную роль? Внешне ничего. Но и эта картина, и этот балет, основанные на греческом, архаическом наследии, были задуманы, исполнены и описаны Бакстом как «еврейские». Как и почему? Ответ на этот вопрос настолько неочевиден, что задавать его обычно избегают.

Первым и практически единственным, кто осмелился задать его, был французский искусствовед Луи Рео, тесно связанный в начале ХХ века с Россией[6]. Будучи сначала германистом, а потом славистом, Рео стал специалистом по всякого рода влияниям одной национальной культуры на другую и вообще по национальным особенностям в искусстве. В своей статье о Баксте, опубликованной в Нью-Йорке в 1927 году, он писал, что Бакст был первым оказавшим влияние на западную культуру художником из России, страны, которая до того была, по мнению Рео, культурно слабой, импортирующей. Повлиял ли так решительно Бакст на Запад потому, что был наименее русским из русских художников? Кое-кто, писал Рео, может увидеть в этом знак его еврейства. Кто-то, но не Рео. Для Рео подлинное еврейство Бакста проявилось в его дистанции по отношению к любому – и к русскому, и к западному современному – искусству и в его обращении к древности, к греческой архаике: «Несложно догадаться, почему Бакст предпочитает греческую архаику суверенной красоте мраморов Парфенона. Мы не видим в этом дани поверхностному увлечению модой и новизной. Подлинная причина этого предпочтения заключается в том факте, что в Микенах и на Крите искусство было насквозь пропитано восточными влияниями, а подлинной духовной и художественной родиной Бакста был Восток. Вдохновленный чем-то вроде атавистического инстинкта, несомненно укорененного в его семитском происхождении, Бакст с восторгом вдыхал эманацию восточного духа, и, мне кажется, Крит был для него только ступенью на пути в Египет и в Персию»[7]. Нам еще неоднократно придется вернуться к этому прозрению Рео.

Что же касается других исследователей, писавших и пишущих о Баксте, для них бакстовское еврейство по сей день остается расплывчатым «нечто», облаком, возникающим и исчезающим на горизонте, никогда не разражающимся ливнем очевидности. И это несмотря на то, что мы располагаем не только предельно ясными размышлениями самого художника на эту тему, но и необходимыми для их понимания интеллектуальными наработками, которые были сформулированы, в частности, внутри движения еврейской эмансипации, от Моисея Мендельсона до Германа Коэна и Мартина Бубера, от Анны Арендт и Гершома Шолема до Левинаса и Деррида. Понадобятся нам и такие мыслители, как Эрнест Ренан, Фюстель де Куланж, Анри Масперо, Жюль Мишле, Аби Варбург. Что же касается непосредственного контекста, то нам в первую очередь придется обратиться к наследию Ницше, к его русским переводам и интерпретациям, к таким философам и писателям, как Владимир Соловьев, Вячеслав Иванов, Дмитрий Мережковский, Василий Розанов, Максимилиан Волошин, со многими из которых Бакст дружил и переписывался.

Речь, конечно, отнюдь не идет о том, чтобы проецировать на Бакста модели, разработанные этими мыслителями. В своей оригинальной творческой своенравности Бакст плохо подчиняется таким манипуляциям. Речь идет скорее о том, чтобы выслушать его с наибольшим вниманием и доверием, имея в виду, что проблемы, которые он решал с таким умным чутьем, ставились и решались до него и одновременно с ним другими, часто его друзьями и собеседниками. Уникальность же Бакста заключается в том, что этими другими были главным образом философы, а отнюдь не художники с «неоконченным высшим образованием».

Вот таким доверчивым, но и проверяющим, и сравнивающим слушаньем Бакста – которого, как мне кажется, недоставало до сих пор – я и собираюсь заняться на страницах этой книги. Речь, стало быть, пойдет не столько об увеличении количества новых биографических фактов и материалов (хотя и с таковыми мне серьезно повезло), сколько об улучшении качества слуха и зрения, понимания и интерпретации слов и мыслей Бакста. А в результате и его пластического языка: как стиля, так и иконографии.

Отчасти недопонимание Бакста связано с его полиглотством. Он прожил две жизни в двух странах – в России и во Франции, – а точнее, в двух столицах, в Петербурге и в Париже, читал как минимум на четырех и писал на двух или трех языках. Как это часто бывает с подобными «межбытийными» личностями[8], сложность его понимания в первую очередь просто-напросто лингвистическая, а затем уже и семантическая, и историко-культурная. Это замечание касается, например, самих слов и понятий: еврей и еврейское.

Вскоре после моего переезда в Париж, тридцать лет назад, я спросила у одной французской подруги с характерной фамилией: «Твои родители евреи?» На что она мне возмущенно ответила: «Они французы!» Действительно, произнося слово «еврей» по-русски или по-французски, мы попадаем в два разных семантических комплекса, сложно между собой перекрещивающихся. В России ни о какой политической или социальной эмансипации евреев до 1917 года говорить не приходится. Лишенное элементарных гражданских прав, еврейское население России жило в черте оседлости, не имея возможности ни владеть землей, ни заниматься рядом профессий. Эти ограничения касались только еврейства религиозного. Стоило еврею креститься, как он получал доступ к основным правам русского православного населения. Крещение евреев то всячески поощрялось, стимулировалось, внедрялось насильственно, то подвергалось ограничениям, и принявшие его подозревались в двуличии. Переход крестившегося еврея обратно в иудаизм до 1905 года был запрещен и строго карался. При этом антисемитизм, распространенный во всех слоях русского общества, от самого низкого до самого изысканного, не отличал выкрестов от евреев.

Во Франции же, где Бакст жил сначала в 1893–1899 годах, затем с 1908-го и окончательно – с 1912 года, французские граждане еврейского вероисповедания уже более века обладали всеми без исключения гражданскими правами. Быть евреем во Франции означало только одно: исповедовать иудаизм. На социальный статус это не влияло. Обращение из иудаизма в христианство, распространенное в Российской империи, а также в Австро-Венгрии, Германии (особенно в Пруссии) и Великобритании[9], во Франции было редким и связанным не с какими-либо гражданскими или полицейскими льготами, а главным образом со смешанными браками. Во Франции семантическая оппозиция «католик – еврей», с общим знаменателем «гражданин французской национальности», соответствовала русской оппозиции «гражданин российской национальности и православный – еврей», без какого бы то ни было общего знаменателя. Единственным мостом между двумя ситуациями – русской и французской – был антисемитизм, который задействовал не религию и не политический статус, а «кровь», то есть набор «национальных» черт, физических и поведенческих[10].

В связи с вышесказанным становится очевидным, что и проблемы еврейской эмансипации артикулируются по-французски и по-русски во многом по-разному, как во времена Бакста ее идеологами, так и сегодня ее историками. Самое простое и корректное для всех – свести разговор о «еврействе» к религии или к фольклору. Но именно в этом отношении Бакст нам не помощник. О своей религиозной практике он распространялся мало, со всей очевидностью считая эту область интимной, закрытой от постороннего взгляда. Мы, по всей видимости, никогда не узнаем, где, как, в какой степени Бакст был религиозным иудеем, и нам следует тактично с этим смириться. Это отнюдь не отменяет еврейскую проблему, а, напротив, помогает верно поставить ее, ибо Бакст прекрасно писал о том, что он сам называл еврейским миросозерцанием и еврейским искусством. И даже если с академической точки зрения такие его размышления могут быть объявлены нонсенсом, они нам будут здесь важнее этой самой точки зрения.

Руководствуясь, стало быть, как пристальным источниковедением (его нам не избежать), так и исторической интуицией[11], мы за Бакстом и последуем, и будем считать и называть «еврейским» то, что он таковым называл, даже если это его «еврейское» больше напоминает греческую архаику, ориентализм или Ренессанс, даже если другие художники его времени использовали сходный эстетический дискурс или визуальный язык, в частности обращение к греческой архаике, никоим образом ни к какому еврейству не отсылая, как, например, делал – правда, несколько позднее Бакста – хорошо знавший его творчество скульптор Бурдель (1861–1929). Ибо этот очередной возврат к античности – спровоцированный, как и прежние, эпистемологическими сдвигами, главным образом связанный с ницшеанством, а также с археологическими откровениями, в частности раскопками Шлимана и Эванса, – был субъективно пережит Бакстом как его собственное открытие, обусловленное его еврейскими корнями.

Историк, следующий за Бакстом, снова оказывается, таким образом, лицом к лицу с «межбытием», на границе между объективностью и субъективностью, и именно в этом пограничном пространстве я, как и было сказано выше, обоснуюсь. Ибо эта заброшенная территория и есть, по моему мнению, пространство еврейской – и, что еще осложняет дело, русско-еврейской – эмансипации.

Коварные источники

Читатель уже понял, что подлинная – и фактическая, и интеллектуальная – жизнь Бакста требует от историка особенной осторожности и чуткости в обращении с источниками. Повторюсь: нам придется читать одновременно, сопоставляя их между собой, с одной стороны, архивные документы, а с другой – многосоставный материал, благодаря которому мы получаем доступ к субъективной легенде, созданной самим художником или его окружением, и который включает в себя, как я уже сказала, теоретические статьи Бакста, его интервью, книгу Серов и я в Греции[12], автобиографический роман Эта жестокая первая любовь (он писал его в конце жизни и не успел опубликовать), а также его обильнейшую, частично опубликованную переписку[13]. Но речь идет также и о богатой литературе о Баксте, которая вышла при его жизни или вскоре после его смерти и на которую он самым непосредственным образом повлиял. До настоящего времени эти источники всегда рассматривались как объективные, особенно ценные тогда, когда они были созданы за границей, то есть в «другой» национальной культуре: в России для западных исследователей и на Западе – для русских. Путаница между источниками объективными и субъективными и является главной причиной многочисленных ошибок в биографии Бакста[14].

Вот, например, заметка «Бакст, Лев Самойлович», опубликованная в 1909 году в третьем томе Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона за подписью Сыркина[15]. Как к ней относиться? Как к содержащей объективную или субъективную информацию? А к множеству других статей и книг, появившихся во Франции, Англии, Германии и Америке в 1912–1930-х годах? С юных лет связанный с издательским миром иллюстратор, как сейчас бы сказали – книжный дизайнер, Бакст использовал печать как один из главных инструментов своей художественной стратегии. Он оформлял русскоязычные журналы Мир искусства, Золотое руно, Аполлон и сам в них печатался; там же публиковали статьи о нем его друзья. А начиная с 1912 года, отмеченного его окончательным отъездом из России, Бакст заявил о себе по-французски. Именно тогда вышел в Париже перевод книги Современный балет, опубликованной в 1911 году в Петербурге. Основного автора книги звали Валерьян Светлов (псевдоним Валерьяна Павловича Ивченко, 1860–1935). Но на титульном листе значилось, что книга издана «при сотрудничестве» Льва Бакста[16].

Писатель и художественный критик, Светлов был балетоманом. Он был сторонником реформы, проведенной в балете Айседорой Дункан (1877–1927), и поддерживал новаторство Михаила Фокина (1880–1942) в Мариинском театре. С самого начала Дягилевских сезонов Светлов стал их активным участником, членом, наравне с Бакстом, специального «комитета», который включал в себя только ближайших друзей и советников Дягилева. О своей дружбе с Бакстом он замечательно рассказал в воспоминаниях, опубликованных в 1927 году[17]. Сохранилась и такая надписанная им фотография: «Дорогому Льву Самойловичу Баксту на память о старой дружбе, общих увлечениях и совместной работе от сердечно любящего его Светлова»[18]. Книга Современный балет была, стало быть, создана двумя соратниками и единомышленниками. Она не только содержала многочисленные виньетки и репродукции произведений Бакста, но и – как мы это позднее увидим – воплощала и его видение эволюции балета со времен античности, и место костюма в этой эволюции.

Книга открывалась свидетельством о невероятном успехе Русских сезонов Дягилева. Этот успех, объяснял Светлов, связан с тем, что русский балет – современен. А современен он потому, что вернулся к природе, к естественности и, значит, к Древней Греции. В этом постулате Светлова мы с легкостью улавливаем множество раз использованную в истории искусства риторику возрождения античности. Начиная с XV века в Европе возвращение к природе и к «естественному» в человеке и в искусстве, а стало быть, к обнаженному телу, было главным аргументом всех, кто проповедовал возрождение античности. Оригинальность же данного текста заключается в том, что в этом возрождении античности в балете, по Светлову – а как нам мыслится, и по Баксту, – роль одежды была решающей. Именно с костюма все и началось: на сцене появилась полуобнаженная, босая женщина без пачки, без трико, без розовых пуантов и стала танцевать естественно, то есть так, как если бы она была не на сцене, а на лужайке. Более того, ее танец, как танец древних греков, снова стал частью какого-то магического ритуала. Так перемена в костюме, а точнее, раздевание привело не только к эстетическому сдвигу, но и к радикальной смене роли танца, его приближению к священнодействию. Эти размышления Светлова были проиллюстрированы в книге эскизом Бакста – его костюмом для еврейского танца из балета «Клеопатра»: самое существо бакстовской концепции как балетного искусства, так и современности, и своей роли в искусстве в качестве еврея здесь было под сурдину проговорено и показано.

Благодаря такому иллюстрированному тексту исследователь получает доступ к словесной артикуляции визуальных образов Бакста. Источник, в котором текст и изображение намеренно помещаются на, условно говоря, смежных страницах, в истории искусства самый нужный, самый верный. Историки искусства, сформированные в русле блестящих откровений Варбургской школы, постоянно охотятся за такими источниками. Бакст же не «случайно», а – как мальчик-с-пальчик – намеренно нам такие тексты-образы оставил. И на примере Современного балета мы уже можем многое понять о том, как именно он действовал.

Годом позже появилась в Париже другая, еще более роскошная, можно сказать экстравагантная, книга на французском языке, титульный лист которой был напечатан в два цвета. На нем значилось: Декоративное искусство Леона Бакста. Критическое эссе Арсена Александра, записки о балетах Жана Кокто[19]. Эта книга одновременно вышла в Лондоне по-английски[20]. Мы не знаем, кто оплатил издание, но можем предположить, что сам Бакст, который в этом году был на вершине славы и продал множество произведений на нескольких выставках. В подарочных экземплярах на обложке золотом был награвирован его рисунок к балету «Нарцисс»: сатир, притаившийся в зелени с дудочкой в руках, – символический автопортрет художника. К этому мы также еще вернемся.

Между двумя авторами этой книги было мало общего. Арсену Александру было 54 года; это был знаменитый художественный критик, создатель журнала Смех, сотрудник Фигаро и Театра. Он был завсегдатаем гонкуровского Чердака, другом Золя и Родена; именно он придумал термин «неоимпрессионизм». Бакста он заметил еще в 1908 году, написав рецензию на его «Античный ужас». А Жану Кокто было всего 24, и он никому практически знаком не был, кроме поклонников Русских сезонов. Он опубликовал к тому времени лишь два сборника стихов. Первый, Лампа Алладина, вдохновленный рассказами Тысячи и одной ночи, появился в 1909 году, то есть именно тогда, когда оформленный Бакстом балет «Шахерезада» с триумфом шел в Париже. В том же 1909-м Кокто опубликовал и шесть номеров литературно-художественного журнала Шахерезада. Он был одним из самых преданных членов Дягилевского кружка. В 1912 году он работал вместе с Бакстом в качестве либреттиста над балетом «Синий бог» на музыку Рейнальдо Хана (1874–1947), одного из модных французских композиторов начала века, уроженца Венесуэлы, немецкого еврея по отцовской линии и интимного друга Пруста. Кокто находился под сильным влиянием не только Русских сезонов в целом, но и в особенности Бакста. В книге Декоративное искусство Леона Бакста он описал десять оформленных художником балетов, не по хронологии, а начиная со своего собственного, с «Синего Бога», за которым следовали «Послеполуденный отдых фавна», «Клеопатра», «Шахерезада», «Нарцисс», «Мученичество святого Себастьяна», «Елена Спартанская», «Дафнис и Хлоя» и, наконец, «Саломея». Эти описания для нас ценны своими поэтическими образами и системой литературных и философских отсылок. Они позволяют проникнуть как в творческий генезис спектаклей, так и в восприятие этих балетов современниками.

За описаниями следуют семьдесят семь (!) литографических воспроизведений с работ Бакста, главным образом с его эскизов костюмов, напечатанных отдельно и наклеенных в книгу на тонированной бумаге с обрамлением – так, чтобы можно было сразу повесить их на стену под стеклом. В подарочных экземплярах книги эти прекрасного качества литографии дополнены еще и тонированием акварелью от руки[21], а в некоторые экземпляры вложена оригинальная акварель[22]. Этой публикацией Бакст не только создал себе великолепный портфолио, но и показал зрителю, как нужно относиться к его «декоративному» (слово, употребленное в названии книги), то есть прикладному, искусству, а именно – как к серьезному. Он показал, как его коллекционировать, оформлять, развешивать. В качестве коллекционных эскизы Бакста должны были привлечь и действительно сразу же привлекли особый тип собирателя, увлеченного рисунком. Этот тип – уже с эпохи Возрождения, с Вазари, а в более близкие Баксту времена во многом под влиянием братьев Гонкур – претендовал на особую рафинированность[23].

Помимо того, Бакст этим изданием зафиксировал определенный корпус своих подлинных произведений. Именно на него мы и станем опираться. Что же касается проблемы атрибуции театральных эскизов Бакста, то она очень сложна, и мы ее здесь касаться не будем. Для того чтобы к ней подойти серьезно, нужно проделать большую подготовительную работу, на которую справедливо указала в своей прекрасной статье Ирина Шуманова[24]. Заметим лишь, что в такой работе было бы отнюдь не бесполезно принять во внимание эти прижизненные репродукции, со всей очевидностью опубликованные Бакстом как эталонные. Ими он в дальнейшем иллюстрировал свои публикации в газетах и журналах, а также программы спектаклей и, наконец, серию публикаций начала 1920-х годов, осуществленных литературным, художественным и балетным критиком Андреем Левинсоном (1887–1933).

В 1922 году Левинсон опубликовал по-немецки в Берлине книгу под названием Леон Бакст. Под другим названием та же книга появилась на английском и французском языках два года спустя[25]. Это издание было так же великолепно, как и книга 1913 года; 345 экземпляров французской версии были напечатаны на разных сортах бумаги и пронумерованы[26]. В том же 1922 году Левинсон опубликовал в Париже книгу Произведения Льва Бакста для Спящей красавицы, также роскошно иллюстрированную[27].

Что же касается английского и французского изданий 1924 года, то они вышли под странным названием История Льва Бакста. Не жизнь и не творчество, а именно «история». Название было интригующим. Что это за «история Бакста»? Но все прояснялось с первых же – довольно высокопарных – строк: история Бакста, писал Левинсон, – это история восхождения, триумфа, история успеха. «Имя Бакста великолепно укрепилось в своей славе. Сколько раз о его мастерстве писали самые знаменитые критики. Говоря сегодня о его вкладе, мы не скажем лучше. Список его побед уже составлен, уникальное влияние, которое он оказал, уже было прозорливо оценено. Тем не менее цель, стоящая перед нами, остается немаловажной. Охваченный энтузиазмом Париж присутствовал при расцвете его искусства. Но именно нам, русским, выпало на долю лицезреть самое волнующее зрелище – зарождение его таланта, видеть сложение личности, которая открывает себя, возникновение стиля, первые тяжкие сражения. Для того чтобы получить полное, синтетическое представление о его творчестве, необходимо реконструировать интимную атмосферу его формирования, материальную и интеллектуальную среду, под влиянием которой оно произошло. Земляк и современник мастера, я дышал одним с ним воздухом, был свидетелем его ранних творений, которые вошли в историю русской живописи и театра. В таковом качестве я и сделаю попытку написать биографию Бакста. Она бы осталась неполной, если бы детство и юность художника в ней не описывались. Что касается этого периода его жизни, я записал рассказы самого Бакста, и их по мере необходимости прокомментировал»[28].

Итак, перед нами прямое свидетельство того, что Бакст стоял за этой книгой, рассказывал Андрею Левинсону о своих детских и юношеских годах. Эти рассказы Левинсон, конечно, ни с чем не сверял и не проверял. И зачем бы он стал это делать? Так Левинсон и опубликовал полуправду-полувымысел о ребенке и юноше Баксте, так и создал ту легенду и запутал ту путаницу, которую никто до сих пор распутать не потрудился. Зачем Баксту это понадобилось? Никто ведь его за язык не тянул, не заставлял рассказывать о том, о чем ему хотелось бы промолчать. Но для человека, родившегося в 1866 году, в век линейной истории[29], успех требовал объяснения; у каждого состоявшегося, сбывшегося явления должны были быть предыстория, начало, корни, происхождение, а значит, и его «протез»: повествование[30]. В противном случае успех ниоткуда, возникновение из мрака, блестящий фасад без фундамента могли быть восприняты как черты выскочки, парвеню, культурного нувориша. Французский успех потребовал русского детства и свидетеля из этого детства, свидетеля, строго говоря, относительного, поскольку – несмотря на его утверждение – «современником» Бакста Левинсон не был, а был его на 21 год моложе. Зато он имел с ним иные точки соприкосновения и настоящей близости.

Левинсон[31] родился в 1887 году в еврейской семье в городе Ковно, где его отец имел медицинскую практику; переехал затем в Петербург, жил неподалеку от Мариинского театра, который рано начал посещать, учился в Петершуле, немецкой школе, одной из лучших в Петербурге, в которой двадцатилетием ранее учились почти все друзья Бакста по Миру искусства. По причине своего еврейства он поступил сначала в Дерптский, но затем перевелся в Петербургский университет, на романо-германское отделение историко-филологического факультета, которое окончил в 1912 году, то есть именно тогда, когда Бакст окончательно переехал в Париж. В этом же году он женился на Двойре Либе Шлеймовне Шарф, и вскоре у них родилась дочь Мария[32]. Еще до окончания университета Левинсон начал активно печататься. Он часто ездил в Европу, в Париж, бывал на спектаклях Русских сезонов и писал о них заметки, часто весьма критические[33]. В 1917 году, сдав магистерские экзамены и защитив работу о мемуарах Сен-Симона, он получил место доцента в Петроградском университете. Одним из первых прочитанных им курсов стал курс, посвященный «религиозным учениям в современной французской литературе». В 1917 году вышла в свет его книга Старый и новый балет[34]. До своего отъезда в Эстонию в марте 1920 года Левинсон работал в издательстве Всемирная литература[35] и в Институте истории искусств. В 1921 году он с женой и дочерью переехал в Париж, поселился в 14-м округе, рядом с парком Монсури[36], и почти сразу стал работать в иллюстрированном журнале Comoedia. Специальностью его стали балетные рецензии[37]. Журнал был основан Морисом де Брюнофф (1861–1936[38]), издателем программ и афиш Русских сезонов. Бакст и Брюнофф дружили, переписывались, даже собирались одно время стать деловыми партнерами. Можно легко предположить, что именно Бакст помог Левинсону найти эту работу, а затем воспользовался его французским пером для написания своей биографии[39]. Сам Бакст, хотя и свободно владел французским, прозу свою до конца жизни писал по-русски и, видимо, французскому своему доверял не вполне. Так, в одном из писем неизвестному адресату, датированном 21 декабря 1912 года, он писал: «Прошу меня извинить за то, что я не смог послать Вам раньше этот рассказ о годах моей борьбы (которая продолжается), я был очень занят последнее время. Разумеется, там будут неудачные фразы; будучи иностранцем, я их не замечаю. Будьте любезны, поправьте их – я Вам буду очень благодарен»[40].

Что еще, помимо языка, привлекло Бакста в Левинсоне? Возможно, разделяемое обоими представление о культурной роли эмансипированного еврейства. Именно культурное наследие являлось для обоих тем мостом, по которому евреи могли и должны были войти в современное общество. Благодаря такому родству Левинсон и смог стать не столько биографом, сколько историком жизни Бакста. Поняв логику этой истории, воссозданной им по рассказам Бакста, мы можем одновременно и лучше ее оценить, и правильнее ею пользоваться. Мы можем благодаря ей понять, как Бакст сам выстраивал свою историю, представлял свою судьбу. Многие указания Левинсона открывают нам доступ к другим, неизвестным до сих пор источникам.

Еще одним интереснейшим автором, писавшим, правда, не со слов Бакста, но со слов его близкого друга Вальтера Нувеля (1871–1949), является Арнольд Хаскелл (1903–1980). Он также был балетоманом и практически создателем Британского балета. В юности он работал с Дягилевым, участвовал в Русских сезонах и дружил с Нувелем. Чрезвычайно важные для нашей истории записки последнего – проясняющие несколько моментов в биографии Бакста – стали основой написанной Хаскеллом биографии Дягилева[41].

Прежде чем завершить это предисловие, мне бы хотелось обсудить еще два типа источников. Первый включает всевозможные воспоминания о Баксте, которые я буду использовать с разной степенью доверия, исходя всякий раз из таких параметров, как время их написания, публикации, степень близости мемуариста к Баксту. Несмотря на то что это не принято, я доверяю Воспоминаниям Александра Бенуа (1870–1960)[42], бывшего долгие годы одним из ближайших друзей и соратников Бакста. Ими пренебрегают по той причине, что они писались к концу жизни Бенуа, а также потому, что Бакст и Бенуа в начале 1910-х годов поссорились. Мне же эти воспоминания представляются крайне важными. Бенуа всю жизнь вел дневник, качество которого нам известно[43]. По тому, как детально прописаны Воспоминания, невозможно не предположить, что за ними стоит дневник или по меньшей мере дневниковый принцип, то есть та особая память на детали, которая свойственна пишущим дневники людям; благодаря чему этот текст, созданный главным образом после 1935 года и впервые напечатанный в Нью-Йорке в 1955 году[44], приближается к описываемым в нем событиям. В то же время Бенуа перерабатывал их под конец жизни, когда обиды уже были забыты (друзья помирились, едва Бенуа вернулся в Париж в 1923 году). Глава «Левушка Бакст»[45] в этих воспоминаниях исполнена большой нежности к другу юности. Бенуа рассказывает в ней о том, о чем не рассказывает больше никто, например о ранних замыслах Бакста. Что же касается антисемитизма Бенуа, то он не сильно отличался от общераспространенного, свойственного и другим друзьям Бакста – Гиппиус[46] или Сомову[47]. Как таковой, в своей структуре, нам этот антисемитизм интересен. Бенуа был художником с незаурядными интеллектуальными запросами и способностями. Он был рефлексирующим автором, сознательно и творчески относившимся к работе памяти, к сочетанию в этой работе того, что Гёте называл поэзией и правдой: «…я вовсе не претендую на то, чтобы эти мемуары ‹…› представляли собой вполне надежный исторический материал, писал Бенуа. Совершенно естественно, что Dichtung в них сочетается с Wahrheit. Но все же в основе имеется несомненная Wahrheit (даже при невольно-неточной передаче фактов остается в силе Wahrheit „настроения“, „атмосферы“), а это что-нибудь да значит…»[48]. Благодаря этому Бенуа лучше многих слушал и слышал Бакста и смог донести многие его высказывания, в том числе важные для нас соображения о его художественных поисках. Есть еще одна причина, по которой Воспоминания Бенуа мне кажутся ценными. Я «подозреваю» Бакста в том (то есть сам Бенуа его в этом подозревал), что какую-то часть своих детских воспоминаний, записанных Левинсоном, он нафантазировал, опираясь на детские воспоминания своих друзей Бенуа и Серова: их воспоминания, по сравнению с его собственными, прозаическими, сыграли для него роль расковывающей память поэзии – Dichtung.

Напротив, я отнеслась с осторожностью к воспоминаниям, записанным «со слов бабушки» внучатыми племянниками Бакста, которые принято считать чуть ли не первоисточниками. Свидетельства и тексты Жан-Луи и Стефана Барсака, в частности переведенные на русский язык, являются причиной серьезного количества ошибок в биографии художника, причем ошибок как смысловых, так и фактических[49]. Сын Бакста Андрей (1907–1972) и жена Любовь Павловна Третьякова-Гриценко (1870–1928), страдавшая под конец жизни психическим расстройством, воспоминаний не оставили, а ту часть архива отца, которой сын располагал, он передал в Третьяковскую галерею. Сестра Бакста, жившая с ним в последние годы, Софья Розенберг-Клячко (1869–1944), также ничего не написала. «Вспоминали» на старости лет, и главным образом устно, три ее дочери: Марина Барсак[50], Мария Константинович и Берта Ципкевич[51]. Воспоминания Марины записали ее внуки Жан-Луи и Стефан Барсак. О качестве этих воспоминаний можно судить по написанной ее рукой по-французски биографии Бакста, хранящейся в архиве Парижской Оперы[52]. Она начинается длинной цитатой из статьи Арсена Александра в книге Декоративное искусство Бакста, которую я уже упоминала. Именно по этому изданию Марина Барсак и «вспоминала» о месте и дате рождения дяди (Петербург, 1868 год), о его жизни вплоть до переезда в Париж. Заканчивалась записка личными воспоминаниями такого рода: «Что я могу сказать об этом человеке? Мои воспоминания о дяде восходят ко времени, когда он вернулся в Петербург из Парижа после трехлетнего там пребывания. Мне было три года. Веселый, нежный, громко говорящий и всегда полный энтузиазма по отношению ко всему, что его занимало. Он очень любил (обожал!) двух своих сестер (одна из них – моя мать) и своего брата, журналиста и театрального критика. Он любил детей, особенно маленьких девочек, и занимался мной, причесывая меня и обучая меня моему имени и адресу на случай, если я потеряюсь на улице. Он водил нас, меня и маму, на выставку художников Мира искусства, которая помещалась в музее Штиглица. Впоследствии он выставлялся со своими друзьями из Мира искусства каждую весну в Салоне. Он был тогда преподавателем рисунка у детей великого князя Владимира Александровича, Кирилла, Бориса, Андрея и Елены; у меня сохранились фотографии, подписанные ими[53]. Он познакомился с семьей великого князя в эпоху Мира искусства благодаря Дягилеву; великий князь и его жена очень интересовались этим новым и оригинальным течением театрального искусства. Я мало что могу рассказать о юности Бакста, поскольку сама была слишком мала, чтоб понимать. Я только знаю то, что мне мама рассказывала. Она знала всех этих молодых людей, которые посещали моего дядю до создания Мира искусства. Мой дядя, его брат журналист и их две сестры жили вместе в скромной квартире, их родители развелись и оба снова вступили в брак. Их дети, молодые люди, не захотели жить с ними и поселились вместе, причем все работали. К ним приходили молодые люди, главным образом художники, артисты, талантливые и полные новых идей, Дягилев, Александр Бенуа, Дмитрий Философов, Нувель, Нурок и другие, полные энтузиазма. Они встречались то у одних, то у других, обменивались новыми, смелыми мыслями. С того времени и возникла идея организовывать выставки, свободные от тогдашней рутины. Благодаря связям Дягилева, самого из них предприимчивого, они смогли организовать выставки картин не только в России, но и за границей. Потом возникла идея издавать журнал, который отражал бы их представления о современном искусстве: Мир искусства»[54]. На этом воспоминания Марины Барсак заканчиваются[55].

При чтении такого рода воспоминаний встает не только вопрос об их достоверности, о проценте в них правды, о близости автора источника к нашему герою, но и важный вопрос о качестве, об интеллектуальной соразмерности описываемому. Ведь мы можем, например, представить себе воспоминания булочника или врача художника, которые сообщат нам о том, какой хлеб он любил или в каком состоянии были его зубы… И что делать, когда речь идет о воспоминаниях человека близкого, но неспособного понять и разделить мысли нашего героя? Разумеется, всеми такими источниками можно пользоваться, но нужно при этом иметь в виду, какого рода знание мы из них извлекаем. Знание же, которое мы будем искать на страницах этой книги, касается интеллектуального мира Бакста. И мы, стало быть, будем выделять из массы воспоминаний те, авторы которых находятся на равном с ним интеллектуальном уровне. О том, что Бакст сам себя и некоторых своих друзей считал интеллектуалами, у нас имеется немало свидетельств. Вот одно из них. Незадолго до своей кончины, в феврале 1924 года, Бакст дал интервью французскому журналисту Луи Тома, который расспрашивал его об Иде Рубинштейн[56]. В том, как Бакст охарактеризовал Иду, мне кажется, можно почувствовать, что он думал о себе самом: «Ида Рубинштейн родилась в Петрограде в очень обеспеченной и достойной семье, получила строгое воспитание, обучалась нескольким языкам, музыке, танцу. Она навсегда сохранила крепкую дружбу с книгами… С интеллектуальной точки зрения у нее есть один своеобразный дар, который я назвал бы интеллектуальной волей: она может выучиться всему, чему ни захочет. Это стальной клинок»[57].

И последнее. Если точнее определить тему этой книги, то можно сказать, что она – об основной составляющей интеллектуального мира художника, а именно о греческой, архаической. Ибо эмансипированное еврейство Бакста – как идейная и образная конструкция – базировалось, как мы увидим, именно на образах греческой архаики. Речь, стало быть, пойдет об очередном Ренессансе, который чем-то был похож на предыдущие, а чем-то от них серьезно отличался[58]. Как и для знания о всяком Ренессансе, нам необходимо будет выяснить, что именно Бакст и люди из его окружения думали об античной Греции, что они о ней знали или как грезили: часто эти два аспекта – правда и поэзия – переплетались, одно другим питаясь. Чтобы разобраться в этой ситуации[59], мне придется задействовать довольно широкий пласт философской, эстетической, исторической и критической литературы, доминировать в которой будет, как я уже сказала, ницшеанский корпус. Одним из основных положений, которое я постараюсь здесь развить, будет связь между творчеством зрелого Бакста – символическим концентратом которого является картина «Античный ужас» и, затем, образ Фавна из балета «Послеполуденный отдых фавна», – ницшеанством и идеей художника о том, что он сам называл «еврейским миросозерцанием».

И, наконец, самое последнее. Поскольку эта книга отнюдь не является еще одной монографией о Баксте, многих работ, фактов, деталей я в ней не упоминаю[60]. По той же причине книга снабжена небольшим количеством иллюстраций. Существует множество иллюстрированных альбомов, каталогов и монографий о Баксте; интернет переполнен репродукциями его произведений; у русского читателя от них уже оскомина. Это малое количество только самых необходимых репродукций заставляло меня подробно описывать произведения, которые я комментирую; а ведь описание – это важный шаг к пониманию.

Глава 1

«Свое родство…»

Под номером сто тридцать шесть

Начнем с самого, казалось бы, простого, но в случае с Бакстом отнюдь не очевидного: с имени, отчества, фамилии, даты и места рождения. Что касается имени, Александр Бенуа вспоминал, что свои ранние рисунки Бакст подписывал «не Л. Розенберг, а Л. Бакст, чему Левушка давал довольно путаное объяснение – будто он избрал такой псевдоним в память уже почившего своего родственника, не то дяди, не то деда»[61]. Под конец жизни Бенуа так комментировал это утверждение: «Я и сейчас не обладаю достоверным объяснением имени „Бакст“, которое Левушка со дня на день предпочел фамилии Розенберг. Последняя значилась у него в официальных бумагах. Едва ли в данном случае действовала встречавшаяся иногда в еврейском быту адаптация дедом внука, что делалось главным образом для того, чтобы внуку избежать военной повинности»[62]. «Путал Левушка что-то и про свое „отчество“. Так, вдруг он попросил адресовать письма к нему на имя не Льва Самойловича, а Льва Семеновича, а затем, через еще несколько месяцев, он снова вернулся к „Самойловичу“… – вероятно, найдя это имя более благозвучным»[63].

Та же расплывчатость в сведениях, касающихся даты и места рождения. В ЕЭБЭ Сыркин пишет о Баксте как о «современном живописце и рисовальщике, родившемся в Петербурге в 1867 году»[64]. Арсен Александр утверждает, что Бакст родился годом позже, в 1868-м, также в Петербурге. Валентин Светлов в своей статье «Искусство Бакста», опубликованной в Нью-Йорке в 1927 году, повторяет ту же информацию о месте и годе рождения своего друга: Петербург, 1868 год[65]. По мнению Светлова, биография Бакста не имеет особого значения, поскольку она «не была богата внешними событиями, а состояла, собственно говоря, в непрерывной, неустанной, плодотворной творческой активности». Лишь его искусство, а не жизнь, имеет подлинный смысл: «он создал новое направление невероятной важности; не будет преувеличением назвать это направление революционным»[66]. А революционеру, порывающему с традицией, с корнями, необязательно иметь «происхождение». Что же до биографа Бакста, Левинсона, то он не обмолвился о месте и годе рождения своего героя ни единым словом, а начал Историю Льва Бакста с описания Петербурга, Садовой улицы, где жили родители Бакста, и Невского проспекта, где жил его дед. Сам же Бакст в анкете на соискание ордена Почетного легиона указал, что родился он в Петербурге, 10 мая 1866 года[67].

А что говорят по этому поводу архивы? По меньшей мере одна копия свидетельства о рождении Бакста сохранилась в Российском государственном историческом архиве в Петербурге, в фонде Академии художеств (789), который знают все историки русского искусства[68]. Приведем этот документ полностью: «Копия. Свидетельство. Дано сие от меня нижеподписавшегося гродненского общественного раввина в том, что двадцать седьмого апреля тысяча восемьсот шестьдесят шестого года родился в городе Гродно от законных супругов Израиля Самуила Баруха Хаимовича Рабиновича и Баси Пинхусовны, урожденной Розенберговой, сын, которому наречено по еврейскому обряду имя Лейб-Хаим, коего рождение записано в метрической книге гродненского еврейского общества о родившихся за упомянутый год под № 136. Во уверение чего подписью моею и приложением казенной печати удостоверяется. Г. Гродно, 28 февраля 1867 года. Общественный раввин Г. Ривкин. Что настоящее свидетельство с подлинною метрическою книгою о родившихся евреях по Гродненскому обществу за 1866 год, хранящейся в Гродненской городской управе, записано под № 136, в том Гродненская Городская управа надлежащими подписью и приложением печати удостоверяет. Июля 16 дня 1882 года, город Гродно. Член управы Г. Любич. Секретарь [неразборчивая подпись]. Делопроизводитель Антушевич. Означенные в сем свидетельстве еврейские имена сына Розенберга Лейб-Хаим в переложении на русский язык означают „Лев-Виталий“, в чем подписью с приложением печати удостоверяю. С. – Петербург, 20 июля 1882 года. Петербургский Раввин, Доктор Философии Абрам Драбкин. Удостоверяю верность этой копии с подлинником её, представленным мне, Николаю Сергеевичу Потапову, исправляющему должность Санкт-Петербургского нотариуса Михаила Петровича Малахинского, в конторе его Адмиралтейской части, по Невскому проспекту в доме 13, потомственным почетным гражданином Израилем Розенбергом, живущим в том же доме № 13, при сличении мною этой копии с подлинником подчисток, приписок, зачеркнутых слов и никаких особенностей не было. Копия эта засвидетельствована для представления оной в учебные заведения»[69].

Итак, ребенок, которого позднее будут знать во всем мире как Леона Бакста, родился не в Петербурге, как сам он писал, а в Гродно, в черте оседлости, недалеко от польской границы, на реке Неман. Город, считавшийся одним из центров польского еврейства, вошел в состав Российской империи в 1795 году и в 1801-м стал центром Гродненской губернии. По данным ЕЭБЭ, в 1859 году евреи составляли 53 процента общего гродненского населения: «Торгово-промышленная жизнь города издавна сосредоточивается почти исключительно в руках евреев: 88 % (1.165) всех торговых заведений в 1886 г. принадлежали евреям, из 129 купцов евреев было 103; 72–80 % промышленных предприятий принадлежали евреям (недвижимостью в городе евреи владели в 1886 г. – 65.16 %). Также и ремесленная деятельность находилась преимущественно в руках евреев; еще в 1859 г. из числа 575 ремесленников в Гродно 70 % было евреев, позже процент этот усилился ‹…› По занятиям на первом месте у евреев стоит изготовление одежды, коим занято всего (считая и членов семейств) 3.563 человек, ок. 16,7 % евр. нас»[70].

В Гродно родились, помимо Бакста, фотограф и поэт Константин Александрович Шапиро (1839–1900), ученик Антокольского скульптор Илья Гинцбург (1859–1939). Наш герой, как мы видели, родился 27 апреля 1866 года, получил имя Лейб-Хаим, но фамилию носил отнюдь не Бакст и не Розенберг, а Рабинович[71]. Так звался его отец: Израиль-Самуил-Барух Хаимович Рабинович, мать же звалась Бася Пинкусовна Розенберг. Последняя была дочерью Пинкуса Хаимовича Розенберга от его первого брака с Гителью Бакстер.

Первая фотография мальчика по имени Лейб-Хаим Рабинович сделана в Гродно[72]. Ребенку около года. Он сидит в обитом бархатом кресле, в ателье гродненского фотографа. За его спиной колонка-подлокотник для тех, кто снимается стоя. Он одет в русский костюм: в шаровары, заправленные в сапожки, в вышитую косоворотку, подвязанную поясом. Ничего «еврейского» в его облике и костюме нет. Ничто не выдает его происхождения. Помимо этой фотографии у нас нет никаких материалов, свидетельствующих о присутствии в Гродно семей Рабиновичей или Розенбергов: серьезные поиски в гродненских архивах не дали ничего существенного[73]. К этой странице раннего детства художника нам, стало быть, добавить нечего. Как мы увидим, семья перебралась в Петербург вскоре после рождения Лейба-Хаима. Воспоминания о Гродно у художника едва ли сохранились, он вряд ли туда когда-либо возвращался и, видимо, именно поэтому писал потом везде не совсем то, что было, а то, что было «почти», а именно, что родился он в Петербурге. Таким образом, гродненские корни Бакста нам не дают ничего или почти ничего существенного. Это место рождения – не столько данность, сколько ее отсутствие, расплывчатое нечто, о котором необязательно вспоминать. И впрямь – зачем? Не лучше ли сразу родиться в Петербурге, вне черты оседлости? Ведь именно там Бакст родился по-настоящему. А раз так, значит, можно и в остальном жить свою жизнь, придумывая и поправляя ее как нечто, что со «случайными» физическими и географическими, временны́ми и пространственными данными, такими как место рождения, встречается лишь по касательной, зависит от них, но не слишком и скорее по принципу отталкивания. Это расстояние между Гродно и Петербургом, между «данным» от рождения, «полученным» по наследству и приобретенным, эта тысяча с небольшим километров, этот зазор между обстоятельством и выбором, между правдой и поэзией, жизнью и судьбой можно рассматривать как парадигматическое для процесса выстраивания Бакстом своей «истории». Страстный читатель Софокла, будущий оформитель одной из самых его трагически-пронзительных пьес Эдип в Колоне (1904), Бакст постоянно размышлял над понятием фатума. До момента прозрения Эдип не знает места своего рождения. Пытаясь спастись от пророчества, он покидает фиктивную родину, которую принимает за настоящую, с тем чтобы оказаться изгнанником на родине подлинной и осуществить предреченное богами. В отличие от Эдипа Бакст знает место своего рождения, но делает вид, что не знает, и создает тем самым то поле приблизительности, которое оказывается зоной свободы, территорией творческой, раскрепощающей, хотя иногда и призрачной. Но недаром так любит он Софокла и верит в рок: подлинное место рождения – в черте оседлости – настигнет его позднее, в 1912 году, и выпроводит навсегда из России, далеко и от Гродно, и от Петербурга, – в Париж, который примет его, как Афины приняли Эдипа.

Парижский призрак, между тем, так же маячил где-то рядом, с самого начала, сливаясь с не менее приблизительным, волнующим и грозным образом дедушки, поименованным, как мы видели, в свидетельстве о рождении Лейба-Хаима – Пинкусом Хаимовичем Розенбергом.

«Французский» дедушка

В Истории Льва Бакста Андрей Левинсон посвятил этому дедушке целую главу под названием «Салон канареечного цвета», за строками которой особенно отчетливо слышим мы рассказы самого Бакста. Мы знакомимся здесь с мальчиком Левушкой, который живет со своими родителями на Садовой улице, так прекрасно описанной Достоевским[74], в этом «шумно-тривиальном» квартале[75]. По субботам мальчик отправляется к своему дедушке, который проживает на Невском проспекте. «У этого маленького благоразумного существа, зажатого в безысходной реальности, был свой чудесный сезам, свой таинственный сад. Каждую субботу Левушка отправлялся на Невский проспект, туда, где в двух шагах от Генерального Штаба, от его грандиозного красного полукруглого фасада, от Зимнего дворца и от Адмиралтейства, в самом сердце надменных архитектурных феерий, жил дедушка, существо великолепное и туманно-таинственное, который, сам о том нимало не подозревая, приобщил будущего художника к культу Красоты, к трепету странного, к заклинанию роскоши. В доме деда ребенок попадал в необычайный, старомодный мир, искусственный рай его первых лет. Ибо будь то раннее влияние или атавизм, но это восхищение будет царить в жизни Бакста и определит, как это ни покажется странным, его призвание. Во всяком случае, художник, который в один прекрасный день долго делился со мной своими воспоминаниями, склонен так думать»[76].

Повторюсь: за стилизованным, несколько экзальтированным рассказом Левинсона стоят слова самого Бакста. Именно поэтому все нам здесь важно. На примере этого отрывка мы можем буквально проследить, как Бакст плетет свою легенду, выстраивает свои воспоминания, в которые сам почти верит, как творит он память о «великолепном, туманно-таинственном» предке, живущем не просто в Петербурге, а в самом его прекрасном, феерическом, царственном и царском сердце рядом с дворцом, в центре, замкнутом полукругом Генштаба, в котором обитают близкие к трону аристократы и в котором царит Красота. Кто же этот таинственный и благородный дедушка, священник в храме Красоты? Послушаем дальше, что рассказывает Левинсон:

«Дедушка, любопытный персонаж, был парижанином эпохи Второй Империи[77], светским львом, который – вполне возможно[78] – общался с такими персонами, как Морни и Паива, был любезным эпикурейцем, человеком вкуса на манер своей эпохи, который создал себе в Петербурге дом, достойный его неистощимых воспоминаний»[79].

Итак, дед был парижанином: между центром Петербурга и Парижем расстояние было, оказывается, короче, чем между Петербургом и Гродно. А когда жил дедушка в Париже? А может быть, он даже там родился? Все биографы Бакста, и особенно восторженно – выходцы из его семьи, его внучатые племянники, будут повторять эту историю, а те, кто в ней все же усомнится, придумают другого дедушку-француза, не Розенберга, а Бакстера, по материнской линии. Ведь невозможно же не поверить в этого дедушку – денди, друга (вполне возможно!) банкира, политического деятеля, депутата и министра графа Шарля Августа Луи Жозефа де Морни (1811–1865). Говорили, что Морни был внебрачным сыном самой королевы Голландии Гортензии де Богарне и графа Флао и приходился, таким образом, внуком Талейрану и сводным братом Наполеону III. Правда, Левинсон не говорит прямо, что дедушка Бакста дружил с де Морни, а употребляет это имя во множественном числе, как имя не собственное, а нарицательное, но это только усиливает эффект: дедушка Бакста дружил не с одним де Морни, а с целой командой ему подобных. То же самое в случае с Паивой (1819–1884). Это была очень красивая, знаменитая и богатая куртизанка еврейского происхождения (ее настоящее имя Эстер Лахман), родившаяся в Москве, в семье ткача. В 1836 году она вышла замуж за мелкого парижского портного, но, быстро покинув своего супруга, стала одной из самых блестящих дам полусвета, покровительницей искусств и владелицей особняка на Елисейских Полях, этого символа безудержной роскоши, который знают все парижане и в котором центральный зал был как раз желтым, канареечным. Дед Розенберг водился, стало быть, не только с де Морни, но и с «такими, как» Паива. Впечатление, будто читаем французский роман в духе Дюма-сына. Сам Левинсон не сообщает о профессии деда-парижанина, но позднейшие биографы припишут ему статус кутюрье: таким, как Паива, нужны были наряды. И призвание Бакста от деда к внуку – от кутюрье к костюмеру – объясняется как по маслу.

Далее Левинсон описывал канареечный салон в петербургской квартире деда, который приводил Левушку в восхищение еще и потому, что в квартире его родителей ничего подобного не было. «Все в этом приюте мечты волновало чувствительность ребенка: шитые позументом шелка, прихотливые орнаменты, отягощенные позолотой. Но наивысший восторг вызывал золотой салон со стенами, затянутыми канареечным шелком, с рокайльной мебелью по моде 1860-х годов, с белыми мраморами и желтыми кашпо, в которых росли редкие растения, и – пароксизм счастья! – четыре золотые клетки, в которых егозили канарейки. В углу, на подставке – огромный макет Соломонова Храма с его фантастической архитектурой; на большой картине евреи были изображены скорбящими перед разрушенными стенами Сиона. Бывший парижский светский лев не предал свое племя. Он не забыл Иеремию ради Терезы»[80]. Что это за Тереза? Имя это было «псевдонимом» Паивы в начале ее скандальной карьеры. На что же Левинсон, вслед за Бакстом, намекал: уж не на связь ли деда Розенберга и Паивы? Увековеченный пером Золя, Бальзака, Мопассана, Дюма образ парижской куртизанки стал во второй половине XIX века всемирным фантазмом[81]. Не было выше шика для знатного европейца того времени, чем содержать парижскую куртизанку. В эпоху Второй Империи это не только не скрывалось, но даже афишировалось, свидетельствуя о положении в обществе, успехе как финансовом, так и социальном. В среде этих дам полусвета, или, как их называли, Больших Горизонталок[82], процветала мода. Они были покровительницами самых смелых кутюрье, таких как Шарль Фредерик Ворт (1825–1895), портной императриц, актрис и, не в последнюю очередь, куртизанок.

Вот в каком блестящем мире вращался дед Розенберг. Вот в чьем доме, в чьем канареечном салоне сложился вкус нашего художника. Читателю, знакомому с искусством Бакста, конечно, будет трудновато узнать его в претенциозной, кичливой красоте интерьеров розенберговских апартаментов, которые вызовут у него скорее улыбку, чем восторг, и которые, как в кривом зеркале, пародируют, кстати, архитектуру Зимнего дворца и его интерьеров. В целом же образ деда, который складывается при чтении этого описания, близок к тому типу эмансипированного еврея, которого Ханна Арендт называла «выскочкой[83]» (к этому типу она относила, например, Стефана Цвейга, к нему же принадлежал, несомненно, и прустовский Сван): его характеризовала страсть к светскому обществу, связям, показной роскоши – частью которой является куртизанка – и в целом к демонстрации своего успеха.

Но вернемся к документам. Что сообщают они нам о дедушке-парижанине? Благодаря даже не архивам, а скорее справочникам, мы впервые встречаемся с подлинным Пинкусом Хаимовичем Розенбергом в 1860 году, за шесть лет до рождения Левушки. Ему 41 год, он произведен в купцы второй гильдии. В таковой гильдии он пребывал в течение семи лет и в 1867 году перешел в первую. Этот переход был записан в Справочнике петербургских купцов на 1867 год: «Розенберг, Пинкус Хайлович (так!), 46 лет, Еврей, в куп[еческом] сост[оянии] с 1860 г. а с 1867 по 1гил[дии] Жит[ельство] Адм[иралтейская] ч[асть] в д[оме] Габса, по Нев[скому] пр[оспекту]. Содерж[ит] магаз[ин] готов[ых] воен[ых] вещ[ей] в том же д[оме]. На гор[одовой] службе не был, сост[оит] Поч[етным] Старш[иной] Никол[аевского] Детс[кого] Пр[июта] с 1865 г.»[84]

Первое, с чем нам придется по прочтении этих строк расстаться, это с образом светского кутюрье. Пинкус Розенберг, родившийся в 1821 году, был, как минимум начиная со своих 39 лет, торговцем военной униформой. Был он богатым и даже очень богатым купцом, поскольку, чтобы вступить в первую гильдию, нужно было иметь капитал, превышающий пятьдесят тысяч рублей. А это была огромная сумма. Но, может быть, прежде чем стать таковым, в юности, жил он в Париже и кутил в золотых салонах Терезы-Паивы? Эта гипотеза, к сожалению, также не выдерживает проверки. Гораздо более близким к истине представляется рассказ, который мы находим в Воспоминаниях писателя еврейского происхождения, бывшего кантониста Виктора Никитина (1839?–1908)[85]. Никитин водил тесное знакомство с Пинкусом Розенбергом, сотрудничал с ним, в частности, в рамках Тюремного комитета, председателем которого был Розенберг и членом которого состоял одновременно с ним Никитин. Действительно, если в Книге петербургских купцов на 1869 год Пинкус Розенберг, 48 лет, записан точно так же, как в книге на 1867 год[86], то в справочнике на 1871 год он значится уже директором Тюремного комитета, назначенным на эту должность в ноябре 1870 года[87]. Нам стоит доверять свидетельству Никитина, который сам в дальнейшем стал директором означенного комитета. «Протянулись годы, в течение которых я изучал его [Розенберга] из любопытства и вызывал его на откровенность. ‹…› Смолоду прослужив 25 лет солдатом мастеровой команды и закройщиком Преображенского полка в качестве портного, обшивал он офицеров. Выйдя в отставку, умом и ловкостью открыл и быстро расширил свою мастерскую до значительных размеров и одновременно ссужал заказчиков деньгами под проценты, а когда разжился – продал мастерскую, приписался в купцы и в члены благотворительных организаций, по ним за пожертвования пробрался в почетные граждане, поселился в бельэтаже на Невском, обставил шикарно квартиру, женился на молоденькой красавице еврейке и ежедневно катался с ней по Невскому в щегольском экипаже. Она обращала на себя особое внимание светских франтов, но ревнивый муж ни на шаг одну ее от себя не отпускал, а потому франты поневоле знакомились с ним посредством займов у него денег. Мало-помалу он сделался светским ростовщиком и узнал всю высшую аристократию, посредством наживы от нее. Короче, его знало все столичное общество»[88].

Покончив с образом парижского кутюрье, нам придется познакомиться с этим новым дедушкой Розенбергом, бывшим в юности не светским денди, а солдатом-швеей Преображенского полка, а затем ростовщиком с весьма сомнительной репутацией, который, несомненно, воспользовался законом 1867 года, позволившим низшим слоям армии, в том числе евреям, оставаться на пенсии в тех местах, где они служили, даже вне черты оседлости, – и поселился в Петербурге. Он разбогател на поставках армии, полученных благодаря ловкости и связям, оставил прежнюю жену по фамилии Бакстер и женился на молодой красавице, которую использовал как приманку для заведения новых связей. Короче, дедушка был еврейским нуворишем, Шейлоком, мишенью для антисемитских карикатур, в которых еще с XV века фигурировал весьма непривлекательный образ еврея-ростовщика[89]. Так же карикатурно описал в одном из своих коротких рассказов дедушку Розенберга Аркадий Аверченко, близко знавший Бакста по работе в журнале Сатирикон. Правда, в этом рассказе Пинкус изображен хозяином «маленькой мануфактурной лавчонки», а отнюдь не магазина военной формы в доме Габса на Невском проспекте, 4. Но нам здесь важнее атмосфера.

В лавку Пинкуса Розенберга заходит чиновник Самсонов и просит «темно-синего бархата». Комизм ситуации заключается в том, что такового у Пинкуса нет, но отпустить клиента с пустыми руками он не намерен. Используя невероятные речевые кульбиты, Пинкус пытается продать Сазонову не темно-синий бархат, а темно-синий шелк, манчестер или кретон, или же бархат, но черный. Сохраняя один из двух элементов в формулировке просьбы (материал или цвет), он пытается подменить второй и таким образом, разыгрывая то глухоту, то глупость, «охмурить» клиента, который между тем не сдается. Дуэль торговца с покупателем приправлена гротескно переданным Аверченко «акцентом» Пинкуса, говорящего на «еврейско-русском», сдобренном такими выражениями: «это было бы не так смешно, как грустно», «я вам сейчас покажу такой прекрасный бархат, что вы закричите от удовольствия», «как вы найдете этот гениальный бархат», «он почти темно-синий; уже такой почти, что дальше некуда», «теперь самый модный бархатный цвет так это черный; всякий человек носит этот цвет», «такой синий, что даже тяжело видеть», «что вы потом снизойдете горькими слезами», «я вам покажу бархат так скоро, что хуже всякого курьерского поезда».

Этот антисемитский прием карикатурного имитирования «акцента», являющегося следствием еврейского билингвизма, неожиданно принимает в конце рассказа Аверченко совершенно иной характер, когда – почти как у Шекспира – от бренной материи мысль Пинкуса взвивается в метафизические высоты: «Кретон вам не нужен? Хорошо. Мы вам дадим то, что вам нужно. Бархат нужен? Хорошо. Вот теперь вы мне сказали, и я знаю: господину чиновнику нужен бархат. И я был бы убийцей, если бы отнимал у вас время. Уж время такая вещь, что прошла одна минутка, одна маленькая минуточка, и ее уж нет. Она исчезла, и сам Господь Бог не даст ее обратно, не повторить ни лавочнику Розенбергу, ни господину чиновнику…»

Так же, почти трагически и вместе с тем абсурдно, звучит отказ Пинкуса признать на некоем опять же метафизическом уровне тот факт, что темно-синего бархата у него нет, а точнее, самый факт того, что чего-то у него может не быть: «Что значит – нет? Синий бархат мы ждем – через две недели заходите. Могу предложить также головные шали, одеяла пике, галстуки…» Но даже принимая в расчет этот грустноватый философический тон, аверченковский торгаш Розенберг так же карикатурен, как и далек от «парижского» дедушки.

Интереснее и глубже образ Пинкуса Розенберга в воспоминаниях Никитина. Последний описывает благотворительность купца как его взнос обществу за членство в нем: «…в Комитете считался в числе полезнейших членов: за право называться Директором и сидеть между известными лицами он щедро платился». И все же Никитин признает действительную, непоказную щедрость Пинкуса и его заинтересованность в делах Тюремного комитета, а также Николаевского детского приюта. Специальная кухмистерская для евреев-арестантов содержалась в Петербурге на его личные деньги; так же, на свои деньги, заказывал он новые матрасы и кровати для детей приюта. Отдельные его жесты носили благородный, даже, можно сказать, аристократический характер: так, дал он всю сумму на починку водопровода, «лишь бы перестали спорить». Другим аспектом деятельности Розенберга было его предпринимательство, связанное с верой в технический прогресс. Известны были его крупные вложения в «Товарищество электрического освещения Петербурга» Александра Николаевича Лодыгина[90]. В договоре об этом товариществе, подписанном 16 сентября 1874 года, Пинкус Хаймович Розенберг фигурирует как петербургский первой гильдии купец и потомственный почетный гражданин.

Перед своей кончиной в 1881 году, в присутствии Никитина, Пинкус Розенберг возвращал какому-то знатному лицу, имени которого Никитин не называл, деньги, полученные без расписки: «…теперь я рад, что отдал их ему; я сильно сомневался, чтобы жена возвратила их в случае моей смерти, потому что она жадная на деньги, а я не хочу умирать бесчестным».

Но наряду с такими свидетельствами человеческих качеств, сочувствия и бескорыстия, некоторые записанные Никитиным разговоры с Розенбергом погружают нас в бездны его амбициозности:

«– Кто в Петербурге первый человек?

– Государь.

– Нет, а кроме царской фамилии?

– Не знаю.

– Так я Вам скажу: я, да, я.

– Почему Вы?

– Потому что вся аристократия мне должна, и векселями ее наполнен вот этот железный шкаф; она меня любит за то, что я ее выручаю, и уважает за то, что я ей услуживаю, а некоторых и обогащаю».

Говоря это, Розенберг показывал Никитину «серебряный макет иерусалимской синагоги величиной с полкомнаты».

Мы, вероятно, никогда не узнаем, о чем действительно шла тут речь: имелась ли у Пинкуса модель храма, о которой пишет Левинсон, или иерусалимской синагоги, которую упоминает Никитин. Но храм ли, синагога ли – такого рода модели, будучи большой редкостью, известны все наперечет. Одна из моделей была создана в середине XVII века Яковом Иудой Леоном из Амстердама: она воспроизводилась во множестве гравюр[91]. Автором другой был Герард Шот из Гамбурга. А во второй половине XIX века Конрад Шик построил ряд таких моделей и ездил с ними по Европе. В Петербурге, насколько известно, в частных салонах таковая модель практически не встречалась. Так что в данном случае деду было чем серьезно гордиться.

Сын брата и сестры

Как мы уже видели, благодаря своей активной благотворительности в 1870 году – Левушке семь лет, – Пинкус Розенберг был награжден званием потомственного почетного гражданина[92], а в 1873 году – новым почетным титулом: кавалер[93]. Справочник Петербургского купечества на этот год упоминает членов его семьи, которые живут с ним: его вторая жена Ривка, его «по высочайшему повелению усыновленный зять Израил-Шмуил» с женой Басей и их дети: Янкель, Абрам, Лейб, Исай, Софья и Роза[94]. Таким образом, мы точно знаем, что в 1870 году семья дочери Пинкуса Баси уже проживала в Петербурге, но нам представляется возможным предположить, что переезд состоялся раньше, не позднее 1867 года. Пинкус тогда вступил в первую гильдию, развелся с матерью Баси и женился на Ривке Моргенштейн, бывшей на двадцатилетие Пинкуса моложе. В 1870 году Ривка родила мертвого ребенка; надежд на других наследников мужского пола у Пинкуса, по всей вероятности, не оставалось. Именно тогда он и попросил высочайшего разрешения усыновить своего зятя, кое разрешение ему было дано. Акт об усыновлении за № 2899 датирован 3 сентября 1870 года. Сам усыновленный Рабинович и его дети получили фамилию Розенберг. Таким образом, «Лейб-Хаим Рабинович» дожил до семи лет; а в 1870 году родился «Лейб-Хаим Розенберг». Родители этого нового Лейба-Хаима стали не только мужем и женой, но еще и братом и сестрой. Как писал Ницше, которого позднее Бакст, как и все его окружение, будет со страстью читать, великий маг мог родиться только от инцеста. Думал ли об этом наш герой, когда читал и ставил Эдипа Софокла? Нам кажется, что не мог не думать.

По справочникам, вся семья до самой кончины Пинкуса в 1881 году жила у него. Если так, то Левушка – которому в момент смерти деда было 15 лет – не мог в детстве ходить к нему по субботам. Кто ошибается – справочник или наш герой? Этого мы, по-видимому, никогда не узнаем. Во всяком случае, по его собственным воспоминаниям, он жил с родителями на Садовой, а к деду ходил на Невский, восхищался его обстановкой, но самого деда при этом опасался. Вот что записывал с его слов Левинсон: «Импульсивный, живой мальчик побаивался раздражительного старика. Ворчливый благодетель с горечью отчитывал его за малейший беспорядок. Так что Левушка не очень расстраивался, когда дедушка уходил на свою обычную субботнюю прогулку. Тогда-то можно было звонить в большие часы с механической куклой, заводить музыкальные шкатулки всевозможных систем, которые стояли в желтом салоне. В доме его родителей ничто не наполняло Льва подобными эмоциями. Безразличие к предметам искусства было в то время повсеместным в среде русской интеллигенции. Так что дедушка стал для ребенка идолом, безапелляционным арбитром хорошего вкуса. По возвращении домой Левушка переворачивал вверх дном свою комнату, пытался переставлять мебель, следуя эстетике канареечного салона, прятал некрасивые предметы. При этом никакого представления о живописи у деда, по всей видимости, не было. Он никогда не узнал о том, что внук рисовал. Тем временем Льву исполнилось 10 лет. Поступление в лицей положило конец его паломничествам на Невский проспект. Сезам закрылся»[95].

Мы, казалось бы, так и слышим голос Бакста, который диктует Левинсону эти воспоминания. Что в них правда? Что мечта? Что угадываем мы за этими словами?

Во-первых, Левушка ходит к деду по субботам. Сам дед каждую субботу ходит гулять. А в пятницу вечером? Справляет ли он шаббат? И почему, в таком случае, семья не справляет шаббат с ним? Где в это время находятся родители Левушки? Ходят ли они в синагогу? Если да, то в какую? Мы никогда ничего об этом не узнаем. Бакст ничего не расскажет об этой стороне жизни. И это молчание очень много поведавшего о себе художника, наше незнание об этой стороне его жизни есть, вне всякого сомнения, определенная форма знания. Ибо – в своей закрытости – религиозный мир Бакста открывается нам как интимный, внутренний, культурно и словесно неоформленный. Мы склонны предположить, что дед в синагогу ходил, а дети его – нет, и потому отправляли они внуков к нему в субботу. Но в некотором смысле, повторюсь, незнание нам здесь важнее знания.

Во-вторых, дед, по воспоминаниям Левушки, человек отнюдь не легкий. В канареечном салоне без него лучше. Не слышно упреков, за которыми, быть может, скрывалось недовольство тем, что дети живут вне традиции. При этом у деда-иудея красиво, «как в Париже», а у его детей – нет. По всей видимости, некрасота у них – не то позднееврейское или хасидское религиозное презрение к признакам внешнего мира, символом которого являлись молитвенно закрытые глаза, а отсутствие эстетизма в среде русской интеллигенции, разночинного шестидесятничества.

И, наконец, последнее: дед любит красивые вещи, но ничего не понимает в живописи, не интересуется ею. Более того, по всей видимости, светскую живопись он отвергает. В доме у него только одна картина – на еврейский сюжет, наверняка рассматривавшаяся им как предмет религиозный наряду с моделью храма или синагоги. О том, что Левушка увлекался рисованием, ему, чтобы не расстраивать, не рассказывали. Этот штрих – двусторонний запрет на изобразительное искусство, еврейский и разночинский, запечатленный в рассказе Левинсона, – мне кажется особенно интересным, важным и многое объясняющим в замедленном творческом становлении художника. Что же касается картины, которая висела у деда, то ее можно себе представить, например, сходной с картиной Жерома «Соломонова стена, или Стена Плача»[96]. Есть в этой картине что-то своеобразное. Главное место уделено в ней изображению самой стены, то есть камням, поросшим зеленью. Маленькие силуэты молящихся, повернутых к зрителю спиной, едва вырисовываются на этом фоне, так что на них меньше обращаешь внимание, чем на стену да еще на крупные каменные плиты под ногами. Несмотря на ориенталистскую и пленэрную банальность, картина отличается от прочих творений Жерома какой-то таинственной неизобразительностью, почти абстрактностью.

Кому досталась картина, висевшая в канареечном салоне, мы также не знаем. Во всяком случае, после смерти Пинкуса его значительное состояние должно было бы, несомненно, быть поделено пополам между семьей дочери и вдовой Ривкой. Но «дети», то есть родители Левушки, вмешались в судьбу и несколько ее поправили в свою сторону. Сразу после смерти их общего «отца» они развелись и снова через месяц поженились. Так они смогли унаследовать не половину, а две трети состояния Пинкуса против трети, отошедшей вдове[97]. Быть может, именно после этого они и смогли поселиться на Невском проспекте, в доме № 13. Этот адрес фигурирует в копии свидетельства о рождении, выданной, как мы помним, Левушке в 1882 году. С 1802 года этот дом принадлежал херсонскому купцу Абраму Израилевичу Перецу, а затем купцам Чаплиным. Там жили Грибоедов, Улыбышев, Бантыш-Каменский, Мусоргский; в нем находились знаменитейшая книжная лавка Вольфа и нотный магазин Бернарда, друга Чайковского. Так что с этого момента Левушка зажил в очень престижном и культурном месте.

Та же ситуация с разводом повторилась в апреле 1885 года (Левушке было 19 лет): родители вновь развелись и сразу же опять поженились – вероятно, вследствие кончины бездетной Ривки Моргенштейн. Однако год спустя, в 1886-м, они развелись в третий раз, и уже окончательно. Оба снова вступили затем в брак; Бася – с петербургским купцом, евреем Михаилом Соломоновичем Боришанским (1834–1909). А дети Розенберги поселились с этого времени отдельно от родителей. Часть наследства Пинкуса, доставшуюся матери, беспутный Боришанский довольно скоро промотал. А то, что досталось отцу, отошло после смерти последнего в 1890 году его второй жене. Шестью годами позже Бася и сама скончалась. Таким образом, к своим тридцати годам Левушка остался сиротой с воспоминанием о богатом деде и о его канарейках, об обеспеченном детстве, о каникулах на даче в Павловске… и без гроша за душой. Единственное, что унаследовал он от деда, это звание потомственного почетного гражданина[98].

Кстати о канарейках деда. Вот что вспоминала о дне премьеры спектакля «Призрак розы», поставленного в Париже в 1911 году, прима-балерина Тамара Карсавина[99]: «На сцене не было никакой суеты. Дягилев пребывал в благодушном настроении, суетился только Бакст – беспомощный, взволнованный, он переходил на сцене с места на место, держа клетку с канарейкой в руках. С его точки зрения, клетка была частью декорации, все же остальные смотрели на нее как на ненужную помеху. Сначала он повесил клетку над окном, откуда ее убрали – через это окно появлялся Нижинский, а другое окно следовало оставить свободным для знаменитого прыжка Нижинского.

– Левушка, ради Бога, брось ты свою канарейку, публика теряет терпение. Не будь идиотом, никто не ставит клетку с канарейками на комод.

– Ты не понимаешь, Сережа, мы должны создать атмосферу.

Бакст задержал антракт, но все же „создал атмосферу“, подвесив в конце концов свою канарейку под карнизом. Впоследствии во время гастролей клетка с чучелом птицы была „злонамеренно“ утеряна».

А между тем ни один рисунок Бакста к этому спектаклю, ни одна фотография постановки памяти о клетке не сохранили. Не была ли эта клетка с канарейкой тайным посвящением дедушке Пинкусу, воспоминанием о котором Левинсон завершал, кстати, и Историю Бакста? Но вернемся к вещам более серьезным.

Потомственный почетный гражданин

Что именно означало быть потомственным почетным гражданином вообще и что это означало для еврея?[100] Почетные граждане составляли тонкую прослойку между дворянством и купцами, объединенными в гильдии манифестом Екатерины от 17 марта 1775 года. Принадлежность к гильдии определялась имущественным цензом, а социальные привилегии зависели от принадлежности к одной из гильдий. Например, купцы двух первых гильдий не подлежали телесным наказаниям. На титул почетного гражданина могли претендовать купцы, банкиры, предприниматели, оптовики, владельцы транспорта, верфей и т. д., принадлежащие к первой гильдии, с капиталом, превышавшим 50 тысяч рублей (таковым было состояние Пинкуса Розенберга), а также знаменитые ученые и художники. Для всех критерием были их «заслуги перед обществом и Отечеством». Почетные граждане пользовались социальными льготами и личными свободами, близкими к тем, которыми пользовалось дворянство: свободой от телесных наказаний и от обязательной военной службы, правом передвижения в карете, запряженной четверкой лошадей. Их наследники могли претендовать на дворянство. Александр Первый упразднил статус почетного гражданина, заменив его первостатейным купцом; но вскоре императорский манифест от 10 апреля 1832 года восстановил этот титул. Во второй половине XIX века носители его составляли верхний пласт среднего сословия. Титул почетного гражданина мог быть при этом личным или потомственным. Последний, кроме вышеперечисленного, позволял не платить подушной подати и баллотироваться в городские органы самоуправления. Жена и дети потомственного почетного гражданина наследовали его титул и теряли его только за преступление или же став ремесленниками. Но и в последнем случае бывший потомственный почетный гражданин сохранял личную неприкосновенность и свободу от подушной. К прошению о получении титула необходимо было приложить свидетельство о христианской вере за подписью губернатора. Однако по закону от 13 апреля 1835 года евреи, отличившиеся особыми заслугами перед государством, обладатели университетских и академических дипломов, могли подавать прошение на личный титул, а обладатели докторской научной степени могли просить о потомственном почетном гражданстве. Обладание как личным, так и потомственным титулом давало евреям, помимо общих гражданских свобод, право жить вне черты оседлости. Обладание титулом позволило, стало быть, Пинкусу не только самому жить в Петербурге, но и устроить в столице семейство дочери. До своего окончательного отъезда из России наш герой подписывал официальные документы дедушкиной фамилией Розенберг, гордо добавляя к ней заслуженный тем и переданный по наследству через усыновленного зятя титул «потомственного почетного гражданина». В годы своей юности он пользовался всеми гражданскими свободами и не мог, наверное, себе представить, что его право жить вне черты оседлости когда-либо подвергнется сомнению.

Портрет отца в роли Акосты

Что еще мы знаем о семье Левушки, об отце Рабиновиче-Розенберге кроме того, что семейная легенда представляла его в роли знаменитого гродненского талмудиста, – сведение, которое никакими документами не подтверждается? А какого рода отношения были у сына с отцом? Об этом мы не знаем почти ничего. Обычно многословный Бакст об отце не вспоминал. Левинсон писал о нем кратко, рассказывая о том, как недоволен был тот, узнав об увлечении сына рисунком. «Его дар проявился впервые на пороге его двенадцатилетия. Шестая гимназия готовилась отметить юбилей знаменитого русского поэта Жуковского. Для церемонии понадобился хороший портрет. Организовали конкурс. Бакст решился в нем участвовать. С пиететом унес он домой гравюрку, которая послужила ему моделью, и через четыре или пять дней принес рисунок. Он был объявлен победителем. Шедевр был вставлен под стекло и повешен в гимнастическом зале. С того момента Бакст был единогласно объявлен художником и мог гордиться многочисленными призами, выдаваемыми за рисунки. Отец Льва был не слишком обнадежен таковыми успехами, поскольку в остальном не было спасу от плохих отметок. Он считал, что его бездельник-сын рисовал из чистой лени. Потому он и запретил ему занятие, которое со всей очевидностью мешало ему учиться. Лев стал рисовать по секрету, ночью, при свече»[101].

Прежде всего уточним: Левушке исполнилось 12 лет в 1878 году. Василий Андреевич Жуковский родился в 1783-м, его столетний юбилей приходился, стало быть, на 1883 год, то есть когда Левушке исполнилось уже не 12, а 17 лет, что поздновато для внезапного открытия рисовального дара вундеркинда. Но, может быть, как раз вовремя для запрещения рисовать накануне выпускных экзаменов. К этому мы еще вернемся. А пока отметим одну, казалось бы, незначительную деталь: портрет Жуковского работы Бакста был повешен в «гимнастическом»[102] зале. Звучит это несколько странно. Может быть, Левинсон ослышался, может быть, Бакст сказал: «в гимназическом»? Вряд ли. Рассказ Бакста, как и его письма и литературные произведения, наполнен такого рода точными и порой странными деталями, яркими и острыми в своей нестертости, выпуклости, а оттого гипнотизирующими и придающими вкус правды всему описываемому. Бакст, как мне кажется, вполне сознательно использовал этот прием, который можно, вслед за Бартом, назвать «эффектом реальности»[103]. В своей статье, опубликованной в журнале Аполлон в 1909 году, Бакст писал об этом приеме как о способе убедительного воплощения образов и в целом как о механизме работы воображения[104]. Критикуя «недосказанность, ирреальность» форм современной живописи, он противопоставлял им греческих, индусских и китайских химер с их «логической последовательностью в анатомическом строении», которая «мирит зрителя с козулей и львом на одном туловище». «Еще разительнее, – продолжал он, – в греческой скульптуре – типы кентавра и сатиров, где глаз наслаждается удивительно найденным художественным сочетанием человека с лошадью, человека с козлом». «Прямо священным» называл он в связи с этим пример Данте, воплощавшего воображаемый мир с феноменальной достоверностью: «Нельзя более точно, более, скажу, математически точно, размерить, выстроить и укрепить Дантовский Ад и тем заставить уверовать в возможность его существования. Все расстояния кругов и спиралей „Ада“ можно восстановить на уменьшенной модели и шаг за шагом, как по булавкам, наколотым на картах военных действий, можно следовать за Данте и Вергилием. Опускаясь все ниже и ниже, Данте с чисто флорентийскою неумолимою точностью описывает, как внимательный геолог, постепенные изменения почвы, от воды и грязи до песка, железа, гранита, минеральных и кипящих источников; он пробирается сквозь густые клубы дыма, удушливые и ядовитые газы, под вековые своды и обвалы – развалины доисторических катаклизмов. Идя с трудом по зыбкой почве (Ад, песнь 1), он делает замечание, достойное флорентийского художника XIII века: „Моя упирающаяся ступня была всегда ниже другой (на отлете)“. Проверьте себя – вы будете поражены точностью этой детали, усугубляющей в читателе впечатление реальности путешествия Данте. Итак, всюду, где есть возможность, Данте старается дать прежде всего построение логическое и реальное своему вымыслу, и даже, например, классифицируя преступления, поэт опирается на представление, вошедшее в умы и души современников: он соединяет ветхозаветное представление о семи смертных грехах с Аристотелевским определением нравственности»[105].

Так, задолго до Разговоров о Данте Мандельштама (1933), Бакст описывал свой идеал поэта, близкого к живописцу. Интересно, что одним из аргументов в пользу этого идеала, который Бакст называл «прямо священным», служила «уменьшенная модель» Ада, напоминающая нам о другой модели в канареечном салоне деда. Интересно и соединение с Аристотелем «ветхозаветного представления о семи грехах». В последнем замечании, брошенном вскользь, Бакст смешал ветхозаветные десять заповедей, христианские семь грехов и талмудические и каббалистические описания семи отделений ада[106]. Как мы увидим позднее, такого рода обмолвки указывают на возможные источники формирования культурного синкретизма как сознательного метода художника. Что же касается «точности детали, усугубляющей впечатление реальности», то не таким ли именно приемом пользовался Бакст как в своем искусстве, так и в текстах, в том числе в эго-текстах. Речь идет о деталях настолько гипертрофированных, что читатель не может не верить в сложносоставную химеру его биографии.

Но вернемся к отцу, наложившему вето на призвание юного гения. Архивы Гродно, как мы уже писали, о нем умалчивают. Зато у нас имеется в наличии его фотопортрет[107] (илл. 1): судя по всему, светлые, может быть рыжие, как у Бакста, волосы и красивой формы борода, скрещенные руки в крахмальных манжетах, хороший, нейтральный, скорее всего твидовый костюм, галстук, красивые черты лица и, наконец, очень характерный тяжелый, вопрошающий взгляд из-под нависших бровей. В 1892 году 26-летний Бакст закончит портрет Уриэля Акоста (илл. 2)[108], в котором – благодаря сравнению с этой недавно опубликованной впервые фотографией – невозможно не узнать костюмированный посмертный портрет скончавшегося за два года до того отца: те же пропорции лица, рыжеватые волосы и тот же самый взгляд. Кажется даже, что портрет писался по этой фотографии. Если наша гипотеза верна, то из того, в кого именно Бакст переодел отца в картине, мы можем немало о нем понять.

Уриэль Акоста (1585–1640) родился в Порто, в марранской семье, но мать его втайне оставалась преданной иудаизму. Сам он начал было карьеру правоведа, но затем обратился в иудаизм и в 1612 году вместе со своей матерью, братьями и сестрами переселился из Португалии в Амстердам. Там он быстро разочаровался в иудаизме, перебрался в Гамбург, опубликовал книгу Propostas contra a tradiçao, направленную против Талмуда и современной ему Синагоги, – а потом все-таки вернулся в Амстердам, где его отношения с еврейской общиной стали чрезвычайно сложными. Не желая ни подчиняться ее законам и требованиям, ни покинуть ее, Акоста покончил жизнь самоубийством. Портрет Акосты – единственное сохранившееся произведение Бакста на открыто еврейскую тему. Как мы увидим позднее, все остальные такого рода работы Бакст признал неудачными и в конце концов их уничтожил. Данный воображаемый портрет Акосты нам, стало быть, особенно важен. Почему он выбрал его для символического посмертного портрета отца? Что мог знать Бакст об Акосте? Что знали тогда об этом иудее-отступнике в России?

В первую очередь, всем была знакома нашумевшая пьеса-эпоним Карла Фердинанда Гуцкова (1811–1878), написанная на основе автобиографии Акосты Пример человеческой жизни, изданная в 1847 году и уже в 1856-м переведенная на идиш. Герой романа Падающие звезды Шолом-Алейхема, актер Лео Рафалеску (он же Лейб Рафалович), исполнял роль Акосты в спектакле по этой пьесе. В 1872 году она была переведена Петром Вейнбергом и на русский; ее ставили в Вильно, в 1879 году она шла в Москве, в Малом театре, причем Юдифь играла Ермолова. А в 1880 году – Левушке 14 лет, – пьеса была сыграна в Петербурге в Александринском театре. Позднее Акосту играл Станиславский; ею открылся Театр Комиссаржевской. Короче, не было тогда пьесы известнее. По переводу Вейнберга Валентина Серова (1846–1924), урожденная Бергман, дочь крещеных евреев из Гамбурга, вдова композитора Александра Серова и мать будущего ближайшего друга Бакста художника Валентина Серова, написала оперу «Уриэль Акоста», поставленную в 1885 году в Большом театре и возобновленную в 1889-м, с Шаляпиным в главной роли.

Мог знать Бакст не только пьесу, но и картины, написанные по ее мотивам, такие как «Уриэль Акоста и Юдифь» художника из Львова Мауриция Готтлиба или «Уриэль Акоста и Спиноза» (в пьесе Акоста выведен как дядя и учитель мальчика Спинозы, что не соответствует исторической действительности) польского художника-сиониста из Лодзи, современника Бакста Самуэля Хирценберга (1865–1908). Его картина, законченная за четыре года до портрета Бакста, получила очень широкую известность благодаря репродуцированию в виде почтовых открыток. Как верно замечает Даниэль Шварц[109], в этой картине Акоста походил более на восточноевропейского раввина, чем на португальского еврея XVII века. Это противоречило как исторической правде (Акоста был европеизированным марраном-сефарди), так и образу, выведенному в пьесе Гуцкова. В целом в пьесе персонаж Акосты исторически был прорисован слабо, ибо не в этом заключалась цель автора, а, наоборот, в том, чтобы приблизить Акосту к современным ему проблемам XIX века, превратив его в символ антиклерикализма и свободной познавательной деятельности.

Аргументами в пользу вхождения евреев в европейскую культуру служили в пьесе – с точки зрения религиозной – общее, очищенное от предрассудков библейское основание и еврейское происхождение Христа. А с точки зрения исторической – участие евреев в освободительной борьбе Нидерландских провинций. Такое ви́дение национальной принадлежности, основанной не на «расе», а на близости культурно-исторической судьбы, такое представление о нации как общности, основанной на свободном выборе, вытекающем из прошлого и ориентированном на построение будущего, развивалось позднее таким, например, европейским мыслителем, как Эрнест Ренан[110]. Интересно, что в пьесе Гуцкова выразителями этих прогрессивных идей являлись именно евреи-сефарды, выходцы из Испании и Португалии, часто не знавшие еврейского языка, но зато знавшие языки романские, а также латынь и греческий. Оппонент Акосты Да Сильва и отец Юдифи – возлюбленной Акосты – Манассе сами себя называли вольнодумцами, соединяющими лучшее из всех учений: Сократа, Моисея и Христа. Они не слишком строго следовали обрядовой стороне религии, гордились тем, что в день Йом-Кипура не носили покаянных рубашек, любили живопись и скульптуру, пользовались всеми благами европейской цивилизации, но при этом оставались верными иудаизму. Акоста же, напротив, был представлен в пьесе не столько как европеец, человек, проникнутый ренессансным духом, сколько именно как трагический отщепенец. Охарактеризованный как «полуеврей, полухристианин», он не любил Синагогу, парил в мечтаньях и сеял сомненье. Неразрешимый трагизм фигуры Акосты был глубок и радикален: он не выносил общества людей, желал бы разделить свою жизнь с птицами, цветами и звездами. Разум Акосты назван в пьесе «гордым, мнящим себя светлее откровенья», а сам он – учеником Платона, философом. Чтобы спасти его от суда Синедриона, властного лишь над евреями, члены последнего сами предлагали ему объявить себя христианином, каким он, по сути, и являлся, будучи в детстве крещен и не объявив никаким официальным актом о своем возвращении в иудаизм. Поскольку по еврейскому закону иудей, насильственно или вынужденно крещенный, не считался утратившим свою причастность к иудаизму, он мог вернуться в Синагогу без специального ритуала: достаточно было об этом объявить. На этой двусмысленности – которую Гуцков явно списывал с положения евреев в Германии своего времени – и был завязан главный драматический узел пьесы. Сами иудеи указывали Уриэлю путь спасения, от которого он отказывался, заявляя, что он – не христианин, ибо был крещен «палачами инквизиции». И все же, по его собственным словам, именно благодаря христианскому образованию он стал тем, кем стал.

Чем стал теперь – обязан христианству!

Я в просвещенья свежую волну

Смог окунуться, с головой ныряя.

Свободным был! И целый мир тогда

Принадлежал мне – воздух, и природа,

И свет, и солнечных лучей тепло.

Я мог любить все то, что все любили,

Того бояться, что внушает страх

Не только мне, но всем. Сказать ли это?

Биенье пульса величавых дел,

Истории дыханье грозовое

В своей крови я ощущал тогда.

Как португальцы все, имел я также

Отечество; на родине своей

Я обладал гражданскими правами[111].

Так открывалась зрителю трагедия Акосты, пронизанная шекспировским духом. На вопрос о том, почему вернулся он в иудаизм, Акоста отвечал, что сам не знает.

…И в чем причина

Того, что ветошь веры и тряпье

Обычаев, что принесли с Востока,

Роднит доныне словно братьев нас,

Когда мы только по названью братья?

Одна лишь честь гнилой союз крепит,

И вашим быть – мне честь повелевает!

Вас терпят в Амстердаме, за людей

Считают вас, а вы, как дичь лесная,

Трепещете при виде христиан.

При каждом подозрении бежите.

Как дети Агасфера, вы должны

Скитаться, и скитаться, и скитаться…

О, да! Я мог бы, как христианин,

Всю сладость отдыха вкусить отныне,

А вы как встарь блуждаете в пыли…

Но с тем, кто страждет, я хочу страдать!

Я – иудей! Так где ж проклятья ваши?

Иудеем Уриэль Акоста оставался как бы бессознательно, подспудно. А когда он пытался сформулировать это, то с удивлением обнаруживал, что он «иудей поневоле». Не уважая своих собратьев, он хранил им верность лишь для того, чтобы разделить их унижение. Оставаясь иудеем вопреки предложению самих иудеев объявить себя христианином, герой подвергался их проклятию. А становясь изгоем, он терял все права не только христианина, но и иудея и превращался, таким образом, в настоящего парию. В пьесе Уриэль получал от раввинов – представителей буквы, а не духа религии – имя Ахэр, означающее «иной», и принимал это имя как почетный титул.

Да, Ахэр я. Не скрою: я – иной!

Всегда иной и быть иным желаю,

Затем что только в инобытии

Залог – порука вечного цветенья.

Гуцков – выходец из пуританской пиетистской семьи, получивший философское и теологическое образование, ученик Гегеля и Шлейермахера, переживший глубокое увлечение книгой Жизнь Христа Давида Фридриха Штрауса и подвергшийся за свои идеи и атеизм преследованиям и заключению, – несомненно, сам себя чувствовал «ахэром». Благодаря этому пьеса его была отмечена психологическим правдоподобием, а образ Уриэля Акосты перерастал еврейскую проблематику и превращался в образ экзистенциального Другого, не принадлежащего ни к какому сообществу, одаренного индивидуальным даром познания и в силу этого не разделяющего никакие групповые идеи и предрассудки. Вражда между вопрошающей индивидуальностью, воплощающей сомнение и поиск, и группой – проводницей догмы, знания коллективного и априорного – полагалась в пьесе как неизбежность. Мыслящая личность не могла стать частью группы, ибо познание требует отстраненности и способности к сравнению и выявлению различий.

Уверен я, что Ахэр

На свете не жил никогда, что он

Является лишь символом мышленья

В его первоначальной чистоте.

Каков я сам, могу в другом увидеть,

Лишь в нем познать всю истину свою

И только в нем понять свое различье,

Чем отличаюсь от других людей.

Романтический образ Уриэля был рассчитан на сочувствие зрителей. Тот факт, что одной из составляющих его являлось сложносочиненное «еврейство» – как знак универсальной сложности связей свободной личности с группой и социумом, – несомненно, должно было распространять сочувствие и на все «еврейство» именно в этом, далеко не однозначном ракурсе. Бакст если и не читал, то, конечно, видел пьесу Гуцкова на сцене. Картина писалась в момент поиска им своего пути, так что обращение к Акосте неудивительно. Удивительно сходство Уриэля с отцом. Что хотел этим сказать Бакст о своем отце? Во всяком случае, мне кажется, трудно после всего сказанного представить себе этого человека в образе «гродненского талмудиста».

Глава 2

Годы учения

Андрей Андреевич

Конфликт с отцом, рассказывает Левинсон, смягчен был для Левушки, в целом терпеть не могшего школы, дружбой с гимназическим учителем рисунка и каллиграфии. Каллиграфии! Снова эта точная «дантова» деталь, слишком пристальная, увеличенная и, как булавкой бабочку, накалывающая прошлое на планшет достоверности. Другая деталь – имя и отчество учителя, но без фамилии. И далее, сам этот персонаж, словно выскакивающий из сказки Гофмана или рассказа Гоголя: «Андрей Андреевич был крохотным человечком на кривых ножках, но этот паяц в голубом фраке был исполнен священного энтузиазма. Прогуливаясь взад и вперед по классной комнате, он непрестанно рассказывал ученикам, срисовывавшим акантовый завиток, о жизни великих художников, об их битвах и победах. Он так прекрасно и так много об этом рассказывал, что потряс одаренную живым воображением душу маленького Бакста, пробудив в нем дремавшую страсть. Позднее его блестящая жизнь художника была скандирована, если можно так выразиться, приступами интеллектуальной лихорадки, из которых он выходил обновленным, измененным, в поисках еще неисследованных горизонтов»[112].

Кто такой был этот Андрей Андреевич? По всей вероятности, речь идет об Андрее Дмитриевиче Лосеве (1835–1891), преподававшем в 6-й гимназии со дня ее основания до конца своей жизни[113]. О Лосеве имеется статья в Биографическом словаре Половцова. Приведем ее полностью: «Лосев, Андрей Дмитриевич, преподаватель рисования; род. в Бежецке, Тверской губ. и первоначальное образование получил в местном уездном училище. Чувствуя призвание к занятиям по рисованию, он приехал в Петербург и здесь поступил в число вольнослушателей Академии Художеств. Вскоре за успехи по портретной живописи он получил звание классного художника, выдержал специальный экзамен на домашнего учителя рисования, черчения и чистописания и определился учителем этих предметов в Гатчинское городское училище. В 1859 г. Лосев поднес в подарок императрице Марье Феодоровне и великим княгиням свой первый выпуск художественных изображений чудотворных икон и гробниц святых[114], за что был пожалован брильянтовым перстнем. С 1862 г. по день своей смерти Лосев занимал должность учителя в С.-Петербургской 6-й гимназии; кроме того, он состоял учителем рисования при учительском институте, Николаевском кавалерийском училище, Пажеском корпусе и Театральном училище и везде своею энергиею, деловитостью и добротою приобрел уважение учеников и товарищей-учителей. Лосевым составлено Руководство к черчению, рисованию и чистописанию (СПб. 1864 г.). Скончался он в начале мая 1891 г., на 56-м г. жизни»[115].

Кроме своего отчества, «исторический» Андрей Дмитриевичем похож на портрет Бакста-Левинсона. Он преподавал, помимо перечисленных в словаре заведений, еще и в Петербургском учительском институте, в котором учился Федор Сологуб; в своей Канве к биографии последний вспоминал о «толстеньком, маленьком, бритом» человечке, повторявшем: «Так как вы уже не маленькие, то напишем букву О».

Судьба Лосева нам отнюдь не безынтересна. Явно скромного провинциального происхождения, вольнослушатель Академии художеств, благодаря своей страсти к рисунку он достиг некоторых успехов, преподавал в престижных учебных заведениях, подносил подарки императрице и получил за это перстень. Носил ли Лосев его на уроках, хвастался ли перед учениками? Помимо рисунков икон он опубликовал еще и учебник; мнил, стало быть, себя если не писателем, то педагогом, хотя и по технической дисциплине. Следствием влияния Лосева на Бакста Левинсон называл, между тем, «интеллектуальную лихорадку», припадкам которой герой его повествования был периодически подвержен. Как же ухитрился скромный учитель рисования и чистописания заразить ею впечатлительного Левушку? Что именно рассказывал он своим ученикам? Какие такие истории «о жизни великих художников, об их битвах и победах»?

Наиболее вероятно предположить, что учитель пересказывал детям Le vite de più eccelenti pittori Джорджо Вазари, первого со времен Античности автора биографий не императоров, героев или святых, а художников. Чтобы сделать художников достойными жизнеописаний, Вазари приблизил их к героям и святым: их жизни – по модели деяний последних – он превратил в истории трудных восхождений, завершающихся победами. Наиболее часто Вазари рассказывал о том, как именно художники достигали успеха и входили в общество сильных мира сего. Можно себе представить, как, поигрывая брильянтовым перстнем, Лосев рассказывал о Джотто, Гиберти и Брунеллески, о Браманте и Пьеро дела Франческа, не говоря уже о Приматиччо, Тициане, Джулио Романо и о великих Рафаэле, Леонардо и Микеланджело. Откуда знал Лосев Жизнеописания Вазари? Ведь в России, как ни покажется удивительным, это основополагающее для европейской культуры произведение было известно мало. Первый, сокращенный, перевод на русский язык был осуществлен только в 1864–1867 годах художником Михаилом Железновым, учеником Брюллова. Но опубликован этот перевод был почему-то в Лейпциге, по всей видимости, небольшим тиражом[116]. Почему? Ведь не мог же этот текст, повествующий о свободных художествах, быть в России запрещенным?[117] В любом случае он мог, конечно, читаться просвещенной русской публикой по-итальянски, в оригинале, или по-французски: оба языка преподавались в Академии художеств, французский хорошо был поставлен и в 6-й гимназии. А французские переводы Жизнеописаний в XIX веке выходили неоднократно, книга Вазари была во Франции своего рода бестселлером[118].

Интересно, что во французском названии перевода XIX века «самые превосходные» художники Вазари сделались «самыми знаменитыми». Быть может, именно по этой французской версии Лосев и пересказывал Жизнеописания. Во всяком случае, аромат художественного «успеха» – одного из центральных у Вазари понятий – он, возможно, сумел передать своим ученикам. Недаром позднее, около 1892 года, на вопрос составленной Александром Бенуа анкеты «Чем Вы желали бы быть?» Бакст, по воспоминаниям Бенуа, ничтоже сумняшеся ответил: «Я желал бы быть самым знаменитым художником в мире». Бенуа так комментировал этот ответ: «Он не пожелал быть лучшим художником или самым искусным, а так и заявил: „самым знаменитым“. И что же, чего-то близкого к этому идеалу он и достиг, но в 1892 г. такое пожелание могло показаться довольно диким и смешным. Мы этим долгое время и дразнили Левушку»[119].

Было ли то желание Бакста мечтой или же оговоркой, воспроизводившей много раз услышанное из уст учителя или прочитанное по-французски выражение? Во всяком случае, кажется очевидным, что книга Вазари – один из важнейших для понимания «истории» Бакста источников. На протяжении всей своей жизни он цитировал Вазари, а под самый конец жизни – в декоративных панно, написанных для дома Ротшильдов в Лондоне, – изобразил себя в виде ренессансного художника. Именно анекдотом из жизни Джотто, рассказанным Вазари, Бакст аргументировал одну из своих важнейших теоретических статей «Пути классицизма в искусстве» (1909), а в этой статье – одно из важнейших ее положений, идею художественной школы, основанной на коллективном мастерстве: «Мне хочется вспомнить факт из моей собственной жизни, факт, который сразу осветил мне сущность истинной школы и полное отсутствие ее в поколении художников девятнадцатого века. Однажды я написал заказную картину на стекле (довольно больших размеров). Картина эта потребовала массу времени, труда и терпения. Окончив работу, я заметил, что ставень, куда стекло предназначалось, был слишком узок. Пришлось подрезать края картины. Легко себе представить мое волнение, когда рекомендованный мне стекольный мастер, пожилой человек крестьянской складки, нарезав алмазом контур, принялся отщипывать плоскогубцами края картины. Когда операция была благополучно приведена к концу, я рассказал мастеру свою тревогу за исход его работы. Но он молча улыбнулся и, взяв длинный кусок стекла, провел по нему алмазом волнообразную линию сверху донизу и, выждав секунд пять, провел параллельную уже сделанной, вторую линию; затем отщипнул ненужные куски и подал мне стеклянную волнообразную ленту, идеально параллельную во всех своих изгибах. Пораженный, я сказал мастеру, что его всему в мастерской научили, а меня в академии ничему. Для меня этот стекольный мастер – настоящий большой художник своего искусства, человек, помимо своих способностей, воспринявший все уменье, всю традицию своей школы. Это не личный взгляд. Так смотрели и в эпоху итальянского возрождения. Напомню историю, которую рассказывает Вазари в своей Le vite de più eccelenti pittori и которая дает представление о том глубоком уважении, которым пользовалось еще в тринадцатом веке совершенное изучение художества как мастерства, точнее (без унизительного смысла этого слова), как ремесла. Вот эта история. Папа Бенедикт IX послал доверенного к прославленному флорентийскому живописцу Джотто с тем, чтобы художник доставил папе несколько своих рисунков, по которым можно было бы судить, насколько Джотто силен для предстоящих больших заказов в базилике Святого Петра. Далее, дословно, наивные и характерные слова Вазари: „Джотто, который по натуре был веселого характера, взял лист бумаги, оперся локтем на колено, чтобы образовать таким образом нечто в роде циркуля, и провел красною краскою круг, изумительно правильный и всюду одной толщины. Сделав это, он, улыбаясь, сказал посланному папы: – Вот требуемый рисунок! Но тот, видя, что над ним насмехаются, вскричал:

– Неужели вы мне не дадите ничего, кроме этого круга?

– Этого более чем достаточно, – ответил Джотто, – пошлите его с рисунками моих конкурентов и увидите, узнают ли в этом круге его автора?

Посланный папы, видя, что он не может получить другого рисунка, уехал недовольный, считая себя осмеянным Джотто, но тем не менее, вместе с рисунками конкурентов Джотто, показал папе и круг самого мастера, рассказав, как Джотто нарисовал его без циркуля“. И Вазари добавляет: „Из чего папа и куртизаны поняли, насколько Джотто превосходит всех художников своей эпохи“»[120].

Этот знаменитый случай из жизни Джотто подкрепляет в статье Бакста историю из его собственной жизни, структурированную как знаменитые анекдоты Вазари. Интересно, что – с тем чтобы защитить школу против субъективизма и эготизма – Бакст выбрал именно этот случай, свидетельствующий о гордой независимости художника, на равных разговаривающего с посланником папы. В смирении «ремесленника» не было ничего унизительного. Напротив того, оно свидетельствовало о полном самосознании художника как творца.

Залогом этого самосознания было знание о «совершенной линии», то есть о рисунке. У Вазари анекдот про Джотто воспроизводил историю о греческом художнике Апеллесе, запечатленную в 35-й книге Естественной истории Плиния Старшего, книге, посвященной живописи и бывшей подлинной энциклопедией ренессансных гуманистов и художников. Выбор именно этой истории о совершенстве линии, проведенной Апеллесом в соревновании с Протогеном, – отражает прекрасное понимание Бакстом как текста Вазари, так и его античного прототипа. Речь идет о значении рисунка не просто как основы всех искусств, но как способа рефлексии, познания и воссоздания мира. В неоплатоническом мировоззрении, которого придерживался Вазари, вещи своей формой, своим контуром, абрисом, «иероглифом», доступным только художественному умозрению и воспроизведению, свидетельствуют о своей сущности, о своем метафизическом смысле. Джотто у Вазари являлся именно тем художником, который заново открыл в искусстве подлинный путь и сумел воскресить рисунок, о котором со времен античности забыли. Тем самым его искусство возвысилось настолько, что его произведения превзошли произведения самой природы[121].

Заметим, что несколько лет спустя, в 1915 году, Пастернак использовал «линию Апеллеса» как название для своего рассказа о поэте Генрихе Гейне. Эпиграфом к рассказу послужил тот же античный анекдот, с той лишь разницей, что Пастернак заменил Протогена более знаменитым Зевксисом, героем других анекдотов Плиния: «Передают, будто греческий художник Апеллес, не застав однажды дома своего соперника Зевксиса, провел черту на стене, по которой Зевксис догадался, какой гость был у него в его отсутствие. Зевксис в долгу не остался. Он выбрал время, когда заведомо знал, что Апеллеса дома не застанет, и оставил свой знак, ставший притчей художества».

В рассказе Пастернака поэтическое состязание между Генрихом Гейне и итальянским поэтом Эмилио Релинквимини (придуманное лицо, в фамилии которого звучит «реликвия имени»), превращающееся затем в состязание любовников, развернуто вокруг антитезы «сущность – имя». Релинквимини оставляет Гейне в качестве «апеллесовой черты» каплю своей крови. Гейне же пишет в ответ ему свою «апеллесову строфу», стихотворение о смене человеком в момент любовного экстаза своего имени на вроде бы то же, но ставшее как бы другим; вслед за тем любовная история влечет за собой прозрение Гейне и «смену» его имени Генрих на то же, но звучащее по-итальянски – Энрико. Гейне был одним из самых знаменитых в культуре того времени «крещеных евреев», размышлявших о еврейской эмансипации. Проблема имени недаром оказалась в рассказе Пастернака связанной с проблемой расы, крови, рода, наследственности, унаследования: «Как-то вскользь и туманно пройдясь насчет племенных и кровных корней поэзии, неизвестный требовал от Гейне… Апеллесова удостоверения личности»[122]. Бакст вряд ли читал этот рассказ: в момент его опубликования он жил в Париже и звался уже не Лейбом, не Львом, а Леоном. Без отчества.

Но вернемся к роли анекдота, унаследованного Вазари от Плиния и структурирующего у него биографии художников. Почему так важны для Вазари эти неслучайные случаи? Художник у него – существо духовное. Его произведения являются не столько результатом дела его рук, сколько продуктом всей его личности, которая складывается в борьбе человеческой природы с судьбой или, иначе говоря, в борьбе характера с обстоятельствами. Такие столкновения личности с тем, что гуманисты называли фортуной, собственно, и выражались в «случаях», которые при пересказах превращались в «анекдоты». Именно в качестве людей, наделенных особыми духовными качествами и благодаря этому способных противостоять фортуне, художники – наравне, с одной стороны, с императорами и полководцами, биографии которых лепились по модели Плутарха, и, с другой стороны, со святыми, деяния которых писались с апостолов, получали у Вазари право не только на каталог их работ, но и на подлинное жизнеописание, наполненное случаями-анекдотами, своего рода «деяниями», а в некоторых случаях и афоризмами (facta et dicta). Все это Вазари объяснял во введении к первому изданию своего труда, за что его, кстати, критиковал его друг Боргини[123], утверждавший, что о художнике как о человеке рассказывать не надо, а надо только о его произведениях[124].

Со времен Вазари и особенно с эпохи романтизма биографии европейских художников, написанные их единомышленниками, учениками, друзьями, часто продиктованные ими самими, составлялись по этой Вазариевой схеме, то есть как, с одной стороны, история борьбы личности с дурными обстоятельствами, а с другой – как серия запоминающихся анекдотов и афоризмов. Вот, например, как начинается биография Делакруа, написанная Теофилем Готье: «Теперь, когда спокойствие воцарилось вокруг его великого имени – одного из тех имен, которые потомство никогда не забудет, – мы не в силах вообразить себе, посреди какого шума, в какой страстной пыли битвы он жил»[125]. В биографию романтического гения вдобавок к непременному анекдоту о призвании и обязательном сначала непризнании его таланта публикой, заказчиками, жюри добавлялся рассказ об успехе, приходящем издалека, из другого города, из другой страны, из другого контекста: у Делакруа, в связи с его страстью к поэзии и литературе, таким актом первопризнания стало мнение самого Гёте о его рисунках к Фаусту.

В другой своей статье, посвященной Энгру, Готье так писал о жанре художественной биографии: «Жизнь художника теперь сосредоточилась в его произведениях, особенно сегодня, когда цивилизация своим развитием смягчила удары судьбы и почти свела на нет историю личности. Биографии большинства великих художников прошлого содержат в себе легенду, роман или по меньшей мере историю; биографии же знаменитых художников и скульпторов нашего времени можно свести к нескольким линиям… Но если события занимают в них меньше места, больше места занимают идеи и характеры; произведения занимают место случайностей, которых не хватает»[126].

Бакст, перепридумывая свою жизнь, ничего, стало быть, не изобретал, пользовался сложившимся методом, но не как бессознательный постромантик, а как творческий наследник, возвращающийся к эпохе Возрождения. Само слово «Возрождение» Бакст использовал в своих текстах постоянно. Это понятие было для него идеальным образом, инструментом и аргументом в его критике упадка современного искусства. За словом этим стояла, как правило, Италия XIII–XV веков, то есть та, о которой шла речь в Жизнеописаниях Вазари. В своей программной статье 1909 года Бакст обращался к этой книге многократно, описывая, например, работы в мастерской Гирландайо и противопоставляя их, с одной стороны, академическому обучению, а с другой – современным модным парижским «ателье»[127]. Рассказ о Джотто, чрезвычайно близкий к тексту Вазари, заканчивался прямой цитатой: «Из чего папа и куртизаны поняли, насколько Джотто превосходит всех художников своей эпохи». Следующая за этим фраза в тексте Вазари, которую Бакст опустил, звучала так: «Отсюда пошла поговорка: Ты круглый, как О Джотто». Забавным образом эта тосканская прибаутка напоминает нам рассказ Сологуба об учителе Лосеве именно как об учителе каллиграфии, говорившем своим ученикам: «Так как вы уже не маленькие, то напишем букву О». Именно О, а не какую-нибудь иную букву! Ведь за ее идеальным абрисом стояла целая страница в истории искусства и науки эпохи Возрождения. Вдохновленный Вазариевым видением художника – как ближайшего к Творцу природы Мастера, рисовальщика, равного ей в самом акте очерчивания границ вещей, «воскресителя» рисунка, а значит, и самой природы, ее смысла, как героя, достойного высочайших похвал и исключительного места в социальной иерархии, – Лосев, а через него сам Вазари заразил Бакста священной страстью к искусству. Именно так повествует об этом Левинсон: «Профессия художника внезапно представилась Левушке как самое высокое предназначение с ореолом героизма. Предавшись этой романтической мечте, он немедленно захотел покинуть гимназию. И настаивал на этом с такой убежденностью, что его родители в отчаянии решились наконец посоветоваться со скульптором Марком Антокольским, другом семьи и высшим авторитетом в делах искусства»[128].

Дальше у Левинсона следует история признания, воспроизводящая, как мы уже сказали, подобные ситуации в биографиях бесчисленных художников. Как писал Теофиль Готье: «Обычно биографии художников начинаются с рассказа о препятствиях, которые семья воздвигает против их призвания. Отец, который мечтает о нотариусе, о враче, об адвокате, сжигает стихи, рвет рисунки и прячет кисти»[129].

Антокольский

Остановимся здесь снова ненадолго. Не странно ли: сначала Левинсон говорит со слов Бакста, что его родители были совершенно нехудожественны, что в доме ничто не свидетельствовало об увлечении искусством и даже в целом красотой – потому отец и запретил было Левушке рисовать, – и в то же самое время вдруг оказывается, что родители дружили с самим Антокольским.

«В Париже, где он жил, – пишет Левинсон, – мало кто помнит покойного Антокольского; да и в России сегодня к нему мало интереса, несмотря на то что его многочисленные произведения наполняют московские и еще более петроградские музеи: как ненадежна художественная слава! Ибо он познал всю полноту славы. Он был в России скульптором века, того XIX века, который потерял самое элементарное представление о пластической форме. Антокольский разделял концепцию узкого натурализма, поставленного на службу гуманных социальных идей, задавленную идолом Репина, концепцию, реализованную художниками знаменитой „Ассоциации передвижных выставок“. К тому же Стасов, воинствующий, многословный критик, тот самый, что написал для Мусоргского чудовищно запутанное либретто „Хованщины“, повернул Антокольского к русской истории. Антокольский и стал ее иллюстратором и историческим портретистом в бронзе и в мраморе. Он исполнил Ивана Грозного, летописца Нестора, Петра Великого, казака Ермака, покорителя Сибири. Владея острым психологическим даром, он изваял героев и мучеников свободной мысли: умирающего Сократа, Спинозу и Христа, задуманного в духе Штрауса и Ренана; эти монументальные куклы, глубоко тронувшие его современников, не подают более признаков жизни. Но остается моральная личность Антокольского. Она была чиста. Неслучайно этот молодой еврей, бедный и решительный, не особенно умея и писать-то по-русски, стал кумиром и оракулом поколений. Сегодня мы прекрасно видим, что он пошел по неверному пути. Но он в него верил. Его художественные принципы были непоколебимы, бескорыстны, абсолютны: он был фанатиком. И что является большой редкостью, этот фанатик был воплощенной добротой. И хотя он очень настаивал на всевозможных лишениях и горестях судьбы художника, но не отказался посмотреть рисунки Льва. Под нажимом ребенка отец послал несколько рисунков в Париж, и – после тревожного ожидания – пришел положительный ответ, решительный, пьянящий. Маэстро нашел рисунки вполне удовлетворительными и советовал поступать в Академию художеств, при том условии, чтобы продолжать одновременно и школьное образование. Вчерашний непослушный и посредственный ученик, Лев, стало быть, будет художником, существом избранным и легендарным! Ему было в то время шестнадцать»[130].

Этот «анекдот об Антокольском» повторят вслед за Левинсоном все биографы Бакста наряду с историей о «французском дедушке»; анекдот вполне в духе Вазари, о том, как гений прошлого признаёт в ребенке гения будущего. Но соответствует ли этот рассказ действительности? В своих воспоминаниях Бенуа намекал на то, что Бакст отчасти скопировал его, Бенуа, «театральное призвание» в рассказах о своем детском увлечении театром[131]. В самом деле, в книге Левинсона история Бакста о его детских театральных играх слишком близко напоминает рассказы Бенуа. Возможно, конечно, что родители Бакста во времена его раннего детства, а значит, их благополучия, основанного на доходах деда, действительно пользовались дорогим абонементом в Итальянскую оперу[132] – хотя это плохо вяжется с утверждением об их безвкусии; возможно и то, что старший брат Левушки «пересказывал младшему спектакли по возвращении домой» (снова эта «дантова» достоверная деталь!), но рассказ о самодельном театре слишком уж напоминает Бенуа, этого подлинного «наследника»[133], семья которого была теснейшим образом связана с театром, и слишком целенаправленно, логически «подготавливает» последующее участие Бакста в театральных постановках в Петербурге и в Русских сезонах в Париже. Что, напротив того, кажется вероятным, так это увлечение Бакста игрой в доктора, о котором повествует Левинсон. Доктором был при этом, конечно, сам Левушка, а пациентками – его сестры. «Однажды, приготовив лекарство из разведенной в воде зеленой краски, он до того переусердствовал в натурализме, что проглотил его. Черт его дернул. С трудом его откачали, отпаивая молоком»[134]. Эта деталь кажется поистине невыдуманной и вполне вяжется с образом чувствительного, восприимчивого ребенка (хотя отчасти и таковой является романтическим, а затем и декадентским стереотипом), способного поверить своему собственному вымыслу.

Что же касается эпизода с Антокольским, то мне кажется, что Бакст присвоил себе случай из биографии Серова, одного из его ближайших и любимейших друзей, которого он чтил «точно брата»[135]. В отличие от Бакста Серов, как и Бенуа (и как, заметим вскользь, все будущие участники Мира искусства), родился в семье высококультурной. Отец его был знаменитым композитором, дружившим с Рихардом Вагнером, знавшим весь художественный Петербург. Мать же, Валентина Семеновна Серова (1846–1924), бывшая гораздо моложе мужа, была не только музыкантом, пианисткой и композитором, но еще и страстной поборницей женских прав, защитницей униженных и оскорбленных, как тогда говорили – нигилисткой. Как мы уже видели, она происходила из рода переехавших в Россию и принявших христианство гамбургских евреев[136], немецкий язык был ей родным, в Европе она себя чувствовала как дома и именно там после ранней смерти мужа воспитывала сына, прекрасно владевшего впоследствии и языками, и «чувством Европы». «Исключительной, огромной просвещенностью в деле искусства обладал весь тот круг, где Серову посчастливилось с детства вращаться. И то значение, которое имел для искусства его отец, и та среда, где жила его мать, – все способствовало выработке в нем безупречного вкуса. ‹…› Да, пребывание с самого детства в просвещенной среде – незаменимый ресурс для дальнейшей деятельности юноши…»[137] – писал после смерти Серова Илья Репин.

Мать Серова дружила не только с музыкантами, но и с художниками, включая Антокольского, который дал первый положительный отзыв о рисунках ее одаренного сына, и Репина, которого ей представил именно Антокольский и который стал впоследствии первым учителем юного художника. А потому совершенно естественно было Валентине Семеновне, жившей тогда с девятилетним Тошей[138] в Мюнхене, обратиться к Антокольскому за советом. Вот как рассказывала об этом она сама: «Что он (сын) обнаруживал выдающееся дарование, в этом меня окончательно убедил Антокольский, которому я послала его рисуночек (клетка со львом). Я ужасно боялась преувеличить свое увлечение его даровитостью, не желая делать из него маменькиного сынка – „вундеркинда“, этого я страшилась больше всего. Отзыв Антокольского был таков, что я немедленно принялась разыскивать учителя солидного, обстоятельного»[139]. И еще: «Давно Антокольский звал хоть слегка ознакомиться с Римом. ‹…› В Риме я показала Антокольскому Тошины рисунки; он очень серьезно отнесся к его дарованию и посоветовал несколько оживить его учение, предоставив его руководству талантливого русского художника»[140]. Этим художником и стал Репин, к которому мать и сын отправились в Париж.

Интересно, что в своих воспоминаниях Серова ни словом не упоминает ни о своем, наверняка ничего для нее не значившем, лютеранстве, ни о еврейском происхождении Антокольского, хотя это происхождение, несомненно, в ее дружбе со скульптором, да и в целом в жизни ее и сына, определенную роль играло. В целом «еврейство» здесь было именно вопросом «круга», родственного и дружеского. Так привязан был Тоша к семейству своей тети, педагога и издателя Аделаиды Семеновны, урожденной Бергман (1844–1933), бывшей замужем за педиатром и основателем первого в России детского сада, евреем Яковом Мироновичем Симоновичем (1840–1883). На воспитаннице этой семьи Валентин Серов впоследствии женился. В своих заметках Серов и я в Греции Бакст писал, как раздражало его, когда вдруг Серов как бы ненароком затягивал какое-нибудь литургическое греческое песнопение[141]. Бакст – как и все их окружение – не только знал о еврейских корнях Серова, но и, вполне возможно, обсуждал с другом этот вопрос. Наверняка знал Бакст и историю о посылке рисунков Антокольскому, из которой сам чрезвычайно скромный Серов никогда никакого «анекдота» не сотворил. Любопытно, что, по воспоминаниям Валентины Семеновны, убежденная в таланте сына, она послала Антокольскому Тошины рисунки как бы на всякий случай, чтобы их не переоценить. Тогда как отец Бакста якобы посылает рисунки сына Антокольскому, еврейство которого специально подчеркивается Левинсоном, не веря в его талант, в надежде его от карьеры художника оградить.

Академия художеств

Шестая классическая гимназия, в которой учился Левушка и которую он, по свидетельству Левинсона, помимо уроков рисования, совершенно не любил, была привилегированным учебным заведением. Расположенная на площади Чернышева (ныне Ломоносова), на берегу Фонтанки, недалеко от Невского, эта школа была основана в 1862 году. В ней преподавали знаменитые латинисты и эллинисты, такие как Игнатий Коссович (1811–1878), автор одного из лучших греко-русских словарей, и Лев Георгиевский (1860–1917), один из редакторов словаря классических древностей. Целый ряд крупных ученых, врачей, юристов и государственных чиновников вышли из этой школы. В течение всей своей жизни Бакст прекрасно писал по-русски и по-французски, был страстным читателем, или, по выражению Бенуа, «очень начитанным собеседником»[142], любителем и знатоком классической, в особенности греческой, литературы. Рассуждая о греческой мифологии и философии, о Гомере и Платоне, он свободно вставлял греческие слова. Но в разговорах с Левинсоном и в своем очерке Серов и я в Греции он вспоминал только о «монотонной и угнетающей жизни русского школьника, подъеме с зажженным светом в течение долгих зимних месяцев, возвращении с ранцем за спиной, о мелких интригах гнетущей дисциплины, о черной скуке официального образования». Ни слова о чтении в классе Гомера – позднее любимого писателя. Кроме всего прочего, до аттестата зрелости в этой гимназии Бакст, по всей вероятности, не доучился. Вот что пишет об этом Левинсон: «Леон держал экзамен [в Академию], но не сдал его. Прежде чем сделать новую попытку, он в течение года занимался рисунком с гипсов и, проникнув в тайны этой академической дисциплины, был принят. Еще в течение года он сочетал свое первоначальное художественное образование со школьным; но вскоре покинул гимназию и, после довольно вялых попыток продолжать общее образование, его окончательно забросил. Признаемся без горечи: Бакст не получил аттестата зрелости. В тот день, когда он, по гранитной набережной, облаченный в свою новую зеленую форму, впервые подошел к Академии и, прошагав под надзором двух фиванских сфинксов, охраняющих святилище, решился наконец войти в нее, его удивлению, его гордому восторгу не было границ. А тем временем за грандиозным фасадом храма Императорская Академия являла собой в 1890 году заведение весьма странное»[143].

Чрезвычайно образованный Левинсон неслучайно, конечно, «родиной» петербургских египетских сфинксов эпохи Аменхотепа III называет греческий город Фивы, то есть тот город, царем которого был Эдип, освободивший, как известно, Фивы именно от сфинкса. Весь эпизод с юным Бакстом, переступающим порог Академии художеств, приобретает благодаря этому символический характер. Подлинные же факты остаются в тени, они весьма расплывчаты. Заметим лишь снова странную схожесть между этими фактами и биографией Серова. Тоша также учился «неохотно, без интереса, без внутреннего удовлетворения»[144]. Без всякого удовольствия долбил он латынь в ожидании своих 16 лет, необходимых для поступления в Академию. Но еще не достигнув этого возраста, Серов поступил в Академию вольнослушателем и тогда же поселился один в Петербурге. Было это в 1880 году. В 1882 году, сдав необходимые экзамены, Серов был переведен из вольнослушателей в «академисты». Дарование же Бакста – как мы помним по анекдоту с портретом Жуковского – было открыто в 1883 году (столетие поэта), то есть когда ему было не 12 указанных Левинсоном, а все 17 лет. В прижизненной статье о Баксте в ЕЭБЭ Сыркин указывал, что Бакст поступил в Академию художеств только в 1886 году, то есть в возрасте 20 лет, и пробыл в ней три с половиной года.

А что по этому поводу говорят архивы? 12 марта 1883 года в Императорскую Академию художеств от потомственного почетного гражданина Льва Самойловича Розенберга было подано прошение следующего содержания: «Желая поступить в число вольнослушателей по живописи Императорской Академии Художеств, покорнейше прошу правление ИАХ допустить меня к приемному экзамену. При сем представляю метрическое свидетельство, свидетельство о приписке к призывному участку и засвидетельствованные копии с оных»[145]. К этому прошению и была приложена приведенная нами в первой главе копия со свидетельства о рождении, а также копия свидетельства о приписке к призывному участку следующего содержания: «Потомственный почетный гражданин Лев Израилевич Розенберг, родившийся 27 апреля 1866 года, приписан по отбыванию воинской повинности к общему призывному участку г. С.-Петербурга. Вероисповедания Иудейского. Обучается в 6-й С.-Петербургской классической гимназии. Вышеозначенный Лев Израилевич Розенберг подлежит исполнению воинской повинности в 1887 году и заявил намерение отбыть таковую на правах вольноопределяющегося в порядке, установленном 171-196 статьями Устава о воинской повинности. Выдано С.-Петербургским городским по воинской повинности присутствием 27 июня 1882 года, за № 52»[146]. На этом акте чиновник сделал детальную приписку, объясняя Льву Розенбергу, каким образом должен он будет действовать, если действительно пожелает отбывать военную повинность на положении вольноопределяющегося, а именно: «одного заявления о намерении поступить на службу вольноопределяющимся недостаточно для того, чтобы воспользоваться теми льготами, которые допускаются при этом способе исполнения воинской повинности; для этого необходимо не только заявление о таковом намерении, но и действительное поступление на службу до дня открытия первого заседания воинского присутствия по призыву к жребию сверстников, то есть не позже 31 октября того года, в котором исполняется им 21 год от роду (то есть до 31 октября 1887 г. – О.М.). Не выполнившие сего условия, то есть если о поступлении на службу вольноопределяющимися уведомления к упомянутому сроку в Городское присутствие не поступит, лишаются права на поступление на службу вольноопределяющимися, вносятся в общий призывной список подлежащих жребию и обязаны в дни, которые будут назначены по расписанию, явиться к вынутию жребия и к медицинскому осмотру; неявившиеся же считаются в числе лиц, умышленно укрывающихся от исполнения воинской повинности, и подвергаются взысканию по 214 статье устава. Из заявивших желание поступать вольноопределяющимися могут по 54 статье устава оставаться только те, которые находятся еще в учебных заведениях, и эти последние обязаны поступить на службу в течение четырех месяцев со дня окончания курса или оставления заведения»[147].

К службе в армии Левушка, по сильной близорукости, оказался впоследствии негоден. В момент же подачи этого заявления, в марте 1883 года, ему было 16 лет, а в апреле исполнилось 17. Тогда-то он и сдавал вступительные экзамены; а посещать Академию в качестве вольнослушателя начал с августа 1883 года.

Следующее прошение было подано им в академическую канцелярию 2 июля 1887 года; оно гласило: «Так как я уволен из числа вольнослушателей Академии Художеств, то посему имею честь просить Правление возвратить мне документы. Потомственный почетный гражданин Лев Самойлович Розенберг». На этом документе шестью днями позже было приписано: «подлинные документы все получил»[148]. Двумя годами позднее, 27 октября 1889 года, Лев – то Самойлович, то Израилевич – снова обращался в канцелярию Академии с просьбой выдать свидетельство в том, что он «выступил из натурного класса Академии Художеств в 86/87 академическом учебном году. Свидетельство это предназначается для представления в Императорское Общество Поощрения художеств. Потомственный почетный гражданин Лев Израилевич Розенберг». На этом прошении мы находим адрес, по которому художник в тот момент проживал: «Вознесенский проспект, дом 57, квартира 22»[149]. Просимое свидетельство было выдано: «Дано сие из исх[одящих] б[умаг] вольнослушающему оной Лейбу-Хаиму Розенбергу, вследствие просьбы его, для предоставления в общество Поощрения художеств в том, что он, Розенберг, с августа 1883 по февраль 1887 года состоял в числе вольнослушающих Академии и находился в натурном классе, определением Совета, 27 февраля 1887 года состоявшимся, исключен из списка вольнослушающих за непосещение классов. Свидетельство сие не может Розенбергу служить видом на жительство, в чем КИсАХ свидетельствует с приложением печати. Санкт-Петербург, ноября 7 дня 1889»[150].

Итак, Бакст поступил в Академию художеств вольнослушателем в натурный класс в возрасте 17 лет и проучился в ней до февраля 1887 года, то есть в общей сложности три с небольшим года, до своих 20 лет. «Академистом» он не стал и никакого диплома не получил: ни о среднем, ни о высшем образовании. Отчислен был за непосещение. В 1899 году он вдруг, объясняя свое отчисление болезнью глаз, просил вновь принять его в число вольнослушателей: «В январе 1887 года вследствие быстро прогрессировавшей глазной болезни я принужден был прекратить, по предписанию врача, посещение классов Императорской Академии Художеств. Определением совета, состоявшегося 27 февраля 1887 года, я был поэтому исключен из списков вольнослушающих натурного класса, ныне же здоровье мое настолько удовлетворительно, что я покорнейше прошу Правление Императорской Академии Художеств вновь зачислить меня в списки вольнослушающих оной (санитарное свидетельство получил, Лев Розенберг). Считаю нужным присовокупить, что к призыву 1887 года я явился и Воинским Присутствием зачислен в ополчение, вследствие глазной болезни. Прилагаю свидетельство пользовавшего меня врача, потомственный почетный гражданин Лев Израилевич Розенберг»[151].

Разрешения вновь поступить в Академию 33-летний Бакст, однако, не получил. Судя по приведенным документам, посещал он в годы учения натурный класс, который, как правило, предшествовал поступлению в мастерскую какого-либо профессора, куда из натурного класса переводили специальным актом. В биографии Бакста Левинсон ругал Академию художеств за отсталость и рутину. Профессором Бакста он называл Павла Чистякова, но этому у нас нет никаких подтверждений. Чистяков был, напротив, профессором Серова, а Бакста он, как свидетельствовал Левинсон, отнюдь «не поощрял к продолжению занятий; он видел в Баксте зачатки скульптора, и когда ученик пытался с ним говорить о живописи, неизменно переводил разговор на скульптуру. Его коллега Вениг[152] был более проницательным и, хоть и осуждая некоторую живость и спонтанность цвета, за которую Бакст был прозван „новоявленным Рубенсом“, не был к нему враждебен. Это одно обнадеживало, ибо невозможно было рассчитывать на более близкие отношения, на единство идей и чувств между чиновниками, социальной иерархией и учениками, которые были пока их подчиненными. Гораздо важнее были его связи с товарищами, особенно с поколением тех, кто заканчивал учебу. Его художественные наклонности изолировали его и в гимназии, и в отцовском доме; здесь же он оказался в окружении молодых людей, вдохновленных тем самым искусством, которое казалось таким подозрительным интеллигенции прошлого. Бакст встретил в Академии Нестерова, который должен был вослед Васнецову и одновременно с Врубелем сделать попытку возродить икону, попытка эта была, кстати, безуспешной, и результатом ее стала сентиментальная и фальшивая стилизация. Это увлечение национальным прошлым в искусстве шло у некоторых учеников рука об руку с довольной сильной враждебностью к инородцам; к тому же антисемитизм официально поддерживался и разжигался, поскольку он канализировал ту справедливую ненависть, которую все более вызывала единоличная власть. Бакст, чувствительный и разборчивый, не мог от этого не страдать. Тем сильнее привязался он к Серову, бывшему на несколько лет его старше, который заканчивал уже академический курс в надежде на золотую медаль по живописи. Будущий портретист, сын знаменитого музыканта, из всего творчества которого парижане знают только отрывки из „Юдифи“, он уже завоевал в глазах своих товарищей ту интеллектуальную и моральную репутацию, которая вытекала из его несколько суровой прямоты и усердия; и в самом деле, вскоре стал он во главу своего поколения. Этот уже сложившийся, строгий и мало склонный к излияниям человек проникся нежностью к нашему „рыжику“. Они садились рядом в мастерской, вечера напролет болтали за чаем в бедном студенческом жилище Серова. Это было чудесное время. Оно продлилось всего восемнадцать месяцев»[153].

Заметим, что в этом рассказе Левинсона, пишущего, со всей очевидностью, со слов Бакста, нет ни слова о «еврейском учителе» Аскназии, на котором – без каких-либо ссылок на источники – настаивают буквально все биографы Бакста[154]. Исаак Львович Аскназий (1856–1902) в Академии даже толком не преподавал. Начиная с 1880 года, будучи пенсионером Академии художеств, жил он за границей, а вернувшись в 1885 году в Россию и получив звание академика, поселился в Петербурге и работал главным образом по частным заказам. Как писал о нем Илья Гинцбург в ЕЭБЭ[155], главные композиции Аскназия были посвящены еврейской тематике в ее историческом или современном аспекте, а сам он был правоверным евреем, соблюдавшим все обряды, что внушало к нему уважение как евреев, так и христиан. Как мы убедимся в дальнейшем, этой модели еврейского художника Бакст никогда не следовал. Среди же товарищей Бакста по Академии главным был, несомненно, Серов. Он был старше Бакста всего на год, но обгонял его на три класса. Начало их дружбы установить нетрудно: за 18 месяцев до ухода Серова из Академии. Может быть, именно после этого ухода весной 1886-го и дальнейшего переезда Серова в Москву в сентябре того же года (переезда, связанного, кстати, с уклонением от армии) Бакст и забросил постепенно учебу в Академии.

Очень интересно для нас в этом рассказе Левинсона и упоминание о распространенном в Академии художеств антисемитизме и о том, что «тем сильнее» страдавший от этого Бакст привязался к Серову. Друзья, несомненно, обсуждали свое отношение к антисемитизму и к подчеркнуто религиозному поведению. Ведь писал же Серов своей невесте Ольге Трубниковой весной 1885 года, то есть в период тесной дружбы с Бакстом: «Здесь, у Мамонтовых, много молятся и постятся, т. е. Елизавета Григорьевна и дети с нею. Не понимаю я этого, я не осуждаю, не имею права осуждать религиозность и Елизавету Гр. потому, что слишком уважаю ее – я только не понимаю всех этих обрядов. Я таким всегда дураком стою в церкви (в русской в особенности, не переношу дьячков и т. д.), совестно становится. Не умею молиться, да и невозможно, когда о боге нет абсолютно никакого представления»[156].

Миф об отчислении

Как следует из документов Академии художеств, Бакст был отчислен за непосещение занятий в течение третьего года обучения в качестве вольнослушателя. Никаких экзаменов он за этот срок не сдал. Прогулы эти сам Бакст объяснял болезнью глаз. Однако в рассказе Левинсона, а затем и во всех биографиях Бакста это отчисление 20-летнего юноши окрашено в романтические тона сопротивления академической рутине. Как мы уже отмечали, для достойного жизнеописания – от Вазари до Готье – необходимо было в какой-то момент сделаться отверженным. Интересно, по контрасту, что в жизни Серова, рассказанной его матерью или ближайшим другом и учителем Репиным, такого рода структурирующие анекдоты отсутствуют. Единственным и, пожалуй, совсем не героическим, повторенным всеми мемуаристами абсурдным случаем является чрезвычайно «реалистичное» исполнение Серовым роли балерины (в пачке и на пуантах!) в спектакле, сыгранном в Абрамцеве у Мамонтовых. Эпизод же с Бакстом-отверженным – что важно для нашей темы – окрашен в еврейские тона. Исключение Бакста из Академии было якобы спровоцировано вышеупомянутым антисемитизмом. Бакст пострадал именно как еврей. Послушаем Левинсона:

«Тем временем тучи сгущались над головой Бакста, который уже неоднократно раздражал начальников бурными проявлениями независимости. Открытый конкурс на серебряную медаль был объявлен на тему „Богоматерь, оплакивающая Христа“. Бакст принял в нем участие. Он вдохновился теми художниками своего времени, которые пытались обновить религиозную живопись через развитие реалистической мизансцены, порывая с иконографическими традициями эпохи Возрождения, благодаря вниманию к этнографической детали и поискам в области наблюдения над экспрессией, а именно Мункачи[157] за границей, Репиным, Ге и Поленовым в России. В своем юношеском угаре он захотел переплюнуть довольно чопорный и робкий реализм этих художников и тем самым заявить о себе. Он выбрал полотно огромных размеров – два метра в длину – и принялся за дело. Придал персонажам ярко выраженные, преувеличенно еврейские черты, наделил их конвульсивным движением, скопированным с жестикуляции литовских старьевщиков или служек в синагогах. Что же до Богоматери, то он изобразил ее старой растрепанной женщиной с красными заплаканными глазами. Конкурсант смутно чувствовал, что шел ко дну, но завершил свой труд. С какой же тревогой ждал он на винтовой лестнице, бывшей мостом вздохов молодых петербургских школяров, решения жюри. Тревога была оправданной. Войдя в зал Совета, он увидел свой холст перечеркнутым двумя гневными ударами мела и должен был выслушать официальную отповедь президента. На следующий день он покинул Академию под бесстрастным взглядом двух бородатых сфинксов, розовый мрамор которых чуть брезжил в туманных сумерках»[158].

Оплакивание

Если Бакст и не покинул Академию именно в этот героический момент, нам все же стоит задуматься над этим эпизодом. Первые юношеские академические работы Бакста отмечены чертами реализма, на первый взгляд близки манере передвижников, Репина, раннего Серова. Такова его сохранившаяся работа, которую в каталогах называют «Пьяный факельщик»[159] и которую сам Бакст в списке своих работ называл «Философом», явно с юмором отсылая к Диогену. Но немногое из работ этого времени дошло до нас. Большинство из них неудовлетворенный Бакст позднее уничтожил. Мы знаем, в частности из воспоминаний Бенуа, что значительная часть этих работ была посвящена еврейской теме. Это позволяет предположить, что первоначально намерение Бакста заключалось в том, чтобы стать еврейским художником, то есть художником с еврейским стилем и еврейской тематикой.

Что касается еврейской тематики, то источником ее, с одной стороны, могло быть реалистически-жанровое, фольклорное искусство, представляющее сцены из жизни евреев[160], а с другой стороны – сюжеты из Библии и Нового Завета, интерпретированные исторически. И жанровые сцены, и сцены из Ветхого завета с использованием еврейских персонажей если не приветствовались, то терпелись. Первые поощрялись передвижнической критикой, самим Стасовым, видевшим в этом верный путь для создания национального и народного еврейского искусства. Вторые соответствовали направлению историцизма в философии и историзма в культуре и искусстве того времени. Они вдохновлялись также ориентализмом. Поскольку считалось, что на Востоке не существует линейного времени, можно было в современном восточном фольклоре черпать образцы для библейских реконструкций. Так поступал, в частности, в России Поленов.

Отчасти историзмом было затронуто и христианское искусство XIX века, находившееся под влиянием таких писателей, как Штраус и Ренан. Эти имена уже упоминались Левинсоном применительно к интерпретации Антокольским персонажа Христа. На неканонической подаче образа Христа настаивали и упомянутые им передвижники: Репин, Ге и тот же Поленов. Однако скрещение новозаветных сцен и еврейского жанра оставалось рискованным. Когда Исаак Аскназий вводил характерные еврейские типы в новозаветные сцены – как в картине «Блудница перед Христом»[161], – он делал это в академически-стилизованном, антикизированном и ориентализированном виде. Никогда иудеизация не касалась образа самого Христа, а только его иудейского окружения. Придание специфически еврейских черт образам Иисуса или Девы Марии было той гранью, за которой начинался скандал.

Образцовым в этом смысле следует признать случай с нашумевшей картиной немецкого художника еврейского происхождения Макса Либермана (1847–1935) «Двенадцатилетний Иисус в Храме»[162]. Картина писалась более трех лет, в течение которых Либерман изучал и зарисовывал Амстердамскую и Венецианскую синагоги. Что касается моделей для персонажей картины, то ими послужили ему отнюдь не евреи, а больные мюнхенского христианского госпиталя и итальянский мальчик – для фигуры Иисуса. Как в общей концепции картины, так и в деталях Либерман вдохновлялся художниками-караваджистами и Рембрандтом. Что же касается еврейского колорита, то созданию его способствовали не столько физические типы персонажей, сколько их одежда, кафтаны, ермолки и штраймели, которые указывали на определенный контекст, а именно на среду восточноевропейского ашкеназийского религиозного еврейства. Именно одежда приближала сцену к современности[163]. Выставленная в Главном мюнхенском выставочном зале – Гласпаласте – в 1879 году, картина вызвала восторженную реакцию в среде художников и подверглась подлинной травле со стороны официальной и антисемитской прессы; она была осуждена как вызов христианской церкви[164]. Художник был окрещен Rhyparographen, то есть грязнописцем. Дело его рассматривалось в парламенте, и он был вынужден переписать лицо Христа и впоследствии навсегда отказался от исторической живописи.

Знал ли Бакст об этой картине, о спровоцированном ею скандале и о том, что именно эта работа прославила Либермана в Европе?[165] Нам кажется, что не мог не знать. Ни один из русских художников, создававших новозаветные сцены и образы реалистически-экспрессивные, как Крамской или Ге, или историзированные на античный или восточный лад, как Поленов или Антокольский, не поместил их в современный контекст восточноевропейского еврейства. Бакст же, по свидетельству Левинсона, поступил именно таким, очень близким Либерману образом, то есть, как уже говорилось, «придал персонажам ярко выраженные, преувеличенно еврейские черты, наделил их конвульсивным движением, скопированным с жестикуляции литовских старьевщиков или служек в синагогах».

Однако в 1886 году, когда, по рассказу Левинсона, происходило это изгнание Бакста из Академии, связанное с «Оплакиванием Христа», Макс Либерман скромно жил в Берлине со своей семьей; он уже был признанным художником, участвовал в выставках Берлинской академии, но еще отнюдь не стал тем, кем стал через несколько лет, то есть подлинным главой Берлинского Сецессиона. Место его в современной живописи сделается очевидным позднее; книги о нем появятся начиная с 1890-х годов, и первым о нем напишет в своей Истории живописи в XIX веке профессор Мутер[166]. Эта книга была прекрасно известна в России, в частности благодаря Александру Бенуа, который именно как приложение к ней написал и опубликовал первую версию своей Истории русской живописи. В 1911 году статью о Либермане в ЕЭБЭ написал тот же Сыркин, который опубликовал там и биографию Бакста. Сыркин писал: «В 1877 г. Либерман поселился в Мюнхене, но через шесть лет, после неприятностей, причиненных ему столкновением с баварскими клерикалами из-за его картины „Христос среди книжников“, переехал в Берлин, где живет и поныне, окруженный громадным уважением в качестве признанного главы новейшей германской школы живописи»[167].

Был ли Либерман для Бакста образцом успешного европейского художника еврейского происхождения? На своих фотографиях зрелый Бакст больше всего походит именно на него. Но это позже. А в 1886 году? Кто или что могло послужить моделью для юного бунтаря Левушки? Или даты и здесь несколько сдвинуты? Может быть, в 1986 году Лев Розенберг был исключен из Академии художеств за непосещение, а еврейскую тему в духе Либермана начал разрабатывать позднее?

Иуда

Во всяком случае, Александр Бенуа, познакомившийся с Бакстом в 1890-м, то есть четыре года спустя, описывал другую Левушкину, ничуть не менее провокационную, «еврейскую» картину на новозаветный сюжет, над которой тот работал. Забросив под влиянием своего нового товарища картину в духе Крамского «Самоубийца», которую Бенуа нещадно раскритиковал[168], Бакст задумал большую масляную картину «с темой еще более в его глазах серьезной и значительной»[169].

Писал Левушка эту картину, по словам Бенуа, в академической мастерской: такие пустовавшие в Академии мастерские предоставлялись время от времени академическим профессорам и студентам. Но как же Бакст, посторонний уже тогда Академии человек, сумел получить такую мастерскую? Ведь для этого требовалась протекция? «Очевидно, какие-то связи у Левушки уже были, – объяснял Бенуа, – однако кто был этим покровителем, я не смог выяснить. Впрочем, при всей своей мягкости и кажущейся бестолковости Левушка обладал одной драгоценной чертой, свойственной вообще его племени. Он мог выказать необычайное упорство в достижении раз намеченной цели. Когда нужно, он становился неутомимым в своих хлопотах, прятал самолюбие в карман и забывал о тех вспышках возмущенной гордыни, которая была ему вообще свойственна»[170]. Это замечание об «упорстве в достижении цели», свойственном «вообще его племени», позволяет представить себе, в какой антисемитской атмосфере приходилось Баксту жить в России, даже в окружении близких друзей, которые, как Бенуа, относились к нему с дружеской нежностью. Любопытно, что на это же самое «упорство» нацелено и антисемитское замечание Поленова, которое приводил в своих воспоминаниях о Серове Головин: «В Серове – сказал как-то ему Поленов – есть славянин и есть еврей (мать Серова была еврейка), и это совмещение дает ему усидчивость и терпение, несвойственные русскому человеку»[171]. Тот факт, что мать Серова была еврейкой крещеной, как видим, ничего не менял.

Снова заглянем – по поводу этой якобы полученной каким-то туманным путем мастерской – в бумаги Академии художеств. Они свидетельствуют о том, что Бакст действительно обращался туда с просьбой предоставить ему мастерскую, но гораздо позднее, в 1898 году, когда по возвращении в Петербург из Парижа, где прожил, как мы скоро увидим, около шести лет, он, не имея еще квартиры, пытался закончить огромное, заказанное ему великим князем Алексеем Александровичем полотно. Академия ответила Баксту отказом[172]. Вряд ли шестью годами ранее Академия предоставила бы ему ателье для написания никем не заказанной картины.

Вот как Бенуа описывал ее сюжет: «Задумал Левушка создать нечто, по его мнению, очень сенсационное – в духе реалистических картин из жизни Христа Джеймса Тиссо и Н.Н. Ге. В то же время он продолжал идти по тому же пути, который был ему намечен его учителем, почтенным художником Аскнази, мечтавшим о возрождении „высокого рода живописи“ и о прославлении через него еврейства. Затеял Бакст выразить в лицах взаимоотношения Иисуса и Иуды Искариота. Последний в его представлении (создавшемся, вероятно, под влиянием каких-либо еврейских толкований Евангелия) превратился из корыстного предателя в принципиального, благородного противника. Левушка был уверен, что Иуда был не столько учеником Христа, сколько его другом – и даже ближайшим другом, под влиянием которого Иисус даже находился одно время и который видел в Иисусе некое орудие для своих религиозно-национальных замыслов. Лишенный личного обаяния, дара слова и заразительной воли, Иуда надеялся, что с помощью пророка-назарейца ему удастся провести в жизнь свои идеи. Одну такую беседу Христа с Иудой картина и должна была изображать. И до чего же мой друг огорчился, когда я стал его убеждать, чтоб он бросил и эту свою, на мой взгляд, нехудожественную затею! Главный мой довод заключался в том, что подобные темы вообще не подлежат изображению. Даже в случае полной удачи такая картина требовала бы пространных комментариев, без которых эти две полуфигуры (натуральной величины) в античных одеяниях, выделявшиеся на фоне восходящей луны – одна с лицом, поднятым к небу, другая – понуро глядящая себе под ноги, остались бы непонятными. Левушка же, убежденный, что он поразит мир своим произведением, пытался отстаивать свою идею и несколько еще времени продолжал работать над своей картиной. А там он и сам в ней разочаровался, и через год он уже говорил о ней с иронией»[173].

Первое, что мы должны отметить по прочтении этого описания, это тот факт, что Бакст снова решал еврейскую тему на евангельском материале, а отнюдь не на этнографическом или хотя бы старозаветном, что было бы «простительнее». Но, похоже, искал он снова если не скандала, то по меньшей мере активной реакции общества. Бенуа отмечал амбициозный характер молодого художника, собиравшегося создать нечто «сенсационное», поразить мир, спровоцировать публику. По словам Бенуа, в этом сказывалась героическая натура Левушки, желавшего послужить своему народу. Характер этого служения был при этом явно иным, чем у упоминавшегося в этом контексте Аскназия, у Либермана или у самого Бакста в момент работы над «Оплакиванием Христа». Речь в этой новой картине отнюдь не шла о характерных еврейских физических типах, одеждах, помещениях, т. е. об иудеизации Нового Завета. Представленная в лунном пейзаже сцена была скорее решена на античный манер и должна была напоминать композиции евангельских картин Николая Ге: его «Что есть истина?», «Тайную вечерю», а также картину «Совесть. Иуда». В двух последних Ге создавал сложный образ Иуды. Имя Николая Ге давалось Бенуа рядом с именем художника Джеймса Тиссо (1836–1902), путешествовавшего по Палестине и создавшего огромное количество акварелей, иллюстрировавших жизнь Иисуса. В акварелях Тиссо, предвещавших комиксы-пеплумы, евангельские сцены трактовались в духе антично-ориенталистского историзма. Окружение Христа носило некоторые семитские черты, однако образ Иисуса оставался идеализированным, «красивым». Вряд ли Бакста привлекала подобная трактовка. Скорее именно романтическая версия Ге послужила моделью для его Иуды. «Тайная вечеря» Ге – впервые показанная на академической выставке 1863 года и подвергшаяся как официальной травле (репродуцирование ее было запрещено цензурой), так и мгновенному признанию прогрессивной критикой и даже двором (картина была куплена Александром II) – уделяла особое место образу Иуды и была новаторской именно в трактовке этого персонажа. В своей статье, опубликованной в журнале Современник в том же 1863 году, Салтыков-Щедрин писал: «Иуда видел Иудею порабощенной и вместе с большинством своих соотечественников жаждал только одного: свергнуть чужеземное иго и возвратить отечеству его политическую независимость и славу»[174]. Один из аспектов замысла Бакста, описанного Бенуа, то есть создание образа Иуды как героического религиозно-национального борца, мы уже здесь находим.

Нужно заметить, что роль Иуды в истории Христа всегда была сложной для богословского истолкования, а с середины XIX века образ этот занимал умы как русской, так и европейской интеллигенции. Трактовка его, как и других персонажей Нового Завета, подверглась пересмотру с точки зрения гегельянской исторической критики, подходящей к Евангелиям с текстологической и археологической точек зрения как к историческому источнику и стремящейся разграничить в них историческое правдоподобие и мифотворчество. Так поступил одним из первых уже упоминавшийся нами Давид Фридрих Штраус, автор книги Жизнь Иисуса (1836)[175]. Размышление Штрауса о Тайной вечери как соблазнительном для верующих моменте, который необходимо было всеми правдами и особенно неправдами вписать в догмат Богочеловечества, напрямую вдохновило картину Ге, который отбросил именно дополненные, по Штраусу, легендарные элементы и высвободил фактическое ядро происшедшего. «Мы здесь не будем, – писал Штраус, – подробно разбирать различные догадки о мотивах, побудивших Иуду совершить предательство. В большинстве случаев предполагают, что Иисус не оправдал его мирянски-корыстных мессианских надежд, и что он оскорблен был предпочтением, которое оказывалось трем первым ученикам Иисуса. Среди современных авторов так думает Ренан».

Книга Жизнь Иисуса (1863) крупнейшего французского ученого-семитолога Эрнеста Ренана (1823–1892) – одного из важнейших теоретиков еврейского вопроса, автора Истории семитских языков (1855) и Истории еврейского народа – была, как и сочинение Штрауса, популярнейшей и влиятельнейшей в XIX веке. Как и Штраус, Ренан поставил своей целью освободить достоверный образ Иисуса от мифологических добавок. Как и Штраус, он подходил к Евангелиям как историк, представитель позитивистской науки, приземлял евангельский текст, психологизировал персонажей, исключая все чудесное. Однако в отличие от Штрауса он искренне восторгался Иисусом. В его интерпретации Иисус был «человеком своей расы» и при этом обладал невероятным шармом: «Его многочисленные победы объясняются бесконечной прелестью его личности и слов. Прочувствованное слово, взгляд, трогающий наивную душу, которая только и ждет чудесного, приводили к нему новых учеников»[176]. Иисус был «сладчайшим»: такие типы, писал историк, рождаются подчас в еврейском народе. Как мы видели, и Бакст говорил о привлекательности Иисуса, которой Иуда был лишен. Иуда выбрал себе в лице Иисуса своего рода пленительного двойника.

Но самое главное для Ренана заключалось в том, что Иисус был революционером. Он начал с глубокой приверженности иудаизму, весь свой стиль веры и размышлений почерпнул в синагоге, в раввинистическом учении, но вскоре почувствовал недостаточность Моисеева закона и пошел до конца в проповеди «чистого культа, религии без священников, без внешних практик, основанной только на сердечном чувстве и на подражании Богу»[177]. В этом он был подлинным иудеем, последователем пророков, в особенности Исайи. Был он при этом революционером не только религиозным, но и социально-политическим: «Вот почему я подумал, – писал Ренан, – что картина самой удивительной революции, о которой сохранилась память, может быть полезна народу. Ведь речь идет о жизни ее лучшего друга; вся эта эпопея о начале христианства есть история самых что ни на есть плебеев. Иисус любил бедных, он ненавидел богатых священников и светских людей, хотя и признавал существующее правительство как необходимость. Он поставил моральные интересы выше партийных…»[178]. Царство Божие, которое проповедовал Иисус, было царством бедноты; Ренан называл доктрину Иисуса «деликатным коммунизмом». Иисус Ренана был эбионимистом (от древнееврейского «эбионим», нищий человек); обещанное им царство небесное было рассчитано на земное воплощение, что неудивительно, ибо, утверждал Ренан, еврейская раса всегда была склонна к демократическим движениям.

Это понятие «расы» у Ренана было не биологическим и не этнографическим. Ренан считал иудаизм универсальной, а не национальной религией. Еврейский народ, в смысле «крови», был, по его мнению, смешанного типа. Если этот народ и отличался какими-то общими чертами, то только по той социально-политической причине, что он вынужденно проживал в гетто[179]. В более поздних произведениях Ренан описывал «Израиль» – в его высшем проявлении, т. е. воплощенный в своих пророках – как идеал чистоты, правосудия, жизнестроительства, как постоянно неудовлетворенное и потому движущее историю сознание, устремленное к свободе и к построению лучшего общества.

Иисус Ренана был, таким образом, близок идеалу французского свободомыслия и антиклерикализма, идеалу социализма и, в конечном счете, идеалу самого Ренана. Даже в его описании характера и внешности Иисуса нельзя было не усмотреть вкусов этого писателя XIX века[180]. Как историк еврейского народа и иудаизма, он объяснял характерные черты современного еврейства из духа пророков и Экклезиаста. Это Ренаново понятие «духа иудаизма» нам еще понадобится в дальнейшем для того, чтобы правильно читать и понимать Бакста, рассуждающего, в частности, о «еврейском миросозерцании». Ибо когда Ренан говорил о расе, речь у него шла именно об этом «духе». Понадобится нам в дальнейшем и свойство Ренана, наравне с серьезной лингвистической и исторической практикой, лично – творчески и «биографически» – использовать историю как орудие временнóй обратимости, с которой можно работать такими способами, как аналогия, проекция и ретроспекция. Ибо активно задействованное прошлое не только объясняло настоящее, но и активно подготавливало будущее[181]. К этому мы еще также вернемся.

Что же касается образа Иуды, то Ренан был близок к Штраусу. Он опровергал сложившуюся легенду о жадном предателе, послужившую основой антисемитского мифа, и развивал мысль о разочаровании Иуды в Иисусе. Вот что писал он в сокращенном издании своей Жизни Иисуса: «Этот несчастный, по причинам, которые невозможно объяснить, предал своего учителя, дал все необходимые указания и даже обязался (хотя такой излишек зла маловероятен) сопроводить подразделение, которое должно было произвести арест. Воспоминание об ужасе, который глупость или злость этого человека оставили по себе в христианской традиции, наверняка что-то здесь преувеличило. До тех пор Иуда был учеником, таким же, как другие, у него даже был титул апостола. Легенда, пользуясь яркими красками, нарисовала образы одиннадцати святых и одного нечестивца. Реальность же не подчиняется таким категориям. Жадность, которую синоптические Евангелия приводят как причину преступления, о котором идет речь, не является достаточным аргументом для того, чтобы объяснить его. Странно было бы, если бы человек, который отвечал за кассу и который знал, что с ним будет, если начальник его умрет, променял эти доходы от своего положения на очень маленькую сумму денег. Был ли Иуда ранен в своем самолюбии отповедью, которую он получил на ужине в Вифании? Но и этого было бы недовольно. Иоанн делает из него вора, никогда не веровавшего, что совершенно неправдоподобно. Проще нам поверить в зависть, в какую-то глубокую рознь. Та ненависть, которую Иоанн питает к Иуде, подкрепляет нашу гипотезу. Менее чистый сердцем, чем другие, Иуда, сам того не заметив, стал узко подходить к своей должности. В результате довольно обычного перекоса, который случается на практике, он стал ставить финансовые интересы выше того дела, которому он служил. Администратор убил апостола. Слова, которые он прошептал ненароком в Вифании, намекают на то, что иногда он находил, что учитель слишком дорого обходится их духовной коммуне. Эта прижимистость наверняка провоцировала и другие трения в сообществе»[182].

Заметим, что Ренан был женат на племяннице французского художника-романтика голландского происхождения Ари Шеффера (1795–1858), который как минимум однажды обратился к образу Иуды. В его картине «Поцелуй Иуды»[183] образ Христа был традиционно идеализирован, а образ предателя столь же карикатурен, иудаизирован и примыкал к долгой традиции антисемитской трактовки Иуды в искусстве, представляющей его как продажного предателя и сребролюбца, воплощение дьявола[184]. Такой образ был распространен в традиционном массовом сознании. В марте 1886 года, за несколько лет до «Тайной вечери» Ге, Салтыков-Щедрин опубликовал, к примеру, рассказ-предание Христова ночь, в котором Христос воскрешал повесившегося Иуду, наделяя его жизнью вечного странника и сеятеля зла[185]. В этом качестве Иуда вставал в один ряд с другими вечными фигурами зла и отверженности – Каином и Агасфером[186], то есть вечным жидом. Взяться Баксту, художнику еврейского происхождения, за образ Иуды и вывести его как персонаж положительный и даже героический означало вступить в противоборство с этой антисемитской традицией.

Между тем в самом по себе оправдании Иуды ничего специфически еврейского не было. На фоне невероятного успеха «биографий» Иисуса, созданных Штраусом и Ренаном, стали появляться и биографии Иуды. Одной из них была книга неаполитанского журналиста, революционера, общественного деятеля, демократа и антиклерикала Фернандо Петруччелли делла Гаттина (1815–1890), впервые опубликованная в Париже в 1867 году под названием Мемуары Иуды[187]. Текст был представлен как расшифровка найденного в Геркулануме папируса. Речь в романе шла о группе заговорщиков, мечтающих об освобождении Израиля от гнета язычников. Познакомившись с Иисусом и пораженные его харизмой, они стараются привлечь его к своему делу. Петруччелли, бывший одним из организаторов калабрийского восстания 1848 года, а затем участником, в Париже, демократического сопротивления бонапартистскому перевороту 1851 года, наделил персонажей своего романа чертами хорошо ему знакомых политических заговорщиков. В его рассказе тщательно проработанный исторический и географический фон, хорошо изученные детали сочетались с политической философией его времени и психологической канвой, связанной с конспиративной работой. Иуда Петруччелли был в первую очередь свободомыслящим политологом; он грамотно рассуждал о проблемах нации, государства, освободительного процесса, реакции и напоминал европейского журналиста второй половины XIX века, каковым являлся сам Петруччелли. Целью Иуды было опорочить Храм перед Дворцом и наоборот и таким образом создать ситуацию, в которой они взаимоуничтожатся. Физически Иуда был в интерпретации Петруччелли голубоглазым и золотоволосым, ибо мать его была бретонкой (!); он был, кроме того, своего рода светским денди, человеком элегантным, остроумным, образованным и к тому же атлетом[188].

Красота, харизма или, напротив того, заурядность внешнего облика Иисуса и Иуды были качествами отнюдь не стабильными даже в каноническом христианстве, не говоря уже о всевозможных свободных интерпретациях Евангелий второй половины XIX века[189]. Позднее в России появилась повесть Андреева Иуда Искариот (1907), в которой проблема красоты и уродства стала одной из важнейших: главный персонаж в ней был выведен «рыжим и безобразным» и именно оттого обозлившимся.

Таким образом, в основных своих чертах замысел Бакста совпадал с критико-романическим переосмыслением евангельских текстов вообще и образа Иуды в частности, распространенным в 80–90-х годах XIX века отнюдь не в специально еврейской, а скорее в широкой демократической антиклерикальной среде[190].

Однако, как мы помним, по свидетельству Бенуа, замысел Бакста был именно «еврейским»; влияние на него при создании картины оказали «вероятно, какие-то еврейские толкования Евангелия». О чем же идет речь? Что Бакст читал, что знал? Над чем размышлял? В каких сугубо еврейских текстах и контекстах Иуда Искариот являлся положительным персонажем? В Еврейской энциклопедии об этом говорится, в частности, в статье о гностических текстах секты офитов, поклонявшихся змее как символу мудрости и считавших столпом оной Иуду, как и многих других негативных персонажей Библии[191]. Однако вряд ли Бакст обращался к таким эзотерическим источникам. Другая статья в ЕЭБЭ повествует о сочинении Vom Sehem Hamforas Лютера, который – стремясь опровергнуть «еврейскую» идею, будто Иисус был колдуном и чародеем, – критиковал каббалистическую и талмудическую литературу и утверждал, что если евреи и владели знанием магии, то знания эти они получили не от Иисуса, а от Иуды Искариота[192]. Вряд ли 26-летний Левушка увлекался Лютером. Однако талмудическое чтение образа Иуды, против которого ополчался Лютер, могло быть ему известно. Эта легенда была изложена в Сефер Толедот Иешу, то есть в Родословной Иисуса, текст которой был широко известен начиная со Средних веков во множестве переводов. Современник Бакста, венгерский еврейский богослов Самуэль Краусс (1866–1948), один из пионеров талмудической археологии, опубликовал в 1902 году свою Жизнь Иисуса[193], в которой он привел в оригинале и в немецком переводе три главные рукописи, содержащие этот рассказ. Такие рукописи, несомненно, циркулировали в списках (в том числе на идише), хотя чтение их в синагогах было запрещено. Неслучайно в 1892 году, то есть примерно тогда, когда Бакст сочинял свою картину, вышло в Петербурге использующее эту традицию открыто антисемитское сочинение католического священника Юстина Бонавентуры Пранайтиса Христианин в еврейском Талмуде, или Раввинская доктрина о христианских таинствах[194]. Эта публикация могла непосредственно повлиять на выбор Бакстом темы для своей картины.

По сравнению с тем, что мы уже знаем об «Оплакивании» Бакста – картине, которая должна была скорее действовать на эмоции зрителей, новая его картина была сложносоставным интеллектуальным проектом. Замысел ее питался не одним источником, как это часто бывает с художниками, особенно когда они работают по заказу, а постепенно вырастал из своеобразного синтеза, в котором переплетались различные тенденции и тексты. Бакст, по свидетельству Бенуа, был чрезвычайно доволен именно замыслом картины, настаивал на его оригинальности и был разочарован мнением друга о том, что такие сложные конструкции требуют вербального, а не пластического воплощения. Идея, положенная в основу сюжета картины, должна была свидетельствовать об интеллектуальном, а не о чисто художническом потенциале Бакста. О его способности творить cosa mentale, в духе Вазари и любимого Ренессанса. Важной оказалась при этом способность Бакста создавать смешанные религиозно-культурные программы, в частности соединяющие иудаизм и христианство, сближающие культуры и эпохи. В этом он был учеником таких мыслителей, как Ренан, создавший идеальную модель культурного иудео-христианского синтеза. Мысль и эмоциональный мир юного Бакста развивались в направлении такого рода культурной эластичности. На примере Ренана, которого он, размышляя над своим Иудой, не читать не мог, Бакст учился говорить о себе через других, не называя себя, действовать через «представителей», вызванных из культурного прошлого и способных выразить внутреннюю жизнь художника. Решать мировую культурную проблематику как автобиографическую и наоборот – такова была важная черта творческой личности Бакста, проявившаяся уже на этом раннем этапе, но пока еще в формах, не удовлетворявших ни его самого, ни его друзей.

Еврейский стиль

А что же это был за стиль, в котором Бакст собирался исполнить свою картину об Иуде? Мы можем об этом только догадываться, поскольку, как уже сказали, Бакст свои ранние работы уничтожил. Из эскизов, зарисовок и нескольких картин, созданных около 1890 года и сохранившихся[195], представление о его стилевом выборе получить непросто. Пластический язык художника этого времени являлся сборным, синтетическим, состоящим из разнородных элементов, бывших тогда в ходу: высококачественного академического рисунка, импрессионистической палитры, реалистической композиции. Сама эта неопределенность свидетельствовала о поиске. Интересное рассуждение о «еврейском стиле» мы находим в Воспоминаниях Бенуа: «Левушка Бакст был первый еврей, с которым я близко сошелся, и некоторое время он считался единственным евреем в нашем кружке, так как А.П. Нурок, примкнувший к нам в конце 1892 года, решительно отрицал свое иудейское происхождение, всячески стараясь выдать себя за англичанина, благо его отец был автором известного учебника английского языка»[196]. Заметим вскользь, что в 1899 году Бакст исполнил виртуозный портрет Нурока, послуживший прототипом для литографии; в нем он специально, как нам кажется, заострил еврейские черты лица своего друга, доведя их до некоторой даже карикатурности, что в целом ему отнюдь не было свойственно. В портрете Левитана, например, созданном в том же 1899 году, Бакст развил великолепный образ восточной – не столько семитской, сколько индоевропейской, какой-то цыганской – наружности. Не было ли такое заострение черт Нурока своего рода напоминанием модели о его «неизбежных» корнях? Но послушаем дальше Бенуа:

«Нурок, впрочем, был крещеный еврей, тогда как Розенберг-Бакст остался (до самой своей женитьбы на православной) верен религии отцов, отзываясь о ней с глубоким пиететом и даже с оттенком какого-то „патриотизма“. Послушать его (Бакста), так самые видные деятели науки и искусства, политики в прошлом были все евреями. Он не только (вполне по праву) гордился Спинозой, Дизраэли, Гейне, Мендельсоном, Мейербером, но заверял, что все художники, философы, государственные деятели были евреями, раз они носили библейские имена Якова, Исаака, Соломона, Самуила, Иосифа и т. д. (однако почему-то он не включал в эту категорию и всех Иванов, которые, однако, тоже носили библейское имя Иоанна)».

Бенуа ставил слово «патриотизм» в кавычки. Видимо, для него Бакст-еврей не мог быть назван просто патриотом, поскольку не имел своего отечества (патрис). «Какой-то» патриотизм Бакста для Бенуа являлся патриотизмом особого рода: неестественным, основанным не на данности, а на конструировании «отечества» при помощи культурно-исторического собирания. Бакст строил свой Израиль из памяти о деятелях науки, искусства и политики еврейского происхождения. Таковыми могли быть как иудеи, так и крещеные евреи, даже не в первом поколении. Все перечисленные Бенуа столпы Левушкиного «патриотизма» – философ Спиноза, политический деятель Дизраэли, поэт Гейне, композитор Феликс Мендельсон (наверняка он, а не его дедушка, создатель идеи Хаскалы – еврейского просвещения, Моисей Мендельсон) и композитор Мейербер – были евреями крещеными. Очевидно, что «еврейство» для Бакста, как, впрочем, и для Бенуа – писавшего об «иудейском происхождении» Нурока, – было понятием не точным, а расплывчатым. И чем оно было расплывчатее, тем легче Левушке было собирать свое воображаемое отечество, свою Атлантиду, ибо такое понятие позволяло приобщить к ее пантеону лиц «как бы» и «почти» еврейской национальности. При этом большое значение, видимо, имело для Бакста имя. Невероятно наивной казалась Бенуа эта попытка прочтения библейских имен как еврейских.

Важнейшую роль играли в подобном процессе «национального строительства» представители искусства. Вот как вспоминал об этом Бенуа: «На этом основании (библейского имени. – О.М.) Левушка в евреев произвел и всех трех Рейздалей, и Исаака ван Остаде и т. д., да и в принадлежности к еврейству Рембрандта он не сомневался на том основании, что великий мастер жил в еврейском квартале Амстердама, и что среди позировавших ему людей было много иудеев. Одного из таких „раввинов“ Рембрандта Левушка в те времена как раз копировал в Эрмитаже и не уставал любоваться не только красотой живописи, но и величественностью осанки этого старца»[197]. Идет ли речь о «Портрете старика в красном» или также о «Портрете старухи» (копия с этой картины висела в парижской квартире Бакста[198]), но это свидетельство для нас одно из важнейших. Так же как свои имя-отчество-фамилию[199], Левушка создавал историю еврейского искусства или, точнее будет сказать, еврейскую историю искусства, по тому же собирательному принципу. Приобщение к этой истории голландской живописи XVII века расширяло ее символическую территорию. Еврейским стилем мог стать и стиль живописи Рембрандта, бывший одновременно одним из высочайших проявлений европейского искусства. Бакст был не единственным художником еврейского происхождения, обратившимся к Рембрандту и голландской школе[200]. Таким живописцем был, например, Мауриций Готтлиб (1856–1879).[201] В серии своих автопортретов, особенно в одном из них, в котором он предстает в роли Агасфера, а также в некоторых библейских композициях Готтлиб откровенно стилизовал свое искусство под Рембрандта. Близкие черты можно отметить и в творчестве Самуэля Хирзенберга (1865–1908). Не познакомься Бакст с Бенуа и членами его кружка, он мог бы стать другим Готтлибом или другим Хирзенбергом.

Глава 3

Успех как неудачное начало

Целое десятилетие между отчислением из Академии художеств (февраль 1887) и созданием Мира искусства (1898) описано как Александром Бенуа, так и Бакстом, со слов которого писал Левинсон, чрезвычайно запутанно. Сравнивая здесь версии Бенуа и Бакста/Левинсона, мы будем стремиться не столько к выстраиванию подлинной хронологии (она в основных чертах – хотя и с неточностями – восстановлена), сколько снова к пониманию самого процесса создания Бакстом своего жизнеописания как текста, места в нем его происхождения и связанных с ним проблем призвания, признания и успеха. Ибо наша биография Бакста является одновременно размышлением о жанре биографии, то есть о том, как именно «жизнь пишется» – прежде всего самой этой жизнью, современниками, а затем уже потомками, наследниками.

Версия Бенуа

По воспоминаниям Бенуа, знакомство его с «художником-еврейчиком» Левушкой Розенбергом произошло в мастерской его брата, знаменитого акварелиста Альберта Николаевича Бенуа (1852–1936), в марте 1890 года. Бакст находился там в качестве друга невесты Альберта, Марии Шпак (1870–1891). Бенуа рассказывал, что Лев в то время учился еще в Академии художеств, тратил на занятия там много времени и средств и что одновременно он был «принят как сын»[202] в семействе Канаевых, воспитавших и сироту Марию Шпак. Мы знаем уже, однако, что Бакст покинул Академию в феврале 1887 года.

Материальное состояние Бакста было тогда, по свидетельству Бенуа, плачевным: «Оставшись без средств после внезапной кончины отца[203] – человека зажиточного (биржевого деятеля[204]), успевшего дать детям приличное начальное воспитание, Левушка должен был сам изыскивать средства, чтоб не только зарабатывать себе на жизнь, но и содержать мать, бабушку, двух сестер и еще совсем юного брата»[205]. Как мы видим, ни слова перед новым знакомцем о богатом деде-парижанине; «зажиточным» был только что скончавшийся отец, ничего после себя детям не оставивший.

Познакомившись с Левушкой Розенбергом у брата, Бенуа ввел его в кружок своих друзей, причем не как художника, а скорее как интересного собеседника, прошедшего экзамен на «ум, остроумие и образованность».

«Вообще же и я, и друзья первое время скорее ценили в Левушке приятного, очень начитанного собеседника, нежели художника, а о том, чтоб он мог сделаться когда-нибудь знаменитым, нам никак не могло бы прийти в голову»[206]. Художественный вкус Бакста предстояло еще развивать, поскольку он тогда увлекался «разными модными художниками», главным образом поздними романтиками и академистами. Не имея средств к существованию, зарабатывал он при этом на жизнь иллюстрациями, заказы на которые поставлял ему уже упомянутый Александр Николаевич Канаев (1844–1907), писатель и педагог, владелец мастерской учебных пособий и игр, с которым Бенуа также быстро подружился, ибо вокруг дома Канаевых сложилась чрезвычайно культурная среда. У Александра Николаевича и Александры Алексеевны Канаевых (последнюю Бакст особенно ценил) молодые люди могли, в частности, пользоваться хорошей библиотекой, в которой их главным образом интересовали книги по современному французскому искусству. Книги принадлежали не самим Канаевым, а снимавшей у них две комнаты Марии Николаевне Тимофеевой, вдове главного приказчика в знаменитом французском книжном магазине Фердинанда Беллизара (позднее Меллье)[207], расположенном в доме Голландской церкви на Невском; при магазине была, кстати, и художественная галерея. В доме Канаевых молодые люди познакомились и с певцом и оперным режиссером Геннадием Петровичем Кондратьевым (1834–1905), который предоставил им доступ за кулисы Мариинского театра: факт, во многом определивший их дальнейшее театральное призвание.

Позднее Левушка начал блистать в области акварельной техники, которой он выучился у Альберта, стал постоянным участником акварельных пятниц последнего, устраиваемых сначала у него дома, затем в помещении журнала Зодчий и, наконец, в самой Академии художеств. Пятницы эти вскоре стали модными в петербургских светских кругах и сыграли решительную роль в карьере Бакста: именно благодаря им он стал приобретать известность. На одной из таких пятниц Бакст познакомился с Дмитрием Александровичем Бенкендорфом (1845–1910), известным под именем Мита. Это была, писал Бенуа, «персона очень заметная, как в петербургском монде, так и в парижском и лондонском»[208]. Будучи личностью с довольно темной репутацией, якобы даже причастным к смерти жены, Мита был тем не менее всюду – не считая лишь двора Александра III, его недолюбливавшего, – «принят и обласкан», в особенности при дворе малом, у президента Академии художеств великого князя Владимира Александровича (1847–1909), третьего сына Александра III, и его жены Марии Павловны, которые «души в нем не чаяли». Эстет-коллекционер, беззастенчивый сплетник, сомнительного вкуса острослов, шармёр, напоминавший «тихо мурлыкающего кота», любитель пола, «не считающегося прекрасным» (впрочем, петербургское общество уже начало тогда с этим «пороком» смиряться), он был воплощением цинизма, но при этом, писал Бенуа, каждая встреча с ним была «лакомством». Мита считал себя художником и даже прославился в обществе акварельными копиями со знаменитых картин, изготавливаемыми им с фотографий, а также портретами смазливых матросов. И те и другие ему удавалось, благодаря связям, неплохо продавать. Техника у Миты была, между тем, весьма слабая, так что ему нужны были помощники. Убедившись в блестящем даровании Бакста, он пригласил последнего давать ему уроки, под предлогом которых попросту засаживал его «поправлять» свои работы. Мита Бенкендорф описан у Бенуа как демон, соблазнивший юного Левушку призрачным светским успехом: «Бакст хоть тогда и голодал буквально, не сразу согласился (предложение барона показалось ему несколько предосудительным), но побывав у Миты в его изящной и уютной квартире, покушав у него за завтраком вкусных вещей, приготовленных французским поваром, и выпив разных вин высоких марок, главное же, подпав под очарование беседы с остроумным хозяином и его ласкательных, кошачьих манер, Левушка сдался»[209]. Далее все произошло как в сказке. Продав Мите душу, юный Левушка превратился в светского Льва: обзавелся деньгами, переехал на новую квартиру, изменил, пользуясь советами Миты, туалет и манеры и, главное, завел многочисленные знакомства. Именно Бенкендорф определил Бакста на место преподавателя рисования при детях великого князя Владимира Александровича с летней казенной квартирой в Царском Селе.

В своем написанном к концу жизни романе Жестокая первая любовь Бакст вывел Миту под именем Эренфельда, персонажем, очень близким к тому, что фигурировал в воспоминаниях Бенуа. Круглый, душистый, напомаженный болтун-сплетник, рассказывающий «с напускной забавной наивностью меткие и смешные истории», он эксплуатировал талант своего «учителя», одновременно просвещая его в отношении театра и Двора[210].

Следующим этапом в этом «триумфальном восхождении» стал роман Левушки с французской актрисой Марсель Жоссе, выведенной в том же романе под именем Люсьен Маркаде. Родившаяся в 1855 году (и бывшая, стало быть, на 11 лет старше Бакста), она в течение года – с сентября 1892-го до августа 1893-го – служила во французской трупе Михайловского театра. В этот период она с Левушкой и встретилась. Что мы знаем об этой женщине?[211] В начале своей театральной парижской карьеры Марсель играла в Буфф де Пари (1887), а с 1890 года в театре, основанном знаменитой актрисой Вирджинией Дежазе (1798–1875), покровительницей драматурга Викторьена Сарду, известной «королевой водевиля» и самой остроумной гризеткой Парижа, словечки и анекдоты которой могли бы составить целый сборник. Непосредственно перед своим приездом в Петербург Марсель, воплощавшая тот же тип парижской актрисы эпохи расцвета бульварного театра, играла в Театре у Сен-Мартенских ворот, то есть там, где тогда же играла и Сара Бернар (1844–1923). Именно там в 1897 году впервые был поставлен Сирано де Бержерак Эдмона Ростана. Газета Галуа за 2 августа 1892 года писала, что мадмуазель Жоссе играла «очень просто и очень трогательно» и что вообще она является крайне талантливой актрисой труппы вышеозначенного театра, где особенно отличается в роли Марьяны Вотье в драме Адольфа Филиппа Дэннери и Эжена Кормона Две сироты[212]. Действие этой популярной бульварной мелодрамы – изображавшей трагическую судьбу двух сестер-провинциалок в Париже – происходило незадолго до Французской революции. В конце пьесы ее героиня Марьяна, жертвуя собой, подменяла одну из сирот, незаслуженно обвиненную и приговоренную к ссылке в Луизиану. В прессе Марсель Жоссе в этой роли хвалили за наличие как драматического, так и комического таланта. Но в особенности стала она известной благодаря способности с редким остроумием интерпретировать рискованные, гривуазные ситуации[213].

В художественно-юмористическом журнале Стрекоза за 10 января 1893 года мы находим ее погрудный портрет: гордо посаженная кудрявая головка, живое, средиземноморского типа вытянутое лицо с крупными чертами и большими глазами: мы знаем, что Марсель была по происхождению испанкой. В ней нет и тени кокетства, но зато чувствуется весьма задорный темперамент. В полный рост, с веером в руке позирует она на фотографии из Петербургского музея театрального и музыкального искусства[214] (илл. 4) и на многочисленных надписанных поклонникам фотографиях, которые до сих пор попадаются у букинистов[215]. В Стрекозе Марсель названа «симпатичным дарованием». А вот как писал о ней Бакст: некрасивая, mais pire que belle[216], квинтэссенция Парижа, вся нерв, вся ум и смех[217], остроумная бесстыдница[218]. В момент встречи с Бакстом она была официальной любовницей князя Александра Ивановича Урусова (1843–1900) и воплощала в Петербурге бель-эпок раскованную, эмансипированную парижанку-содержанку.

Версия Левинсона

В книге Левинсона, представляющей версию Бакста, хронология еще более запутанна. Этому периоду в жизни своего героя Левинсон посвятил главу, названную им «Неудачное начало». Глава открывается обретением Левушкой «свободы» от Академии художеств, а заканчивается знакомством в Александром Бенуа. Между этими двумя событиями располагаются история дружбы с художником-карикатуристом, учеником Репина Шпаком; знакомство с Альбертом Бенуа; работа в качестве учителя рисования при дворе великого князя Владимира Александровича; жизнь в Париже и тамошняя дружба, превратившаяся в некоторый род ученичества, с финским художником Адольфом Альбертом Эдельфельтом; официальный заказ на картину «Въезд адмирала Авелана в Париж»; и, наконец, возвращение в Петербург. Ни слова о Канаеве, ни слова о Бенкендорфе. Ни слова о французской актрисе. При этом отношения со Шпаком и с Эдельфельтом идеализированы, описаны как «серьезные»: это преданные своему делу подвижники, страстно и незаинтересованно служащие искусству. Шпаку, о котором Бенуа не упоминал вовсе, посвящена, например, целая страница: «Отягощенный свободой, он [Лев] нашел себе то, чего ему более всего недоставало: друга. ‹…› Он руководил Бакстом в его поиске мотива, подбадривал его в непосредственном наблюдении за природными явлениями, научил его уважению к „профессии“»[219]. Эдельфельт (1854–1905) описан как выдающийся человек, «которому было дано подготовить в своей стране взлет национального искусства, просветив его французским влиянием»[220].

О Викторе Сильвестровиче Шпаке, родившемся в 1847 году, имеется статья в Биографическом словаре Половцова. По ней мы узнаем, что этот во всех отношениях достойный уважения, но весьма скромный рисовальщик скончался 12 сентября 1884 года[221], то есть тогда, когда 18-летний Левушка едва только начал посещать вольнослушателем Академию. Дружить с ним по выходе из Академии Левушка, стало быть, никак не мог. Он с ним встречался, возможно, в семье Канаевых: уже упоминавшаяся художница Мария Шпак, невеста Альберта Бенуа, была его дочерью, воспитывавшейся в семье Канаевых после его преждевременной смерти. Виктор Шпак иллюстрировал книги, изданные Канаевым, переводы и адаптации западноевропейской детской литературы[222], учебники и всевозможные развивающие пособия[223] и пьесы. Канаев же издал альбом репродукций с рисунков Шпака, а также – в коллекции «На память молодым художникам» – его биографию с фотографическим портретом, на котором мы видим скромно, даже бедно одетого и строго держащегося бородатого человека, явного разночинца, служение которого искусству не принесло ему «развращающей» славы[224]. Позднее, в 1889 году, Канаев издал свою адаптацию Короля Лира, иллюстрированную Львом Розенбергом[225]. На картинке под названием «Лир и шут» легендарный британский король изображен в одеянии и с чертами внешности хасидского раввина.

Кроме всего прочего, Шпак был еще и журналистом, карикатуристом, работавшим в Ниве, Стрекозе, Развлечении, Сыне Отечества. Не брезговал он для заработка даже торговыми этикетками. Техника его как рисовальщика была далекой от виртуозности, а жизнь отнюдь не блестящей, но честной. Именно такого рода художника вывел Бакст в своем романе Жестокая первая любовь под именем Кандин (имя, напоминающее французское слово candide, «простодушный», вынесенное Вольтером в название своего знаменитого романа). Кандин – карикатурист и иллюстратор, как Шпак и как сам Бакст, много работавший тогда для журналов Петербургская жизнь и Художник. Кандин много пьет, грязно одевается, водится с проститутками и живет, тяжело больной одновременно и сифилисом, и чахоткой (!), в атмосфере «госпитальной достоевщины»[226]. Его страшная смерть в романе толкает героя в гущу юной, успешной жизни.

Но вернемся к Канаеву, дружившему со многими деятелями русской культуры. Именно у Канаевых в 1886 году Левушка встретился однажды с Чеховым – своим литературным кумиром. Позднее, в 1910-м, он опубликовал в Одесских новостях[227] свое воспоминание об этой встрече, и рассказал о том, как он, заикаясь и краснея, разыграл наизусть перед любимым писателем один из его недавно опубликованных Пестрых рассказов, очаровавших Левушку «свежестью мотивов и брызгами оригинального юмора, перемешанного с трогательными страницами чеховской поэзии». Это определение стиля Чехова могло бы послужить и для определения стиля самого Бакста, его писем и прозы, образных, остроумных, заразительных.

Несмотря на присутствие у Канаевых Чехова или уже упомянутого Кондратьева, этого потомственного дворянина, «артиста», учившегося пению в Италии (художественность натуры которого, впрочем, по воспоминаниям Шуры Бенуа, сказывалась главным образом в болтливости и эротомании), в целом атмосфера запоздалых чаепитий в этом доме охарактеризована Бенуа как «интеллигентская». Именно так была, как мы помним, описана у Левинсона и атмосфера в нехудожественном доме родителей Бакста. Обстановка, хотя и без неряшливости, сводилась к необходимому. Сам хозяин дома был Шуре малосимпатичен и морально – своими непрерывными нравоучениями, – и физически: «неприятно было глядеть на его зоб и на его жидкую, нечесаную бороденку»[228]. Канаев ходил с одышкой, говорил нудно, с раздражением, неинтересно и плаксиво: «Будучи профессиональным педагогом, он усвоил себе привычку во все вкладывать нечто поучительное и назидательное, и это нас раздражало»[229]. Комментируя позднее это свое воспоминание, Бенуа приписал, что ненавидел он и магазин-мастерскую учебных пособий и игр с его духом скуки, не игры, но наигранного наставления, вошедшим в моду под влиянием «фребелевских увлечений», то есть под влиянием трудов немецкого педагога-протестанта Фридриха Фребеля (1782–1852), создателя дошкольного «развивающего» воспитания. Близкой по духу к Канаевской была, несомненно, семья педагогов Симоновичей, воспитавшей, как мы помним, Серова, о котором Бакст иначе как о своем моральном эталоне никогда не отзывался[230].

Однако даже если отбросить фактическую сторону дела, роль Канаевых, Шпака и Эдельфельта в выстраивании жизнеописания Бакста, кажется, совершенно ясна: это интеллигенция, разночинцы, представители «серьезного» отношения к жизни и искусству, не склонные соблазняться легким, фальшивым успехом, предпочитающие скромное существование продажной салонной славе. Это люди, воплощающие служение, подвижники: «Эдельфельт, – писал Левинсон, – не был ни создателем новых ценностей, ни предтечей; он остался верен осторожной манере Бастьен-Лепажа, но это был художник выносливый и умелый… Привычка работы на пленэре, изучение того, как свет организует объемы, которое Бакст предпринял со своим новым другом, невероятно помогли ему в реализации той огромной задачи, которая встала вскоре перед его юной энергичной натурой»[231].

Сам Бакст в своих письмах Шуре Бенуа, отправленных из Парижа 1890-х годов, так описывал своего друга: «Большая умница Эдельфельд, человек, который массу читал, всем интересуется и хорошо судит об искусстве. ‹…› Мне нравится простота Эдельфельда, его скромное сомнение в своих силах и внимательная вдумчивость в непустые замечания и мысли собеседника»[232]. В книге Декоративное искусство Льва Бакста, опубликованной в Париже в 1913 году, Арсен Александр писал – опять же, несомненно, со слов Бакста, – что последний был «учеником» Эдельфельта.

По контрасту дружба с Альбертом Бенуа, должность придворного учителя рисования и официальный заказ, исполненный позднее в Париже, – все это описано Левинсоном как первый крупный успех Левушки, но успех дурной, неправильный, поверхностный. Этот светский успех был началом «неудачным». Именно в качестве поверхностно-светского художника с легким успехом у аристократов и дам описан Левинсоном Альберт Бенуа: «…красавец, галантный и разговорчивый, он владел кистью с великолепной легкостью; у него была естественная техника, как у неаполитанского лаццарони естественное бельканто. Но если, при известном вкусе и действительном умении, продукция его оставалась весьма незначительной, успех его перед публикой был абсолютным. Этот успех „маэстро“, избалованного аристократическим и женским окружением, который вознес его единогласно на место президента молодого общества акварелистов, ослепил юного Бакста, заглушил в нем на некоторое время едкую гордость искателя, стимулировал другие желания. Диковатый юноша, дразнивший Академию, пламенно захотел успеха. И он добился его, немедленного, блестящего, губительного. Вскоре он забросил пейзаж и увлекся светским портретом. Двор заинтересовался молодым человеком, великий князь Владимир приблизил его к себе и назначил его учителем своих детей. Вкусив яблока, он написал Еву. И поскольку он отдался всем этим женственным безделицам с неутолимой страстью, с которой он делает все, за что берется, то он и пошел ко дну»[233]. Не было рядом Шпака, не было старого друга Серова, переехавшего жить в Москву, чтобы отвратить Левушку от этого безумия. Строгое, тяжелое обвинение выдвигал себе Бакст в разговорах с Левинсоном: «Когда я расспрашивал его об этом периоде жизни, от которого осталось мало свидетельств, маэстро отвечал мне многословно и даже с настойчивостью. Ему нравилось исповедоваться; у меня создавалось впечатление, что он смаковал свое унижение. Не мнилась ли ему в этом своем скатывании в пропасть какая-то любовь к приключениям, какая-то щедрость в растрачивании себя, в посвящении себя без остатка Богу ли, дьяволу ли, качества, которые, право, ему свойственны до сих пор. Или же вспоминал он о тех хорошеньких женских ручках, тонких, но цепких, которые ему обрезали когти и завили гриву?»[234]

Что-то очень важное хотел Бакст рассказать Левинсону, дать ему понять. На чем же он настаивал? Какую правду о себе хотел передать потомкам? Главное, мне кажется, заключалось в том, что, если Левинсон в своей «истории» Бакста намеревался написать, как мы помним, историю его успеха, это должна была быть история успеха подлинного, заслуженного, а не поверхностного. Бакст был человеком, родившимся в 1866 году и воспитанным как интеллигент-разночинец. Искусство для него навсегда осталось «служением». Он восставал против образа выскочки, продавшего душу успешного художника, занятого безделицами, декоративным, прикладным, «женским» рукоделием – театральной декорацией, модой, орнаментом для тканей. Эту защиту себя от обвинения в успешности и несерьезности своего искусства, в аристократичности манер, дендизме образа жизни и светскости поведения, он вел всю жизнь. И снять это обвинение ему никогда до конца не удалось: и по сей день книги о нем пестрят восторженными сведениями о его «успехах» и светских связях, минуя серьезное, интеллектуальное содержание, вкладывавшееся им в, казалось бы, самые легкомысленно-игровые формы.

Сохранившиеся письма Бакста друзьям из Парижа говорят о том, до какой степени был он озабочен в тот переломный для него период тем, чтобы сохранить серьезность своего искусства. Это отношение к искусству явно было связано для него с нравственным идеалом: «Начать с того, что я делаю? Пожалуй: работаю свою картину „встречу“, пишу для нее массу этюдов и рисунков. Каждую фигуру – особый этюд и рисунок, руки и головы отдельно. Адская работа, но страшно увлекательная и подымающая дух: чувствуешь себя добродетельным… ‹…› Становишься, право, порядочным, когда много и честно работаешь, никто так часто не лжет и не мошенничает перед природой, как художник; пора отрезвиться…»[235]. В этих словах нельзя не прочитать символа веры Бакста. Несмотря на его неприятие интеллигентски-разночинской среды и ее подхода к искусству, несмотря на дальнейшее постоянное сотрудничество с символистски-декадентским крылом в искусстве начала прошлого века, провозгласившим разрыв между эстетикой и нравственностью, такое требовательное, одновременно моральное и содержательное, отношение к искусству как служению чему-то высшему, чем само искусство, никогда у Бакста не исчезало, а только принимало в каждый период новое обличье под влиянием новых идей.

В те прожитые в Париже годы, особенно вначале, он чувствовал себя вырвавшимся из «паучьих» лап Бенкендорфа, освободившимся от того, что в письмах он называл «зихелевщиной», имея в виду салонно-слащавое псевдоориенталистское искусство Натанаэля Зихеля. Таким Зихелем он ни за что не хотел бы стать. Истинное искусство воплощалось для него в тех произведениях, которые он изучал в ту пору в Лувре, в «чудовищно-прекрасной и свободной ширине манеры Рембрандта, Веласкеса, Рубенса, Руссо, Милле, Менцеля»[236]. Такое искусство, писал Бакст, «имеет в себе много от Бога, и через искусство мы приближаемся к нему»[237].

Жестокая первая любовь

Одной из тем этого успешного, но неудачного начала самостоятельной жизни Бакста была, как мы уже сказали, его связь с французской актрисой. Любовь в жизни Бакста играла важную роль. Важных женщин было у него немного; строго говоря, две: Марсель Жоссе и Любовь Павловна Третьякова-Гриценко. Оба романа стали поворотными в его судьбе. Первый превратил его в парижанина и даже в некотором роде во француза; второй – в христианина, а затем из христианина снова в иудея.

Начнем с начала. Самое пробуждение чувственности у «нашего целомудренного, стыдливого как девственница, Левушки, красневшего от малейшей сальности»[238], был связан, по воспоминаниям Бенуа, именно с Парижем. Летом 1891 года 25-летний юноша впервые отправился за границу, в Париж, а затем в Испанию и Швейцарию. По его письмам Шуре мы знаем, что это путешествие было для жителя севера связано с восторженным и одновременным открытием юга – южной природы, солнца, света, – чувственности и современного французского искусства. Одним из аспектов этого открытия – клише «первого путешествия в Париж» – стала потеря девственности, случившаяся на Монмартре, среди бела дня, в каком-то подвальном кабачке, «благодаря профессиональным гетерам», облаченным в адвокатские костюмы на голое тело. «Рассказывал он про этот случай со смехом, но первое время и не без печали, скорбя о потере своей невинности»[239]. Это свидетельство для нас отнюдь не маловажно: потеря невинности спровоцировала, по воспоминаниям Бенуа, поворот в эстетических вкусах Бакста, в его искусстве: от оперы и драмы он обратился к «несерьезному» балету, к которому до того был безразличен. В дальнейшем, продолжал Бенуа, было в жизни Бакста несколько периодов, «окутанных эротической одержимостью»; в такие периоды он бесконечно рисовал «прелести женского тела»[240] и, добавим, в письмах много и с удовольствием распространялся о своей любви к так называемому «разврату», дарившему ему ощущение полноты жизни. Одним из таких периодов и стал роман с французской актрисой, приведший его в Париж на долгие (с перерывами) пять лет. Роман этот чрезвычайно беспокоил мать Левушки, а также его друзей, и в первую очередь Шуру. Левушка, который, по словам Бенуа, был до встречи с «этой Цирцеей»[241] неопытным в любовных делах, попал в подлинный «эротический ад». Парижанка «просветила» и испортила его, связав узами ревности и системой «периодических разрывов» и страстных примирений. Эта талантливая сорокалетняя актриса была способна превращаться из невинной Хлои в «неукротимую менаду» и «подкупную гетеру». Не имея достаточного дохода, Левушка, кроме всего прочего, материально зависел от своей возлюбленной, а значит, от тех, на чьем содержании она жила. Содержание было отнюдь не нищенским. Актриса пользовалась успехом. В 1894 году, например (в разгар своего романа с Бакстом, жившим, несмотря на крайнюю стесненность в средствах, в «решпектабельном»[242] доме номер 47 по улице Ложье, то есть в буржуазном 17-м районе[243]), она построила себе виллу «Силенцио» в местечке Трестриньель, предместье бретонского городка Перрос-Гирек, открытого Эрнестом Ренаном и быстро ставшего модным курортом, излюбленным местом отдыха парижского художественного бомонда. Вилла, в которой Бакст навещал свою возлюбленную, была возведена по планам двух парижских архитекторов, Желис-Дидо и Ламбера[244], из типичного бретонского гранита в неороманском стиле. С Желис-Дидо Марсель тогда, видимо, имела достаточно прочную связь, так что даже родила от него сына. В сохранившемся до наших дней доме – большой танцевальный зал, множество комнат для гостей, цветные «испанские» витражи. Жоссе также построила в Перрос-Гирек казино с гостиницей, которую впоследствии, как и виллу, продала; «Силенцио» купил Морис Дени, к нему туда приезжали Поль Валери и Андре Жид[245].

«Добросовестно продуманный исторический документ»

Официально Бакст был занят в Париже написанием картины на сюжет «Встреча русских моряков в Париже» (или «Встреча адмирала Авелана»). Заказ этот он получил от начальника российского флота и председателя Адмиралтейства великого князя Алексея Александровича (1850–1908), который, кстати, тоже, но несколько позднее, содержал в качестве любовницы французскую актрису. Этот заказ помог получить Левушке Мита Бенкендорф; довольно крупный гонорар за картину выплачивался помесячно, но деньги расходились быстро, а Мита новых посылать не спешил, поскольку, как и другие Левушкины друзья, был крайне недоволен его парижским романом. Мита даже приехал в октябре 1895 года за Бакстом в Париж; но, видя, что выманить его оттуда ему не удается, передал ему «дополнительный» заказ на портрет Николая II[246].

С осени 1896 года Бенуа с женой также поселились в Париже, и Шура видел Бакста почти каждый вечер, имея возможность наблюдать за развитием этой «нелепой и печальной драмы», закончившейся – еще один «штамп» парижской любовной истории – вполне водевильной развязкой: Марсель, писал Бенуа, уехала на гастроли в Берлин, Левушка бросился за ней вдогонку и застал ее с любовником. Действительно, как писала газета Утро[247] 20 января 1897 года, Марсель Жоссе покинула Париж во главе своей собственной труппы, в составе которой была и скандально знаменитая Бланш Мируар (1859–1938), обвиненная еще в 1877 году в непристойном поведении на сцене. В репертуар входили главным образом водевили, а играть они должны были в течение четырех месяцев в Бельгии, Германии, России, Румынии, Турции и Египте. Не Теодор ли Глазер – импресарио труппы – и был тем самым очередным богатым противником юного Левушки? Чтобы лучше понять атмосферу и сюжет этой истории, лучше всего перечитать блистательную Бродягу Колетт…

В глазах Шуры все это было весьма «некрасиво» и совершенно недостойно его друга, да к тому же плохо влияло на его работу, в частности на исполнение большой картины, которая должна была дать в результате «нечто вроде массовых сцен Менцеля» – одного из самых тогда ценимых немецких живописцев-виртуозов, автора многочисленных сцен современного содержания, всевозможных приемов, парадов, чествований и прочих коронаций, отъездов на войну и бальных ужинов. На этом фоне Бакст, по воспоминаниям Бенуа, задумал нечто оригинальное, а именно эффект позднего вечера, сочетание сумерек и света зажигающихся фонарей. Такое специфическое освещение, но, правда, лунное, уже задумывалось Бакстом для картины об Иуде. Подобные эффекты были в моде в XIX веке, ими пользовались и европейские, и русские живописцы, и романтики, и реалисты, как, например, Крамской, Ге или Куинджи. Однако в сочетании с изображением городской толпы этот эффект освещения был оригинален и долго не давался Баксту, а решать сцену в духе импрессионистов, писал Бенуа, он не мог, ибо тогда ее не принял бы его консервативный заказчик, великий князь Алексей. Все же значительных размеров холст (более чем два метра на три) был наконец завершен, привезен в Петербург и после представления великому князю сполна оплачен. Успеха же картина не имела. Алексей Александрович ее повесил не в своих апартаментах, а в Адмиралтействе, на лестнице, ведущей в Морской музей, где она поныне и хранится. Других официальных заказов Левушка больше не получал. По воспоминанию Бенуа, картина не понравилась из-за технических, формальных недочетов: «большинство находило», что композиция неудачна (Бенуа использовал французский термин décousue, что означает отсутствие общей гармонии, бессвязность); что в рисунке много ошибок (Бенуа снова переходил на французский: cela fourmillait de fautes de dessin); что общий тон был какой-то непраздничный; и, видимо, самое главное, что «русских моряков почти не видно, а бросаются в глаза только какие-то пролетарии, мальчишки, de pauvres gens, presque de la tourbe»[248].

Это воспоминание о том, как к картине отнеслось «большинство», пересыпанное французскими словечками, явно передает то, как принял картину заказчик, чтó было сказано при дворе. При этом слово «tourbe» – очень грубое определение простонародья – совсем к городской толпе на картине Бакста не подходит. Этому поверхностному, презрительному отзыву – который, как ни странно, повторяют до сих пор, редко посвящая картине более пары строк, – Бенуа противопоставлял свое собственное мнение. Много лет спустя он снова увидел эту картину и решил, что если это и не мировой шедевр, то все же произведение «весьма и весьма достойное и интересное». По его мнению, это был «добросовестно продуманный и не без мастерства написанный исторический документ»[249].

Полностью согласившись с этим мнением Бенуа, мы будем считать картину «Встреча адмирала Авелана в Париже» одним из важных, «серьезных» произведений Бакста, отражавших его отношение к искусству. Замысел ее так же необходимо правильно понять и оценить для нашего исследования, как и несохранившиеся новозаветные композиции его юношеских лет. Законченная к 1898 году (художнику 32 года), картина эта стала концентрированным выражением опыта пятилетнего проживания Бакста во Франции.

Как мы уже видели, последовав за коварной Марсель, Бакст оказался в Париже в 1893 году и от парижской жизни поначалу страдал гораздо меньше, чем думали его друзья – Шура Бенуа, Валечка Нувель, Сережа Дягилев и Дима Философов. «Если пустить рыбу в свежую, холодную, проточную воду, должна она ожить? Я ожил ‹…› я не могу наглеть и сказать, что я несчастлив здесь»[250].

В какой же стране, в каком городе прожил Бакст эти долгие пять лет? Он приехал во Францию Третьей Республики, то есть в страну самого демократического в Европе на тот момент политического режима. После первых двенадцати лет Первой Республики (1792–1804), возникшей в результате Французской революции, и после четырех лет Второй Республики (1848–1852) Третья Республика, провозглашенная в 1870 году, была длительным политическим режимом (она просуществовала до 1940-го). Начиная с 1879 года (третья республиканская конституция) это была парламентская республика двухпалатного типа с незначительной, официально-репрезентативной ролью президента. Этот режим спровоцировал невероятную политическую активность населения; именно тогда сложилась французская идея демократии. Были приняты законы о всеобщем бесплатном образовании, об отделении церкви от государства, о праве на забастовки, на создание ассоциаций и на собрания. Во многом Третья Республика воплотила чаяния Французской революции[251]. Таким образом, в политическом и общественном отношении Франция 1893 года была полной противоположностью России.

Касалось это и положения евреев, получивших уже в период Французской революции всю полноту гражданских прав[252]. Французы тогда услышали торжественные слова: «Вернем евреев счастью, родине и добродетели, наделив их человеческим достоинством граждан…». В эпоху Третьей Республики положение евреев во французском обществе упрочилось; эмансипация и интеграция их приняли радикальный характер. Евреи получили возможность занимать высокие должности в политической и административной иерархии страны. Уникальность французской ситуации заключалась в том, что государство открыло здесь евреям доступ во все высшие эшелоны власти[253]. Евреи стали во Франции префектами и государственными советниками, судьями и президентами кассационных судов. Произошло это, в частности, благодаря тому, что для них открылись двери престижных учебных заведений, таких, например, как Высшая Нормальная школа, которая также была детищем Французской революции. Неудивительно поэтому, что многие евреи французской национальности считали себя детьми Революции.

Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить историю семьи Рейнаков. Отец, Генрих, был немецким евреем, получившим французское гражданство в 1870 году. Все его сыновья получили во Франции престижные дипломы. Теодор стал крупным востоковедом, профессором в Коллеж де Франс; Жозеф – журналистом, а потом директором газеты Французская Республика, депутатом, одним из самых страстных защитников идеалов Французской революции; Соломон (1858–1932) – крупнейшим эллинистом, членом Французской академии, создателем знаменитой виллы Керилос[254]. Все Рейнаки исповедовали иудаизм, являлись членами синагоги, но при этом иудаизм для них, как для Ренана, был религией не национальной, а универсальной; Теодор, например, выступал в защиту смешанных браков.

Французские евреи стали в период Третьей республики не только государственными чиновниками и учеными, но и крупнейшими деятелями культуры, коллекционерами как старого, так и современного искусства[255]. В конце 1894 года вспыхнуло дело Дрейфуса, которое с остротой поставило на повестку дня еврейский вопрос, провоцируя одновременно как антисемитский дискурс, так и полемический ответ на него, возрождавший риторику еврейской интеграции во французской политической жизни, рожденную Французской революцией. На выборах в 1898 году – именно как ответ общества на дело Дрейфуса, в защите которого участвовала вся прогрессивная французская интеллигенция, – победу одержал левый фланг. Социалист впервые вошел в правительство, и в результате этого в 1901 году был принят знаменитый закон о свободе создания ассоциаций.

Вот в какую атмосферу Бакст погрузился по приезде в Париж. Подруга его не могла не способствовать его интеграции во французское общество. Живя с ней, он не только говорил по-французски, но и думал, и жил как парижанин. Мы видели уже, в каком изысканном месте построила Марсель свою виллу. Она знала многих деятелей театра, культуры. Еще в 1892 году, незадолго до отъезда в Петербург, она сыграла, например, роль андрогина Элохила в пьесе Сын звезд (халдейская пастораль) символиста и мистика Жозефа Пеладана. Эта стилизованная мистерия – предвещавшая пьесы Д’Аннунцио – не была принята ни театром Французской Комедии, ни Одеоном, а была разыграна на собрании общества Розенкрейцеров, основанного Пеладаном. Членами этого общества были композиторы Эрик Сати и Клод Дебюсси. Марсель, служившая тогда в Театре у Сен-Мартенских ворот, играла в пьесе явно по дружбе. Можно предположить, что на вечерах у Марсель в Париже и на вилле «Силенцио» Бакст завязал немало знакомств, которыми пользовался затем в течение всей своей жизни; что он обсуждал с этими новыми друзьями события политической и культурной жизни Франции. Кроме того, общался он, по собственному признанию, и «с простым народом» – на парижских улицах, в кафе, бывших своего рода политическими клубами: «Париж пуст, – писал он другу Шуре, – растакуеры шныряют по бульварам, в воздухе пахнет очень странно: боюсь ошибиться, но, прислушиваясь и говоря с простым народом, не могу заметить особого энтузиазма к нынешнему правлению, хотя все было сделано, чтоб подладиться ко вкусу Франции и ее сильной демократии. Фор – кожевник, рабочий – утрированный, конечно, и на пути опрощения президента идти уже дальше некуда… Но и это не помогает, боюсь думать и странно сказать, но Франция, кажется, жаждет короля, сильной давящей власти, импонирующего правления, солидного представительства перед другими державами»…[256]. Это письмо было отправлено 20 июля 1895 года[257]; Феликс Фор был избран президентом за шесть месяцев до того, в пику представителю левого фланга Анри Брессону. Поддержан был Фор, несмотря на его скромное происхождение, именно монархистами. Фор в дальнейшем способствовал углублению союза Франции с Россией[258], а также развитию колониальной политики Франции. Таким образом, как мы видим, Левушка прекрасно разбирался в происходящем вокруг него и выражал настроения левого фланга, критиковавшего политику Фора.

Интерес к Баксту как «русскому», да к тому же «русскому еврею», мог быть в парижских кругах повышенным по причине русско-французского альянса, заключенного 17 августа 1892 года. Это был военный союз, подтвердивший предварительный экономический. Такой союз стал для Франции дипломатической победой: он означал выход из политической изоляции. Россия стала первым союзником Франции со времен революции. По иронии судьбы одно из самых отсталых в политическом отношении государств Европы того времени первым признало французскую демократическую республику – дитя Французской революции.

В октябре 1893 года, в рамках празднования франко-русского союза российская Балтийская флотилия прибыла с визитом в порт Тулона. Руководил эскадрой русский адмирал финского происхождения Федор Карлович Авелан (1839–1916). Русские моряки были встречены в Тулоне французским министром морского флота Анри Рюнье и направились в Париж, где им была устроена пышная встреча. Французская пресса была наводнена восторженными отзывами, статьями и рисунками, изображавшими торжества и народные гулянья. В день встречи в Париже русская делегация под руководством Авелана въехала в Булонский лес, где их принимал мэр 17-го округа; обед был накрыт в Зале для праздников Ботанического сада, а к трем часам кортеж отправился на прогулку по Парижу, проехал по левому берегу, остановился у лицея Бюффон и у мануфактуры Гобеленов. Город был украшен трехцветными флагами и транспарантами. На площади Италии в честь русских моряков в небо взмыли две тысячи голубей. Оттуда – на правый берег, где моряки посетили главный рынок, Чрево Парижа; там их угощали вином. Потом – на площадь Бастилии, прокатились по улице святого Антуана и Риволи, снова на левый берег, до Сорбонны и Латинского квартала… Банкеты, в том числе в присутствии президента республики Сади Карно, продолжались несколько дней. В газетных зарисовках в журнале Иллюстрация мы видим встречу на Лионском вокзале, триумфальную арку на площади Сен-Жермен, адмирала Авелана в разных видах и позах, гала-концерт в Опере. Но ни слова, ни звука о том, как русскую делегацию принимали на площади Республики! А была ли она там вообще? Тем не менее именно там поместил Бакст свою сцену народного ликования. Что же в его картине на самом деле происходит (илл. 3)?

Половину холста занимают закатное небо и вырисовывающийся на его фоне силуэтом монумент Республики скульптора Леопольда Мориса, установленный в 1883 году. Гигантская женская фигура во фригийском колпаке высится на пьедестале, на котором написано «Во славу Французской Республики». У подножия три женские фигуры: Свобода, Равенство и Братство – по-французски все три женского рода. Еще ниже: бронзовые барельефы со сценами из истории Французской революции и великолепный лев, ее защитник. На картине Бакста монумент изображен так, что видна главным образом фигура Равенства – Egalité, и лев, подсвеченный «взрывающими» сумерки фонарями. Где-то в отдалении, по касательной, как бы игнорируя статую, на площадь въезжает экипаж Авелана, тогда как вся площадь наводнена ликующей толпой, в своей динамике именно к статуе обращенной и, как кажется, именно ее приветствующей. Затылки, спины, котелки, цилиндры, шляпы, кепи и береты, сюртуки и рабочие блузы. Мальчишка в белой рубашке машет обеими поднятыми к небу руками; другие полезли на фонарные столбы. Парижская городская толпа (а отнюдь не плебс, не tourbe) состоит не только из «простонародья», но и оно здесь присутствует; все слои смешаны, слиты в едином порыве. Кажется, что народ не просто приветствует Республику, а что сама Революция происходит здесь и сейчас, прямо перед нашими глазами, как ритуальное действо, ежегодно подтверждающее провозглашенное Францией равенство своих граждан. Ни один официальный художник на такое изображение триумфального въезда представителя царской России в Париж не решился бы, разве что какой-нибудь парижский карикатурист!

Нам становится теперь совершенно понятным холодный прием этой картины великим князем, недовольным видом не только этого «сброда», но, по всей видимости, еще и этой Республики и этой Революции: этой картиной Равенства[259].

И последнее. Все фигуры на картине изображены спиной к зрителю. Лицом к нему изображены только статуя Республики и одна женщина. Лицо ее, освещенное теплым розовым светом от бумажного фонаря, помещено прямо по оси симметрии картины, в самом низу, на уровне зрителя. Женщина смотрит на нас и задорно улыбается. Она зовет нас за собой, туда, вглубь картины, на праздник. Трудно не заподозрить в этом длинном, смугловатом лице портрета Марсель Жоссе[260]. И дело не только в том, что Левушка сам показал нам, каким образом следует представлять себе эту женщину, ставшую его Ариадной в лабиринтах парижской жизни и, несмотря на трагикомический конец их отношений, сыгравшую такую важную роль в его жизни, а еще и в том, какова в целом была для него роль женщины в этой «истории». «Ищите женщину», говорят французы, когда хотят указать на необъяснимый факт или поведение. Выражение это – вошедшее в оборот с легкой руки Александра Дюма (из романа Парижские могикане, главный герой которого – переодетый в простолюдина аристократ), – часто означает, что женщина является скрытым мотором какой-то перемены в жизни мужчины. В данном случае женщина, подстригшая нашему Льву когти и завившая его гриву, была отнюдь не только светской дрессировщицей, но и проводницей к статуе Свободы.

Автопортрет

Задержимся еще ненадолго на этом поворотном «парижском» моменте. Быть может, наилучшим образом получить представление о том, как Левушка сам себя видел в образе художника в десятилетие, последовавшее за его уходом из Академии, нам позволит его первый автопортрет, датируемый 1893 годом[261] (илл. 5).

Вертикально вытянутый холст вмещает в себя обрезанную с боков и по талии фигуру в трехчетвертном повороте. Художник одет в традиционную художническую блузу и черный берет, прячущий рыжие кудри, которые видны на его студенческой фотографии 1885 года. На носу пенсне; оно обрамляет глаза и акцентирует взгляд. Этот пристальный, схватывающий взгляд и трехчетвертное положение фигуры нередки в автопортретах: так художник действительно себя видит, находясь перед зеркалом. В таком положении изобразили себя и Пуссен, и Рубенс. Наиболее часто именно с таким пронзительным взглядом изображал себя Рембрандт, на которого Бакст, кажется, хочет здесь походить: внешность и позу Бакста можно сравнить, например, с «Автопортретом с золотой цепью» Рембрандта 1633 года, который хранится в Лувре. Бакст постоянно работал тогда в этом музее, называя его «кухней истинного художества, где всякий волен и развратиться, и последовать честной и высокой дороге»[262]. Сравнивая автопортрет Бакста с луврским автопортретом Рембрандта, мы как бы присутствуем при переодевании Бакста в великого мастера прошлого, в одного из представителей воображаемого им еврейского культурного пантеона. Бакст автопортрета – одновременно и Рембрандт, и парижанин: парижский современный Рембрандт.

Но он еще и Рафаэль. По позе, костюму и выражению автопортрет Бакста наиболее близок к тому, что в те времена считалось автопортретом Рафаэля, а на самом деле является портретом кисти Рафаэля, изображающим флорентийского банкира Биндо Альтовити. В XIX веке этот якобы автопортрет Рафаэля хранился в Мюнхене[263] и гравировался бессчетное количество раз (илл. 6). Он был самым популярным изображением, можно даже сказать, символом гения эпохи Возрождения, украшал, в частности, переводы и переиздания Жизнеописаний Вазари, называвшего Рафаэля «смертным богом». Рафаэль представал в описании Вазари как воплощение идеала художника новой формации: одновременно и просвещенного, светского человека, и виртуоза-маэстро. Жизнеописания Вазари стали в европейской культуре подлинным учебником жизни для художников, порвавших с унизительным положением «исполнителей» и приблизившихся к блестящему положению придворного[264]. В первую очередь такого нового художника отличали, по Вазари, хорошие манеры (cortesia), а затем и общая гуманитарная образованность, начитанность, дружба с гуманистами и со светскими людьми, тонкая, остроумная беседа. Уже Джотто был таким культурным и одновременно, подчеркивал Вазари, воспитанным, «благообразным» художником. За Джотто последовала целая когорта художников, соединявших мастерство и благородство манер и поведения. Однако подлинным воплощением этого идеала был Рафаэль, который «жил не как художник, а как принц (principe)».

В России эта проблематика пробуждения художнического достоинства, эмансипации, в том смысле, в каком поставила ее эпоха Возрождения, была все еще крайне, даже болезненно актуальна в конце XIX века. Недаром, как мы уже видели, Жизнеописания Вазари до середины 1930-х годов не имели здесь ни должного перевода, ни подлинного хождения. В письме Канаеву от 26 марта 1883 года Чехов писал: «Раз на выставке, беседуя с Вами (Вы, конечно, не помните, да и помнить тут особенно нечего), я бранился в то время, когда Вы хвалили. Похвалив, и Вы съехали на минорный тон. Мы пришли к соглашению, что у наших гг. актеров все есть, но не хватает одного только: воспитанности, интеллигентности, или, если позволите так выразиться, джентльменства в хорошем смысле этого слова. Минуя пьянство, юнкерство, бесшабашное пренебрежение делом, скверненькое заискивание популярности, мы остановились с Вами на этом отсутствии внутреннего джентльменства; – те же сотрудники „Московского листка“! (Исключения есть, но их так мало!) Народ порядочный, но невоспитанный, портерный… И, бранясь таким манером, я высказал Вам свою боязнь за будущность нового театра. Театр не портерная и не татарский ресторан ‹…› а раз внесен в него портерный или кулачнический элемент, несдобровать ему, как несдобровать университету, от которого пахнет казармой»[265]. Джентльменство, на отсутствие которого сетовал Чехов, и есть та самая вазариевская cortesia: воспитанность, не только хорошие, благородные манеры, но и хорошая одежда, стрижка и т. д. Короче, по словам Чехова, этого потомка крепостных, – «в человеке все должно быть прекрасно…».

Переодеться в Рембрандта, а из Рембрандта в Рафаэля, да еще в Рафаэля парижского, означало высококультурное, освещенное авторитетом Вазари примирение между двумя образами, между которыми Бакст не мог не чувствовать противоречия в годы своего становления: между светским, независимым «джентльменом» и серьезным, духовным художником. Заметим, что такая ситуация, при которой совпадают разные типы эмансипационного процесса, личного, национального и творческого, – в этих трех своих ипостасях именно характерного для художников эпохи Возрождения – будет часто возникать на страницах этой книги.

Автопортрет 1893 года являлся, стало быть, примером культурного синтеза, своего рода художественной декларации серьезности намерений, клятвой… не Гиппократа, а Рафаэля. Бакст именно клялся в то время великими мастерами, стремился к «истинно серьезному» положению художника и заклинал себя от светского падения, забвения живописи как высокого призвания: «Работая над картиной, я в то же время измазываю полотна за полотнами, ища в себе свободу и смелость выразить без задних, подлых мыслей, как я понимаю искусство… А это трудно и туго поддается… Зато какое наслаждение искать в области чистого искусства, учиться и помнить, что только великие мастера действительно делали „высокое искусство“…»[266]. Под такими словами мог бы подписаться и Чехов.

Одновременно с этим Бакст явно увлечен здесь ролевым поведением и самой этой новой ролью; его портрет демонстрирует желание и способность художника перевоплощаться в «другого» и даже в «других», сохраняя при этом ту самую желанную чистоту намерений. Еще во времена своего первого путешествия по Европе в 1891 году 25-летний Бакст писал Бенуа из Лугано об этой своей способности чувствовать себя другим: «На Isola Bella в великолепном, идеально-прекрасном саду сonto di Borromeo я почувствовал себя вдруг античным греком или римлянином»[267].

Но было, как нам кажется, и еще одно важное обстоятельство, заставившее Левушку переодеваться, а именно его отношение к своей внешности. Эта внешность всегда описывалась и его друзьями, и самим Бакстом именно как еврейская. Вот как рассказывал Бенуа о своем первом впечатлении от Левушки: «Наружность господина Розенберга не была в каком-либо отношении примечательна. Довольно правильным чертам лица вредили подслеповатые глаза („щелочки“), ярко-рыжие волосы и жиденькие усики над извилистыми губами. Вместе с тем, застенчивая и точно заискивающая манера держаться производила если не отталкивающее, то все же не особенно приятное впечатление. Господин Розенберг много улыбался и слишком охотно смеялся»[268]. То же касалось и его речи: «Принадлежность к еврейству создавала Левушке в нашем кругу несколько обособленное положение. Что-то пикантное и милое мы находили в его говоре, в его произношении русского языка. Он как-то шепелявил и делал своеобразные ударения. Нечто типично-еврейское звучало в протяженности его интонаций и в особой певучести вопросов. Это был, в сущности, тот же русский язык, на котором мы говорили (пожалуй, даже то был более грамматически правильный язык, нежели наш), и все же в нем одном сказывалась иноплеменность, экзотика и „принадлежность к востоку“. Что же касается до оборотов мысли, то кое-что в этом нам нравилось, а другое раздражало, смешило или злило. Особенно раздражала склонность Левушки к какому-то „увиливанию“ – что-то скользкое, зыбкое»[269].

В дальнейшем внешность Бакста стала казаться Бенуа более симпатичной, но при этом Левушка оставался все же «иностранцем»: «Уютно действовала самая его наружность – мягко-огненный цвет волос, подслеповато поглядывающие из-за пенснэ глаза, скромная манера держаться, тихий, слегка шепелявый говор»[270]. Таким же – рыжим, розовым и шепелявым – описывали Бакста и Философов,[271] и Остроумова-Лебедева: «Бакст был живой, добродушный, шепелявящий молодой человек, с ярко-розовым лицом и какими-то рыже-розовыми волосами. Над ним все подтрунивали, и над его влюбчивостью, и над смешной шевелюрой, и над мнительностью…»[272].

Рыжий, картавящий еврей был предметом самой распространенной антисемитской конструкции, восходившей к древней средневековой легенде о «рыжих евреях», готовящихся разрушить христианский мир, легенде, соединявшей исконный суеверный страх перед «рыжими» с ненавистью к евреям[273]. Этот взгляд на себя как на «рыжего» был свойствен и самому Баксту. Едва ли не единственное упоминание им себя в качестве еврея в романе Жестокая первая любовь связано именно с цветом и курчавостью волос: «Больше всего меня сердили мои волосы, которые я считал виною всех женских неудач, медно-пепельный цвет я ненавидел, волосы еще вдобавок крепировались на редкость, выдавая больше всего мое семитическое происхождение»[274]. Интересно, что и свою пассию Люсьен Маркаде, альяс Марсель Жоссе, Бакст в своем романе описывает по первому впечатлению как ярко-рыжую и лишь потом, при более интимном знакомстве и другом освещении замечает, что она брюнетка. Бакст романа – рыжий, тонкий, нервный, краснеющий юноша, брезгливо созерцающий плотоядный, затхлый мещанский мир и ненавидящий мускулистый образ «зрелого мущины»[275]. Свои волосы в том же романе Бакст тщательно помадит: так они «становились очень темными, а вечером просто сходили за каштановые»[276]. Одежда для него, как и помада, – средство спрятать свое еврейство. Он одевается тщательно, изысканно. В Петербурге известна его коллекция галстуков и перемен платья в модном стиле, имитирующем пушкинскую эпоху. Как Пушкин, он заботится о «красе ногтей», употребляет всевозможные кремы, духи и прочие «женственные» вещи. Этот образ денди – защитная раковина для внутренней сущности героя романа, важной составляющей которого является его происхождение. Точно так же на фотографиях – большинство которых сделаны в ателье фотографов-евреев, Гершеля[277] или Саула Брансбурга[278], – Бакст всегда будет безупречно выбрит, тщательно подстрижен и причесан на пробор, напомажен (о покупке и регулярной поставке из Парижа особого сорта помады он, живя в Петербурге, постоянно заботится), изысканно одет в костюм-тройку (розетка ордена Почетного легиона, кольцо-«шевальерка», галстук-бабочка, пенсне) или в смокинг (и тогда – цилиндр и трость) – так, чтобы ничто не выдавало его «семитизма». Выражение лица, легкая приятная улыбка, как и безупречный костюм, прячут тайны личности. Таким изобразит он самого себя позднее на автопортрете 1906 года, с «почти каштановыми» гладкими волосами[279], в шелковой рубашке, с широким галстуком, в жилете, правда – верх раскованности и артистизма (!) – без пиджака.

То же и в обстановке: его петербургская квартира, описанная в романе, или позднее их общая с женой квартира, или его парижская квартира на улице Миромениль – фотографии которой сохранились – были всегда просто и изысканно обставлены. Это была обстановка эстета и светского человека, в которой ничто не напоминало ни о происхождении, ни о профессии и которая могла бы прекрасно подойти какому-нибудь гюисмановскому или прустовскому персонажу. Именно таким денди, неразличимым в светской толпе, на фоне какого-то замка, появляется он на летних любительских снимках[280]. Только на нескольких фотографиях, снятых самим Бакстом, он – как Рембрандт – мучительно гримасничает перед зеркалом[281], а спальная его комната, спрятанная от посторонних взглядов, не содержит ничего, кроме железной кровати и кувшина для умывания[282].

В подчеркнутом эстетизме, западничестве, холености и безупречности внешнего облика Бакст является воплощением ассимилированного еврея, наследника «маскилимов» (просвещенных), ратовавших – вслед за их духовным отцом Мендельсоном – за то, чтобы евреи отбросили абсурдные предрассудки и приняли европейскую внешность. В воззваниях на этот счет многих поборников ассимиляции еврейская приверженность старым костюмам бичевалась как лицемерие, ханжество, провинциализм. Бакст сам никогда по этому поводу ничего не писал. Он являлся представителем третьего поколения ассимилированных евреев; его дед жил в Петербурге и одевался как европеец, имевший, по воспоминаниям внука, «отменный вкус в одежде». И все же внешний вид явно остался у Бакста одним из еврейских «локусов». Интересно, что никогда – помимо ранней, уничтоженной попытки в Оплакивании, – ни в своей живописи, ни в своих костюмах для театра Бакст не изобразил европейского еврея, а всегда, как мы увидим позднее, только экзотического еврея-сефарда, наряженного в яркие, веселые восточные костюмы.

«Прелестный ум»

Помимо внешности другим таким «локусом» является в воспоминаниях о Баксте его «еврейский ум». Об исключительных интеллектуальных способностях Левушки отзывались как Бенуа, так и известная своим антисемитизмом Гиппиус. Последняя писала, что Баксту не были свойственны «длинные метафизические разглагольствования», которые были тогда в моде, но что в каждом его письме или разговоре сквозил ум, именно ум – «такая редкость и среди профессиональных умников»[283].

Бенуа называл ум Бакста «прелестным» и подчеркивал при этом его еврейскую специфику: «Мысли Левушки были всегда своеобразны и выражались в яркой картинной форме. Они как-то тут же возникали и точно изумляли его самого (черта типично еврейская). В них никогда не звучало что-либо доктринерское, школьное, заимствованное. Теми же особенностями отличались и его письма»[284]. Почему Бенуа определял эту манеру Бакста вырабатывать мысль в процессе разговора как именно еврейскую? Не писал ли столь любимый им Клейст об общечеловеческом «вызревании мысли в процессе разговора»?

Не вдаваясь в детали такой сложнейшей темы, как антисемитизм, о которой написаны библиотеки[285], отметим лишь кратко наличие и широкое, на наш взгляд, распространение в конце XIX века двух антисемитских моделей, которые мы назовем «сильной» и «слабой». По «сильной» модели евреи обличались как носители денег и власти (или «капитализма», по Марксу), как стремящееся к доминированию, мстящее миру за свое унижение меньшинство, захватившее экономику и культуру. Сложность этой модели заключалась в том, что в таком случае приходилось хотя бы отчасти соглашаться с тем, что евреи обладали неким интеллектуальным потенциалом, дававшим им право на такое доминирование. На смену этой «сильной» модели регулярно приходила «слабая». По ней евреи – именно как «кровь», раса, а не как религиозная общность (мы ведь обсуждаем эпоху почти полного господства расовых теорий, принятых как научные, эпоху Гобино, Ломброзо и того, что историк антисемитизма Лев Поляков называет «ветеринарной философией»), или по меньшей мере как «среда» (определенная религией, но в еще большей степени историей) – лишены имеющихся у других народов интеллектуальных и творческих качеств. Такую «слабую» модель развивал, например, Эдуард фон Гартман. Основными чертами еврейской расовой слабости были, по его определению, отсутствие собственного творческого потенциала, социальный и художественный паразитизм (модель кукушки), коррупция, слабый, «женственный» характер и ум. Частое близкое соседство – вплоть до их полного слияния – мизогинии и антисемитизма – проблема известная, описанная тем же Поляковым. Одной из общих черт, приписываемых как женскому, так и еврейскому уму, считалась неспособность к концептуализации, к абстрактному мышлению, не связанному с речью. Клише «женщина говорит и думает одновременно», то есть может думать только в процессе говорения, переносилось на евреев. Подобный взгляд на «женственность» евреев развивался, в частности, в книге Пол и характер (1902) Отто Вейнингера (1880–1903)[286].

Своеобразное сочетание «сильной» и «слабой» антисемитских моделей представляло собой эссе Иудаизм в музыке абсолютного кумира той эпохи Рихарда Вагнера. В этом эссе Вагнер, с одной стороны, констатировал захват евреями власти в области культуры и искусства, а с другой объяснял творческую импотенцию евреев их оторванностью от почвы и народа той страны, в которой они живут. Это проявлялось, по Вагнеру, прежде всего в «еврейской речи», то есть именно в том, как евреи говорят на языке страны, в которой они живут: «как иностранцы». Язык, утверждал Вагнер, есть продукт общности, а евреи к этой общности не принадлежат. «Нашему» языку, «нашей» культуре евреи могут только подражать, но творить они не могут. Ибо никто не может творить на «не своем» языке. Еще менее евреи были способны, по Вагнеру, выразить себя в неречевых искусствах: архитектуре, скульптуре или живописи, – которым они могли только формально подражать. Ни образование, ни крещение евреев дела не меняло.

Это эссе Вагнера было переведено на русский язык в 1908 году[287] и нашло своего страстного читателя в лице Андрея Белого, одного из близких знакомых Бакста. В своей статье «Штемпелеванная культура»[288] Белый выдвигал тезис о «настоящей» культуре, которая создается только гениями на почве связи со «своим» народом, и на этом основании развенчивал культуру интернациональную или, по его выражению, «штемпелеванную» и даже «оскопленную», создающуюся и насаждающуюся «пришлыми людьми» – евреями, лишенными государственных прав и потому бросающимися в одну из редких открытых для них областей деятельности: в культуру. Эти люди говорят на «международном жаргоне», культурном эсперанто (почему-то среди них оказывался у Белого и чистокровный француз Анри Матисс!). Признавая талантливость «отдельных» евреев, Белый обвинял их как племя в эклектизме по принципу «чего угодно на всякий вкус», проводимом не столько даже в их собственном творчестве, сколько в том, как они «управляли» культурой через такие институции, как художественный рынок, критика, пресса и издательства. Парадоксальным образом в заключении статьи Белый призывал дать русскому еврейству гражданские права и, таким образом, позволить ему развивать другие, нежели культурные, области, в частности государственную, к которой у евреев имелись «некоторые способности».

Как мы видим теперь, описание Шурой Бенуа «прелестного ума» Бакста соответствовало «слабой», менее агрессивной и более «интеллигентной» (с примесью некоторого сочувствия) антисемитской модели. Так же рассуждал Бенуа и о художественном даровании Бакста. Все, кто писали о Баксте, отмечали виртуозность и стилистическое разнообразие его работ 1890-х годов. Блестяще владея техникой рисунка с натуры, акварели, пастели, масла, Бакст варьировал темы, жанры, манеры и, кажется, «мог все». Он явно искал себя и в течение этого периода как бы не имел еще собственного лица, не знал, каким и, главное, о чем будет его искусство.

Бенуа признавал эту «необычайную художественную одаренность Левушки». И все же эта талантливость имела, по его мнению, какой-то непроизвольный, почти физиологический характер: Бакст чувствовал себя вполне по себе, только когда был занят рисованием; рисунки его часто носили эротический или непроизвольно-декоративный характер, он прекрасно владел гротеском (то есть линией кривой, извивающейся), но не владел линией прямой – его слабым местом была перспектива, в которой блистал сам Бенуа. Левушка выводился, таким образом, женственно-слабым, а сам Бенуа – мужественным, «прямолинейным» наследником архитекторов. «Он [Бакст] иногда прямо подражал в таких своих фантазиях знаменитому в те времена придворному художнику Михаилу Зичи»[289]. Правда, Бенуа настаивал на том, что Зичи – виртуоз и что далеко не всем доступно подражать ему, но все же зачем понадобилось ему вытаскивать на свет этого Зичи – придворного, академически-салонного, порнографического художника, двойника ненавистного Зихеля, на которого Бакст тех лет вовсе не был похож? Речь, видимо, шла главным образом все о той же подражательности, о неспособности творить самостоятельно. Неслучайно прямо вслед за этим Бенуа вспоминал о своей ссоре с Бакстом по поводу балета «Шахерезада», драматическая канва которого была разработана им, Бенуа, а балет в целом был придуман и затем «присвоен» Левушкой[290].

В те же пренебрежительные тона окрашена и характеристика творчества Бакста в Истории русской живописи в XIX веке Бенуа, в версии, вышедшей в 1902 году. В ней Бакст определен как последователь хоть и не Зичи, но Фортуни (художника того же рода), как живописец, склонный копировать, следовать за другими. Не способный ни к внутреннему единству, ни к генерированию нового, он мог быть только подражателем, идущим «извилистым путем»[291]. Единственным его подлинным даром являлся дар декоративный; в прошлом он стал бы прекрасным ювелиром или каллиграфом: обе профессии – типично «еврейские».

История отношений Бенуа и Бакста, а также антисемитского восприятия Левушки его тонким и культурным другом интересна нам не столько сама по себе, сколько как фон творческого становления Бакста.

Можем ли мы предположить, что дальнейшее художественное развитие Бакста было так или иначе спровоцировано подобными антисемитскими взглядами окружения? Было на них ответом? Чем-то вроде книги Германа Коэна Германизм и еврейство[292], в которой автор доказывал, что евреи лучше, чем сами германцы, выражают сущность германской культуры? В случае с Бакстом положительный ответ на этот вопрос напрашивается, хотя смысл его ничего общего с тем решением, которое предлагал Коэн, не имел. Не претендуя на то, чтобы быть «более русским, чем сами русские», Бакст искал путь к творчеству оригинальному и при этом еврейскому.

Глава 4

Прыжок в мир искусства

Свое как чужое

Интересно, что статья «Антисемитизм» в ЕЭБЭ, содержавшая экскурсы в различные национальные версии этого явления, ничего не сообщала об антисемитизме в России. Попытаемся в нескольких словах определить его, с тем чтобы в дальнейшем уже к этому не возвращаться. Речь, конечно, пойдет только об осознанном и аргументированном антисемитизме элит, а не об «эмоционально-обывательском» антисемитизме мещан или бешеном – погромщиков. Этот культурный антисемитизм – с которым приходилось иметь дело Баксту – представлял собой сложный комплекс, в котором мне кажется уместным выделить три основных типа: религиозный, природный и художественный, – часто переплетающиеся между собой, но и узнаваемые в качестве доминирующих тенденций.

Первый из этих типов – антисемитизм религиозный, христианский, со своими версиями – католической, протестантской и православной, – получил в России значительное распространение, но и, быть может, наиболее мощный ответ внутри движения философского и религиозного возрождения, во многом сложившегося под влиянием Владимира Соловьева, авторитет которого – как духовный, так и интеллектуальный и творческий – был и при его жизни, и после смерти невероятно высок. Соловьев первым выступил против христианского антисемитизма, считая «защиту евреев с христианской точки зрения одной из важнейших задач своей жизни»[293]. Вслед за ним Николай Бердяев[294], пользуясь наработками Гегеля[295] и Ренана, повторял, что христианство «по своим человеческим истокам» есть религия еврейского типа, то есть мессиански-пророческая; дух ее чужд греко-римской и индусской, то есть «арийским», религиям, пророческими не являющимся. Само «чудесное» сохранение еврейского народа, который должен был бы давно исчезнуть, как все другие древние народы, являлось, по Бердяеву, главной проблемой истории. Евреи, в бердяевской эсхатологии, и являются создателями истории, генерирующими историческое время, и именно в таком своем качестве должны сохраниться до конца времен. Совершенно особой в этом контексте была позиция Розанова, бывшего в 1900-х годах, то есть в период его дружбы с Бакстом, одним из наиболее пламенных русских юдофилов; к этому мы еще специально вернемся.

Второй тип, природный или расовый, «ветеринарный» антисемитизм – с его каталогом физических, поведенческих и психологических «стигматов» – был связан с теорией еврейского «вырождения» и во многом питался исследованиями психиатров-эволюционистов еврейского же происхождения, озабоченных выживанием евреев, в частности трудами Чезаре Ломброзо и его ученика Макса Нордау, которые были хорошо известны и неоднократно переводились в России[296] (например, книга последнего Вырождение[297]). Выделяемые этими учеными и писателями «стигматы» еврейского «вырождения» часто оказывались схожими с признаками вырождения общечеловеческого, совпадали со «стигматами» других «вырожденческих» групп, меньшинств как национальных, так и психологических и поведенческих, в частности гомосексуальных.

Наконец, культурный, националистический, «русский» или почвенный антисемитизм, включавший в себя наследие славянофильства – антизападничество, а также социалистические и утопические тенденции – был в русском просвещенном обществе, как нам кажется, укоренен глубже всего, ибо он частично совпадал с центральным, наиболее болезненным, питаемым в течение двух столетий комплексом русской культуры, поставленной начиная с эпохи Петра Великого в ситуацию «ученицы» Европы, то есть в позицию слабую, воспринимающую. Будучи сами учениками Европы, русские – художественный дар которых часто описывался как ими самими, так и внешними наблюдателями именно как «слабый», беспочвенный, как способность лишь подражать – оказывались, при сравнении себя с евреями, в положении «сильной», укорененной национальной культуры. Упрекая евреев в неспособности к созданию «своего» и в паразитировании на «чужом», русские символически выносили за скобки свое собственное отношение к Европе. Так, например, описывал Белый творчество евреев по отношению к русским, парадоксально называя при этом Генриха Гейне «слабым», а Тютчева, стольким последнему обязанного, «сильным» автохтонным поэтом[298]. Именно как «слабое» описывал, как мы видели, Бенуа дарование Бакста.

Роль и место Бакста в сложении Мира искусства во многом определились радикальной сменой культурной парадигмы, осуществленной декадентским движением как в Европе[299], так и его ответвлением в России, воплощением которого и был Мир искусства. Вместо претензии на «сильную», мужественную, мускульную, экспортирующую, эмансипационную, доминирующую культуру, по модели которой строились в XIX и в начале XX века все официальные культурные дискурсы колонизаторского типа[300], декадентское движение сделало ставку на «слабую[301]», «вырождающуюся» культурную роль. Последняя была во многом спровоцирована революцией в области клинической психиатрии и невропатологии, исследованиями таких ученых, как Жан-Мартен Шарко (1825–1893), видевший причины истерии в расстройствах, связанных с вырождением периферической нервной системы. Эти расстройства, по Шарко, приводили человека в специфически чувствительное к внешним воздействиям состояние, являвшееся почвой как для женской, так и, что немаловажно, для мужской истерии[302]. Но эта же «болезнь слабых» была чревата и феноменальной творческой потенцией. В книге Чезаре Ломброзо Гениальность и помешательство (1863), переведенной на русский язык уже в 1885 году[303], психические дефекты, обнаруженные у представителей обеих категорий, часто совпадали. Культурное принятие такой «пассивной» – и даже «дефектной» – позиции обещало свободу от настаивания на «своем», предполагало заимствование, радостно приветствовало любые незавоевательные миграции и игры на чужих территориях. Ключевым оказывалось определение себя как другого, то есть как «иностранца». Отношение между своим и чужим утрачивало оппозиционную жесткость, становилось амбивалентным. Свое собиралось из чужого, как мозаика. Чужое прорастало через свое. То, что с «сильной» позиции – как национально, так и политически претендующей на «правильность» (славянофилы, социалисты, передвижники) – объявлялось стигматами (как, например, у Макса Нордау – повышенная нервная восприимчивость), стало считаться позитивной отмеченностью, особым даром, причем, повторюсь, не только у женщин, но и у мужчин. Нет смысла сегодня настаивать на том, что на этой территории «слабости» как силы, «неправоты» как правды и «вырождения» как плодотворного процесса сошлись представители аристократии, всевозможных маргинальных «приходов» и эмансипированного еврейства. И если Баксту[304] и приходилось время от времени выслушивать нападки за его нерусский акцент, то в основном будущим мирискусникам, одни из которых были отпрысками иностранцев в России, а другие увлекались полом, не считающимся прекрасным, было с Бакстом по пути. Экстерриториальность декаданса стала их общей родиной. Недаром, например, Рерих, как представитель «правильного», сильного, националистического дискурса, травил Бенуа за космополитизм, называя его Бен-Уа[305].

Как пристало истинным декадентам, наши герои не только и порой не столько были, сколько публично выставляли себя людьми несерьезными, повесами, развратниками и невротиками – или же невзрослыми, избалованными, домашними разгильдяями. «Бессердечность, жестокость, смелость, деспотизм, – писал Бенуа Дягилеву в один из сложных моментов в их отношениях, – все это драгоценные свойства для деятеля, но так ли они драгоценны для искусства, всецело зависящего от сердечной теплоты, от задушевности, от тихой обдуманности, главное – свободы?»[306] Свобода заключалась, в частности, в том, чтобы по прихоти перенимать и меняться национальными и гендерными характеристиками. Интересно, с точки зрения мнимости и ролевого поведения в этой области, описание Бенуа личности уже упоминавшегося нами Нурока как, во-первых, «чудака» (характеристика, которая у Бенуа являлась абсолютно позитивной), а во-вторых, циника и сверхутонченного эстета, любителя Гюисманса, Бодлера, Верлена, Шодерло де Лакло, Луи де Кудрэ и маркиза де Сада[307]. При этом игра Нурока в «лютого развратника», курильщика опиума и всяческого растлителя описывалась Бенуа как мистификация, а его экстравагантность – как особый выверт, Skurrilität (скурильность) – термин, заимствованный Бенуа у его любимого Гофмана. Так что когда Бакст в своем романе описывал сам себя в юности как слабого худого юношу, с телом, лишенным мускулов, но зато одаренного сверхчувствительной нервной системой, как коллекционера флаконов и галстуков, ботинок и бесчисленных костюмов – то таковые же приметы фигурировали во всякого рода эго-документах других членов Мира искусства, построенных по типу декадентского идеала человека, вывернутого «наоборот».

Этот осознанный выбор слабой культурной позиции, несерьезной игры в серьезные дела, это женственное непостоянство и вкусовые капризы; эта раскрепощающая дистанция по отношению к культурному строительству, ведущемуся как бы издалека, из другой культурной зоны, с другими – или же скорее с нулевыми – заведомыми «ценностями», без какого-либо догматического априори; эта раскрепощающая разболтанность, дающая способность видеть вещи иначе, непредвзято, дать этим вещам возможность проявить себя по-новому, – все это воплотилось не только в человеческих типах и ролевых поведенческих моделях участников Мира искусства, но и в характере их связей, в специфике их изначального сообщества. В своей книге Возникновение «Мира искусства», написанной в 1924 году и опубликованной в Ленинграде в 1928-м[308], Бенуа называл отличительной чертой их содружества принятый в нем тон, bonne humeur – веселое, глумливое расположение духа, противоположное тяжелому тону русской жизни; и объяснял это их свойство как «балованностью барчуков», так и «иностранным происхождением» многих из них[309]. Эта несерьезность и стала, по определению Бенуа, «одной из главных наших сил». Их кружок, писал Бенуа, назывался ими самими un cénacle: «по примеру Бальзака»[310].

Левинсон посвятил мирискусническому периоду в «истории» Льва Бакста две главы, причем первая из них, охватывающая период юношеской дружбы, называлась именно «Сенакль».

Сенакль

Как мы помним – и Бенуа подтверждал этот факт, – Бакст был членом сенакля с самого момента его зарождения, наравне с двумя ближайшими гимназическими друзьями Шуры – Валечкой Нувелем (1871–1949)[311] и Димой Философовым (1872–1940). Странным образом это определение их кружка как сенакля – память о котором сохранили, стало быть, и Бенуа, и Бакст – никогда не анализировалось, а между тем оно является важной «уликой». О каком таком сенакле идет речь? В словаре Литтре слово определяется так: «собрание литераторов, художников и т. д., которые часто видятся и которых обвиняют в том, что они друг другом восхищаются». Эта черта в петербургском сенакле действительно присутствовала: наши друзья постоянно восторгались друг другом, но также и бесконечно, порой весьма остро друг над другом подтрунивали, непрестанно шутливо ссорились и серьезно обижались, когда градус их взаимной восторженности снижался по чьей-то вине. Речь, однако, идет не только о такого рода литературном или художественном междусобое, и отсылка к Бальзаку означает, как мне кажется, не столько воспоминание о кружке французских романтиков, сложившемся в 1827 году в пику Академии (во второй по счету сенакль и входил Бальзак), сколько о том сенакле – тайном союзе, который Бальзак описывал в своей Человеческой комедии начиная с 1819 года, то есть с Отца Горио – романа, в котором впервые появлялся доктор медицины Орас Бьяншон. Другими членами этого описанного Бальзаком тайного общества стали впоследствии такие его персонажи, как литератор Даниэль Д’Артез, живописец Жозеф Бридо и герой одноименного романа Луи Ламбер. Бальзаковский сенакль объединял людей разнообразных профессий, талантов, политических взглядов и общественных положений, которыми члены кружка как бы обменивались, творчески и дружески дополняя друг друга[312]. То, что речь в устах Бенуа и Левинсона/Бакста шла именно о таком сенакле, подтверждается и вторым определением компании, собиравшейся у Шуры Бенуа, а именно «пиквикианцев»[313]. Пиквикский клуб, как и бальзаковский сенакль, также являлся сообществом лиц разных интересов, разных типов, созданным с целью совместных веселых путешествий, добродушных сборищ и, главное, культурного взаимообогащения и взаимопросвещения.

Для тех, кто занимается циркуляцией идей в русской культуре конца XIX – начала XX века, связями между разными видами искусств и, в еще большей степени, между изобразительным искусством и литературой, с одной стороны, и философией – с другой, этот не профессиональный, а открытый характер петербургского сенакля является важным фактом. Каждый член его отвечал за какой-то отдел или вид творчества: Валечка Нувель и Нурок, а затем и двоюродный брат Димы Философова Сережа Дягилев – за музыку; сам Философов, в дальнейшем прослушавший курс в Гейдельберге и тесно связанный с Мережковским и Гиппиус, – за мир идей, литературу и философию; Бенуа, самый разнообразно одаренный, – за западную живопись; а Левушка поначалу – за живопись русскую. Каждый изучал свою область, готовился и читал затем лекции. Так, Бакст – бывший, кстати, спикером общества и весело трезвонивший на собраниях в колокольчик (однажды он чуть не разбил его от усердия) – прочел в кружке лекции о Семирадском, Клевере и Маковском, то есть о живописи академической, к которой он тогда и сам принадлежал или, скорее, мечтал принадлежать, будучи единственным в сенакле «настоящим» профессиональным художником школьной выучки, владевшим как рисунком, так и всевозможными живописными техниками. Другой, помимо лекций, формой культурного самообразования наших друзей было знакомство с иностранными художественными журналами и книгами, которые Бенуа выписывал во множестве. И, наконец, важнейшим способом их формирования были путешествия, более или менее продолжительное пребывание за границей. Этому условию Левушка, как мы уже видели, полностью соответствовал, став «парижанином» задолго до своей окончательной эмиграции. Недаром ведь и происходил он от «парижского» деда!

В главе «Сенакль» Левинсон, все так же со слов Бакста и совершенно в том же, что и Бенуа, духе писал о членах сенакля, во-первых, как о «наследниках», а во-вторых, как об «обрусевших»[314]. Современное русское искусство сложилось именно благодаря им[315]. Евреи были частью этой группы. Их отчасти сохранявшаяся расовая обособленность не только не помешала, но, напротив того, поспособствовала созданию этими людьми русского национального искусства. Александр Бенуа стал главой Мира искусства благодаря своей эклектической культуре[316]. Как художник, продолжал Левинсон, Бенуа был, конечно, дилетантом, не обладавшим настоящей техникой; его живопись никогда не поднялась на уровень его идей. Главной задачей, которую ставил перед собой Бенуа, была задача не творческая, а эстетическая, вкусовая, причем поначалу она была негативной, разрушительной, очищающей[317]. Лишь затем стало возможным предпринять наступательное движение, которое закончилось прорывом и победой, хотя и дипломатического типа, то есть выходом русского искусства из изоляции и его символическим приобщением к европейскому[318]. В этой радикальной смене отношения к Западу Левинсон видел подлинный смысл мирискуснической революции.

Территория искусства

Бенуа также описывал задачи, преследовавшиеся им и его друзьями, как западнические[319]: «Нас инстинктивно тянуло уйти от отсталости российской художественной жизни, избавиться от нашего провинциализма и приблизиться к культурному Западу, к чисто художественным исканиям иностранных школ, подальше от литературщины, от тенденциозности передвижников, подальше от беспомощного дилетантизма квазиноваторов, подальше от нашего упадочного академизма»[320]. Обратим внимание на это упоминание о стремлении к «чисто художественному» – которое якобы специфически-имманентно присуще Европе и которому противостояло в России нечто «не чисто» художественное, а именно загрязнение изображения литературой и политикой. Дягилев в официальном письме, объявлявшем художникам об организации им первой коллективной выставки, письме, которое можно считать началом Мира искусства, приглашал их «объединиться и как сплоченное целое занять место в жизни европейского искусства»[321]. А в личном письме к Бенуа, написанном четырьмя днями позднее, Дягилев объяснял вдогонку: «Я хочу выхолить русскую живопись, вычистить и, главное, поднести ее Западу, возвеличить ее на Западе»[322]. Эта идея искусства, очищенного не столько даже от литературы и политики вообще, сколько от типично русских проблем, от русской литературы и от русской политики, разделялась всеми участниками группы, за исключением, пожалуй, только наиболее националистически настроенного Философова. Именно влиянием на Дягилева Философова объяснял Бенуа эпизод с первым номером журнала Мир искусства, столь обильно проиллюстрированным картинами «слишком русского» Васнецова. По мнению Философова, увлеченного идеями христианского возрождения, Васнецов создавал новое православное искусство. Такая позиция встретила решительный отпор со стороны всех «иностранцев» группы, и в первую очередь самого Бенуа.

Но что же тогда оставалось в том мире искусства «русского» и что в качестве такого «русского» предлагалось «Европе» как вступительный взнос за вхождение в нее? Этот вопрос во многом предстояло еще решить, и в этом решении роль Бакста стала в дальнейшем центральной. Мы к этому еще вернемся. Заметим лишь, что если Бенуа и пошедшие за ним художники предложили Европе то, чем сами они являлись – детьми европеизированной России, петербургского периода русской истории, то есть продуктом европейского трансфера, чем Европу удивить было весьма непросто, то Бакст преподнес Европе нечто иное, то, что сам он понял и прочувствовал, выстроил как «свое», бывшее одновременно и русским, и европейским, и еврейским. Это сложное «свое» Бакста вытекало из глубинного источника, в котором человечество не разделилось еще на современные народы. И именно это схождение в этнокультурный колодец, в котором Запад встретился с Востоком как со своим собственным началом, и было признано Европой как подлинное новаторство.

Непрофессиональная, общегуманитарная, как сказали бы сейчас, направленность, определявшая характер сначала сенакля, а затем группы, организующей выставки, и журнал Мир искусства, противополагалась как Академии, так и «профсоюзу» передвижников. При этом от каждого члена группы требовалось серьезно заниматься своим делом в его чистом виде, то есть живописцу – живописью, литератору – литературой, философу – философией. Только на этой почве зрелого и здравого разделения труда (а не ремесленного смешения всех процессов, которое для Запада было пройденным и забытым прошлым) можно было попытаться сформулировать свою причастность Европе. Прежняя неумелая, непрофессиональная форма идейности и литературности, которая была свойственна передвижникам (которую критиковал в своих статьях об искусстве Достоевский), сменялась теперь – благодаря энциклопедическому составу группы – свободным доступом к первоисточнику всякого культурного моделирования, то есть к области мысли, к философии. Даже не читая теоретической литературы, лишь путем общения, члены Мира искусства оказывались вовлеченными в основные интеллектуальные дискуссии своего времени. Так, благодаря дружбе с членами сенакля получил «художественное образование» Дягилев, ставший – после отъезда Бенуа в Париж в 1896 году и создания в 1898-м журнала Мир искусства – лидером движения.

По свидетельству Бенуа, Дягилев мало читал и на лекции не ходил. По признанию самого Дягилева, был он «натурой совсем не философской»[323]. Приехав из Перми в Петербург в 1900 году 18-летним юношей с целью поступления в университет, на юридический факультет, и поселившись в семье своей тети Анны Павловны Философовой, урожденной Дягилевой, Сережа попал в среду чрезвычайно культурную. Однако в отличие от кузена Димы, ставшего вскоре его интимным другом, этот молодой барин никаких академических и интеллектуальных амбиций не имел, а увлекался прежде всего музыкой. Он был также наиболее обеспеченным членом кружка[324], часто брал на себя в дальнейшем крупные расходы, но и манкировал необходимой деликатностью, когда речь шла о расходах других. Так, в момент первой попытки организации общества в 1897 году произошел скандал и срыв всего предприятия, в котором Дягилев обвинил Бакста и Серова. Вот как Дягилев жаловался на Бакста в своем письме Бенуа в Париж: «Бакст со свойственным ему расчетом настоял на том, что (как ты узришь из официального письма) на первый год общество не основывается, и я собственной персоной, собственными деньгами и собственным пóтом устраиваю выставку русской молодежи. Бакста очень поддержал Серов, но с другой точки зрения. Серову до смерти надоела канцелярщина, и он в принципе ненавидит всякие общества. Надо сказать, что инициатива всего дела принадлежала Баксту»[325]. Заметим, что Бакст в этот момент находился в поистине критическом материальном положении, которое он скрывал, поддерживая всеми правдами и неправдами свою репутацию денди (носил, в частности, зимой, поверх безупречного костюма, паршивенькое, холодное пальто). Интересно, что двумя денди Мира искусства были именно Дягилев и Бакст, противоположные как по социальному, так и по материальному статусу[326].

Если в своих музыкальных вкусах «недоросль» Дягилев начал с русской и французской музыки, с Бизе и Делиба, то вскоре, под влиянием Шуры и его друзей, стал он страстным вагнерианцем; первым городом, который они с Философовым посетили во время их гран-тура 1890 года, была Вена, где они слушали «Лоэнгрина». Если в области живописи Сережа начал с покупки произведений Крамского, то в Мюнхене увлекался уже Ленбахом и Бёклином, а через некоторое время, во многом благодаря знакомству с Шарлем Бирле, атташе Французского консульства, зачитывался уже поэтами-парнасцами, Бодлером, Верленом и французскими символистами[327]. Эта смена ориентации с Мюнхена на Париж стала основополагающей в истории Мира искусства.

Признав сам себя лишенным выдающихся интеллектуальных способностей и художественных талантов, бросив даже пение, Дягилев провозгласил себя Меценатом[328]. Он тем не менее оказался в дальнейшем способным к написанию не только критических статей журналистского характера и каталогов выставок, но и той теоретической статьи[329], которой открывался первый номер журнала Мир искусства. Симптоматично, что эта статья, «Наш мнимый упадок», начиналась именно размышлением о том, как распространяются теоретические идеи и концепции и как в конечном счете, благодаря их циркуляции, образуется дух времени. Это размышление подкреплялось цитатой из Достоевского, который стал впоследствии одним из главных культурных героев журнала[330]: «Идеи летают в воздухе, но непременно по законам; идеи живут и распространяются по законам, слишком трудно для нас уловимым; идеи заразительны, и знаете ли вы, что в общем настроении жизни иная идея, доступная лишь высокообразованному и развитому уму, может вдруг передаться существу грубому и ни об чем никогда не заботившемуся, и вдруг заразить его душу своим влиянием»[331].

Эта цитата помогает современному исследователю понять, как ему нужно относиться к таким теоретическим текстам, как дягилевский, или к текстам художников, опубликованным в Мире искусства, а затем в Аполлоне и других журналах, в которых участвовал Бакст, как относиться к теоретизирующим текстам самого Бакста, как их читать и как решать вопрос о том, кто является подлинным генератором высказанных в них идей.

Журнал Мир искусства, с его открытым, поливалентным характером и вместе с тем с чрезвычайно высоким уровнем отдельных участников, стал на новом этапе воплощением идеи Пиквикского клуба и бальзаковского сенакля[332]. Благодаря журналу Бакст – бывший вместе с Валечкой Нувелем[333] одним из основных его технико-художественных производителей и проводивший в редакции немало времени, – получил доступ к продуктам мысли исключительного качества и свежести, которыми он – будучи человеком любопытным и очень начитанным – самым непосредственным образом и воспользовался[334].

Ницшеанство

Главным направлением в этом мире не только искусства, но и мысли стала русская, подчас весьма своеобразная, рецепция ницшеанского корпуса. В связи с тем, что ницшеанство стало определяющим не только для формирования Мира искусства, но и для эмансипации творческой индивидуальности Бакста, обратим, хотя бы бегло, внимание на зарождение этого направления.

Одной из первых публикаций, посвященных Ницше в России, нужно считать очень важную, недостаточно, нам кажется, оцененную, статью Лу Саломе (1861–1937), опубликованную в 1894 году по-немецки и переведенную на русский язык двумя годами позднее[335]. Эта статья во многом определила характер русского восприятия Ницше. Благодаря Лу Саломе Ницше оказался в России расколотым надвое: на Ницше «хорошего» (слабого) и Ницше «плохого» (сильного). Он был хорошим в первый свой период, когда говорил о себе и за себя, спускался в недра собственной души и воспарял с ней к небывалым доселе высотам личной свободы; и плохим, когда, во второй период, применял понятое благодаря самоанализу ко всему человечеству.

Следующая по времени публикация называлась Трагедия Ницше: опыт психологии личности[336]. Ее автор, Григорий Рачинский (1859–1939), сам был переводчиком текстов Ницше. Позднее, в 1912 году, именно в его переводе вышло Рождение трагедии из духа музыки, бывшее частью полного собрания сочинений Ницше на русском языке, в котором участвовали не только философы Зелинский, Франк, Берман, Гершензон, но и писатели и поэты – Белый, Брюсов и Вячеслав Иванов. Рачинский, руководивший этим изданием, был профессиональным философом, президентом Общества религиозной философии им. Владимира Соловьева; он также был близким другом многих писателей и художников, которые, как вспоминал Андрей Белый, в доме Рачинского «учились культуре». Одним из завсегдатаев дома Рачинского был Валентин Серов. В своей Трагедии Ницше Рачинский выражал сомнение в том, что русские читатели когда-нибудь смогут действительно насладиться стилем Ницше, поскольку все его переводы на русский, существовавшие на тот момент (то есть до 1900 года), ровно ничего не стоили и были переполнены ошибками. Даже в неплохом, выделявшемся на фоне остальных переводе Geburt des Tragödie Николая Полилова (1864–1907) можно было найти немыслимые глупости. Так, например, фраза Ницше «Es giebt einen uralten, besonders persischen Volksglauben, da sein weiser Magier nur aus Incest geboren werden könne» под пером Полилова выглядела так: «Есть старая персидская легенда о том, что великий маг может родиться только от насекомого». Переводчик, конечно, прочел Insect вместо Incest, но как же, восклицал Рачинский, не удивился он странности полученного смысла?! А ведь по-русски речь не могла идти ни о какой омофонии: как же спутал он «кровосмешение» с «насекомым»? Чтобы избежать подобных недоразумений, Рачинский цитировал Ницше в своих собственных переводах и предоставлял таким образом своему читателю уже в 1900 году возможность познакомиться с образцами блестящей, парадоксальной, одновременно наивной и виртуозной прозы немецкого философа. Не исключено, что превращение волшебника из родившегося от кровосмешения в родившегося от насекомого послужило в России для создания каких-нибудь эксцентричных поэтических или живописных образов (мог ведь Рачинский обсуждать этот казус в присутствии Серова или Белого); однако если мы и остановились здесь на этом курьезном примере, то лишь для того, чтобы напомнить, что Бакст и другие мирискусники читали Ницше если не в русском переводе, то в русском контексте и в русской интерпретации, со всем, что таковая могла содержать ошибочного, странного, избирательного и отрывочного. В этом смысле интересно вернуться к статье Дягилева «Наш мнимый упадок», основной идейный фон которой был определенно ницшеанским.

В статье говорилось о любви к себе, о пропуске «через себя» всей мировой культуры, о «вечной любви нашей все претворять в себе и видеть лишь в себе божественный авторитет для разрешения страшных загадок»[337]. Речь шла, стало быть, о радикальной эмансипации личности, о разрыве ее с любой формой коллективной общности. Тщедушное, слабое, искривленное поколение упадка «конца века» осмеливалось именно с позиции «себя», то есть с позиции отдельной независимой личности, не поддерживаемой никаким групповым мнением, переоценивать историю культуры. «Нас назвали детьми упадка, и мы хладнокровно и согбенно выносим бессмысленное и оскорбительное название декадентов. Упадок после расцвета, безсилие после силы, безверие после веры – вот сущность нашего жалкого прозябания»[338]. Сразу вслед за этим признанием, со свойственными ему способностью к перемене масок, парадоксу и манипулированию читателем, Дягилев обвинял предшествующий век «амальгамной художественной жизни» в усталости и истощении, в которых критика и публика обвиняли декадентов[339]. Не сам ли этот век непрерывных «перевертышей», молниеносно творящий и свергающий кумиров, научил никаким кумирам, кроме самих себя, не доверять? И Дягилев завершал статью триумфально и надменно: «Упадка нет и быть не может, потому, что нам не с чего падать…»[340]. Мы, конечно, не сможем понять это признание своей слабости как силы и недоверия как веры, иначе как с оглядкой на Заратустру, которого это поколение столь единодушно полюбило[341]. «Для меня – как существовало бы что-нибудь вне меня? Нет ничего вне нас! Но это забываем мы при всяком звуке…»[342]. Недаром Бенуа дразнил Дягилева Оберманом![343]

Орел

Подлинным ницшеанцем Мира искусства был Дмитрий Мережковский. В своей драме «Сильвио» (1887), которая свидетельствовала о внимательном чтении Мережковским как Ницше, так и Мишле, Буркхардта и Уолтера Патера, на сцену выходил ренессансный Principe, одинокий мечтатель, отрешенный от мира искатель свободы, идеалом которого был орел – один из двух преданных зверей Заратустры. Когда Бакст к выходу первого номера Мира искусства нарисовал для журнала его фирменный знак, им стал именно этот Заратустров орел, сидящий на горной вершине. Бенуа из Парижа немедленно потребовал объяснить аллегорию, которая, по всей видимости, не слишком ему понравилась, или, что вероятнее, не понравилось, что его друзья «справились» без него. И Бакст объяснил это следующим образом: «Дорогой Шура! С невыразимым отвращением принимаюсь за объяснение скрытого символа или аллегории „орла“… Всегда художнику (современному) неприятно делать вивисекцию своей нарочно запрятанной мысли, да это не улучшает уразумение, ибо после объяснения рисунок или картина не кажется лучше, чем до объяснения»[344]. Эти слова намекали, возможно, на то, как Бенуа некогда отчитывал Бакста за идейность и литературщину. Теперь Бакст платил ему той же монетой, но все же, сменив гнев на милость, аллегорию свою разъяснял: «Мир искусства выше всего земного, у звезд, там оно царит надменно, таинственно и одиноко, как орел на вершине снеговой, и в данном случае это „орел полночных стран“, т.-е. севера России. Вот и все»[345]. Слово «одиноко» было подчеркнуто; о Заратустре не упоминалось, но тема его ясно звучала, словно вагнеровский лейтмотив. Не назывался здесь и Пушкин, хотя русские ницшеанцы его боготворили. Создание журнала Мир искусства совпало со столетием со дня рождения поэта, и один из его номеров со статьями Розанова, Мережковского, Минского и Сологуба был ему полностью посвящен[346]. Так что спутник одиночества Заратустры был одновременно и «грустным товарищем» пушкинского узника. Непосредственно же цитатой «орел полночных стран» Бакст отсылал к оде Сумарокова 1758 года, написанной на восшествие на престол императрицы Елизаветы:

Взлетай полночных стран в облака, орел;

Враждебные народы, страшитесь стрел,

Которы россов защищают

И дерзновение отомщают.

Даже если эта цитата и была бессознательной, «застрявшей» в голове от школьной зубрежки, все же кажется несомненным, что для Бакста речь здесь шла еще и о геральдическом русском орле, который в сочетании с «вершиной снеговой» и с романтической луной (а не солнцем, как у Пушкина и как у Мережковского) – отсылающей к Демону то ли лермонтовскому, то ли врубелевскому или, может быть, к Гёте – создавал то, что сам Бакст назвал «симплифицированной аллегорической картиной»[347].

Интересно, что при всей схематичности, которой требовала форма книжного знака, Бакст, как всегда, проявил себя в этой работе художником «серьезным». Он рассказывал Бенуа о том, как отправился рисовать орла в Зоологический сад и лишь на основе наблюдений и эскизов «симплифицировал» затем изображение в символ. Так же будет он поступать почти всегда и в дальнейшем. Чтобы удостовериться в этом, достаточно, например, просмотреть хранящиеся в Иерусалимском музее многочисленные подготовительные эскизы с натуры, предшествовавшие созданию афиши к балету на музыку Эрика Сати «Эксцентричная красавица» (1921), заказанному авангардной танцовщицей и хореографом Карватис[348]. Движение танцовщицы, сложное, стилизованное, пародийное, как и музыка Сати, кажущееся на поверхностный взгляд капризным гротеском, изображено с идеальной достоверностью. Именно эта бакстовская серьезность, этот его инстинкт правдоподобия в соединении с академической выучкой и особой одаренностью к изображению тела в движении должны неизменно иметься в виду в процессе атрибуции Баксту многочисленных рисунков, циркулирующих под его именем и копирующих подчас лишь декоративную сторону его таланта.

Человек есть нечто, что должно превзойти

Но вернемся к ницшеанству, ибо вслед за Мережковским представители этого направления и стали основными авторами философско-литературной части Мира искусства. В октябрьском номере журнала за 1899 год была, в частности, опубликована статья «Идея сверхчеловека»[349] Владимира Соловьева, писавшего о том, что Ницше стал «модным писателем в России». Для Соловьева ницшеанство было так же неприемлемо, как предшествовавшие ему абстрактный идеализм и научный позитивизм. Главными недостатками философа он считал презрение к больному и слабому человечеству, языческий взгляд на красоту и силу и «присвоение себе заранее какого-то исключительного сверхчеловеческого значения – во-первых, себе единолично, а затем себе коллективно, как избранному меньшинству „лучших“, т. е. более сильных, более одаренных, властительных или „господских“ натур, которым все позволено, так как их воля есть верховный закон для прочих, – вот очевидное заблуждение ницшеанства»[350]. Вместе с тем истина и заблуждение часто помещались у Ницше «в одном и том же месте». Все зависело от того, как рассматривать его понятие сверхчеловека – сверху или снизу: «Звучит в нем голос ограниченного и пустого притязания или голос глубокого самосознания, открытого для лучших возможностей и предваряющего бесконечную будущность»[351].

Эта критика Ницше была крайне оригинальна, ибо русский мистик строил ее на фундаменте материалистического эволюционизма, который сам же отрицал. Соловьев писал о непрерывном прогрессе человека, который, в отличие от остального животного мира, бесконечно и радикально менялся, превосходил самого себя, но при этом оставался в границах своей особи. Он становился все более и более человеком, сверхчеловеком, изменял основные характеристики своей среды обитания, природу вокруг себя и свои отношения с ней, но при этом ничего не мог изменить в своей собственной природе и в главной константе этой природы, то есть в своей конечности. Единственным сверхчеловеком мог стать только победитель смерти.

Самым курьезным образом этот двойственный взгляд на сверхчеловека отражала двусмысленность русского перевода Заратустры юристом Юлием Антоновским (1853–1913)[352]. Фраза, которую Заратустра повторяет – «Человек есть нечто, что должно превзойти», – могла читаться в этом переводе двумя взаимоисключающими способами: в зависимости от того, как падало ударение в слове «должно», на первый слог или на второй. Если в первом случае смысл получался агрессивным – «человека дóлжно превзойти», – то во втором тон был сочувствующим: «человек есть нечто, что должнó превзойти». Подлинный смысл этой фразы у Ницше был первый: «Der Mensch ist Etwas, das überwunden werden muss»; человека – в его старом понимании (то есть главным образом как существо групповое) – нужно было оставить позади, перешагнуть, и даже по-заратустровски весело и задорно перепрыгнуть через него. Второй нечаянный смысл, родившийся при переводе и заключавшийся в том, что сам «прежний» человек должен подняться к новым высотам, превзойти себя, был отнюдь не менее – и даже глубинно более – ницшеанским и соответствовал соловьевскому пониманию сверхчеловека: снизу вверх, то есть как программа эмансипации личности, пробуждения «глубокого самосознания, открытого для лучших возможностей и предваряющего бесконечную будущность». Именно такое прочтение Ницше было унаследовано двумя главными ницшеанцами, печатавшимися в Мире искусства, Шестовым и Розановым. Таким образом, «слабая» культурная позиция, афишируемая декадентами, совпала со «слабым» же русским прочтением Ницше.

Сам Соловьев в другой своей статье, «Словесность или истина?», опубликованной в 1900 году[353], углублял полемику. Ницше был не сверхчеловеком, а сверхфилологом, для филолога же «быть основателем религии так же неестественно, как для титулярного советника быть королем испанским»[354]. Вплоть до своего неудачного имени, которому якобы в России «грозит неминуемая опасность быть принятым за женщину иным русским переводчиком»[355], Заратустра подвергался теперь полному разоблачению: единственным, кто мог претендовать на звание сверхчеловека, был победитель смерти Иисус из Назарета.

Шедшие по стопам Соловьева русские ницшеанцы воспротивились идее сверхчеловека, но при этом навсегда остались под впечатлением от стиля и образа Заратустры, очарованные этим вечным ребенком, солнечным бродягой, любящим деревья и зверей больше, чем «серьезных» людей, этим обитателем вершин, смеющимся над самим собой и над смыслом слов и вещей. Целый пласт русской поэзии, написанной около 1900 года, – стихи Сологуба, Волошина, Гиппиус, много публиковавшихся в Мире искусства, – был отмечен перстом Заратустры. Воплощение радости как добродетели, легкости как лекарства от болезни, имя которой жизнь, в образе танцора, прыгающего «обеими ногами в золотисто-изумрудный восторг»[356], оставило в русской культуре неизгладимый след. «И если в том альфа и омега моя, чтоб все тяжелое стало легким, всякое тело танцором, всякий дух птицею: а поистине в этом альфа и омега моя!»[357] В акте ницшеанского прыжка, в меандре танца, в отречении от догмы, от ненужной, фальшивой каузальности, в экзистенциальной победе над скукой земного тяготения мирискусники, будущие создатели Русских сезонов, угадали себя, прозрели свое назначение.

Если Бакст сам и не читал Ницше – хотя в силу недогматичности и художественности текстов последнего таковое чтение отнюдь не исключается[358], – он, разумеется, читал или хотя бы просматривал тексты тех ницшеанцев, которые печатались в оформляемом им журнале. Одним из таких текстов была, например, статья Николая Минского (1855–1937) «Фридрих Ницше»[359]. Адвокат и поэт-символист, родившийся в Минске в еврейской семье, Минский[360] с целью вступления в смешанный брак принял православие. Вместе с Мережковским, Гиппиус, Философовым и Розановым он был создателем Религиозно-философских встреч, сыгравших столь важную роль в истории русской интеллигенции и ее связей с церковью. Хотя, как и Соловьев, Минский критиковал концепцию сверхчеловека Ницше, этот философ был, по его словам, создателем подлинного «философски-художественного шедевра» неописуемой прелести – Рождения трагедии. В том же Мире искусства, двумя годами позже, публиковалась книга Льва Шестова Достоевский и Ницше (философия трагедии), иллюстрацией для которой служили фотографии греческих архаических храмов.

Многие такого рода тексты Бакст украшал своими виньетками. Эти виньетки – «творчество на полях», – являются, помимо прочего, еще и свидетельством знакомства художника с этими текстами. Многое схватывал он наверняка и из разговоров. Со слов Бакста Левинсон рассказывал о том, как не покладая рук трудился художник в журнале, спасал ретушью плохо выполненную фотографию картины, рисовал то обложку, то заставку – пользуясь опытом англичан, и, конечно, в первую очередь Обри Бердслея (1872–1898)[361]. Все ему, как всегда, удавалось. Виртуозно имитировал он то Гейне[362], то Фидуса[363], то Стейнлена[364] и Валлоттона[365]; осваивал технику литографии. «Вокруг него все болтали без всякого стеснения, валялись на оттоманках, рисовали карикатуры, спорили. Вдруг, в облаке дыма от двух сигарет, Дягилев влетал верхом на новой химере. Он рассказывал о своем открытии, свергал идола, которого прежде величал. Его энтузиазм был переменчив и непреклонен. Он – заводила банды художников; литераторы его волновали меньше. Связным звеном между двумя кланами являлся Бенуа ‹…› А между тем внутри художественной части отнюдь не было единства относительно правильного пути»[366]. Слишком легко увлекавшийся Дягилев чуть не дал скатиться их группе в пропасть ужасного стиля модерн, произведения которого «обезобразили Европу». К счастью – продолжал Левинсон, – Бакст и Серов воспротивились этому и встали на защиту искусства «честного, прямого и крепкого»[367]. Снова мы видим Бакста в роли создателя серьезного искусства, от лица которого он, устами Левинсона, обвинял всю группу мирискусников в творческом бессилии и литературности. Ведь среди членов группы, если не считать все того же Серова, не было ни одного настоящего профессионального художника-станковиста; все они, и Бенуа первый, были дилетантами и иллюстраторами. Мотив у них подавил ремесло. Все свелось к сентиментально-ироническому пассеизму. История искусства заменила самое искусство. Коллекционер, хранитель, каталогизатор затмили художника. Вот они страстно полюбили вдруг новгородские иконы, семейные портреты, мебель стиля Директории, народные лубки. Открытие русского XVIII века, красоты Петербурга, неоклассической архитектуры само по себе было, конечно, небезынтересным. Но то было самоубийством мирискусников как художников. Подлинные страсти разгорались теперь вокруг недавно созданных Бенуа Художественных сокровищ России. Так, пером Левинсона, под конец жизни Бакст расправлялся с друзьями юности.

Предопределение

У самого Бакста – на фоне других художников журнала, Сомова или Лансере, – очень скоро, не позднее чем с 1900 года, появилась своя, отдельная от всех остальных линия, свой голос, лейтмотив. Этой его «территорией» стала вариация на античную, и даже именно на греческую, тему. Возьмем, к примеру, его иллюстрацию к стихотворению Бальмонта «Предопределение». Виньетка изображает стилизованную греческую вазу, близкую к типу канфара. Такие канфары были и в Эрмитаже, и в музее Штиглица. Ножка трактована как каннелированная колонна и обвита змеей, которая была вторым, после орла, любимым зверем Заратустры и, конечно, в контексте стихотворения – символом вечности. Именно под змеей Бакст написал свое имя латинскими буквами. По тулову канфара движется ритуальная процессия. Женщины несут гирлянды, танцуют. А сверху, на крышке, сидят три парки или мойры (Μοῖραι) – богини доли, участи, судьбы: Клото, Лахесис и Атропос. Над ними, еще выше, висит, перекинутая через ручки вазы, нить судьбы. Мойры ничего не плетут и не перерезают, они застыли в оцепенении, наблюдают, присутствуют, ждут. В своем триединстве они сами подчинены невидимой высшей силе, нависшей над ними. Была ли то страшная гомеровская Мойра или безличная необходимость, платоновская Ананке, неподвластная даже богам? То самое представление о судьбе, повелевающей богами, которым проникнут как гомеровский эпос, так и Рождение трагедии? Насыщенное ницшеанскими темами, стихотворение Бальмонта конденсировало представление о человеческой конечности и о том, что, только бесстрашно принимая ее, человек становится самим собой и получает в подарок право сбросить «отцовский выцветший наряд», то есть право прожить свою собственную жизнь, право на свою «историю»:

Когда тебя зовет Судьба,

Не думая иди,

С немой покорностью раба,

Не зная, чтó там впереди.

Иди, и ставши сам собой,

В тот вечно страшный час, когда

Ты будешь скованным Судьбой,

Ты волен навсегда.

Мы все вращаемся во мгле

По замкнутым кругам,

Мы жаждем неба на земле,

И льнем как воды к берегам.

Но ты проникнешь в Океан,

Сверхчеловек среди людей,

Когда навек поймешь обман

Влечений и страстей.

Мы все живем, мы все хотим,

И все волнует нас,

Но Солнцем вечно молодым

Исполнен только высший час.

Тот час, когда, отбросив прочь

Отцовский выцветший наряд,

Мы вдруг порвем земную ночь,

И вдруг зажжем свой взгляд.

Признание власти судьбы, покорность ей, но лишь ей одной – это та слабость, что несет освобождение от любой зависимости, от любой принадлежности, в частности роду и племени, и в конечном счете становится силой. По понятным причинам эта тема в исполнении Бальмонта не могла не трогать Бакста. Недаром сохранил он эту виньетку как своего рода автограф, символическую подпись и в дальнейшем многократно использовал ее в своих публикациях. Другие античные виньетки Бакста иллюстрировали статьи и эссе Василия Розанова.

Бакст и Розанов

Вот как, со слов Бакста, в настоящем времени описывал редакцию Мира искусства Левинсон: «Сама же редакция – двухчастная. В большом салоне молодой Философов, красивый и тонкий, как породистая борзая, принимает сотрудников литературной части. Вот Мережковский, который печатает в журнале самую свою замечательную книгу, ту, что противопоставляет Толстого и Достоевского, их искусство и их доктрину; Лев Шестов, идеолог „беспочвенности“ с его истощенным лицом еврейского Сократа; Розанов, который исследовал глубинные проблемы пола, ни на кого не похожий, обнажавший свои интимные мысли с невинностью античного зверя. Из них всех, сияющих своей молодой славой, только Розанов не выказывает великого философского презрения к изящным искусствам. Художники ретируются перед надменностью и высокомерием литераторов и прячутся в кабинете главного редактора, бюро художественной части. Там они находят Бакста, который, играя различными техниками, собственно и делает журнал. Он не боится никакой работы. Собирает разнородные элементы, вычищает макет»[368]. Этот рассказ Левинсона прекрасно дополняет то, как сам Бакст описывал свои отношения с Розановым в 1903 году: «Розанов пристально смотрит в „пол“. Я пристально смотрю в „пол“. Розанова зовут эротоманом – это гнусная клевета. Меня зовут эротоманом – тоже клевета. Розанов очень любит меня. Я – его. И нет, кажется, людей, более любящих „святость“ семьи и „святость любви“»[369]. Со своей стороны, Розанов в статье о посмертной выставке Серова так вспоминал о своих встречах с художниками в редакции Мира искусства: «…вот войдешь в комнату, и всех сейчас же видишь, ярко, выпукло: черный жук завалился в глубокое кресло и молчит, точно воды в рот набрал: это – А.Н. Бенуа. „Верно умен человек, когда вечно молчит“. Вот вечно нежный Бакст, с розовой улыбкой. Расхаживающий, „многозначительный“ Философов. Лукавый, смеющийся С.П. Дягилев. И все шумят.

– Сережа! Сережа!

– Дима! Дима!

– Лева! Лева!

Тесная дружба, „одна семья“ была прелестнейшим качеством молодой и шумной редакции»[370]. По этой, такой розановской, играющей в слова иронии – вот ведь он Розанов, а Бакст-то «вечно розовый» – невозможно не почувствовать, до какой степени Василию Васильевичу было с этой молодой ватагой именно художников, а не интеллектуалов замечательно хорошо. Близкая дружеская, доверчивая связь его с художниками Мира искусства отразилась как в его восприятии искусства, так и в их творчестве. Но, быть может, ни один из них не был так чувствителен к розановским идеям, как Левушка Бакст. И, безусловно, не в последнюю очередь потому, что в этот свой период Розанов был чрезвычайно заинтересован в том, что сам он называл «юдаизмом».

Об этом аспекте интеллектуальной эволюции Розанова написано много. Заметим лишь, что в своей, воспринятой от Ницше, «ситуационной», врéменной критике христианства как религии нежизненной, лицемерно воспитывающей презрение к земной жизни[371], Розанов обратился к Торе и Талмуду. Последний, заметим, именно тогда, благодаря работе Наума Переферковича, вышел в русском переводе[372]. В 1903 году Розанов опубликовал свою работу Юдаизм[373], в которой проповедовал род мистического пансексуализма и открывал секрет самосохранения и вечной молодости иудейского племени в «завете» обрезания, которое он толковал в смысле фаллического жертвоприношения и сакрального брака с Богом: «…вся религия Израиля есть религия брака. Библия была только „словесным комментарием“ к этой „таинственно-непостижимой операции“»[374]. Через сохранение обрезания и связанных с ним двух других традиций – субботы, тайный смысл которой был, по его мнению, именно брачный, и очистительного погружения (миквы) – этот древнейший народ, несмотря на рассеяние, сохранил себя. «Как глупо влопался Веспасиан: „вырою камни фундамента“. Ну, они рассеялись и понесли с собой „святые субботки“, а с ними – Сион, и Храм, и более того: с ними они вынесли из Азии и внесли в Европу и Мемфис, и Вавилон, и Тир, и Сидон. Пока „суббота“ не умерла, – живо обрезание; а пока обрезание живо, жив весь Восток»[375]. Ибо такова была вторая важнейшая историософская идея Розанова: евреи – народ восточный, более того, они и есть воплощение Востока, его тайн, его мистерий. Воплощение Египта. Ведь и «египетский теизм ‹…› тек из обрезания же»[376]. «Пифагор, посетивший Египет, осматривал его свободно и вообще видел его внешнюю сторону; но, когда он захотел взять в руки ключ Египта, т. е. объяснение виденного, то жрецы объявили ему, что он не иначе может быть допущен в участию в мистериях и также выслушать жреческие объяснения этих мистерий, как приняв обрезание»[377]. Мы увидим позднее, из каких общих у Бакста и Розанова источников вытекали подобные идеи.

Из Юдаизма же мы узнаем, что Розанов начала 1900-х годов жадно беседовал со знакомыми евреями. Их живым опытом должна была подтвердиться его гипотеза о том, что иудейская религия «положена в обрезании и в субботе», что «теизм их, и еще библейский теизм, есть до известной степени „обрезанный“ же и „субботний“. Т. е. это есть теизм священно-половой, священно-брачный, муже-женский по глубочайшим, сверхчеловеческим основаниям»[378]. Разговаривал он, несомненно, и с Бакстом, делясь с ним своими идеями «про пол». Многие опубликованные в Мире искусства тексты Розанова, в которых намечались темы Юдаизма, кажется, были восприняты Бакстом непосредственно и дают ключ к пониманию его работ этого времени.

Возьмем статью 1901 года, посвященную представлению в Петербурге придворной труппы Сиамского короля[379]. В ней Розанов говорил об отсутствии у европейцев всякого представления о Востоке: «В сущности везде видишь „Петербург“… то есть некую сумму удобств и приспособлений одинакового типа, на которых основана современная западная цивилизация. Мы имеем представление: отнимите у человека мыло, не давайте ему о-де-колона, устраните гребенку из его парфюмерии – и то нечесаное и неумытое, неуклюжее и безграмотное, что останется – будет восточный человек. Его нужно цивилизовать и его можно эксплуатировать. Вот итог наблюдений»[380]. В том же 1901 году Бакст написал картину[381], в которой воплотил впечатления и размышления, близкие розановским. Танец у сиамцев был не религиозным, а «священным», писал Розанов. Картина Бакста так и называлась: «Сиамский священный танец». Поместив танцовщиц с зажженными фонарями на лужайку, окруженную гигантскими скульптурами фантастических богов, Бакст сообщил воспоминанию об увиденном спектакле характер священной мистерии.

Но в чем же именно была, по Розанову, разница между «религиозным» и «священным»? Она заключалась все в том же отторжении или приятии мира, и в первую очередь физиологии, без которой человек не мог, как учил Заратустра, полюбить себя хорошей, правильной любовью, а значит, не мог полюбить и мира. Священный, а не религиозный (последний предполагал, по Розанову, правила, ограничения, структуру, иерархию, мораль) характер сиамского танца отражался, во-первых, в роскоши костюмов (противоположной «монашествующим» одеждам народов Европы), а во-вторых, в чувстве тела или, точнее, в отношении между головой, лицом и телом, также противоположном европейскому. Ибо у этих танцовщиц не было лиц, но зато тела их жили «глубоко бессознательною жизнью»[382]. В своей статье Розанов повторял эту мысль многократно, развивал ее с удовольствием, образно и живо, так что мимо нее невозможно было пройти, не вникнув в нее совершенно: «Да, лицо уснуло или не пробудилось; а тело жило нам непонятной жизнью…»; «…бесспорно, что Сиамцы совершенно иначе чувствуют свои руки, свои ноги, свою грудь и живот, нежели мы; мы чувствуем это как подвески под головой, почти с той же отчужденностью, как красавица – серьги, которые она носит. У европейца живет только голова; остальное – кухня, кухонные вещи, предметы удобства, необходимости и распоряжения головы. Мы только не чувствуем („забыли“), до чего бесконечно умерло в нас тело! Его просто – нет! Это – туман! Жрущий, двигающийся, „функционирующий“ предмет внимания докторов, а не философов, а главное – не меня самого… Никакой общности у нас с нашим телом нет. Мы – отлетели; мы – ангелы… Это – ужасный переворот, может быть – это печальный переворот»[383]. В картине Бакста, совершенно в духе Розанова, сиамские танцовщицы лишены лиц, вместо них – отражающие свет фонарей маленькие луны. Зато движения их развиты, пластичны, притягательны, очаровательны: змеиные бессуставные руки, волшебно прямые спины, эластично-пружинные приседания. Десятью годами позднее в Париже, в балете «Восточности» Бакст воплотит – уже на сцене – свои воспоминания о сиамских танцовщицах и размышления о «человеке восточном», как бы на полях розановского текста.

В портретной живописи Бакста этого периода (в частности, в портретах членов сенакля и Мира искусства) мы находим отражение той же розановской мысли. Большинство этих портретов являют резкий контраст между тщательно проработанной, «живой», объемной головой – и телом, словно отсутствующим, плоско-линейным, набросанным несколькими штрихами, намеченным зыбким пятном, погруженным в туман. Другие портретисты Мира искусства – Серов, Сомов – также прибегали к этому приему, но ни один не делал это с такой последовательностью, как Бакст. Модели его портретов – «цивилизованные» люди, петербуржцы – были, в отличие от восточных танцовщиц, людьми без тела или людьми «лунного света», с телом двусмысленным, подобным тому, что демонстрировала в портрете Бакста декадентская икона Зинаида Гиппиус, воплощая собой древний фантазм андрогина[384]. Книга Розанова Люди лунного света появилась несколько позже, в 1911 году. Но уже в начале 1900-х в своих статьях в Мире искусства Розанов развивал видение бесполого человечества, однополой любви и девственности, в частности полемизируя с Мережковским и с его трактовкой Ипполита Еврипида: «Конечно ‹…› уже в древнем человеке, задолго до Р.Х., почувствовалось это двойное влечение, одно – к соединению полов, легкое, нетрудное, доступное всякому, всяким и испытываемое, которое в психологическом предварении своем называется „любовью“, а в реальном осуществлении дает брак, семью и рождает детей, а другое влечение – гораздо редчайшее, переживаемое почти каждым на короткое время в пору пред-любовную, но затем в этих „всех“ бесследно исчезающее, хотя исключительные, редкие люди бывают и остаются им проникнуты на всем протяжении своего бесплодного, нерождающего существования. Это влечение к полной и нетронутой целокупности себя, отталкивания от всякого общения с другим полом, вечная девственность. Девственность как natura divina (в смысле страшная, нечеловеческая, необъяснимая), а не как закон, идеал или заповедь, что явилось всё гораздо позже. Нам кажется, что Д.С. Мережковский преувеличивает, приписывая Ипполиту такую virginitas naturalis; из трагедии Эврипида видно, что скорее Ипполит проходит только девственность возраста, несколько запоздавшую, задлившуюся в нем. ‹…› Отталкивание от сближения полов несравненно реже, но есть и было с древних времен. Борьба между Артемидой и Афродитой налицо не только в истории Федры и Ипполита, но и в истории всемирной»[385]. Бакст не мог не прочесть этих строк, ибо в статье Розанова, процитированной нами, речь шла о постановке Ипполита, в которой он принимал непосредственное участие. А значит, не мог не прочесть он и высказанного в этой статье Розановым другого важнейшего положения, напрямую касавшегося его самого, ибо встраивавшего еврейство как в мировую историю, так и в контекст ницшеанской эмансипации личности.

Рассуждая о греческих языческих мистериях, Розанов снова использовал аргумент священного против религиозного как юного, живого и телесного против «отсыревшего», закосневшего, умственно-головного. Священное не касалось области мысли, а затрагивало бытие во всей его нерасчлененной полноте. Чувство священного было присуще древним грекам и евреям – как древним, так и современным. Получалось, что греческие язычники и евреи были ближе друг другу по принципу бытийного, «домашнего» отношения с Богом, чем евреи и христиане, ибо последние подменили священное содержание религиозной формой: «Невозможно не заметить, что и до сих пор у евреев в синагоге не происходит никакого сложного и красивого служения, что его не было и в иерусалимском храме, а красивые и религиозные процессии, обряды, происходили на дому – и храм был лишь точкой редких соединений всех домов как бы в одно течение реки (праздник Очищения – в храме, праздник Пасхи – на дому, и на дому еженедельные, красивые субботние обряды). Израиль здесь, как и во множестве точек, сближается с язычеством, а не с нами. И как Израиль был „бе к Богу“, так язычество было не вовсе без Бога, не вовсе вне Бога. Это открытие, касающееся язычества, я считаю одним из важнейших метафизических приобретений нашего времени, все последствия которого невозможно исчислить и предвидеть пока»[386].

Нам представляется важным подчеркнуть, что не отцом – якобы знатным талмудистом, – не детским воспитанием, не воспринятой им традицией, а близким к зрелому Баксту интеллектуальным окружением, и именно Розановым, начиная с 1900 года был заложен фундамент взглядов художника на «юдаизм». Два основных розановских положения (как мы впоследствии увидим, им не «выдуманных», а почерпнутых в том же пресловутом духе времени, но так замечательно остро и близко к Баксту им изложенных), которые нам необходимо запомнить, касаются отношения к евреям, во-первых, как к народу древнему, сложившемуся до закостенения современной западной цивилизации, а во-вторых, как к народу этой своей древностью и естественно-экзистенциальным сознанием (то есть пониманием единства бытия до его раскола цивилизацией на существование телесное и духовное) близкому к язычеству – и к древневосточному, и к древнегреческому. В качестве такого культурного моста евреи оказывались, помимо всего, с одной стороны, идеальными ницшеанцами, предшественниками экзистенциализма, а с другой – примитивистами и архаистами.

В программном и вместе с тем ироническом портрете Розанова, исполненном Бакстом в 1901 году[387], философ как-то странно и неуклюже, как-то случайно взгромоздился на стул, поджал ногу и утонул в зыбком и зябком пятне своего набекрень сидящего сюртука. Некрасивое, невыразительное, «никакое» лицо, всклокоченная бороденка. Больше всего облик Розанова в этом портрете напоминает то, как Розанов описывал Серова: «Господи, да что я описываю: нельзя описать. Невозможно. Как вы опишете, выразите все „обыкновенное“?.. ‹…› Вы злитесь на художника: „зачем не кончил?“ Но он кончил, слишком кончил… Точно вуаль на лице… ужасная вуаль, накинутая самою природою еще при рождении… Я хотел родиться, а не родился. Хотел быть – да не „вышло“. Так что-то такое… И эту тайну себя, до того трудную, неизъяснимую – выразить!»[388] Сам о себе Розанов неоднократно писал в тех же терминах: о своей глупой фамилии, о лишенном черт лице, о своем «маленьком и некрасивом тельце», в котором, тем не менее, больше правды, ибо больше бытия, чем во «всей мыслительной конструкции Канта»[389].

Глава 5

Греция

Рождение театра

Вот как Левинсон рассказывал дальше «историю» Льва Бакста: Дягилев решительно повернул мирискусников в сторону театра. Директор императорских театров Всеволожский только что покинул свой пост. «Вельможа-дилетант, человек со вкусом, он сам сочинял костюмы к большинству балетов и опер, которые ставились под его руководством; он значительно обновил как русский, так и иностранный репертуар, преданно служа Чайковскому и даже признавая Вагнера. Он был окружен подлинной элитой. Мариус Петипа, величайший из хореографов того времени, был диктатором русского балета. Блестящая молодежь, едва закончившая школу, затмевала итальянских виртуозов. Вполне уважаемые художники, опытные декораторы, такие как Шишков и Бочаров, воплощали идеи директора, который, по сути, все придумывал сам. Его ли то была вина, если его деятельность совпала с той „глупейшей“ эпохой, если источники его вдохновения, если качество изученной им документации отдавали ужасной потерей художественного инстинкта, в истории которой 1900 год явился апогеем, предвещавшим конец»[390].

Старый театр умирал; под внешней роскошью зрел недуг. Всеволожского, продолжал Левинсон, сменил молодой человек, князь Сергей Волконский. Событие это, добавим, датировалось 22 июля 1899 года; князю, бывшему племянником Всеволожского (последний получил пост директора Императорского Эрмитажа[391]) и родившемуся в 1860 году, было в то время 39 лет: по тем временам он был не так уж и юн[392]. На 12 лет моложе него был 27-летний Дягилев, которого Волконский назначил при себе чиновником по особым поручениям и ответственным за Ежегодник императорских театров. Этот Ежегодник Дягилев, используя опыт Мира искусства, превратил в великолепное издание. С точки зрения художественной, писал Арнольд Хаскелл под диктовку Нувеля, то был триумф и полное обновление издательского искусства. Роль Бакста в этом издании была важнейшей: именно он нарисовал обложку и виньетки, а также программки спектаклей Эрмитажного театра, воспроизведенные в Ежегоднике в цвете. Однако со всех остальных, нехудожественных, точек зрения это был полный провал. Во-первых, Дягилев превысил стоимость издания, а во-вторых, что было еще предосудительнее, изменил формат и объем книги, которая рассылалась по почте[393]. Волконский с трудом смог усмирить праведный гнев бюрократии против этой революции, повлекшей за собой смену размера и стоимости посылки! Помимо этого издания поручил Волконский Дягилеву и первую свою на посту директора постановку – репризу балета Лео Делиба «Сильвия»[394].

Дягилев немедленно обратился к своим друзьям, которые решили принять участие в постановке коллективно: Бенуа, который, как едко замечал Левинсон, обожал Делиба, цитируя его чуть ли не наравне с Вагнером, руководил этой общей работой, в которой участвовали также Бакст и Серов; последнего, вечно нуждающегося в заработке отца семейства, верный Бакст неизменно привлекал ко всем замыслам и трудам, могущим принести некоторый доход. От участия Бакста сохранился эскиз нимфы-охотницы[395], прекрасно выполненный, но и вполне академический: в нем мало что предвещает уже близкий радикальный поворот во вкусах художника, и он интересен скорее как точка отсчета. Эта постановка «Сильвии» реализована, однако, не была. Князь Волконский, по версии Левинсона, испугался авторитета Дягилева и уволил его, причем со скандалом, по статье, которая навсегда запрещала Дягилеву любую административную карьеру. По версии Хаскелла – Нувеля, причиной тому были слухи, ходившие о личной жизни Дягилева, а также его пренебрежительная, «барская» манера поведения с артистами и персоналом театра; последние организовали нечто вроде забастовки и отказались участвовать в постановке спектакля[396]. За Дягилевым покинули театр и наши друзья, порвавшие таким образом с Мариинским; а через три месяца, в результате конфликта с Матильдой Кшесинской, вынужден был покинуть свой пост и Волконский.

И тут, писал Левинсон, произошло нечто неожиданное и важное для нашей истории. Бакст не поддержал бойкота театра мирискусниками, то есть остался в одиночестве, не последовал за всеми. Можно представить, чего это стоило нашему герою. Ведь для Бакста сенакль значил очень много. Это беглое замечание Левинсона является серьезным углублением «истории Бакста», бывшей, конечно, «историей успеха», но и не в последнюю очередь историей формирования независимой личности, порывающей с происхождением, семьей, окружением, традицией и становящейся – именно в качестве отдельной, свободной единицы – способной к подлинному творчеству, к творению своей собственной судьбы. Именно это движение к отдельности, в сторону, на обочину, это неследованье за другими, которое подчеркивал здесь Левинсон, отозвалось в жизни и творчестве Бакста рядом подлинных, оригинальных художественных открытий. Впрочем, как свидетельствует переписка художника, окончательного разрыва с мирискусниками у Бакста не произошло, и он продолжал до самого закрытия журнала в 1904 году – со свойственной ему нежной привязанностью к друзьям – активно трудиться в нем и участвовать в других замыслах группы.

Но вернемся к тексту Левинсона. Одинокий путь Бакста в театре продолжался отнюдь не в Мариинском (покинуть который Баксту как было ни жаль[397], а пришлось), а при дворе, в театре Эрмитажном. Дали себя знать прежние связи Левушки, его близкое знакомство с семьей великого князя Владимира Александровича, детям которого он некогда преподавал рисование. Великий князь часто и подолгу жил в Париже и, вернувшись оттуда в очередной раз, привез либретто, сочиненное знаменитым в то время актером театра Французской Комедии Фредериком Февром (1833–1916)[398]. Действие придуманной им пантомимы «Сердце маркизы» происходило в период Директории[399]. Играть спектакль должны были актеры французской трупы Михайловского театра, с которой, как мы помним, Бакст был давно знаком и которой – по части танцев – руководил великий балетмейстер Энрико Чеккети (1850–1928). Танцовщик Ла Скала, он с 1880-х годов постоянно работал в России и участвовал в 1890 году в премьере «Спящей красавицы». Бакст создал для «Сердца маркизы» декор в виде полукруглого павильона, а что касается костюмов, «напрямую воспользовался подлинными документами» и на их основе «воплотил новое тогда в театре стилистическое единство»[400]. «Ничего не осталось от эскизов Бакста к этому спектаклю», – писал Левинсон. Мы знаем, однако, что это не так; несколько эскизов – например, костюмы уличного певца и гадалки – хранятся в Петербургском музее театрального и музыкального искусства. Другие, как, например, костюм Виконта или одного из трех ухажеров, – в музее Сан-Франциско[401]. Они интересны подробными аннотациями на полях, демонстрирующими понимание Бакстом технологии изготовления костюма – снова мы должны отметить этот пристальный, почти ремесленный профессионализм, – а также гротеском преувеличенных деталей одежды, таких как галстуки мужчин, высокие талии и шали женщин. Видно, что Бакст прекрасно изучил этот период в истории костюма, отмеченный послереволюционным возвращением к экстравагантному аристократизму и английским влиянием, предвещавшим дендизм, в частности внутри движения Невероятных (les Incroyables) и Великолепных (les Merveilleuses[402]). По тому, как Бакст позднее в романе описывал свои щегольские увлечения юности, мы знаем, что его тогда особенно прельщало подражание именно эпохе Директории. Она и в самом деле имела нечто общее с изощренным и парадоксальным вкусом декадентов, а в России, в пику разночинцам, напоминала о столь обожаемой Пушкинской эпохе, о щегольстве самого поэта[403].

Представление «Сердца маркизы» в Эрмитажном театре увенчалось таким успехом, продолжал Левинсон, что сам император предложил повторить его на благотворительном спектакле, на этот раз в Мариинском. Так Бакст в 1900 году – раньше своих друзей – оказался на главной сцене Петербурга.

Тем временем пост директора театров занял полковник Владимир Аркадьевич Теляковский (1860–1924)[404]. Отзыв о нем у Левинсона весьма нелестен: «Он с таким же успехом стал директором, с каким ранее был кавалеристом ‹…› без идей, без блеска; по собственному своему почину он не сделал ничего стоящего. Но он давал возможность работать другим, а это уже было немало в ту эпоху брожения и обновления. С самого своего назначения он дал возможность реализовать серьезный эксперимент»[405]. А вот как уточняет этот портрет Хаскелл: «Теляковский был во всем противоположностью Волконскому. Он был прежде офицером гвардии, не обладал художественной культурой, был узколобым и упрямым, но способным постоять за себя в политических интригах, качество, важнейшее на данном посту. Он был полностью под каблуком у своей жены[406], которая сама занималась живописью, рисовала костюмы и претендовала на понимание современного искусства. Благодаря ей, он оказался способным углубить реформу (начатую Волконским. – О.М.), привлекая к работе лучших художников, но не имея способности руководить ими или же заявить о каком-либо собственном направлении»[407].

Молодой постановщик Юрий Эрастович Озаровский (1869–1924)[408] – которого Теляковский пригласил в Мариинский – оказался одним из проводников этой реформы. Речь шла об уже упомянутой нами постановке пьесы Еврипида Ипполит, и не просто о какой-то постановке, а о такой, которая должна была «наиболее приблизиться к древнему греческому театру». Добавим, что именно в момент постановки «Ипполита» Озаровский весьма серьезно увлекался античной археологией и слушал курс в Императорском Археологическом институте. Пьеса Еврипида была переведена Мережковским прекрасным, строгим, внятным, но и современным, и каким-то истовым стихом.

При упоминании «Ипполита» Левинсон замедлял повествование и делал очень важный для нас экскурс в историю русского ницшеанства. Для него, как и, по всей видимости, для Бакста, связь между постановкой в Петербурге Ипполита и влиянием в России Ницше была несомненной. «В среде русских интеллектуалов того времени увлечение ницшеанскими идеями было абсолютным. В своем же юношеском шедевре философ преобразил самое понятие об античной душе. За фасадом аполлонической Эллады, мраморной и безмятежной, он открыл дионисийский экстаз, патетическое отчаяние и мистический порыв масс. То, что раньше принимали за глубину души древних, это суверенное и скульптурное искусство, оказалось лишь „освобождением через подобие“. Надо сказать, что в течение предшествующей четверти века русское правительство пыталось дрессировать непокорное юношество посредством античной розги. Вот почему – подобно голубой форме жандармов – все так ненавидели греческий язык. Переводы Мережковского, вдохновенное красноречие профессора Зелинского[409], поэта и эрудита, комментировавшего Рождение трагедии, вызвало сначала удивление, а затем и самый живой восторг»[410].

Рождение трагедии

Рождение трагедии стало поистине главным текстом Ницше, повлиявшим на русскую интеллектуальную и художественную элиту. Это произведение, писал уже цитировавшийся нами Рачинский, выстроенное с таким уникальным мастерством 27-летним Ницше, было довольно быстро забыто в Германии, заслонено поздними, более радикальными текстами этого «самого небуржуазного и неблагочестивого писателя современной Германии»[411]. Но для русских[412] именно Рождение трагедии стало культовой книгой. Ибо Ницше был не только и даже не столько философом, сколько музыкантом и поэтом, а его Рождение трагедии – потрясающей поэмой. Восприимчивость русских именно художественных кругов к этому произведению, стало быть, совершенно понятна.

Повсюду в Европе чтение и восприятие Рождения трагедии Ницше стало важнейшим фактором нового возвращения к античности, очередного Ренессанса. Но в русской культуре конца XIX и начала XX века это влияние и порожденное им движение были и ранними, и очень сильными. На фоне предшествующего повсеместного увлечения пессимизмом Шопенгауэра ницшеанская метафизика, в том виде, в каком она была изложена в Рождении трагедии, открывала новые горизонты. В противовес кантовским понятиям Schein (видимость) и Erscheinung (явление, манифестация; понятие, которое Шопенгауэр заимствовал у Канта в значении феномена, смысл которого остается скрытым), Ницше вводил понятие Gleichnis – парабола, метафора, аллегория или, в русском переводе Рачинского, «символическое подобие». Речь шла у Ницше (задолго до Гуссерля) о возможности манифестации смысла в феномене, отменявшей оппозицию между феноменом и вещью в себе. Это откровение смысла становилось возможным посредством искусства, но не всякого, а только «дионисийского», то есть такого, в котором встречались и взаимно примирялись человек и природа. Для того чтобы такое примирение могло состояться, человек должен был отказаться от принципа индивидуации (principii individuationis). Природа добровольно «сдавалась» на волю такого человека с раскрепощенным, очищенным и внеиндивидуальным сознанием. И открывала ему свой тайный смысл. Движение это было взаимным. Если человек искал, по Ницше, смысла природы, то и природа стремилась быть понятой человеком. С этой целью она использовала «дионисийского» художника и являла через него свою сущность. А через природу говорил с человеком и ее Творец. С первых же страниц Рождения трагедии в образной, поэтической форме, прекрасно звучавшей по-русски, Ницше описывал происходящее в этот царственный, пиршественный момент совокупление первоединого творца природы и отбросившего эго человека: «…словно разорвано покрывало Майи, и только клочья его еще развеваются перед таинственным Первоединым. В пении и пляске являет себя человек сочленом более высокой общины: он разучился ходить и говорить и готов в пляске взлететь в воздушные выси. Его телодвижениями говорит очарование. Как звери получили теперь дар слова и земля течет млеком и медом, так и в человеке звучит нечто сверхприродное: он чувствует себя богом, он сам шествует теперь, восторженный и возвышенный; такими он видел во сне шествовавших богов. Человек уже больше не художник: он сам стал художественным произведением; художественная мощь целой природы открывается здесь, в трепете опьянения, для высшего, блаженного самоудовлетворения Первоединого»[413].

Акт превращения освобожденного человека в «произведение», через которое природа и ее творец символически выражают себя, отменял у Ницше распад человека на дух и тело, которое западная цивилизация с ее культом техники и комфорта непрестанно углубляла, отчуждая человека от природы. В человеке-произведении живое тело – движущееся, танцующее – становилось таким же инструментом символического выражения смысла, каковыми были лицо, голос и самая речь. «Дионисический дифирамб побуждает человека к высшему подъему всех его символических способностей; нечто еще никогда не испытанное ищет своего выражения – уничтожение покрывала Майи, единобытие его как гения рода и даже самой природы. Существо природы должно найти себе теперь символическое выражение; необходим новый мир символов, телесная символика во всем ее целом, не только символика уст, лица, слова, но и совершенный, ритмизирующий все члены плясовой жест»[414]. Перечитывая Рождение трагедии, мы прекрасно можем представить себе, как вдохновлялась им Айседора Дункан[415]; прекрасно видим, откуда Розанов, а вслед за ним и Бакст заимствовали основные свои поистине революционные идеи. «Чтобы понять сказанное, – продолжал Ницше, – нам придется как бы снести, камень за камнем, все это художественно возведенное здание аполлонической культуры, пока мы не увидим фундамента, на котором оно построено»[416]. Метафора фундамента у Ницше означала «углубление», схождение в зоны, расположенные ниже уровня земли, в невидимое и сокровенное, как в природе, так и в человеческой душе и в истории. Символической параллелью безднам человеческой души становился архаизм.

Нагая Греция

Послушаем вновь Розанова, так описывавшего «Ипполита»: «Почти с самых же первых секунд, как раздвинулся занавес и показалась нагая Греция, сама по себе, не затененная книгою и книгопечатанием, гимназиею и трудами учения, а свободная, легкая, общедоступная, требующая только внимания, в публике разлилась смесь недоумения и восхищения. Недоумения – к смыслу, восхищения – перед пластикой. Спокойствия и равнодушия в публике во всяком случае не было. ‹…› Д.С. Мережковский в лекции своей рассказал нам смысл этой древней трагедии. Но сама трагедия далеко не говорит об этом так раздельно, развито и углубленно, как ее комментатор. Скорее, древним только приходили на ум темы Д.С. Мережковского: они догадывались о них, как дети – глубоким и чистым догадыванием. О, как бывают трудны и медленны первые догадки. Но зато они сказываются такими словами, каких не умеет найти поздний и более развитый ум»[417].

В «Ипполите» Розанову мерещилось единство «начал» – древности и детства. Он отмечал в этом зрелище нечто сомнамбулическое, непсихологическое, некое сходство с былинами, древнюю, не оформившуюся литургию, языческое богослужение, которое – по его пронзительному слову – еще не «осеминарилось»[418]. Имени Бакста Розанов в своей рецензии не упоминал, о декорациях же и костюмах «Ипполита» писал следующее: «В белых и черных одеждах, то спускающиеся со ступеней, то медленно на них поднимающиеся, с черными прядями длинно падающих локонов, хоры казались прекрасны, как ангелы, только – большие, серьезные, человекообразные, не такие, как мы привыкли к их изображениям, всегда излишне детским»[419]. И сразу же вслед за этим Розанов сравнивал языческое богослужение с синагогальным. Как всегда, «Ипполит» был нужен ему для его собственных построений, в ходе которых «здание аполлонической культуры» разрушалось не только и не столько в области эстетической, сколько в области религиозной, морально-нравственной, социальной, а еще конкретнее – семейной. Интересно, что сходным образом воспринимался замысел «Ипполита» и далеким от идей Розанова Блоком, писавшим отцу 26 сентября 1902 года: «В Петербурге скоро начнется деятельность религиозно-философского общества и будет поставлен „Ипполит“ Еврипидов с новыми декорациями в переводе Мережковского, по возможности близко к античному театру. Все это – „религиозное дело“ или близко от него»[420]. Нам чрезвычайно важны здесь эти свидетельства Розанова и Блока о замысле Мережковского, о стремлении последнего вовлечь древнегреческую трагедию в сферу религиозной и морально-политической, жизнестроительной проблематики, которая волновала тогда русскую интеллигенцию. Переводя Еврипида, а затем Софокла на русский язык, предлагая их русскому театру, Мережковский делал греков не только своими современниками, но и соратниками – быть может, более «религиозными», чем они были на самом деле; подтягивал древность к своему веку, превращал древних греков в предвестников русского религиозного возрождения, а себя и свое окружение – в их наследников.

Позволим себе обобщение. Всякое возрождение в культуре всегда работало и работает по принципу, который мы назовем здесь генеалогическим. В культуре, как и в генеалогии и в связанной с ней юриспруденции, тот, кто доказывает свое происхождение от такого-то, получает право ему наследовать. Начиная с римского права, наследники могут быть прямыми (по праву рождения, крови, территории) или же непрямыми, то есть такими, которые объявляют прямых наследников физически или морально неспособными к наследованию, а самих себя – несмотря на непрямое родство – именно способными и готовыми хорошо и правильно распорядиться наследством. По этому принципу непрямого наследства флорентийцы XV века, венецианцы XVI века, французы XVII претендовали на наследие античного Рима. По такому же принципу англичане считали себя наследниками венецианской аристократии и строили палладианские виллы, французы и немцы спорили за право называться изобретателями готики, а немцы XIX века считали себя греками больше, чем сами греки. Буквально проглотившая и наиболее массивно и глубоко, после немцев, пережившая влияние «своего философа» Ницше, русская интеллигенция создала на рубеже веков предпосылки для такого непрямого присвоения себе античности, основанного на широко понятом «религиозном» принципе. Мы еще к этому вернемся.

Чтобы понять теперь, что происходило в «Ипполите» с точки зрения изобразительного искусства, нам необходимо снова обратиться к Левинсону: «Труднейшая задача: речь шла о том, чтобы примирить дуализм греческой трагедии – между лирическим хором и действующими актерами, между дифирамбом и диалогом, Дионисом и Аполлоном – и структуру современного театра, то есть барочную сцену с коробкой, открытой со стороны зрителей. Этим Бакст и занялся. Единожды отправившись в Фивы, он разгадал загадку Сфинкса и проник в античный город»[421]. Снова мы видим здесь Бакста в образе символического Эдипа[422]. А что же сделал Бакст практически? Приподняв по диагонали задний план сцены, он превратил передний план в proscenium (προσκήνιον), на котором в центре установил святилище богов. В отдалении и наверху поместил основную сцену с актерами. На просцениуме расположил хористов, рельефно вырисовывавшихся на фоне ступеней. В конце корифей поднимался по ступеням на основную сцену, чтобы объявить герою приговор богов. Так дионисийское и аполлоническое начала древней трагедии впервые в современном театре были пространственно и технически примирены. Годами позднее, писал Левинсон, Макс Рейнхардт[423] воспользовался этим же приемом в своей постановке Эдипа. Но Бакст был первым, и не только в России. Он первым дал греческой трагедии соответствующие пространство и пластический язык, отвечавшие новым взглядам на античное искусство.

Что же это был за новый взгляд? Персонажи «Ипполита» и оформленного Бакстом несколько позднее Эдипа в Колоне Софокла, – продолжал Левинсон, – были не теми задрапированными в белые туники школьными греками, срисованными с гипсовых муляжей, а угловатыми греками с фронтона Эгины. Цвета их одежд были ярчайшими. Классическое греческое искусство уступало место архаике, полихромии. Ибо век Перикла, этот эстетико-охранительный оплот всех европейских академий, побледнел, выцвел и вконец всем надоел. Достигнув совершенства, он стал банальным, скучным, холодным. «Инстинктивно Бакст встал на позиции, противоположные академическим, причем несколькими годами раньше, чем его современники. Таким образом, он совершенно оторвался от своих друзей мирискусников, которые продолжали играть в рококо и ампир»[424].

Заметим, что Бакст – и Левинсон за ним следом – мог фантазировать насчет «французского» дедушки, места и даты своего рождения, но при этом был кристально честен и искренен именно там, где всякий художник приврал бы, добавил бы, то есть именно в этом самом «впервые». Ибо, весьма скромно утверждая, устами Левинсона, свое первенство «несколькими годами раньше» в творческом обращении к греческой архаике, первенство не только русско-петербургское, но и общеевропейское, Бакст не только не слукавил, но даже скорее поскромничал. Ведь подобного рода обращение станет эстетическим фактом в Европе не на несколько лет, а на десятилетие и даже на несколько десятилетий позднее, и во многом именно под влиянием Бакста. Сегодня, когда мы смотрим на эскизы костюмов Бакста к «Ипполиту», особенно на костюмы Федры и ее же на смертном ложе, на костюмы придворной дамы Федры, ее кормилицы или на костюм Тезея[425] (илл. 7), увенчанного знаменитой фальшивой тиарой Сайтаферна, считавшейся в тот момент подлинной скифской вещью (илл. 8)[426], мы поражены именно тем, насколько радикален освоенный здесь Бакстом язык архаического искусства Греции. Никто в 1902 году ничего подобного ни в Европе, ни в России не делал. Пропорции фигур, жесты, типы лиц, цвета и орнаменты – все это не просто вдохновлено конкретными образцами греческой вазописи и скульптуры VII–VI веков, в частности указанными Левинсоном скульптурами Эгинского фронтона[427], но и одухотворено каким-то особенным чувством древности. Чрезвычайно оригинальна трактовка вынесенных на поля орнаментальных мотивов, поражающих своей точечной и шашечной, даже не архаической, а какой-то еще более древней простотой, и воспроизводящих не столько форму, результат (то есть то, как современный взгляд считывает греческий орнамент в его обобщенной динамике), сколько самый жест древнего художника, подсмотренный и неожиданно парадоксально прочувствованный Бакстом. Интересно, что практически одновременно один из основателей Венской школы искусствознания Алоиз Ригль строил свою теорию немиметического искусства – основанного не на зрительном, а на доминирующем тактильном восприятии мира – именно на изучении орнамента неклассической – правда, поздней, а не ранней – античности[428].

Источники

По свидетельству Хаскелла, никто не был так поражен невероятным успехом «Ипполита», как сам Бакст. Как писал рецензент Нового времени Ю. Беляев, эффект «пережитой» древности был достигнут художником благодаря скромной сосредоточенной работе в Эрмитаже, а также изучению соответствующей литературы[429]. В Эрмитаже Бакст изучал греческие вазы, в частности геометрического стиля. Но с какой же литературой он работал? С какой книги рисовал он свою Федру, столь близко напоминающую архаических кор? Ведь Акрополя, греческих музеев, Дельф, Пелопоннеса и Крита тогда, то есть до путешествия в Грецию в 1907 году, он еще не видел. В музеях Петербурга и Парижа греческая архаика была представлена слабо. Несомненно, пользовался он самыми известными тогда иллюстрированными публикациями[430], в частности изданиями мюнхенских рельефов упомянутого Эгинского фронтона. Но были у него и другие источники.

В 1899 году французский эллинист Жорж Перро (1832–1914)[431] и архитектор и историк архитектуры Шарль Шипье (1835–1914) опубликовали седьмой том своей Истории искусства античности под названием Греция эпическая, Греция архаическая[432]. В рецензии на эту книгу Теодор Рейнак писал о своей радости при виде того, как двое его коллег продолжают осваивать «путь к Парфенону». После двух томов, посвященных Малой Азии и доэллинской Греции, которые он нашел «суховатыми», этот том, посвященный архаике, погружал читателя в атмосферу теплую, живительную. Рейнак по-прежнему защищал высокое греческое искусство, то есть идеал центральный, считавшийся «полноценным», предшествующие стадии которого объяснялись как этапы на пути к совершенству, то есть речь шла об эволюционистской модели. Но при этом «подготовительные» стадии уже вызывали самостоятельный интерес, особенно в связи с возникавшей на этой почве возможностью реконструкции гомеровской Греции. Рейнак не во всем соглашался с этой реконструкцией в рецензируемой им книге. Например, использование Дипилонских амфор (VIII в. до н. э.) геометрического стиля для прямой иллюстрации гомеровской эпохи представлялось ему натянутым. Но в целом описание эпохи было, по его мнению, блестящим и убедительным[433].

Восьмой том этого труда, под названием Архаическая Греция. Скульптура, появился в 1903 году[434]. Издание было также богато иллюстрировано, причем как черно-белыми и цветными гелиогравюрами, так и прорисями с памятников и их увеличенными деталями[435]. В последних особенное внимание уделялось орнаментальным микромотивам, самым, казалось бы, простым, примитивным: точкам, шашечкам, розеткам, то есть именно тем, которые мы находим в ранних эскизах Бакста и которые станут основой его декоративного стиля, а в дальнейшем, под его непосредственным влиянием, и основой стиля ар-деко. Одновременно и другие книги об архаической Греции появлялись и в Германии, и в России[436]. К сожалению, библиотека Бакста не сохранилась; ни одного ее описания не было сделано наследниками. Мы можем лишь гадать о том, что в ней содержалось, была ли у него книга Перро. Но мы знаем, что такая библиотека имелась. Публикуя свое интервью с Бакстом об Иде Рубинштейн[437], Луи Тома описывал его квартиру-мастерскую на улице Мальзерб с деликатно спрятанными книгами и фотографиями. Несколько документов, появившихся недавно на аукционе, на котором распродавалась коллекция Сержа Лифаря[438], также свидетельствуют о наличии у Бакста библиотеки. Как мы увидим позднее, он постоянно работал с разного рода историко-художественной документацией, не педантично реконструируя «эпоху», а проникая в «принцип» древнего формотворчества.

Эволюционист, как почти все ученые XIX века, Перро так описывал работу архаических мастеров: «Греческие гончары VI века, как наши средневековые иллюстраторы или как итальянские художники Кватроченто, наивно старались копировать природу, и поскольку их умение отставало от их понимания, то и получалось у них воспроизводить некоторые черты и движения не без неловкости. Чтобы передать смысл, они подчеркивали, преувеличивали»[439]. Полюбив именно это, эстетически отнюдь еще не осмысленное, но археологически уже доступное и разложенное на детали, препарированное в буквальном смысле слова, греческое искусство, Бакст получал в подобных публикациях своеобразный иллюстрированный «учебник» по примитивизму, показывавший, как надо подчеркивать, преувеличивать, как сохранять и передавать эту самую «неловкость».

Что же касается книги Перро, посвященной скульптуре, то она могла дать Баксту доступ к собранию архаики, разбросанной по всему миру. Ее цветные иллюстрации акцентировали полихромию, которой была посвящена к тому же целая глава. У акропольских кор, в частности, подчеркивался ярко-рыжий, почти красный цвет волос, который Бакст ввел в костюм своей Федры. Нам представляется, что не только в начале своей театральной карьеры, но и на протяжении всей жизни он мог активно пользоваться для своих «греческих» постановок если не непосредственно этим источником, то другими, к нему близкими.

Однако все это не может до конца объяснить нам настоящий переворот, совершенный Бакстом: его – прежде всех других русских и западных художников – обращение к архаике. А понять нам это необходимо, поскольку с этого момента и начинается, по нашему мнению, подлинная история Бакста. И здесь нам снова помогает как выбранная нами точка зрения, так и некоторые указания Левинсона. Последний писал, что обращение Бакста к архаике было во многом связано с чтением книг таких авторов, как Масперо и Фюстель де Куланж. Еще раз удивимся: мало кто из тогдашних даже очень образованных художников читал такую специализированную литературу.

Греция, Египет, Палестина

Что касается профессора Коллеж де Франс, египтолога Гастона Масперо (1846–1916), то речь идет о его Древней истории народов Востока, опубликованной в 1875 году[440]. Масперо был первым, кто решил дать в этой книге общую картину истории и культуры древних восточных народов, которые традиционно рассматривались по отдельности. При этом наибольшее количество информации имелось, с одной стороны, о Египте – с тех пор как, благодаря открытию Шампольона, наука получила доступ к египетским документам, а с другой – о древней Палестине – благодаря Библии. Уже давно библейская археология и критическая филология использовали Библию как исторический источник. Одной из основных идей Масперо и стало своего рода скрещение этой критически прочитанной Библии и древневосточной, в частности египетской, археологии. При этом Масперо отчасти, как мы сегодня знаем, ошибочно, под влиянием все того же генеалогического импульса, делал из египетской, в том числе религиозной, культуры предтечу и источник иудаизма и культуры еврейской. Египтяне были, по его убеждению, народом семитского происхождения, говорили на языке семитской группы, их религией был хотя и не монотеизм, но нечто к нему принципиально близкое. «Для египетских астрономов, как для автора первой главы Генезиса, небо представляло собой жидкость…»[441]. Такого рода наблюдения Масперо создавали не столько логически выстроенное доказательство, сколько род койнэ – чувство эмоционального, художественного единства между миром египетским и библейским. Этому единству способствовало то, объяснял Масперо, что евреи в первое время после того, как они покинули Египет, оставались под влиянием многочисленных практик и ритуалов этой страны. Прекрасное знание Египта помогло ему объяснить многие традиции евреев, в частности обрезание, действительно существовавшее также в Египте и, таким образом, символически «открыть» еврейский мир, вывести его из культурного гетто. Тем самым Масперо оказывался близок Ренану, стиравшему, как мы видели, границы между христианством и еврейским миром.

И тот и другой находились, конечно, в орбите влияния Фридриха Шеллинга (1785–1854) и его «философии мифологии[442]», символически упразднившей границы между религиями. В той же орбите находились и многие их современники, в том числе художники и писатели. Достаточно вспомнить, например, восточно-антично-библейский роман Флобера Саламбо, который «начитанный» Бакст не мог не знать. Отвечая в декабре 1862 года на критику Сент-Бёва, писавшего, что Флобер погрешил против карфагенской археологии, писатель замечал, что в своем романе он не поместил ничего такого, чего бы не было в Библии или чего бы до сих пор не встречалось на Востоке. «Вы мне повторяете, что Библия не может служить гидом по Карфагену (об этом можно спорить), но евреи все же были ближе к Карфагенянам…»[443]. А на упрек по поводу слишком обильных в его романе благовоний восклицал: «Понюхайте, почувствуйте в Библии Юдифь и Эстер!»[444] Так библейская древность сливалась в воображении Флобера с античным, а через него и с современным Востоком. Взаимовлияния между археологией и лингвистикой, с одной стороны, и творческим воображением, с другой – были тогда более чем активными. Вторая половина XIX века с радостью узнавала себя в подобных культурно-исторических амальгамах.

Как показывала все более активная археология, архаическая, «гомеровская» Греция[445] была напитана египетским влиянием. Таким образом, у этой Греции и у Библии также открывался общий духовный источник – Египет. Гомер и Библия оказывались в самом непосредственном родстве: в символическом братстве. А поскольку у евреев не было развитого изобразительного искусства, а у египтян и у архаических греков оно было в изобилии, евреи могли его у них «одолжить» – как наследники – на вполне «законном» основании.

Так принцип генеалогии, лежащий, как мы видели, в основе и других возрождений, подсказывал Баксту – читателю Масперо – своеобразный мыслительный и вкусовой маршрут. На этих интеллектуальных путях Бакст не был одинок. Вот как вспоминал о своем отце – прогрессивном раввине – крупнейший французский театральный деятель начала XX века, создатель Театра Елисейских Полей и импресарио Русских сезонов Дягилева, прекрасно знавший Бакста Габриэль Астрюк (1864–1938): «Мой отец глубоко любил гуманитарную культуру. Культ иврита вдохновил его любовь к греческому языку. Уча меня сразу двум алфавитам, он подчеркивал созвучия: алеф-альфа, бет-бета, гиммель-гамма. Награда за перевод с греческого, полученная отцом в 1847 году в колледже Бордо, стала примером для сына, получившего в 1877 году приз за перевод на греческий. Но никогда я не достиг глубины моего отца в знании языка Гомера. В течение всей своей жизни он питался „Илиадой“ и философами. Среди его бумаг я нашел многочисленные записи мыслей Сократа, Платона, Федона, Анаксагора, Диогена Лаэртского. Все они касаются концепций Бога (через политеизм), блага, смирения, врожденных идей, будущей жизни. Под каждой из выписок мой отец набросал несколько слов на иврите, с указанием пагинации. Ответы из Пятикнижия, Экклезиаста, Книги Иова, на „Пир“ Платона и на „Книгу Мертвых“. До конца жизни сохранил он этот культ эллинизма. В 1885 году он обнаружил в Библии некоторое количество греческих слов, в почти точной транслитерации, и сообщил об этой, до тех пор никому не известной аномалии Эрнесту Ренану, профессору восточных языков в Коллеж де Франс: Ренан, которого Марселин Берто, этот универсальный разум, научил ивриту! Эта важная находка, касающаяся происхождения священных текстов, стала предметом доклада в Академии и наделала много шума. Но что особенно интересно отметить, это то, что библейская экзегетика оказалась неотделимой от греческой. Вот почему доктрины греческих философов вдохновили множество проповедей либерального раввина, каковым был мой отец»[446]. Заметим, что отец Астрюка был одним из образованнейших людей своего времени, а художник Бакст не имел, как мы помним, ни одного диплома. Здесь мы снова должны удивиться.

Насколько архаическая Греция стала уже с момента постановки «Ипполита», то есть с 1901 года, основой не только пластического языка, но и своего рода художественной идеологии Бакста, свидетельствуют, помимо первых театральных постановок, такие его произведения, как, например, виньетки для Мира искусства и других изданий, в частности для публикаций Розанова, Минского, для стихотворений Бальмонта, бывшего любимым поэтом Мережковского и Гиппиус. Одна из таких виньеток[447] – вариант заставки к номеру Мира искусства за 1902 год, посвященному Родену, изображала вазу с архаическим греческим орнаментом, столь похожую на еще не раскопанные Эвансом (!) минойские. Ваза стояла на плите, под которой лежали словно придавленные ею персонажи в античных одеждах – призраки мертвых, воспоминанием о которых осталась потомкам лишь ваза. Выбор этой детали в связи с именем Родена не был, конечно, случайным. Бакст наверняка бывал в Париже в его мастерской и рассматривал его коллекцию греческих ваз, которые мастер часто использовал в своих композициях.

В таких рисунках Бакст открывал тому, кто способен был его понять, глубоко интеллектуальную природу своего искусства. Отдавал ли он сам себе отчет в этой особенности своего творчества? Несомненно. «Ошибка всегда есть и будет, – писал он в одном из писем 1903 года, – но я твердо верю в свою звезду и в верное течение моей художественной мысли»[448]. Именно мысли, но мысли художественной!

Та же пронизанность архаической Грецией дает себя знать и в, казалось бы, решительно современной, лишенной и тела (черное пятно), и лица (маска коры с Афинского акрополя) картине Бакста «Дама с апельсинами», известной также под названием «Ужин»[449] и подвергшейся «за скабрезность и игривость»[450] – уже с момента выставки[451] – неожиданно суровой морально-этической критике. Последняя была вызвана, несомненно, именно «современностью» сюжета: в одиноко улыбающейся зрителю даме, может быть, из-за слишком глубокого выреза платья, а может быть, из-за отдаленного сходства с «Неизвестной» Крамского, публика признала представительницу древнейшей профессии. «…публика на выставке просто беснуется! С чего это?!! И. Остроухов говорит, что я погубил всю выставку своей вещью. Серов, наоборот, говорит, что она ему нравится. Меня это все злит, в особенности то, что „Дама“ имеет скандально-неприличный успех»[452]. Никому – ни тогда, ни сейчас – не бросилась, однако, в глаза архаичность дамы, ее улыбки и сфинксообразного силуэта, вряд ли случайно возникших под кистью художника, читавшего Софокла и работавшего над «Эдипом». Рука этой «коры-сфинкса» (как мы помним, в греческой мифологии, сфинкс – женщина) тянется к апельсину, заменившему собой библейское яблоко.

Античный полис и греческое миросозерцание

Что касается второго автора, оказавшего влияние на Бакста, – Фюстеля де Куланжа, которого цитирует Левинсон, – речь идет, бесспорно, о его Античном полисе (1864). И это упоминание для нас также немаловажно. Во многом бывший предшественником школы Анналов, повлиявший, в частности, на Марка Блока, директор École normale supérieure Фюстель де Куланж (1830–1889) был одним из первых, кто стал писать историю древности с точки зрения близкой к сегодняшней. Одним из первых он заинтересовался историей политических институций прошлого. При этом Фюстель призывал забыть тех греков и римлян, которые в продолжение стольких веков служили примером для современного общества, и начать изучать их «не думая о нас». Фюстель полагал, что невозможно понять древние народы, не поняв их верований, причем начиная с самых древних. «История Греции и Рима есть свидетельство и пример тесной связи, которая всегда существует между идеями человеческого умозрения и социальным состоянием народа. Посмотрите на институции древних – не думая об их верованиях, они покажутся вам темными, странными, необъяснимыми. ‹…› Но поместите на соседних страницах рассказ об этих институциях и законах и о верованиях, и факты сразу прояснятся и объяснятся сами собой»[453]. Именно система верований определяла представление того или иного народа о мире или, как называл это Фюстель, l’intelligence – миросозерцание народов, французский эквивалент немецкого понятия Weltanschauung и прототип понятия «ментальность», которое использует впоследствии школа Анналов. Что касается греков и римлян, являющихся представителями арийской расы, то самым главным свойством, лежащим, по Фюстелю, в основе их верований, являлось их представление о смерти не как о конце существования, а как о его трансформации, а также связанный с этим культ мертвых. Именно из культа мертвых родились все последующие культы древних, и вся в целом «домашняя религия» римлян, а отсюда и структура их общества, институты власти и культура. Такой взгляд на историю, выстраивающий причинно-следственную цепь от культа мертвых до социальной иерархии общества и политической власти, был совершенно новым. Вскоре стал он и очень популярным: Античный полис в конце XIX – начале XX века был интеллектуальным бестселлером. Из области исторической науки идея культа мертвых как основы культуры была заимствована философами, писателями, художниками; слилась с ницшеанством, ставящим во главу угла всякого творчества проблемы человеческой конечности. Мы увидим, как Фюстеля в ницшеанском контексте читал Вячеслав Иванов, а вслед за ним и сам Бакст.

Любовь, «церемония», брак

Между «Ипполитом» и «Эдипом», в начале 1903 года начался второй важнейший в жизни Бакста роман. Вдова художника Гриценко[454], Любовь Павловна, на четыре года младше Левушки, мать маленькой девочки Марины, родившейся в 1901 году, была в девичестве Третьяковой, дочерью самого Павла Михайловича. По обильным и отчасти опубликованным письмам к ней художника[455] внимательный читатель может проследить за перипетиями отношений между пламенным 37-летним Бакстом и 33-летней прохладной, нервной и избалованной Любовью. Что такое для Бакста было быть влюбленным? В конце жизни в своем романе он так отвечал на этот вопрос: «…для меня вещь невероятной важности и значения решилась вчера – я перестал быть одним целым»[456]. Только почувствовав степень экзистенциальной важности для Бакста акта влюбленности, мы поймем и смысл последовавших за этим событий.

Часть лета 1903 года пара провела на побережье Средиземного моря, в небольшом городке Ментоне на границе между Францией и Италией, где Бакст много рисовал и написал портрет своей пассии: в белом платье, в широкополой шляпе, на фоне моря и зелени, без выражения, с усталым, потухшим взглядом, Любовь Павловна совершенно лишена в нем шарма и лоска. Снятием всего внешнего Баксту удалось создать подлинный портрет близкого человека, образ самóй близости, диаметрально противоположный светским блестящим портретам, которые художник писал в то время[457]. Несмотря на сомнения Бакста, Любовь стала довольно скоро настаивать на браке, невозможном между православной и евреем. Встал вопрос о крещении. Бакст тогда много времени проводил с Серовым и его семьей у них на даче в Финляндии. «Дети Серова славные, загорелые, целый день босиком, полощутся в море. Все у них просто, без затей, и сам Антоша мне очень по сердцу посреди своей мирной семьи»[458]. Бакст вдохновлялся образом серовской семьи, обсуждал со своим старым другом, сыном крещеной еврейки, свой предстоящий брак. Быть может, именно Серов помог ему решиться на крещение и выбрать – как наиболее быстрое и «безболезненное» – англиканство.

Тогда же, летом 1903 года, работал Бакст и над декорациями для нового спектакля «Эдип в Колоне», снова в переводе Мережковского. Отчасти работа протекала в Ментоне. Оттуда – через Рим, где жил тогда Бенуа – Бакст намеревался отправиться в Грецию. Туда весной того же года ездили Мережковский и Гиппиус. Однако из-за болезни Бакста, подхваченной в Риме, поездка сорвалась. В результате для пейзажных декораций «Эдипа» он использовал многочисленные этюды, написанные в Ментоне и Риме. В сентябре, в тот самый день, когда Бакст получил депешу из Варшавы, подтверждавшую возможность его крещения, или, как он писал, «церемонии»[459], Теляковский смотрел «Эдипа». Спектакль «произвел на него глубокое, серьезное впечатление, насколько он может чувствовать»[460].

Свое вынужденное крещение и брак Бакст обсуждал также и с другими своими друзьями по Миру искусства, и с членами семьи Любови Павловны, в частности с ее сестрой Александрой Павловной, в замужестве Боткиной[461]. Говорили «относительно религии и об вещи очень мне неприятной. Именно о моей фамильной фамилии. Они согласны со мной, что надо подать прошение на Высочайшее имя для того, чтобы мне и тебе утвердили фамилию Бакст и отняли фамилию Розенберг. Они думают, что просьбу уважат, но, пожалуй, затянется»[462]. Уважили просьбу или нет, не совсем понятно, но проблемы с фамилией на этом не закончились. Похоже, они преследовали Бакста всю жизнь. 8 декабря 1904 года он писал директору Академии художеств Ивану Ивановичу Толстому: «Многоуважаемый и дорогой граф Иван Иванович, 30 ноября прибыло на имя Г-жи Бакст, моей жены, четыре сундука из-за границы, для получения которых, адресованных таким образом, т. е. на имя Бакст, мое или жены, истребовано удостоверение Академии Художеств, что художник Лев Бакст и потомственный Почетный Гражданин Лев Розенберг есть одно и то же лицо, выставляющее на выставках под фамилией Бакст. Это удостоверение Академии художеств даст возможность получить посылки, адресованные на имя Г-жи Любови Павловны Бакст, моей жены, или адресоваться на мое лично имя (свидетельство следующее № 3024 „Ю“, декабрь 1904). Простите, дорогой граф, что утруждаю Вас моей просьбой, я Вам буду чрезвычайно признателен, если Вы распорядитесь в канцелярии Академии об изготовлении этой бумаги. Ранее того Академия всегда мне давала подобные удостоверения. С совершенным уважением, Ваш заранее признательный Лев Бакст. 2-ая Спасская, кв. 9. В сундуках находятся использованные художественные принадлежности, краски и часть вещей моей жены. Краски, 20 тюбиков, непочатые, и, как художник, я пользуюсь правом привоза их беспошлинно, ибо при накладной представляю свой заграничный паспорт. Надеюсь, что канцелярия Академии художеств не задержит этой бумаги, т. к. необходимо получить мне скоро эти вещи»[463].

Читатель простит нам эту длинную скучноватую архивную цитату. Она позволяет, как нам кажется, услышать голос Бакста в общении с властями предержащими.

Разрешение на брак – при условии крещения – испрашивалось затем в департаменте полиции, у самого Плеве[464]. В картотеке департамента сохранилось упоминание о деле «Любови Павловны Бакст-Розенберг (Гриценко), урожденной Третьяковой, дочери коммерц-советника и вдовы потомственного почетного гражданина». Но самого дела не сохранилось. Другое упоминание имени Любови Павловны в картотеке департамента фигурирует за июль 1916 года: в этот момент она ходатайствовала перед канцелярией Его Императорского Величества о принятии прошения об оказании «монаршей милости» по семейному делу, то есть о присвоении сыну ее Андрею Лейбовичу Розенбергу отчества Львович[465]. Но еще до этого, сразу после их довольно скорого развода в 1910 году, Любовь просила вернуть ей фамилию первого мужа, Гриценко[466]. Как мы видим, не только религия, но и имя и отчество мужа были Любови Павловне весьма неудобны. Антисемитские нотки звучат в ее письмах к сестре: «Как Б(акст) ни еврей, но я себе его больше вижу мужем, чем чем-нибудь другим»[467].

Мы знаем, что прежде чем отправиться в Варшаву, Бакст вел напряженные дебаты с пастором-англичанином, который готовил его к переходу в англиканство[468]. Свои сомнения он излагал в письмах к друзьям, в частности к другу Валечке Нувелю, который принимал самое горячее участие в устройстве как крещения, так и брака: «Церемония близится к концу. Никогда, пожалуй, так близко, так неумолимо живо не стояли передо мной религиозно-философские вопросы. Я измучил пастора-англичанина, все время припирая его к стенке в его тезисах и по некоторым вопросам, например о „воле“ человека в грехе и „обожествленности всей воли вообще в человеке, следовательно его безгрешности“, даже смутил его, и он неловко прекратил на эту тему. Более чем когда-либо, дорогой, выплыли наружу les ficelles de toutes les religions, и чую, что мы все носим в себе индивидуального Бога, как всякая истина и абсолютна, и индивидуальна»[469]. Это письмо замечательно показывает, как серьезно отнесся Бакст к своему крещению. Свидетельствует оно и о том, что действительного перехода его в христианство не состоялось. Выплыли наружу les ficelles de toutes les religions[470], то есть «уловки» всех религий. Вместо того чтобы сменить иудаизм на англиканство – а именно об англиканском взгляде на плохую и хорошую «волю», на свободу выбора и предопределение спорил он с пастором, – Бакст выходил за границы всякой религии, выбирая для себя свой отдельный путь: свободу обращения к своему, индивидуальному Богу.

Мысль об иудаизме не только не покидала его в это время, но волновала еще больше. В разгар «церемонии» он в письме утешал своего друга Розанова после прочтения негативной рецензии на Юдаизм, опубликованной критиком В.П. Бурениным в газете Новое время.

В своей статье Буренин называл Розанова «философ Миква», имея в виду ту роль, которую Розанов отводил семейному культу и, в частности, ритуальному омовению (микве). «Миква», по мнению Буренина, была всего лишь незначительной деталью иудейского ритуала. В своем письме Бакст называл Буренина «узко-глупым», «здраво-глупым» материалистом, неспособным увидеть подлинной связи между деталью и явлением в целом, объясняющим все ритуальное физиологическими причинами: «Спросите Буренина, отчего же, в самом деле, все евреи „обрезаны“. Он подумает и ответит: да очень просто, жаркая страна Иудея, умный Моисей, всегдашняя его забота о гигиене своего народа»[471]. Из письма видно, до какой степени Бакст был согласен с Розановым и его трактовкой «юдаизма».

Что же касается обратного перехода Бакста из христианства в иудаизм, то во всех посвященных ему работах мы встречаемся с одной и той же формулировкой: после развода с Любовью Павловной в 1910 году Бакст вернулся к «религии предков». Это утверждение полностью противоречит, однако, тому, что все свои культурно-религиозные построения второй половины 1900-х годов, в частности вызванные, как мы увидим вскоре, путешествием в Грецию и работой над картиной «Античный ужас», Бакст вел от лица «еврея». Подлинная история крещения и возвращения Бакста в иудаизм раскрывается благодаря неиспользованному до сих пор источнику, а именно уже упоминавшейся нами книге Арнольда Хаскелла, написанной со слов Нувеля, то есть наиболее близкого Баксту в тот период человека.

Что же произошло на самом деле? Приняв англиканство в Варшаве в сентябре 1903 года, Бакст сразу же вернулся в Петербург, намереваясь там получить конфирмацию, ибо без последней он не мог венчаться. С этой целью отправился он в англиканскую церковь, где ему сказали, что конфирмацию может осуществить лишь епископ. Последний же находился в Англии и не собирался приезжать в Россию ранее чем через два года. Напрасно пытался Бакст получить конфирмацию у лютеран или у кальвинистов. Повсюду получил он отказ, и в конечном счете пришлось ему не солоно хлебавши перекрещиваться в православие, никакой конфирмации не требующее. Выбранный им окольный англо-варшавский путь оказался длинным и унизительным. Через некоторое время после этих событий, зимой 1904 года, Бакст заболел пневмонией. Эта болезнь привела его, по свидетельству Нувеля, «на грань безумия», ибо Бакст решил, что таким образом наказан он за предательство. Он не верил врачам, запирался в комнате и лежал неподвижно, ожидая расплаты и обвиняя во всем жену, настоявшую на крещении. «К счастью, именно в этот момент был утвержден закон, позволявший евреям, перешедшим в христианство под давлением, возвращаться в иудаизм. Бакст немедленно воспользовался им и вновь стал самим собой…»[472].

Действительно, до революции 1905 года в России возвращение из христианства в иудейство строго каралось. «Закон о веротерпимости от 17 апреля 1905 года снял запрет обратного возвращения из христианства в иудейство и как таковой получил громадное значение (законом обратного перехода в иудейство воспользовалось с 1905 года, как полагают, до 400 человек)»[473]. Таким образом, еще до развода в 1910 году революция предоставила Баксту возможность официального «восстановления» в иудаизме. Христианином он, стало быть, числился менее двух лет. Вероятно, отчасти именно этим законом, как, впрочем, и несомненным влиянием его ближайшего друга Серова, вызвано было то активное участие, которое Бакст принял в революции, в издании сатирической прессы, журналов Сатирикон и Жупел[474]. О политическом положении в России он писал тогда восторженно: «Никогда так легко, светло и „весенне“ не было на Руси, как теперь! ‹…› Мало ли что приходится не сразу легко и приятно! Но идет наверняка к хорошему, к свободе, к равенству, к возвышению „личности“! ‹…› Еще два-три года, и Россия будет полна свободных, благородных людей, а не пресмыкающихся, запуганных школьников, которых нет-нет, да и высекут»![475] В этот период страстного доверия к будущему и лихорадочной работы в политической прессе Бакст мечтал об искусстве современном, социальном, вдохновенном[476]: «Je suis l’ancien Bakst[477], бодрый, увлекающийся, страстно влюбленный в искусство, и все это сделала свобода, свобода в стране и в семье, и хоть моментами и жутко, что нет у меня берлоги, зато есть вокруг жизнь, родные, племянницы, товарищи и твердая вера, что еще сделаю, что назначено мне… Иеговою, да, ибо и мысленно, и на деле (через просьбы и прошения) возвращаюсь к моей крови и любимой форме понимания Бога»[478].

Интересно, что в течение всего своего недолгого «христианского» эпизода Бакст искренне стремился стать «здешним». Он задумывал картину «Баба-яга», от которой сохранились лишь упоминания[479], писал для нее этюды, живо и несколько преувеличенно восторгался русской природой: «Вокруг Русь, пойми!»[480] В письме свояченице Боткиной восклицал: «Чувствую себя под обаянием „Руси“ – на все душа отвечает восторженно, сказал бы, и… умиленно»[481]. Делал он, казалось бы, все от него зависящее: ездил с вновь приобретенными родственниками по монастырям, истово любовался красивыми послушницами, фотографировал церкви, наслаждался песнопениями, со всех ног спешил слиться с Россией, с «добрым, милым» русским народом, как слился с ее пейзажем «бедный Левитан»[482]. И тем не менее в выражении «родная природа» слово «родная» всегда ставилось им в кавычки[483].

Закончился этот порыв, как мы видели, болезнью, возвращением к иудаизму, диетой, гимнастикой, ваннами и питьем вод летом 1905 года в Баден-Бадене. Здесь снова восхищался он природой, хотя уже и немецкой, напоминавшей ему при этом Флоренцию[484], и писал о Вагнере, которого, в отличие от «бедного» Левитана, называл «счастливым», ибо тот смог до конца остаться одновременно и немцем, и самим собой[485]. Уже тогда, в июле, а затем снова зимой 1905/1906 года Бакст расставался – всякий раз надеясь, что навсегда – с Любовью[486]. Он снял уже себе отдельную квартиру. Однако разрыв этот был отнюдь не последним.

Но вернемся в «Эдипу в Колоне», костюмы и декорации к которому Бакст рисовал в столь тяжелый для него период подготовки к «церемонии».

Что сказал Тезею Эдип

Так назвал Розанов свою посвященную «Эдипу» статью, опубликованную во втором номере Мира искусства за 1904 год[487]. И добавил: «Тайна сфинкса». А эпиграфом поставил такую цитату из Софокла:

Лишь перед смертью

Преемнику открой, чтоб в свой черед

Грядущему он передал…

В отличие от статьи, посвященной «Ипполиту», в которой Бакст не назывался, здесь Розанов говорил о нем прямо: «Вот роща Эвменид, и этот холм Акрополя. Все ярко залито солнцем! Точно я переношусь на солнечные поля Италии (мною виденной; Греции я не видал); да, это – золото ее полей, солнечное золото! Точь-в-точь этот вид в Пестуме! Солнце юга отличается от нашего тем, что как будто на самое существо его перелилась та особенность, что оно никогда не закрывается тучами. От этого оно выглядит там каким-то вечным, не смежаемым оком, когда у нас выглядит чем-то случайным ‹…› Контуры страны, фигуры людей, их расположение – все в целом поражало красотой, и я жалел, что фотограф не хватает на пластинку каждый новый сгиб этого полотнища художественных видов. Бакст – истинная Рашель декоративного искусства, – и в душе я отдавал ему первенство и перед Софоклом, и перед Мережковским»[488]. Это замечание о Баксте – еще одно свидетельство близкой дружбы философа и художника, причем именно в тот трагически-переломный для Бакста момент.

В оценке истинного смысла пьесы Софокла Розанов – в отличие от оценки «Ипполита», где он с Мережковским был не вполне согласен – выступал заодно с переводчиком. Пьеса Софокла являлась, по его мнению, подлинно религиозной. «Смотря на трагедию в этом ее заключительном аккорде, я почувствовал, что древние или некоторая часть древних, в общем развитии ниже нас стоявших, – в одном отношении, и именно „вéдения“, „знания“ – необыкновенно над нами возвышались. И мы только раскрываем с изумлением рот, когда они говорят твердо о том, что для нас абсолютно неведомо, недоступно – „о тайнах вечности и гроба“. Эдип шепнул великую религиозную тайну, „священную сагу“, – как, вероятно, она называлась в их время, называлась так, может быть, среди „посвященных“ в Элевсинские таинства»[489].

Это религиозное знание, переданное Софоклом в заключительных сценах Эдипа в Колоне, было, конечно, пояснял Розанов, знанием о жизни после смерти, области, в которой древние греки были выше современных людей. Но не выше евреев, для которых «тот свет», или, как писал Розанов, «рай» был исторической реальностью: «Мы Библии не читаем реально. Для нас это только дополнение к Вавилонским древностям. Для евреев – это памятник их жизни, несомненный, как для нас Нестор. „Рай“ для них осязателен, как для нас Киев, „мать русских городов“; осязателен, нагляден, очевиден. А для нас – „сказание“…»[490]. Смерть Эдипа, этого несчастнейшего из людей, проклятого, ставшего в предсмертный миг лучшим, первым из людей, тем краеугольным камнем, от которого стала зависеть судьба афинского полиса, одновременно сравнивалась Розановым как со смертью Осириса и Моисея, бывшей также смертью без свидетелей[491], так и Иисуса из Назарета с его «пустым гробом».

На этом знании о том, чего живым знать нельзя, Розанов основывал свою метафизику двух миров и необходимости непереходимой границы между ними, обеспечивающей их несмешиваемость, с которой греки справлялись «опытным путем» (или, как сказал бы Ницше, путем символических аналогий) – в Элевсинских мистериях и в театре. Сам Розанов становился в этот момент мистиком и, опираясь на «египтян», на их идею бога как существа нерожденного, но также и на современную науку, догадывался о «том свете» как о противоположном «этому», закрученному, причесанному в одну сторону; как о реальности, направленной «наоборот», от смерти к рождению, не спиной, а лицом к Богу[492]. Божественная «нерожденность» распространялась им затем, в духе мифологического синкретизма, на полубожественную полурожденность (то есть отсутствие отца или матери, в том числе, в случае с Эдипом, в акте кровосмешения, что объясняло, почему «великий маг» мог родиться только от инцеста!). Это и была та точка, в которой «страшный» грех соприкасался со святостью.

Розанов показывал затем, как в греческой драме перекличка между героем и хором, построенная по принципу смыслового смещения, создавала место для встречи двух миров. Логическое несовпадение, таинственный разрыв между вопросом героя и ответом хора («известное посвященным вкраплено в обыкновенное, так что простые зрители могли в этих местах только упрекнуть трагика, что текст составлен как-то неуклюже») стало в конце XIX века принципом символистской драмы, от Оскара Уайльда до Д’Аннунцио, от Ибсена до Чехова, то есть драмы именно той, театра именно того, с которыми Баксту приходилось иметь дело. Постоянное сравнение Розановым драмы Софокла с религиозным действом объясняет ту серьезность, с которой Бакст с самого начала подошел к театру, самый факт того, что этот искатель глубокого содержания в искусстве посвятил себя театру.

Что же касается «неуклюжести», возникающей от столкновения священного и обыкновенного, от стыковок между мирами здешним и нездешним, то она переводилась Бакстом на язык искусства через примитивное. О «неуклюжести» архаики писал, как мы помним, и эллинист Перро. В «Эдипе» персонажи Бакста еще более походили на архаических кор и куросов. Орнаменты одежд упрощались: главным мотивом оказывались точка и круг с точкой внутри. По сравнению с эскизами к «Ипполиту» лица героев «Эдипа» вовсе пропадали, всякий намек на психологичность растворялся в едва намеченных чертах. Эти безликие тела были симметричной противоположностью бестелесным лицам современных людей, чьи портреты Бакст писал тогда же.

Необычность оформления «Ипполита» и «Эдипа» обратила внимание молодой, никому тогда не известной актрисы Иды Рубинштейн (1883–1960)[493]. Для своего дебюта она выбрала «Антигону» Софокла, которую намеревалась сыграть в постановке Озаровского на сцене Нового театра Лидии Яворской. Позднее она вспоминала: «Дебютировала я в Петербурге, в роли Антигоны ‹…› И какая блестящая мысль пришла мне обратиться тогда за костюмом к Леону Баксту! Со своею суровой и несравненной оригинальностью великий художник отбросил те условности и традиции, которые отягощали и обезображивали классические фигуры. Он вызвал из глубины времен грубоватое творчество и обнаженность веков, когда кричал Эдип и плакала Антигона»[494].

Путешествие в Грецию

В течение всего XIX века античная модель как догмат совершенства постепенно разъедалась кислотой исторической критики, успехами археологии и филологии. Представление о «Греции» менялось под влиянием новых знаний об архаике, а затем и о минойской цивилизации. Культурный прототип декадентского движения, гюисмановский дез Эссент, герой Наоборот, любил «другую» античность, не ту, которой учили в школе, то есть не заношенную, не опустившуюся на дно банальной, буржуазной культуры. Дез Эссент любил не Вергилия, а, «наоборот» (в этом, собственно, и заключался смысл названия романа), Петрония и других писателей периода упадка Римской империи. Так же точно Энгр и назарейцы, Уолтер Патер, Джон Рескин, а вслед за ними прерафаэлиты и английские декаденты любили не центрально-заношенный Ренессанс, не Рафаэля, а, «наоборот», то, что было до него, то есть итальянское искусство XV века, кватроченто. При этом противопоставление центральному могло осуществляться со стороны того, что прежде считалось как поздним, упадочным, так и ранним, незрелым. И то и другое работало «наоборот», закручивало «этот» мир в обратную сторону, перенося этические и эстетические акценты с освоенного и надоевшего на неизведанную, запретную периферию, в зону эстетической и моральной экстравагантности. Часто такой культурный перенос следовал за научным, вызванным открытиями в области археологии, филологии и истории. Для радикального эстетического переосмысления греческого искусства предпосылкой во многом послужило изменение в отношении к «белой» Греции и осознание того факта, что греческое искусство, включая архитектуру и скульптуру и начиная с древнейшего времени, было в высшей степени многокрасочным[495]. Спровоцировав подлинный скандал в 1830–1850-х годах, этот сдвиг явился аргументом в пользу творческой инновации, основанной на эллинизме. Другим важнейшим новшеством оказалось внимание художников к изображениям на ранних греческих вазах. Последнее обстоятельство позабыто, и нам сегодня удивительно читать, например, в биографии Бердслея, написанной одним из близких его друзей, что стиль его графики и, в частности, его иллюстраций к Саломее во многом сложился под влиянием греческих ваз[496].

Влияние доклассической греческой археологии, раскопок Генриха Шлимана, совпавших с вдохновленным Ницше поиском дионисийской культуры, спровоцировало многочисленные путешествия в Грецию, ставшие возможными благодаря все более благоприятной политической ситуации на Балканах, развитию транспорта и туризма. Владимир Соловьев, Мережковский и Гиппиус, Вячеслав Иванов и Сергей Дягилев побывали в Греции.

Мережковский впервые ездил в Грецию в 1891 году; два года спустя он опубликовал эссе «Акрополь», включенное затем в сборник Вечные спутники (1896). Этот текст открывался описанием Флоренции. Писатель словно угадывал за произведениями искусства тени их создателей – людей эпохи Возрождения: «Что это были за люди – как они жили, как были не похожи на нас, сильные и свободные! Дворец Питти ‹…› весь построен из огромных кусков дикого камня, даже неотесанного. Эти люди так любили все простое, прямо вышедшее из рук природы, что боялись исказить первобытную красоту камня, обтесывая и сглаживая неровности. Глыбы нагромождены на глыбы, в основании дворца точно скалы; столь царственного здания больше нет нигде на земле»[497]. Как истинный «наоборотник», Мережковский восхищался именно Флоренцией архаической, первобытной. «Зодчий презирает все, что искусственно и вычурно. Да, нужно быть таким простым, таким первобытно-искренним, чтобы быть великим. Чувствуется, что этот дворец выстроил себе не мелкий тиран, а сильный человек, вышедший из лона великого народа»[498]. Флоренция для Мережковского – предвестие Афин, а палаццо Питти – метафизическое предчувствие Парфенона. И за тем и за другим стоял один тип художника – простой, близкий к природе и во всем противоположный современному человеку. В описании своего путешествия из Флоренции в Афины писатель не скрывал отвращения к миру современному, являющемуся для него синонимом мелкого и вульгарного и, по контрасту, фоном для описания главного мистического события, пережитого при встрече с Парфеноном: «В душу хлынула радость того великого освобождения от жизни, которое дает красота. Смешной заботы о деньгах, невыносимой жары, утомления от путешествия, современного, пошленького скептицизма – всего этого как не бывало. И – растерянный, полубезумный – я повторял: „Господи, да что же это такое“»[499].

В своем описании Парфенона Мережковский следовал по маршруту, начертанному эстетической метафизикой Ницше: «Я вошел, сел на ступени портика под тенью колонны. Голубое небо, голубое море и белый мрамор, и солнце, и клекот хищных птиц в полдневной высоте, и шелест сухого колючего терновника. И что-то строгое и сурово божественное в запустении, но ничего печального, ни следа того уныния, чувства смерти, которое овладевает в кирпичных подземельях палатинского дворца Нерона, в развалинах Колизея. Там – мертвое величие низвергнутой власти. Здесь – живая, вечная красота. Только здесь, первый раз в жизни, я понял, что такое – красота. Я ни о чем не думал, ничего не желал, я не плакал, не радовался – я был спокоен. Вольный ветер с моря обвевал мое лицо и дышал свежестью. И не было времени: мне казалось, что это мгновение было вечно и будет вечно»[500]. Созданный Мережковским образ Парфенона (заметим, как греческий памятник противопоставлен здесь Риму) и был той «символической аналогией» невоспроизводимого и непостижимого иначе Единого, созданной человечеством, лишенным мелкого современного эго, в момент его наивысшего творческого всплеска. Описание Мережковского почти буквально следовало принципу ницшеанского экфрасиса, использованного немецким философом в Рождении трагедии: «Не верится, чтобы человеческая рука могла создать Парфенон, Пропилеи, Эрехтейон. Они сами вышли из недр земли по законам божественным, не человеческим»[501].

Для Ницше всякий художник был подражателем природы, но подлинным – лишь тот, кто мог дать выразиться через себя художественному импульсу самой природы, а через нее – самому Единому. Мережковский называл такой тип подражательного искусства «живым» и описывал Парфенон именно как «живое» нерукотворное тело. Его колонны «росли» из земли подобно деревьям, малейшая деталь была отмечена изумительной точностью, свойственной только природному организму: «И все это, кажется, без труда, само собой вышло из рук ваятеля. Твердый, белый камень, над которым пролетели 2000 лет, не тронув его красоты, под резцом художника мягче воска, нежнее только что распустившихся лепестков лилии. Люди здесь к природе ничего не добавили своего. Красота Парфенона и Пропилеи – только продолжение красоты моря, неба и строгих очертаний Гимета и Пентеликона. В северных зданиях люди уходят от природы, не доверяют ей, прячутся в таинственный полумрак между стрельчатыми колоннами, пропускают солнечный луч сквозь разноцветные стекла, зажигают перед страдальческими ликами угодников тусклые лампады, заглушают звуки жизни звуками органа и покаянным воплем: Dies irae, dies ilia. Solvet saeclum in favilla. А здесь, в Элладе, человек отдается природе. Он не хочет, чтобы здание скрывало ее. Вместо крыши в Парфеноне – небо. Между белыми колоннами – голубое море. И всюду – солнце»[502].

В противоположность строителям Парфенона современные художники, зажатые в тисках эготизма, отрезанные от природы фальшивым знанием, наукой, техникой и их производным – комфортом, лишающим тело всякого смысла, всякой формы; эти смешные моллюски, запеленатые в абсурд современного костюма, были лишены какой бы то ни было потенции, независимой жизни, творческой энергии. Так, под воздействием Ницше, Мережковский возвращался к старой теме человеческого тела – актуальной как для итальянского Ренессанса, так и для неоклассического движения в Европе[503], – перенося ее в самый центр культурного строительства.

В непосредственном окружении Бакста «Акрополь» Мережковского был далеко не единственным примером «путешествия», основанного на ницшеанском экфрасисе. Достаточно вспомнить, хотя и не непосредственно греческие, заметки «На берегу Адриатического моря» Гиппиус и «Пестум» Розанова, опубликованные в Мире искусства, причем «Пестум», как и многие тексты Розанова, с виньеткой Бакста[504]. Позднее Розанов включил эту заметку в сборник Итальянские впечатления, также оформленный Бакстом[505]. В описании пестумских храмов Розанов исходил из того же, что и Мережковский, ви́дения «живой» архаики: «Теперь эти храмы приобщились природе, стали частью ее, но только частью рукотворенной. Вот лист, а вот – греческий храм, и оба – одно, живы и не живы, одушевлены и не одушевлены. В первый раз я рассматривал дорические колонны, такие некрасивые на рисунке, и понял, до чего в действительности они выше всяких финтифлюшек, которыми украсились капители ионической и коринфской колонны. В дорическом стиле вся сила в соразмерности частей. Глаз не разбегается и не сосредоточивается ни на какой точке. Ничего не рассматриваешь, но смотришь – на все и созерцаешь организм здания, а не его органы. Как этот организм прост, ясен, спокоен!»[506]

Как и Мережковский, за архитектурой Розанов угадывал «тех» людей – безгрешных язычников: «Да, это были прекрасные невинные люди, которые не знали или почти не знали ощущения греха. По всему вероятию, они смотрели на грех, как на ошибку, которой не нужно еще делать, а не как на ответственность, томительную, щемящую, роковую. К концу греческой истории, например, уже у Эврипида появляется эта идея греха в христианском смысле, а к концу язычества она обняла весь мир. В самом деле шел „Судия миру“, и мир затомился, заплакал в предчувствии суда. „Ныне суд князю мира сего“. Мы говорим, в обычных исторических учебниках, что древние греки и римляне „поклонялись бесам“, это поклонение застонало, заплакало перед восходящим сиянием Креста. Но в Пестуме – оно еще не плачет, как не заплакало еще в играх Навзикаи и ужинах Алкиноя, у этих наивных пастухов, которые именовали себя „царями“, „Βασιλεΰζ“. В самом деле, „царская дочь“ (Навзикая) идет стирать белье. Это как сказка. И жизнь этих людей была невинна, как только возможно в сказке»[507]. Невозможно, читая эти строки, не вспомнить картину Серова «Одиссей и Навзикая»… Что же касается Бакста, то на обложке книги Розанова Итальянские впечатления он поместил виньетку, которой еще в 1902 году иллюстрировал его очерк «Флоренция»: изображение Золотого века в образе двух фавнов; один из них играет на свирели, а другой украшает гирляндой священные треножники, у подножия которых лежат атрибуты искусств.

В мае 1907 года Бакст и сам наконец отправился в Грецию, увлекая за собой Серова, для которого это путешествие также стало переломным[508]. Незадолго до своей смерти Бакст посвятил этой поездке книгу с удивительным названием Серов и я в Греции – один из прекраснейших текстов русской «греческой» антологии[509]. В действительности путешествие происходило так: в Одессе друзья сели на пароход, плывущий в Константинополь. Оттуда они отправились в Афины. С дороги Бакст писал многочисленные письма, в частности «собрату по эллинизму», ученику Теодора Моммзена (1817–1903), Вячеславу Иванову (1866–1949), долго жившему в Греции. Последний стал с момента возвращения его в Петербург в 1905 году одним из ближайших друзей Бакста, с «башни» которого тот буквально не слезал, участвуя в ивановском клубе Друзья Гафиза под прозвищем Аппелес[510]. «Еду, – писал Бакст Иванову. – Мыслей определенных никаких, сумбур, испуг перед „настоящей“ Грецией, растерянность! Что-то скажет Греция?»[511]

И от Константинополя, и в особенности от Афин Бакст и Серов были «в восторге». Св. София их «поразила», а на Акрополе они испытали «сплошной восторг», им хотелось «плакать и молиться», было «прямо неописуемо», «а по странности тона и формы точь-в-точь „Эдип в Колоне“!!!»[512] «…Так красиво в Акрополе, так божественно просто, грандиозно и захватывающе»[513]. Бакст при этом не только все зарисовывал, но еще и фотографировал. После этого друзья поехали на Крит, посетили Кносский дворец и музей Кандии, в котором хранились совсем недавно раскопанные Артуром Эвансом предметы. А затем вернулись в Афины, с тем чтобы совершать оттуда «маленькие наезды на Фивы, Микены, Дельфы, Олимпию»[514]. Затем Бакст, расставшись с Серовым, отправился отдохнуть на Корфу и оттуда – в Париж, где осенью 1907 года заканчивал свое еще до отъезда начатое полотно «Античный ужас». Там же, в Париже, 21 сентября родился сын Бакста и Любови Павловны Андрей.

Однако в Истории Бакста Левинсона и в книге Бакста Серов и я в Греции от Афин не осталось и следа. «Бакст плыл в Элладу не с тем, чтобы совершить свою „Молитву на Акрополе“[515], не с тем, чтобы поклониться античной безмятежности, „возвышенной грации и скромному величию“, открытым Винкельманом и Гёте. Он посетил выжженный Аргос, Микены, могилу Атридов, которые несколькими годами ранее вдохновили поэта Д’Аннунцио на захватывающий „Город мертвых“[516]. Микены, его ворота, пилоны внушили ему ностальгию по Египту. Он бродил по Криту среди развалин дворца Миноса, мечтая о волшебнице Медее, о Минотавре, пораженном Тезеем, о монстрах, о титанах, об этих грубых и мистических силах, о Горгонах, об Ириниях, которые потрясают своим нескончаемым приступом постамент, с которого грозит им божественный Лучник»[517]. Этот «западный еврей, древний азиат», продолжал Левинсон, вдыхал восточный ветер, растворенный в тумане. В памятниках греческой культуры он прозревал их восточную первоматерию. Кем стал бы этот человек, не родись он на берегах Невы в XIX веке? «Может быть, при фараонах добавил бы он пару фигур к процессии танцовщиц из могилы в Сахаре? Или стал бы финикийским моряком, в свободные часы высекающим скульптурные ростры на триремах Гамилькара?[518] Он прекрасно вписался бы в блистательную атмосферу Саламбо Флобера»[519].

Итак, именно в качестве «еврея» Бакст и был способен, по Левинсону, узреть в греческой культуре Египет и потому «генетически», благодаря родству древних восточных народов, евреев, египтян и финикийцев, проникнуться микенской древностью. Отсылка к Саламбо углубляла это угадывание Левинсоном предшествующих «воплощений» Бакста, наделявших его способностью почувствовать в Греции «ветер» древнего Востока.

Романтическая теория исторического творчества основывалась на идее «живой» национальной связи с прошлым, служившей залогом достоверности не буквы, но духа ушедшего. С таких позиций уже упоминавшийся нами Сент-Бёв критиковал Флобера: «Исторический роман предполагает непременно и информацию, и моральную традицию, и всякого рода данные, которые поступают к нам, как по воздуху, через непрерывную цепь поколений»[520]. Интересно, что у Левинсона, как у Сент-Бёва, речь шла не об общей для разных поколений одного народа «почве», а именно об общем воздухе или «ветре», в котором гений слышит голос своего народа. Примером такого творца для Сент-Бёва являлся Вальтер Скотт, который жил в своей родной Шотландии в окружении традиций и легенд. Так же, добавим, писал историю Петра и Пушкин, опираясь на свою генетическую связь с той эпохой. Однако, по мнению Сент-Бёва, в отличие от Средневековья Античность, интимную связь с которой современные народы давно утратили, не могла непосредственно перетекать в современность. «Между ней и нами связь прервана, пропасть. Эрудиция, которая способна перебросить через эту пропасть мост, вместе с тем охлаждает, леденит нас. Античную цивилизацию невозможно воссоздать с непосредственностью, невозможно воскресить ее; всегда чувствуется усилие или игра, маркетри…»[521].

Бакст был прекрасно искушен в такого рода построениях. Недаром писал он своему закадычному Нувелю: «Валечка, какой я вумный стал, какие головоломные историко-философские книжки читаю; как я углублен проницательностью почти ясновидящего в мою милую старую Грецию, не мерзостную Периклову, а в Гомеровскую. Вот житье было! И тебе бы понравилось»[522]. Против аргументов подобных тем, что выдвигал Сент-Бёв, Бакст утверждал, что для него как «еврея» древний Восток и архаическая Греция являлись «его Шотландией», его даже не Средневековьем, а настоящим днем. Между ним как «евреем» и гомеровской Античностью пропасти не было. Даже современные греки не могли состязаться в этом с евреями. Ведь они давно если и читали Гомера, то все же не поклонялись тем же богам. А евреи продолжали ежедневно читать, принимая всерьез, книгу более или менее современную гомеровскому эпосу[523].

Элизиум

В январе 1906 года, еще до путешествия в Грецию, Бакст писал Брюсову: «‹…› я начал несколько вещей в роде для меня близком, но почему-то до сих пор не удававшемся – неоантичном, если можно так назвать»[524]. И тут же признавался поэту в своей любви именно к его «неоантичным» стихам из сборника Стефанос: к «Медее» и «Орфею и Эвридике». Повторял ли он вслед за брюсовской Медеей, думая о своем расстраивавшемся браке:

Мне лишь снилось, что с людьми я,

Сон любви и счастья сон:

Дух мой, пятая стихия,

Снова сестрам возвращен.

Я ль, угодная Гекате,

Ей союзная, могла

Возлюбить тщету объятий,

Сопрягающих тела?

Мне ли, мощью чародейства

Ночью зыблившей гроба,

Засыпать в тиши семейства,

Как простой жене раба?

О «Гребцах» из того же сборника Бакст писал Брюсову, что это – «античный сон наяву»[525], и обещал в будущем показать поэту «свои античные сны». Одним из таких «снов» стал созданный им в ноябре 1906 года для организованного Верой Федоровной Комиссаржевской театра-студии на Офицерской подъемный занавес с изображением Элизиума. Исполненное по тому же мотиву декоративное панно было показано в начале 1907 года на выставке Союза русских художников[526] (илл. 9). Елисейские Поля (Ἠλύσιον πεδίον) были изображены Бакстом как чудесный южный пейзаж с кипарисами, античными портиками, статуями и одновременно с дорожками и декоративными вазами. Это был идеальный и очень личный симбиоз Ментоны и Павловска, между тем удивительно похожий, особенно рельефом местности и выбранной точкой зрения сверху вниз, в провал ложбины, на «подлинный» греческий пейзаж. На первом плане – влюбленная пара, предвещающая Дафниса и Хлою. В центре – группа похожих на античных жрецов персонажей в хламидах, с поднятыми в небо головами. Эта группа представляла собой парафраз бакстовской иллюстрации к статье Розанова «Звезды»[527], обрамленной по краям двумя атлантами, одним египетским, а другим греческим (илл. 10). Но если в той иллюстрации 1901 года небо и звезды не изображались, а только отражались в сложных геометрических построениях на земле, под ногами у людей, то в «Элизиуме» небесный мир был явлен фигурой плывущего в небесах Сфинкса – знака вечной загадки человеческой судьбы и природы. Интересно, что, когда Бакст писал это панно, за год до поездки в Грецию, он еще не видел знаменитого дельфийского сфинкса, откопанного археологами в 1893 году. Но наверняка видел фотографии в книгах или журналах (илл. 11). В древности эта статуя украшала сокровищницу наксосцев и покоилась на десятиметровой ионической колонне, стоявшей на священной дороге, ведшей к храму Аполлона. Если наша догадка верна и Бакст действительно изобразил в этом панно сфинкса из Дельф, то совершенно понятно, почему тот парил в небе, над головами процессии. Бакст при этом умело «спрятал» колонну за кипарисом, сохранив таким образом возможность как археологического, так и мифологического прочтения картины. Даже золото сфинкса имело свое знаточеское основание: по свидетельству Плутарха, когда сфинкс был виден против солнца, он казался золотым. Композиция «вумного» Бакста имела при этом и философски-символический характер: глядящие в небо люди узревали там лишь «себя», загадку собственной природы. Софокл в переводе Мережковского и в интерпретации Розанова и его же «Звезды» послужили для этого построения идеальным контекстом.

Статья «Звезды» была посвящена критике солярной теории происхождения религий, главным представителем которой был Макс Миллер. Эта теория объясняла зарождение мифологии страхом и обожествлением небесных светил. По мнению же Розанова, религиозное чувство рождалось в древности на Востоке отнюдь не от страха, то есть чувства мертвого, а, напротив, от любви к живому, и это чувство «оживляло» затем все: и небо, и солнце, и луну, и звезды, превращая созвездия в животных. Заканчивалась статья рассуждением о врожденном человечеству мистическом страхе убийства и крови и «еврейским» примером бескровной религии, рожденной не от страха, а от любви, и противопоставленной Розановым христианству как религии крови и смерти: «Так и евреи, у которых были старые добрые жертвоприношения, у которых женщины в известные дни месяца очищались, принося горлинок в жертву Иегове: сказать, что они лично и все компактно – трусы, нельзя. Нужно очень большое мужество в биржевых операциях; с другой стороны, во время южных погромов они дерутся яростно. Кажется, они не были трусами во время осады Иерусалима Титом. Но это – случай, казус жизни; тут – потасовка, драка, момент. Они, в спокойном состоянии, лично и все вообще – не идут на войну, бегут из войска с тем особенным страхом, предрассудком и смятением, как коровы бросились на провожатого коровьих туш. „Это – не мы и не наше! У нас – мирныя жертвы! Мы – боимся крови, у нас – горлинки, как замена нашей крови Господу – голубиною“. Тут – Восток, в своей значительной глубине и правости»[528].

В своем «Элизиуме» Бакст дал продуманное и личное развитие розановских тем. Так, парковые вазы в пейзаже напоминали ту вазу, что располагалась в центре картины «Осень. Ваза»[529] – автопортрет художника, расстающегося со своей женой. А под одной из ваз сидел и играл на дудочке маленький Фавн, напоминавший тех, что резвились в виньетке к Итальянским впечатлениям Розанова[530].

Terror Antiquus

Столь же личной и, как нам кажется, автопортретной была картина Бакста «Terror Antiquus», или «Древний ужас» (илл. 12), завершенная им после возвращения из Греции в 1908 году[531] и показанная сначала на Осеннем салоне того же года в Париже, а затем, в 1909-м, на петербургской Выставке живописи, графики, скульптуры и архитектуры, организованной Сергеем Маковским в здании дворца Меньшикова на Васильевском острове и прозванной Салоном Маковского. В Париже картина имела громкий успех. Критик Фигаро Арсен Александр – тот самый, что в 1913 году напишет первую книгу о Баксте – назвал ее «гвоздем Салона». В Петербурге картина привлекла внимание «цвета культурного общества»[532]: Иннокентий Анненский отозвался на нее длинным письмом (оно, к сожалению, не сохранилось), в котором, по словам самого Бакста, поэт объяснил «внутренний смысл символов, которыми художник пользуется часто своим бессознательным умом-творчеством»[533]. Бакст беседовал о картине и с Розановым; говорили они о «таинстве, о присутствии в космосе Божества»[534]. Гравированное изображение с картины было помещено в первом номере журнала Аполлон. В 1910 году картина была показана сначала в Москве, а затем на Международной выставке в Брюсселе, где была удостоена первой золотой медали; в 1911 году – в Риме, в 1912-м – в Праге, а в 1913-м – в Лондоне[535]. Развернутыми статьями отозвались на нее Александр Бенуа, Максимилиан Волошин и Вячеслав Иванов. Скупой на похвалы Бенуа писал в газете Речь: «Картину Бакста я считаю очень серьезной культурной ценностью; в нее вложено больше, нежели то, что можно вычитать из нее в беглом осмотре выставки. Это произведение сложной и значительной душевной работы. Притом картина сделана с таким выдержанным мастерством, каким редко кто владеет в наше время. Ее место в музее»[536].

А вот как описывал картину Левинсон: «На первом плане, обрезанная рамой по колено, высится колоссальная архаическая Киприда. Волосы идола венчают ее каннелированными волютами, крупные раскосые глаза с выпуклыми зрачками магически неподвижны, жестокая гримаса приподнимает углы губ. В ладони богиня держит голубую голубку. Сложно моделированная фигура показана спиной к происходящему, к разбушевавшейся стихии, к паническому ужасу людей. Бесчувственная, неумолимая, она отворачивается от этого гибнущего мира. За статуей взгляд тонет в пейзаже, архипелаге, увиденном с чудесной высоты, распластанном как рельефная карта: скалы, потопляемые напором вод, крохотное человечество, прячущееся под портиками храмов, спасающееся от неизбежного, тогда как гигантская молния перечеркивает небо. Это закат богов, страшный суд эллинского мира: конец Атлантиды. Таинственной смесью застывшего величия и безумного отчаяния это панно, выставленное, если я не ошибаюсь, в Ассоциации Русских художников, поразило публику. Все заспешили на лекции поэта-философа, автора трактата о Дионисе и религии бога-мученика, Вячеслава Иванова, на которых он комментировал этот греческий Апокалипсис»[537].

Сам же Бакст писал Бенуа из Парижа: «Была очень счастливая пора недавно для меня, когда я вернулся из Греции и не спеша, как хорошая английская корова, медленно пережевывал вынесенную из архаической Греции жвачку. ‹…› Я теперь знаю, что значит conviction ferme[538] – реально знаю. Горы трудности впереди, а приятно, что есть несомненная цель и… невыдуманная. В этом – смысл жизни, художника в особенности»[539]. Эти выражения – «твердая уверенность», «невыдуманная цель» – достаточно ясно свидетельствуют о том, до какой степени – совершенно в духе Сент-Бёва – эта картина на «далекий», казалось бы, античный греческий сюжет была для Бакста интимно личной. В чем же выражалась эта его твердая уверенность? Ответ на этот вопрос мы находим в письме к Розанову, написанном в Париже 18 ноября 1907 года, то есть в разгар работы над картиной. Бакст тогда рисовал также уже упоминавшуюся нами обложку к Итальянским впечатлениям: «Я читаю Вашу книгу подряд и с редким наслаждением[540]. Мне даже совестно быть до того согласным с Вами – а вдруг просто по глупости? Но нет! Я всегда так думал, в эту сторону, не так ярко и проникновенно, но так же убежденно. Одно время я был смущен Христом! Но недаром я еврей – меня потянуло „к земле“, к природе – в ней искал того, чего не мог дать мозг, построенный метафизически. Я понял великий закон природы – „непрекращаемость жизненной энергии на земле“; так природа хочет, это ее цель, и все нравственные законы идут отсюда. Здесь и залог бессмертия, здесь и надежда человечества – на земле»[541]. В том же письме Бакст критиковал отрешенность христианства от всего «земного» с точки зрения очень близкой и Розанову, и Ницше: «Что впереди? Смерть? Да, на земле – Христос этого хочет. Толстой не скрывает, что в венце христианства – смерть. Его с испугом спрашивают, как же, ведь род человеческий прекратится? Да, прекратится, и слава Христу»[542]. Как и Розанов тех лет, Бакст противился не только презрению, но и недоверию ко всему жизненному, живому и живущему; не только пассивному (хорошо, когда голодно, холодно, грязная сорочка…), но и активному, развлекательно-пошлому (раз жизнь не ценность, остается побриться, сходить в театр, посмеяться) к жизни отношению. «Нет, у меня сердце дрожит от восторга при виде величественной борьбы со смертью и забвением, которую тысячи лет вели египтяне и иудеи; их смерть не „страшная, черная ночь“ греков и не путь к спасению Христа; смерть их есть бесконечное воскресение в потомках, вечная „перемена“ на земле»[543]. Переживая первые радости своего собственного отцовства, Бакст особенно отчетливо, убежденно и обнаженно заявлял себя «евреем» – хотя это его «еврейство» и походило больше на ницшеанство – и распевал жизни, «Богу земли», «Богу детей, животных и цветов» Заратустрову песню радости.

Чуть позднее, в письме к Нувелю от 15 октября того же 1908 года, он развивал это свое «интимное убеждение», сближая евреев с греками – древними, а заодно и с современными, – используя уже знакомую нам генеалогическую модель: «Греки были, как евреи, почти тем же, что они и теперь, proportion et majestuosité gardées[544]. Античные греки, в их стремлениях и идеалах, были, прежде всего, самый благочестивый народ в самом узком даже смысле этого слова из всех народов античного и нового мира; благочестивый человек предпочитался ими герою, и его уважали и боялись больше всего»[545]. В этом благочестии нельзя, настаивал Бакст, смешивать греков с римлянами, ценившими более всего героизм и патриотизм. В подтверждение он цитировал Семеро против Фив Эсхила, приводил в пример – видимо, по Плутарху[546] – историю афинского генерала Кимона, отказавшегося в неугодный богам день воевать против Сиракуз и за это не только не наказанный, но даже проставленный афинянами. Этот поступок Бакст сравнивал с еврейским законом[547] в пользу более строгой греческой религиозности: ведь даже Моисей позволил воевать в субботу, когда речь пошла о жизни его сына. После благочестивости греки, как и евреи, больше всего ценили мудрость «и рядом с ней хитрость». Тут Бакст подробно цитировал Гомера и останавливался на само́м понятии «мудрости» не как дара, и даже не как накопленного опыта, а как намерения, синонима «обдуманности поступка», перед совершением которого необходимы пауза, отстранение, погружение в «глубокое молчание». «Медлительность в решении и жульничество, не напоминают ли тебе, – спрашивал Нувеля Бакст, – все эти procédés[548], то, как действуют современные греки?»

Современные греки и евреи являлись, стало быть, родственниками: первые – прямыми, а вторые – непрямыми наследниками древнегреческой культуры. Для того чтобы понять это родство, необходимо было греческую культуру видеть такой, «какой она была», а не идеализированной. Те народы, которые так ее воспринимали, и являлись, собственно, ее законными наследниками, имевшими право распоряжаться ею свободно и творчески. «Видеть во весь рост без прикрас и любить тоже без прикрас» – таков был выдвигаемый Бакстом принцип наследования, бывший одновременно и принципом вообще всякой любви, чувствовавшимся и в его портрете жены: «во весь рост и без прикрас».

Тема еврейского сходства с древними греками, понимания и наследования истинной, не замученной академизмом Греции была с новой силой сформулирована Бакстом несколько позже, в другом письме Нувелю[549]. Этот текст является для нас наиважнейшим; мы, по сути, добрались здесь до цели нашего повествования. Все предшествующее исследование нам и понадобилось, чтобы правильно прочесть эти слова Бакста. И если нам это удастся, мы будем считать, что сделали свое дело.

«Ты все-таки неправ… – писал Бакст. – Чем провинилось еврейское миросозерцание? Совсем меня не удивляет, что в христианстве (истинном) больше еврейства, чем в эллинизме, и это просто, ибо Христос был истый еврей своей эпохи, ничем не отличавшийся ни от Гиллеля[550], Шаммаи[551], даже Барг-Кохбы[552]!? Но огромная пропасть эллинизма и иудаизма[553] – еще вопрос»[554].

Остановимся здесь на минуту, чтобы снова удивиться тому, как легко и естественно вел Бакст теоретический спор, как умело использовал отвлеченные понятия, как аргументировал. Говоря о близости христианства и иудаизма, он возвращался к темам юности, к тем годам, когда еще в Академии и по выходе из нее задумывал свою картину о Христе и Иуде. Только теперь, вводя понятие «миросозерцание»[555] и сравнивая христианство и иудаизм, а затем иудаизм и эллинизм на этой основе, интеллектуально окрепший Бакст явно отсылал своего оппонента к тем новым теоретическим основам, о которых мы уже писали, и в частности к понятию «ментальности» Фюстеля де Куланжа[556]. Ментальность, как мы помним, основывалась у последнего на религии, но с ней полностью не совпадала. Из ментальности (а не напрямую из религии) проистекали у Фюстеля социально-политические институты, созданные разными народами. Чтобы углубить свою мысль о близости между евреями и древними греками, Бакст, стало быть, сближал их по принципу миросозерцания, которое, как воздушная прокладка, располагалось между религией, с одной стороны, и социумом и культурой – с другой. Собственно «еврейство» и было для Бакста такой фюстелевой ментальностью. Не поняв этого, мы «еврейства» Бакста не поймем. Ибо еврей у Бакста являлся таковым не по религии, а именно по ментальности. Религия же, из которой эта ментальность произрастала, и у греков, и у евреев основывалась на одном и том же главном принципе, а именно на единобожии. Греки, по мысли Бакста, использовавшего наработки своих друзей-философов, и в первую очередь Мережковского и Розанова, были монотеистами. Конечно, не на народно-мифологической поверхности, а в самой глубине своей. «В лучших своих произведениях художественных и философских» они были «фаталисты, верующие, что ошибка непременно влечет и наказание, и их Мойра, в сущности, и есть Иегова – implacable, comme la nature offensée[557] – преследующий грех, ошибку из рода в род, как и Природа»[558]. В подтвержденьи этих слов Бакст снова обращался к образу хитроумного Улисса, являвшегося воплощением греческой ментальности, столь близкой еврейской. Напомним, что примерно в это же время Джойс писал свой роман Улисс, действие которого происходило 16 июня 1904 года и главным героем которого являлся дублинец еврейского происхождения Леопольд Блум.

Упоминание о Мойре – образ которой уже появлялся у Бакста, как мы помним, в иллюстрации к стихотворению Бальмонта «Предопределение» – как о «в сущности» Иегове объясняет нам не только общий замысел «Античного ужаса», но и тот факт, что картина стала одной из реализаций «еврейского» проекта Бакста. Ибо картина эта изображала именно Мойру, смотрящую на зрителя, повернувшуюся спиной к устрашающему зрелищу катастрофы, разрушающей огнем и водой какую-то древнюю цивилизацию.

Об «Античном ужасе» написано много, но никто, похоже, не заметил очевидный иконографический прототип женской фигуры с голубой птицей в руке. Им, несомненно, является греческая кора с Афинского Акрополя, держащая большую птицу в руке и хранящаяся в Лионском музее (илл. 13). Изображение этой коры помещено в уже упоминавшемся нами издании Перро в двух фотографиях[559] с указанием на ее принятое в литературе название – «Венера с голубкой». «Что касается имени, данного статуе, – писал Перро, – оно, кажется, подходит ей как нельзя лучше. Голубка, которую она держит в руке, является символом культа Афродиты, и поэтому думается, что изображение представляет собой богиню, а не одну из ее почитательниц; голова ее увенчана полосом, а ведь только божества носили такой головной убор. Обратим также внимание на выражение, которое художник сообщил ее лицу, на эту улыбку. Не чувствуем ли мы здесь усилие, более похвальное, чем успешное, сообщить Афродите именно то выражение, которое приписывали ей поэты?»[560]

Жест Мойры в картине Бакста почти идентичен жесту лионской коры, хотя мы знаем, что кисть руки художник, никогда не порывавший связь с натурным рисунком, писал с жены. Высокий коронообразный головной убор (полос) лионской статуи не воспроизведен, зато сохранена улыбка. Как мы помним, в статье Розанова «Звезды» речь шла об иудейском «бескровном» жертвоприношении голубок. Соединяя в себе Афродиту, Мойру или самого иудейского Бога, Бакстова фигура была не столько «религиозной», сколько «священной» в том синкретическом духе, в котором творили тогда как историки, так и поэты-символисты. Открытая и интимно пережитая Бакстом близость эллинского и еврейского миросозерцаний давала ему право не только на свободное, образное воплощение этой «священной» темы, но еще и на творческое, активно-родственное отношение к древнегреческой культуре. Представлял ли себя Бакст, работая над картиной, неким культурным героем, одновременно наследником Улисса и почитателем Иеговы? Нам это кажется несомненным.

В своей книге Религия и культура[561] Розанов, ссылаясь на идеи Рудольфа Фридриха Грау (1835–1893)[562], писал, что целью человеческой истории является слияние арийских и семитских генотипов и культур. Арийцы, объяснял Розанов, были учеными, политическими деятелями, художниками, одаренными миметическим талантом. Семиты же были религиозными мистиками, лирическими поэтами и музыкантами, способными к выражению невидимых миров. Читал ли Бакст эту книгу или просто беседовал об этом с Розановым, но идея идеального синтеза Библии и Гомера – идея, которая с новой силой будет развита в 1946 году Эрихом Ауэрбахом в его Мимесисе,[563] – не могла ему не понравиться.

И, наконец, последнее обстоятельство, также писавшими о Баксте не замеченное. В том же 1908 году на афише Московского Академического театра появилось объявление о представлении «Синей птицы». Спектакль был поставлен Станиславским по пьесе Мориса Метерлинка (1862–1949), одного из любимых писателей Розанова, называвшего все их романтическое поколение «метерлинковцами». Не залетела ли синяя голубка в картину Бакста прямиком из этой постановки?

Архаизм и новаторство

Две важнейшие статьи были написаны по поводу «Terror Antiquus», одна – Волошиным, другая – Ивановым. Оба поэта-критика провозгласили Бакста возродителем архаики. Статья Волошина была посвящена не одному Баксту, а также Рериху и Богаевскому[564], но открывалась она цитатой из Каббалы: «Камень становится растением, растение зверем, зверь человеком, человек – демоном, демон – Богом… Камень, дерево, человек. Вот символы Рериха, Богаевского и Бакста, трех художников, которые при всем внешнем несходстве тесно связаны в русском искусстве своим устремлением через историческое к архаическому. ‹…› Все трое связаны одной мечтой об архаическом. Мечта об архаическом – последняя и самая заветная мечта нашего времени, которое с такой пытливостью вглядывалось во все историческия эпохи, ища в них редкого, пряного и с собою тайно схожего»[565]. В своем эссе Волошин отмечал именно такие поиски «тайного» родства с исторически отдаленными эпохами. Разумеется, поворот к архаике был вдохновлен объективными успехами археологии, раскопками Трои, а в самом начале XX века – раскопками на Крите сэра Артура Эванса, но по сути история была лишь «субъективным» зеркалом, в котором поэты и художники пытались «увидать фрагмент своего собственнаго лица»[566]. Ибо археология притягивала их не столько научными достижениями, сколько тем, что она создавала, по изумительному выражению Волошина, «новые разбеги для мечты»[567]. «Вся земля, – писал он, – стала как кладбище, на котором мертвые уже шевелятся в могилах, готовые воскреснуть»[568]. Если Шлиман позволил воскресить героев Гомера, то руины Кносского дворца, отрытые Эвансом, подарили «осязаемость» мифу об Атлантиде. Критская культура была, по убеждению того времени, едва ли не той самой Атлантидой, о которой повествовал Платон в Тимее. Так, от критских раскопок Бакст самым естественным образом обратился к Атлантиде. Именно о гибели Атлантиды и шла речь в его «Античном ужасе».

На что опирался Волошин, приводя в качестве источника вдохновения Бакста платоновского Тимея и миф об Атлантиде? Волошин, конечно, беседовал с Бакстом о его поездке в Грецию, на Крит, о посещении Кносского дворца и восхищении открытиями Эванса. И хотя картина имела гораздо больше визуального сходства с грозовым пейзажем Дельф, который Бакст так блестяще описывал в книге Серов и я в Греции, Волошину показалось важнее привязать картину к последним археологическим новостям[569].

После открытий, совершенных Шлиманом и касавшихся эгейской культуры бронзового века, названной им микенской, – культуры, которую он считал современной созданию гомеровского эпоса[570], подлинный взрыв был связан с именем сэра Артура Эванса (1851–1941), раскопавшего в 1900–1905 годах Кносский дворец на Крите[571]. Как Шлиман немедленно «распознал» в Микенах гомеровскую культуру, так Эванс по первым же результатам раскопок на Кноссосе решил, что он открыл легендарный дворец Миноса с его лабиринтом и культом Минотавра. Пользуясь личным состоянием, Эванс смог не только раскопать, но и по своему вкусу отреставрировать Кносский дворец «Миноса», давший название всей минойской культуре. Часто при этом он жертвовал скучной научной строгостью в пользу воплощения своей мечты об открытом им Золотом веке европейской культуры. Утопическое видение этой «мирной» культуры выразилось, в частности, в том, что Эванс проигнорировал крепостные сооружения на Крите и полностью посвятил себя (в сотрудничестве с группой архитекторов и художников, в частности отцом и сыном Гильеронами[572]) реконструкции дворца – его удивительной архитектуры, его расширяющихся к небу колонн, похожих на пальмы, и поразительных по цвету и динамике фресок.

В отличие от Рериха и Богаевского архаизм Бакста являлся, по определению Волошина, не почвенным, а культурным; место ему было в Collège de France. «Он археолог потому, что он образованный и любопытный человек, потому, что его вкус петербуржца влечет ко всему редкому, терпкому, острому и стильному, потому, что он вдохновляется музеями, книгами и новыми открытиями. Необычайная его гибкость и переимчивость создает то, что сокровища, принесенные им из других эпох, становятся наглядными, общедоступными и сохранными, как черепки тысячелетних сосудов под зеркальными витринами музеев, как захлебывающиеся вопли иудейских пророков под прозрачным, неторопливым и элегантным стилем Ренана»[573]. В этом намеке на слабость и переимчивость Бакста, на его всекультурность, да еще со ссылкой на Ренана, под пером столь же культурного и европейски образованного Волошина, восхищавшегося Бакстом, нам трудно не узнать антисемитскую тень беспочвенного космополита, еврея, неспособного, в отличие от почвенных Рериха и Богаевского, на оригинальное творчество. Правда, право первородства Бакста худо-бедно восстанавливалось в следующих строках. В критской культуре, писал Волошин, еврейский художник узрел свое зеркальное отражение: «Какая иная древность могла быть Баксту милее, чем эта, когда архаические царевны – по библейской хронологии, современницы сотворения мира Еговой, носили корсеты, юбки с воланами, жакетки с открытою грудью с длинными рукавами жиго ‹…› В этой Критской культуре есть та изысканность форм и сознание сладости бытия, которые роднят ее с французским восемнадцатым веком»[574]. Именно в качестве еврея Бакст представлял собой мост, соединяющий Атлантиду (которую, кстати, некоторые мечтатели помещали в Палестине), минойский Крит и современный Париж. Мост этот был и объективным, и субъективным – интимно-личным. Нельзя не заметить, писал Волошин, сходства лица Афродиты-Мойры «с лицом самого Бакста, которое сквозит в ней так же естественно, как лицо Дюрера сквозит в его Христах»[575].

Статья Иванова об «Античном ужасе» появилась прежде статьи Волошина (последний на нее ссылался), сначала в четвертом номере журнала Золотое руно за 1909 год, а затем в книге По звездам, вышедшей в том же году[576]. Как верно писал Волошин, Иванову картина Бакста нужна была для демонстрации своей собственной философии, своего сложного сплава ницшеанства и неоплатонизма, истории, филологии и христианства. Но роль Бакста в ней была все же центральной и самостоятельной. Статья открывалась образом Мнемозины – покровительницы искусств и наук. Главным смыслом всех наук и искусств объявлялась именно память, воспоминание о мертвых[577] и одновременно воспоминание души о своей небесной родине[578]. Ибо не любая память у Иванова была матерью искусств и наук, а лишь та мистическая, воскрешающая память, что припоминала «забытое знание». Родиной этого знания был, по Иванову, Египет, научивший ему эллинов. Среди фрагментов этого знания одним из важнейших был рассказ об Атлантиде, сохраненный египетскими жрецами и поведанный Платоном в Тимее и Критии. Несмотря на то что современный мир утонул в материализме, эта мемориально-мистическая функция искусства не забылась. Некоторые художники, Бакст например, были еще на такое искусство способны[579].

Через гибель Атлантиды, писал Иванов, Бакст изобразил в своей картине гибель мира в момент его трагического исчезновения, и тем не менее зритель, как ни странно, не испытывает сострадания к жертвам. Художнику удалось и технически (разрывом между первым планом и фоном), и символически (разрывом между картиной гибели и улыбкой Богини) так удалить событие от нас, что мы способны наслаждаться картиной катастрофы. Такая позиция художника не только не предосудительна с моральной точки зрения, но, напротив того, – продолжал Иванов уже с сильным ницшеанским акцентом, – является его наивысшим достижением, ибо ему удалось «единственно художественными средствами обращать противоречия нравственного сознания в согласный строй примиренной с божественным законом души»[580]. Под пером Иванова Бакст превращался в идеального художника, одновременно платонического (в своей способности к воскрешению забытого) и ницшеанского (прорывающего покрывало Майи, приближающегося к тайне Единого и снимающего трагическое противоречие бытия). «Истинное художество – всегда теодицея; и недаром сказал сам Достоевский, что красота спасет мир. ‹…› целительное успокоение и очищение, достигаемые трагедией, – благотворные чары Пэана-Аполлона, право восстанавливающая личность, после того, как она отрешилась от себя и нашла в себе благородные силы для чистаго, безвольного созерцания. В идеальной удаленности занимающей нас трагедии древнего ужаса от зрителя, в несообщительности аффекта, в его кафартическом преломлении и опосредовании я вижу особенную заслугу художника, дух которого поистине стал античным»[581].

Этот текст Иванова был для него, безусловно, одним из важнейших, ибо в сборнике По звездам писатель поместил его предпоследним, прямо перед триумфальным завершающим аккордом «Ты Еси»[582]. Был он, безусловно, важным и для Бакста. Ибо образ художника как поверхностного имитатора в нем категорически разрушался. Своей статьей Иванов выдавал Баксту не просто вид на жительство, а гражданство на единственной его подлинной родине – в Античности. В своей интерпретации изображенной Бакстом фигуры архаической богини Иванов – со свойственной символистам способностью наслаивать многочисленные художественные, религиозные и культурные мифологемы, просвечивающие одна сквозь другую – закреплял формулу этой Античности как синтеза древности греческой, египетской и библейской[583]. Афродита, Тайна, Майя, Сфинкс (греческий, бывший, в отличие от египетского, девой[584]), символ, подобие, подлинно-архаический идол[585] – созданная Бакстом фигура открывала Иванову все новые и новые «религиозно-исторические перспективы»: «„Terror antiquus“ – так назвал художник свою картину. Под древним ужасом разумел он ужас судьбы. „Terror antiquus“ – terror fati. Он хотел показать, что не только все человеческое, но и все чтимое божественным было воспринимаемо древними как относительное и преходящее; безусловна была одна Судьба, или мировая необходимость, неизбежная «Адрастея», безликий лик и полый звук неисповедимого Рока. Вот истинная религия первоначальной Греции, вот ея истинный пессимизм, хотел сказать нам художник»[586].

Однако, – продолжал Иванов, – Бакст хотел сказать одно, а сказал, как это часто бывает с художниками, – другое. Хотел быть пессимистом, а проявился как оптимист. Ибо Рок его, явленный в прелестном женском образе, бесконечно оборачивается Любовью, дающей Жизнь. «Еще и это понадобилось прибавить художнику, жизнерадостному пессимисту и фаталисту, разрешающему собственные запросы сознания опытами внутреннего проникновения в далекую и загадочную древность, которая, кажется ему, глядела на мир его глазами. Итак, он умышлял дать нам античный Trionfo della Morte, и дал, прежде всего, античный Trionfo della Vita»[587].

Как бы помимо воли Бакст показал своей картиной тройственную сущность Судьбы-Ананке, то есть древнего женского монотеизма. В интерпретации Иванова и следа не оставалось от Бакста – «культурного» и заимствующего еврея; превращался он, напротив того, в оригинального художника-провидца. Мы можем только гадать о том, до какой степени ивановский разбор его произведения мог вдохновить Бакста, внушить ему доверие к своей творческой интуиции, стать для него путеводной нитью как в его художественном творчестве, так и в теоретических работах и в прозе.

Интересно, что для Иванова, легко соединяющего эзотерику с археологией, «женский монотеизм» был в конечном счете не столько воплощением Мировой Души и Предвечной Девы, соловьевской Софии, сколько двоящимся образом «любви-губительницы», в которой физиологически, «позитивистски» истолкованная мужская энергия разбивалась об энергию женскую: «Это она обрекает мужеское на гибель, и мужеское умирает, платя возмездие за женскую любовь, – умирает потому, что не удовлетворило Ненасытимой, и немощным оказалось перед Необорной. В бессознательной исконной памяти об обреченности мужеского на гибель и о необходимости расплаты жизнью за обладание женщиной лежит то очарование таинственно влекущей и мистически ужасающей правды, какое оказывают на нас Египетские ночи Пушкина»[588]. Мужским коррелятом этой Женской богини Иванов называл Страдающего и умирающего мужского бога, условно называемого им Дионисом. Это историософское построение словно задавало двустворчатую программу грядущих Русских сезонов Дягилева: с такой пушкинской по духу «Клеопатрой», с одной стороны, и со страдающим эротическим «Фавном», с другой. И в том и в другом из этих двух направлений роль Бакста была определяющей. Но, прежде чем перевернуть эту страницу и обратиться к Русским сезонам, остановимся еще ненадолго на предшественнице Клеопатры – Саломее.

«Cаломея»

По возвращении Бакста из Греции «Саломея» стала первым спектаклем, в котором он принял активное участие. Без понимания этого замысла нам невозможно будет продвинуться дальше в том направлении, которое мы себе назначили.

Обстоятельства этой постановки хорошо известны, мы лишь уточним здесь некоторые детали. Одноактная драма Оскара Уайльда была написана по-французски в 1891 году. Она была посвящена Пьеру Луису, который помог Уайльду отредактировать пьесу, сочиненную под сильным влиянием как Саламбо и Иродиады Флобера, так и многостраничного описания Гюисмансом «Саломеи» Гюстава Моро. Эта картина и акварельный эскиз к ней были любимыми произведениями героя Наоборот дез Эссента. Сара Бернар, влюбившись в заглавную роль пьесы Уайльда, немедленно решила сыграть ее на сцене Лондонского Палас Театра, но постановка была запрещена цензурой под предлогом невозможности изображения на сцене библейских персонажей. Тремя годами позднее пьеса была переведена на английский язык и опубликована в Лондоне с иллюстрациями Обри Бердслея (1872–1898) и обложкой, изображающей неожиданную и двусмысленную статую сатира-андрогина. По сторонам от статуи, в лесной чаще, горели свечи, а склонившийся перед ней обнаженный крылатый отрок намекал на какое-то полусвященное, полу-эротическое действо. Премьера «Саломеи» была сыграна лишь в 1896 году в Париже, в Théâtre de l’Oeuvre, созданном за несколько лет до того и сразу оказавшемся в авангарде символистского движения; там игрались пьесы Метерлинка, Стриндберга и Ибсена. Саломея Уайльда была созвучна такой драматургии: сам Уайльд упоминал Метерлинка, оказавшего влияние на замысел Саломеи. Что же касается Англии, то там пьеса была запрещена в течение сорока лет и впервые официально поставлена только в 1931 году. Запрет и иллюстрации Бердслея создали пьесе широкую известность в той же мере, в какой прославила ее опера Рихарда Штрауса, премьера которой состоялась в театре Шатле в Париже в 1905 году. В начале своего очерка о Бердслее Николай Евреинов писал: «Кто не прочь просматривать страницы истории прищуренными глазами современного эпикурейства, тот с особой любовью останавливается на событиях, отличных своей неожиданной дерзостью, исключительной находчивостью, ненормальной выдумкой. Иногда эти события имеют значение в поступательном ходе истории, иногда нет, но в том и другом случае остаются незабвенными. Причина этому в талантливом скандале, какой обуславливают и на который иногда рассчитывают смелые виновники таких редких событий»[589].

В качестве именно такой «бомбы» «Саломея» – как разрешенная, так и запрещенная – прокатилась по Европе. В 1904 году уже упоминавшийся нами Макс Рейнхардт поставил пьесу в Берлине. В 1906 году в Вене американская танцовщица Мод Аллан (1873–1956) репетировала ее на музыку бельгийского композитора и театрального критика Марселя Реми, но спектакль был запрещен. На фотографиях в роли Саломеи Мод Аллан – бывшая также автором скандального Иллюстрированного женского лексикона, посвященного женской сексуальности – представала почти полностью обнаженной, в прозрачной тунике, богато убранной жемчужными нитями, лишь отчасти маскировавшими наготу и напоминавшими знаменитые строки из Цветов зла Бодлера:

Дорогая была обнаженной и, зная мой вкус,

Ничего на себе не оставила, лишь украшения звонкие…[590]

В конце XIX и в начале XX века Саломея была, как мы видим, не просто символистской иконой, сочетавшей в себе все декадентские ингредиенты (нарциссический садоэротизм, религиозно-культурный ориентализм и эстетизм), но и остро современным, программным, авангардным текстом, интерпретировавшимся еще и как политический и феминистский манифест.

Русскую «Саломею» Ида Рубинштейн – с которой Бакст, как мы помним, был уже хорошо знаком – задумала поставить в 1908 году на музыку Глазунова на сцене Михайловского театра. Постановщиком она пригласила Мейерхольда (1874–1940), а хореографией должен был заняться Фокин. Как нетрудно было предположить, спектакль был запрещен. 20 декабря 1908 года в Консерватории, на концерте, составленном исключительно из балетной музыки, Ида станцевала фрагмент спектакля – «Танец семи покрывал». Танцевала она, как отмечалось в Обозрении театров, «на фоне очень талантливой декорации художника Бакста, в стильных и сказочно красивых костюмах того же художника. В „Саломее“, судя по этому танцу, по мимике, по темпераменту и библейской внешности, она имела бы успех. Чувствуется трагическое дарование. Ида Рубинштейн танцевала под дирижерством самого А.К. Глазунова. Композитор был встречен овациями, имела успех и Рубинштейн. Вызывали и художника Бакста»[591].

От постановки сохранилось два эскиза, позволяющих представить себе если не весь запрещенный спектакль, то хотя бы концерт в Консерватории: костюм Саломеи[592] и эскиз декорации[593]. Последний, правда, относится к постановке, осуществленной Идой четырьмя годами позднее, уже в Париже, но нам кажется, что мы можем угадать в нем замысел Бакста 1908 года. Поражает он прежде всего вызывающей иудаизацией мотива. Если костюм Саломеи сочетанием восточно-египетских мотивов, «библейской» поэтики драгоценного (камни, золото, украшения) и наготы – близок к описаниям Гюисманса и образам Моро, то в декорации Бакст использовал подлинный вызывающе «еврейский» мотив – напоминающий таллит велум из полосатой черно-белой материи. Вся сцена с горящим в центре семисвечником оказывалась, таким образом, неким молитвенным «священным» иудейским пространством[594]. Как явствует из письма Бакста к Мейерхольду, столь же «иудейскими» должны были быть и другие детали постановки, например специфически трактованные музыкальные инструменты[595]. При этом иудейское сливалось с греческим. В костюме Саломеи, на ее вышитой набедренной повязке, пальметты воспроизводили орнаменты с одной из дипилонских ваз, помещенной в книге Жоржа Перро.

Следующим после «Саломеи» шагом, явно в том же направлении, стала также сорвавшаяся попытка Иды Рубинштейн и Бакста поставить в 1908 году спектакль по пьесе Фридриха Геббеля Юдифь. Речь наверняка шла о постановке в новом переводе молодого поэта Виктора Гофмана (1884–1911), напечатанном в том же году[596]. Спектакль должен был быть благотворительным, в пользу пострадавших в страшном Мессинском землетрясении, случившемся 28 декабря 1908 года; играть его намеревались артисты Императорского театра, с Идой в главной роли. Чрезвычайно заинтересованный в постановке, Бакст хлопотал о ней, приводя в пример «Саломею», «затеянную с полнотой и великолепием[597]». Но вместо петербургских «Саломеи» и «Юдифи» суждено было реализоваться парижским «Шахерезаде» и «Клеопатре».

Глава 6

Фавн

Исход

Мы приближаемся теперь к переломному моменту в истории Бакста, который в устах Левинсона назван словом «исход». Бакст, отмечал его биограф, к этому времени уже прожил целую художественную жизнь и мог бы спокойно так и продолжать, лишь развивая начатое, понятое, достигнутое, но нет! Ибо это художник, путь которого всегда шел «вверх по спирали»: то, что кажется нам остановкой, – лишь поворот на горной дороге. Что хотел нам дать понять Левинсон, называя следующую главу своей книги «Путь по спирали»? О какой такой спирали шла речь? «В Петербурге все было сделано. Другие могли повторять. Но оставался Париж, оставался мир»[598]. Вот о какой горной дороге говорил Левинсон, уже и сам имевший к тому времени богатый опыт эмиграции. Исход этот начался, по его словам, после того, как первая русская революция обернулась в 1906 году черной реакцией, больно ударившей по еврейскому населению страны. Вместе с Левинсоном нам, стало быть, придется вернуться на несколько лет назад.

Действительно, после революции 1905 года Россию охватила, как писал Милюков, «вакханалия террора». Попавшие в эту вакханалию евреи оказались жертвами прокатившихся по стране погромов. Ужесточились законы, связанные с чертой оседлости. Евреи лишались немногих имевшихся у них политических и гражданских прав. Чтобы представить себе, в какой атмосфере жил Бакст в этот период, приведем, например, такую заметку из газеты Речь за 22 февраля 1906 года:

«21-го февраля графу Витте представилась еврейская депутация, в состав которой вошли представители провинциальных комитетов по оказанию помощи евреям, пострадавшим от погромов. Депутаты представили графу докладную записку о бывших еврейских погромах. В записке указывалось на предварительную организацию этих погромов. Граф, выслушав депутатов, недоумевающе спросил: „А кто это организует погромы?“ По его глубокому убеждению, ни министры, ни губернаторы к организации этой не причастны. Что касается исправников и полицмейстеров, то он, конечно, за них не ручается. Относительно гомельских событий граф Витте еще ничего не знает и ждет доклада посланного в Гомель чиновника Министерства внутренних дел. Указав далее, что среди евреев очень много революционеров, граф Витте посоветовал депутатам при будущей избирательной кампании держаться правительственных партий и не доверяться крайним. Евреев, по мнению графа, должен интересовать только еврейский вопрос. Других вопросов для них не должно существовать. И тогда правительство придет евреям на помощь и их дело увенчается успехом. В противном случае он считает дело равноправия евреев проигранным. Никакая платформа еврейским избирателям не нужна, кроме чисто еврейской. Почему, спросил граф, финляндцы или поляки совершенно не интересуются тем, что делается в России, а знают лишь свои специальные интересы? Для Финляндии безразлично, будет ли в России самодержавие или нет, лишь бы она была свободна. Такая политика нужна, по мнению Витте, и евреям. Беседа продолжалась 40 минут. Нам передают, что предполагавшееся по идее графа Витте представление Государю Императору еврейской депутации отложено на неопределенное время»[599].

Все, кто знаком с принципом парализующего волю «двойного понятия»[600], без труда узнают его здесь: евреям обещают равные с другими народами политические права при условии, что они ими не воспользуются.

Как мы помним, Бакст был пламенным приверженцем первой русской революции, позволившей ему вернуться «к религии предков», готовым работать на нее, служить ей своим мастерством, силами и временем. Правда, оставался он при этом верен себе, свободы искал прежде всего творческой. Ни в одной из революционных еврейских организаций, созданных в 1905–1907 годах, он не состоял[601]. Вот как писал он об этом Бенуа в Париж, удивляясь тому, что тот не возвращается в Россию и не присоединяется к их веселой, нервной, яркой и смелой работе: «Постепенно исчезнет „кровь“, надоевшая lèse majesté[602], политическая карикатура, и войдет незаметно чисто художественный рисунок, летящий в полувечные, социальные, больные места… ‹…› Если Гржебина[603] посадят в тюрьму за его рисунок[604], то я охотно приму редакторство и выведу Жупел из тины политических карикатур на чудную, богатую художественными исканиями дорогу чисто социального и чисто художественного, forcément[605] современного à outrance[606] рисунка, картины! Да!»[607] Это утрирование художественного языка Бакст демонстрировал в таких, например, работах, как обложка с изображением Зевса-громовержца для первого номера Сатирикона за 1908 год, в которой он вызывающе непочтительно (lèse majesté) использовал классический язык в карикатурной форме.

Интересно отметить эту защиту Бакстом «социального» как «полувечного», благородного и достойного серьезного искусства против «политического» как провокационного, случайного и, главное, «кровавого». Со всей очевидностью, противостояние политического и социального было для Бакста одним из частных случаев того общего противостояния сильной и слабой культурных позиций, о котором мы писали выше. В противовес политической силе Бакст выбирал социальную слабость, означавшую перенос точки зрения сверху вниз, на «больные места», разговор от лица незащищенных и бесправных.

Школа Бакста

Одной из форм такой не политической, а социальной деятельности (а вместе с тем и возможностью выкрутиться из полунищеты, в которую повергли художника сложные отношения и регулярные разрывы с богатой и капризной женой), стало в то время для Бакста преподавание в школе Званцевой[608]. Приглашение к работе в основанной ею школе он получил от Елизаветы Николаевны в 1906 году, когда она переехала в Петербург и поселилась в том же доме, в который за год до того въехал Вячеслав Иванов[609]. Преподавал Бакст в школе с перерывами до 1910 года. Как во многих частных художественных академиях, школах и студиях, расцветших в Европе с конца XIX века, сюда устремились нежелательные или недозволенные в академиях евреи и женщины; так что среди учеников Бакста оказался, например, Марк Шагал. В своих воспоминаниях он рассказывал, как, живя в Петербурге, мечтал попасть в знаменитую «школу Бакста»; хотя плата там была немалой – 30 рублей в год, и достать ему эту сумму было непросто. Несмотря на равноправное с Бакстом сотрудничество в школе Званцевой Мстислава Добужинского, школа была известна именно благодаря Баксту и называлась часто его именем. Из многочисленных воспоминаний учеников этой школы мы знаем, что Бакст появлялся в мастерской раз в неделю и подвергал их этюды, созданные за это время, беспощадной критике. Среди довольно банальных наблюдений, записанных учениками, по которым непросто догадаться об истинном содержании преподавательской работы Бакста, мы встречаем несколько интересных для нас упоминаний: например, тот факт, что Бакст водил их в Эрмитаж, в частности в залы греческого и египетского искусства, в которых он был как дома. Там он «удивительно давал почувствовать „дыхание жизни“, проводя пальцами вдоль руки одной из египетских статуй, очерченной почти двумя параллельными, все же полной жизни, благодаря незаметным уклонам этих параллельных»[610]. Читая это свидетельство, мы вспоминаем описанную Бакстом в книге Серов и я в Греции комическую сцену: когда они с Серовым рисовали в музее Олимпии фронтон с храма Зевса, и Баксту вдруг непременно понадобилось взобраться на табурет и погладить мраморные плечи древних гречанок…

Слияние

Вспоминается и рисунок, которым еще в 1901 году Бакст украсил сонет Бальмонта «Слияние», напечатанный в журнале Мир искусства. Впоследствии художник неоднократно воспроизводил эту виньетку в своих публикациях. Сонет Бальмонта вызывал к жизни тот образ Эроса, о котором грезила декадентская культура: андрогин – женщина и вместе с тем юноша; лик жестокий, звериный и вместе с тем ангельский. Именно по такой пограничной, двоящейся, химерической модели святой проститутки, влюбленной убийцы, mantis religiosa строился, например, образ Саламбо у Флобера – любимого писателя символистов. И Бакст, начиная с «Саломеи», именно так лепил образ Иды Рубинштейн.

Красивый зверь из ти́гровой семьи,

Жестокий облик чувственной пантеры,

С тобой я слит в истомном забытьи,

Тебя люблю, без разума, без меры.

Я знал давно, как властны все химеры,

Я предал им мечтания мои,

Но ты даешь мне сладость новой веры,

Даешь мне знать о новом бытии.

Различности в слиянии едином,

Кошачья мягкость, с женской красотой,

Лик юноши, плененного мечтой.

Влюбленный ангел, с помыслом звериным,

Возьми меня, скорей, мой нéктар пей,

Ласкай меня, люби меня, убей!

В виньетке Бакст, занятый в то время постановкой «Ипполита», отразил, как нам кажется, свое собственное творческое понимание принципа «слияния»: он написал это слово курсивом под обнаженной женской фигурой, изображенной в центре. Фигура эта показана сидящей в пространстве, похожем на альков, в обрамлении тосканских колонн, увенчанных гирляндой, подобной тем, что изображались на античных саркофагах. Эти «кавычки» создают контекст, в котором фигура читается как «классическая». При этом она представлена в своеобразной, сложной и даже странной позе, притягивающей внимание и возбуждающей любопытство. Что это? О чем это? Что она делает? Что здесь происходит? Пропорции и очертания фигуры отмечены скульптурным совершенством, на губах – улыбка, глаза закрыты, а на руке браслеты. Одна эта – столь бодлеровская – деталь нарушает идею античной наготы, но, главное, спорит с ней поза женщины – слишком непосредственная, чувственная, живая: сидя к зрителю в профиль, с грудью в легком трехчетвертном повороте, она поднимает руку, словно обнимая невидимую зрителю голову, и доверчиво обнажает при этом подмышку, отмеченную глубокой тенью. Этот интимный жест имеет свой донельзя классический, музейный прототип – так называемую «Раненую Амазонку», тип греческой женской статуи с поднятой рукой. Тому, кто угадывал прототип, Бакст готовил подарок: внезапно свершающееся у него на глазах слияние древнего и современного, мертвого и живого, мраморного и чувственного, хрупкого, близкого. Именно это слияние, добытое путем длительной кристаллизации, созревания, художественной выработки, идущей от живого к античному и наоборот, и стало в дальнейшем принципом того своеобразного бакстовского синтеза в театре, его одновременно классицизма и эротизма, о котором так любили писать критики, не особенно заботясь о понимании истинной его природы. А между тем, если не понять ее, не прочувствовать это расстояние, эту метаморфозу, это прорастание живого, органического начала в искусстве Бакста, это высвобождение интимного из-под скорлупы, из саркофага классической формы, это «возрождение» – мы ничего не поймем в той его мечте о «подлинном» искусстве, не подвластном ни музейной пыли и скуке, ни пошлости, вульгарности и низменности, противоположном эротизму продажному и зазывному. Мы никогда не поймем, почему мы не можем оторвать глаз от этих его нагих и полунагих мужчин и женщин, трепещущих на той узкой грани, на которой обитает нежность к живому. А доверчиво повернутая к зрителю подмышка с абсолютно неклассическим волосяным покровом станет в дальнейшем своего рода творческой подписью Бакста.

Вот этому, как нам кажется, он и учил в своей школе[611], стараясь дать своим ученикам почувствовать живое в искусстве, и даже в искусстве наиболее застывшем и иератичном – египетском; научить начинающих художников распознавать это живое (слово, которое Бакст, видимо, произносил часто, ибо оно запечатлелось в памяти студентов) в очень древнем и, казалось бы, во всех отношениях «мертвом» искусстве. Как художник, он определял это живое термином своего собственного изготовления, одновременно и расплывчатым и дерзко-точным – «типичная кривуля»[612]: несомненно, имел он в виду то, порой явное, порой едва заметное, искривление, которым жизнь сопротивляется мертвой геометрии. Не только люди у Бакста, но и цветы, которые он так любил, и деревья, и скалы, и дома всегда были «как живые» – кривоватые.

В воспоминаниях других студентов речь шла о приводимых Бакстом примерах из эпохи Возрождения. Не пересказывал ли он своим ученикам Жизнеописания Вазари, как это делал когда-то его собственный учитель рисования? Во всяком случае, несмотря на то что в своем искусстве Шагал создал мир, бакстовскому противоположный, мир восточноевропейского еврейского штетла, между учителем и учеником существовала глубокая связь. В своих воспоминаниях Шагал описывал штетл, сравнивая его с картинами Джотто и других флорентийских художников эпохи кватроченто[613]. Когда же Шагал явился к Баксту, чтобы, заикаясь от смущения, спросить его мнение о необходимости ехать учиться в Париж, Бакст вместо ответа вытащил деньги на билет и предложил писать декорации для Русских балетов. Во многих ранних работах Шагала влияние Бакста более чем ощутимо, но это отдельная тема. Здесь же приведем лишь телеграмму, посланную Шагалом в день смерти Бакста:

«Я несчастлив, узнав о смерти моего первого незабвенного учителя, Льва Самойловича Бакста, кому я так много обязан. Дорогой, я знаю, ты меня любил – в моем сердце вечная любовь к тебе. Марк Шагал, Париж, 1924»[614]. Замечательно, что в этой посмертной телеграмме Шагал обращался к своему дорогому Льву Самойловичу по-прежнему как к живому.

Атмосфера

Но вернемся к рассказу Левинсона. О необходимости исхода первым заявил Дягилев. Все началось с Русской выставки на Осеннем салоне 1906 года, ставшей началом подлинно наступательного движения. К тому времени Сергей Павлович уже имел опыт Таврической выставки русского портрета 1905 года – выставки, напомним, благотворительной «в пользу вдов и сирот павших в бою воинов», – на которой он по принципу только тогда зарождавшихся Period rooms[615] не только развесил картины, но и создал декорации с использованием подлинных предметов того времени: мебели, фарфора и т. д. Точно так же, наряду с современным, привез Дягилев на Парижский салон и старое русское искусство. История национального искусства, которую рассказывала эта выставка, была придумана мирискусниками, в частности Бенуа. Их враги передвижники были из нее полностью изгнаны. Но зато показывались иконы и старые портреты, которые придавали появлению русских на европейской художественной сцене историческую глубину. Русские являлись там не как застенчивые ученики реалистической школы, не как «мужики» и разночинцы с грязной палитрой, а как народ, имеющий свои собственные благородные художественные корни, свое художественное прошлое: как византийское, «экзотическое» (то, что еще недавно описывалось Виолле-ле-Дюком как «восточное»), так и аристократическое, узнаваемое Европой. С самого начала Дягилев сделал ставку именно на аристократический парижский бомонд, включив в организационный комитет выставки таких знаменитых его представительниц, как графиня Грефюль[616], бывшая, кстати, покровительницей Пруста и ставшая впоследствии соратницей Дягилева в организации Русских балетных сезонов. Другим таким преданным Дягилеву человеком стал знаменитый денди и эстет граф Робер де Монтескью, прототип прустовского барона Шарлюса. Бакст был с обоими прекрасно знаком, с «Шарлюсом» дружил и переписывался[617]. За устройство Русской выставки на Осеннем салоне Дягилеву предложено было звание кавалера Почетного легиона. Он, впрочем, истинно барским жестом от него отказался в пользу своих друзей-художников – Бакста и Бенуа, получивших орден 21 апреля 1907 года[618].

Уже на Таврической портретной выставке 1905 года, где Бакст создал волшебный бело-зеленый зимний сад, прозрачный и призрачный, огромное внимание уделялось свету. Настояв на том, чтобы выставка оставалась открытой до позднего вечера, Дягилев показывал ее при свете свечей. «Просторные залы Таврического дворца, эти великолепные в своем спокойствии мавзолеи сказочного прошлого, жутким образом ожили при свете хрустальных люстр. Смотревшие со стен портреты, словно призраки, вселились в комнаты и превратили зрителей в ничтожных карликов. Они жили в настоящем, а мы виделись им как пришельцы из будущего. Обряды ли какие-то нагнали эти чары или что-то еще – как бы то ни было, публика, на выставках обычно говорливая, на этот раз притихла, как зачарованная»[619]. Это ценное для нас воспоминание оставила впоследствии близко дружившая с Дягилевым и Бакстом балерина Тамара Карсавина. В другом месте своих воспоминаний она писала, что дягилевские спектакли принесли на Запад именно это особое понимание «атмосферы». О создании «атмосферы»[620] писал и Левинсон применительно как к Таврической, так и к Ретроспективной русской выставке на Осеннем салоне, для реализации которой Бакст снова был призван Дягилевым в качестве декоратора: художник оформил 12 залов выставки, в том числе снова зимний сад с лавровыми боскетами и трельяжами[621] и украшенный церковными далматиками зал икон[622]. Описанный Карсавиной «магический» эффект «заколдованного» пространства, воскрешения посредством искусства призраков умерших (spectres) и превращения живых посетителей в «гостей из будущего» лежал в основе «атмосферы», которая ведь и есть не что иное, как чувство невидимого присутствия.

Что же касается использованных Бакстом приемов, то они, конечно, были заимствованы им из театра. Центральным для создания «атмосферы» стало использование освещения. О том, насколько возможности, предоставляемые освещением, интересовали Бакста с первых же его опытов в театре, свидетельствует, например, такое его рассуждение в письме к Бенуа, ставившему в тот момент «Павильон Армиды»: «…свет можно менять и тушить перед каждой софитой и перед каждой кулисой. Стало быть, ты, как на фортепьяно или, вернее, на картине, можешь выдвинуть одну кулису, затемнить другую и дать каждой кулисе и софите разный свет. Это огромная сила, и часто можно вдвое усилить живопись или вдвое стушевать жесткое или слишком черное место»[623]. Именно такое понимание власти света, использования освещения в театре для создания единства пространственного образа, в котором разрозненные элементы сливаются в единое целое – как на картине, – было воспринято и описано позднее Прустом как главный бакстовский художественный прием, которому писатель у него учился, перенося эту идею в прозу:

«Таким образом, лица, слепленные, быть может, не слишком различным способом, в зависимости от того, освещены ли они огнем рыжей шевелюры, розовым цветом лица или белым светом матовой бледности, вытягивались или расширялись, становились чем-то иным, как те аксессуары русских балетов, состоящие порой, если на них посмотреть при свете дня, из простого бумажного диска и которые гений Бакста, в зависимости от теплого или лунного освещения, в которое он погружает декорацию, заставляет резко в нее инкрустироваться, как бирюза в фасад дворца, или же томно в ней распускаться, как бенгальская роза посреди сада»[624].

Осенний салон

Участие в парижском Осеннем салоне 1906 года[625] – важный в истории Льва Бакста эпизод. На этой космополитической, «параллельной», полуофициальной выставке, участие в которой принимало множество иностранцев, в том числе большое количество евреев (из этого явления вырастет впоследствии Парижская школа), Бакст выставлял свои работы и годом раньше. Там тогда разразился скандал: публика впервые увидела произведения художников, которых критики сразу же окрестили фовистами – дикими. Бакст писал жене, что, несмотря на адскую ругань Шуры Бенуа, ему самому многое нравилось. В 1906 году он смог снова увидеть на Салоне произведения Боннара, Сезанна (9 картин)[626], Делоне, Дерена, Дюфи, Марке, Матисса (5 картин), Писсарро (16 картин), Редона, Ренуара, Руо, Вламинка, Вюйара. Отдельная ретроспектива была посвящена в рамках этого Салона Полю Гогену, умершему тремя годами ранее. В каталоге выставки приводились слова Эжена Карьера: «Гоген – это декоративная экспрессия. Его экзальтированный красочный энтузиазм мог бы зажечь изумительным пламенем витражи, оживить мощными и плодовитыми жизненными гармониями стены ‹…› Мы не успели воспользоваться его гением…»[627].

Вторил Карьеру автор помещенной в каталоге статьи о Гогене, писатель, поэт и эссеист, друг художника и его первый биограф Шарль Морис (1860–1919)[628]: «Гогена упрекали в его варварских предпочтениях в области линии и цвета, в примитивизме замысла и, в целом, в восстании против Традиции. До какой же степени эта критика была случайной и несправедливой! Ибо его „повышенный уровень декоративной экспрессии“ был, напротив, в высшей степени традиционным. Только художник сам выбрал себе свою традицию, пошел туда, куда его повлекли его корни – корни человека, несущего на себе глубокую печать наследственности, смешавшего старую Францию и древнее Перу с его инстинктами[629], его природой, человека, влюбленного одновременно в очень личную концепцию красоты и в прямое виденье реальности. Несмотря на любовь к Рафаэлю, он был чужд искусству итальянского Возрождения. Его усилия были направлены на то, чтобы напомнить национальному искусству принципы XII и XIII веков – и даже еще глубже, принципы тех первых Примитивов, греков самых древних веков, египтян, ассирийцев, ацтеков и маори. Он добавлял к этим принципам свое собственное пластическое великолепие, энтузиазм экзальтированной краски, которая воспламеняла его композиции, и еще то страдающее сознание, которое свойственно нашей современности ‹…› Что может быть закономернее, чем такой идеал? Что может быть гармонически фатальнее, чем то, что объясняется необоримым влечением атавизма?»[630]

Бакст не мог не прочесть этих слов. И, как нам представляется, не мог не согласиться с этим, столь близким ему пониманием традиции как наследования, как полусознательного чувства общности и даже прямого атавизма, традиции, основанной на «крови» и зовущей художника в глубь веков. Только в отличие от Гогена, выходившего на обочину истории, в утопию, в первобытный рай, расположенный не в прошлом, не «давно», а «далеко», «там, где нас нет», Бакст всегда оставался человеком «историческим», в частности потому, что его наследование в еще большей степени, чем гогеновское, являлось интеллектуальной конструкцией. Спускаясь в колодец времени, Бакст находил там, на дне, искомое им «слияние» – скрещение исторических традиций, еврейской, египетской и греческой, и считал себя, именно в качестве еврея, идеальным наследником и – добавим еще одно понятие – идеальным «свидетелем» этих древних культур, способным передать современности память о них. Он считал себя способным понять это давно забытое и расчлененное, но для него живое единство. Именно это сознательное скрещение разных древних традиций в работах художника и представляет наибольшую трудность в их интерпретации. Ибо, постоянно имея в его искусстве дело с «подлинной» археологической деталью, исследователи наталкиваются в то же время на разного рода смешения, которые объясняют неточностью, и, кроме как фактора творческой фантазии, мечты или сна, иного инструмента понимания не ищут[631]. Сказанное выше вовсе не означает, что Бакст был чужд утопии: на самом последнем витке спирали и у него выстраивалась некая идеальная проекция – мечта о Золотом веке человечества. Эта утопия имела, как и у Гогена, не политическое, а социальное содержание. Как и у Гогена, одной из важнейших составляющих ее была проблема тела и его отношения, с одной стороны, к одежде, и с другой – к природе.

Цвет и свет

Участие в парижских салонах привело Бакста еще к одному немаловажному результату: в отличие от многих других русских художников его поколения, выставлявшихся там же, он оказался под сильнейшим влиянием новой французской концепции цвета. Однако влияние это воспринял, как всегда, на свой манер, то есть, с одной стороны, синтетически, а с другой стороны – «исторически»: углубляя это современное понимание цвета в прошлое, в пропущенный через призму истории контекст. С особой силой это свое новое рождение в качестве колориста Бакст почувствовал в 1909 году в Венеции, во время летних каникул, проведенных на Лидо вместе с Дягилевым, Нижинским, Айседорой Дункан и Фокиным. Именно там, на июльско-августовском адриатическом пляже Бакст – только что переживший свой первый, ошарашивший его успех в парижском театре, еще нищий[632] и страстно грустящий по отнятому у него сыну – написал свои самые современные и «дикие», открытые по цвету этюды[633].

«Я окончательно перелез в ярчайшую гамму тонов»[634]; «я утонул в красках»[635]. При первом взгляде на эти этюды кажется, что это «почти» Матисс. Однако при сравнении в полотнами последнего убеждаешься в серьезной, принципиальной разнице между подходами этих двух художников к цвету. При всей чистоте цветовых аккордов у Бакста – в отличие от «плоского» Матисса – всегда сохраняется пространство и, главное, свет. В своих письмах Бакст рассуждал тогда о том, что понимание цвета у старинных венецианских художников ему ближе, чем современное: «вранье импрессионистов претенциозно рядом с синтезом цвета „венецианцев“»[636]. Именно синтезу, то есть снова «слиянию» цвета и света, которые вместе и создают чувство пространства, учился Бакст у венецианцев.

Но и такого углубления ему – в который раз – оказывалось недостаточно. От Матисса и Гогена шел он к венецианцам, а от венецианцев снова к своей любимой Греции. Нижинского на пляже изображал он в позе античного Аполлона, но Аполлона живого! В «колоссальной толпе» венецианских гондол провидел «гомеровскую наумахию»[637]. В палаццо Дукале от «венецианцев» спешил к «кускам тела греческого мрамора», к архаическим статуям – «обломкам такого подъема в понимании красоты»[638]. Самые современные свои работы создавал он с оглядкой на древность: «пишу на морском берегу – все имея в виду Грецию – ведь эти загорелые бронзовые тела в соленой воде – также Греция»[639].

Благодаря интервью, данному Бакстом на пляже Лидо корреспонденту Биржевых ведомостей, мы знаем, что он готовился тогда к созданию новой картины, этюды к которой и писал. Идея картины сохраняла, видимо, тогда еще для него свою силу, и Бакст, всегда, как мы помним, стремившийся к искусству серьезному, еще надеялся вложить какое-то важное для него содержание в большеформатную станковую форму. Этим содержанием была для него, снова и снова, отнюдь не современность, а Греция: «Я начну большую картину, но я бесконечно далек от желания зафиксировать на холсте современную курортную публику. ‹…› Мою же картину я перенесу в Древнюю Грецию»[640]. Вскоре, однако, идея картины полностью отпала, уступив место театральной постановке. Уже тогда, в Венеции, летом 1909 года, Бакст – совместно с Равелем и Фокиным – начал работать над балетом «Дафнис и Хлоя». Мы еще вернемся к этому спектаклю. Тогда же он снова собирался в Грецию: Фокин просил его подготовить или, как он выражался, «проштудировать» с ним путешествие для «Дафниса и Хлои»[641]. Процесс совместной работы над этим балетом Бакст описывал в письме Бенуа как постепенное создание одновременно музыки и движения, причем разбивка на тематические номера производилась «по настоянию» художника, постоянно мирившего ссорившихся композитора и балетмейстера и решавшего при этом свои собственные живописные проблемы[642].

Постоянно меняющаяся картина

В спектакле, занявшем, стало быть, место большой картины, художнику – владеющему, с одной стороны, даром слияния цвета и света, а с другой – даром синтетического видения прошлого и способностью его оживлять – отводилась, по мысли Бакста, роль настолько важная, что он становился как бы его единоличным автором. С точки зрения авторства постановка, таким образом, приравнивалась к картине[643]. В 1910 году в написанном по-французски письме английскому театральному и балетному критику Хантли Картеру Бакст объяснял новую господствующую роль художника в театре его способностью создавать общность «тона». Такой подход был составляющей частью подлинной революции в театре, которую произвело его поколение и в которой Бакст претендовал на одно из первых мест. Приведу здесь полностью это письмо, найденное мной в лондонской библиотеке при Музее Виктории и Альберта[644] и впервые мной же опубликованное во введении к переводу книги Бакста Серов и я в Греции[645]:

«Мне кажется, что время, когда режиссер делал погоду в театральных постановках, закончилось. Головное „понимание“[646], которое доминировало в театре еще лет тридцать тому назад, уступает теперь место „пониманию“ пластическому, и именно художник отвечает за общий „тон“ спектакля (и так будет и впредь, мне кажется). Театральная эволюция ведет к пластическому идеалу, и театральное действие, порой прекрасно задуманное, кажется слабым и не трогает, если „зрение“ не поражено прежде всего художественным образом; так слишком литературная картина претит подлинному знатоку. А значит, надо дать место в театре художнику, и место первостепенное! Как ранее это делал эрудированный режиссер, так теперь должен все делать художник, он должен все знать, все предвидеть, все организовывать. Художник должен теперь быть подкованным в науках, как археологической, так и современной, понимать всю тонкость „ситуации“; принимать решение о стиле пьесы; его художественному вкусу будут отныне подчиняться тысячи деталей, которые способствуют единству прекрасного театрального творения, поразительного и грандиозного. Кончилось то время, когда маленький неуч-декоратор, младший брат королей палитры, подчинялся капризам дурного вкуса ученого режиссера. Теперь именно среди наиболее умных живописцев будут набираться руководители театрального дела, которое без конца развивается и которое принимает теперь эту новую форму. Эпоха театрального реализма закончилась – все это чувствуют все сильнее с каждым днем. Для меня пьеса и ее обрамление представляют собой постоянно меняющуюся большую картину, единую по стилю, находящему себе выражение в мельчайших деталях, живописных, пластических и даже фонетических. Это абсолютное единство должно быть руководимо, прежде всего, пластическим пониманием, ибо теперь, как никогда, становится ясным, что театральное искусство – это искусство скорее изобразительное, нежели литературное. Иначе зачем сцена, жесты, декор, костюмы и аксессуары – усиливающие действие пьесы, которую можно прекрасно прочитать и дома, вне всякого театра! Как в картине – „декор“ может состоять только из тех элементов формы, которые специально подбираются пластическим пониманием, объединяющим все в идеальной гармонии целого. Прощайте, декорации, созданные художником, слепо занятым лишь частью работы, костюмы – первым попавшимся портным, который привносит чуждый акцент в постановку; прощайте, жесты, движения, фальшивый тон и это ужасное, чисто литературное изобилие, эти надуманные мозговые нехудожественные детали, которые превращают современные постановки в смесь разрозненных мотивов, без простоты, этого единственного метода создания подлинного произведения искусства!»

Нам бы, конечно, хотелось прокомментировать тут каждое слово[647]. Но читатель, следящий за повествованием, наверняка и сам может это сделать, до такой степени ясно сформулированы здесь основные направления мысли Бакста, главные его творческие и интеллектуальные, даже, можно сказать, концептуальные предпочтения. Обратим, быть может, лишь внимание (и запомним, ибо это нам еще пригодится) на концепцию «пластического понимания», близкую к художественной интуиции, противопоставляемой Бакстом головному или, как он пишет, мозговому подходу режиссера. Бакст использовал в письме французское слово intelligence, которое может означать как интеллект, так и неинтеллектуальное понимание мира, проникновение в главное, в сущность, которым владеют не только люди, но и животные, и вообще все живое, одушевленное. В последнем случае слово означает не столько умственное, сколько душевно-чувственное понимание мира, которое неизбежно включает и визуальный, и телесный контакт с реальностью. Таким «пониманием» обладали, со всей очевидностью, не столько профессиональные интеллектуалы, сколько творческие личности, художники, воспринимающие мир целостно. Это и было тем «пластическим пониманием», которое вело к созданию «целостных», слитных произведений искусства. Это, по сути дела, старинное (еще аристотелевское) противопоставление «понимания» интеллекту стало в эпоху Бакста актуальным, заново привнесенным в культуру Шопенгауэром, а затем и Ницше. Об интуиции, пластическом чувствовании, об эмпатии, а значит, и о понимании мира писали в непосредственном окружении Бакста этого второго периода его жизни многие отнюдь не интеллектуальные художники, а также танцовщики труппы Дягилева – Нижинский[648] и Карсавина. Именно художник, способный к такому пониманию, а не головной литератор, режиссер и даже не композитор, каким был, например, Вагнер, сам ставивший свои оперы, и должен был теперь стать полноправным автором сценического произведения. Свидетельством такого видения спектакля как картины в движении, а художника как ее автора был тот факт, что чуть позднее, в 1912 году, создатели балета «Послеполуденный отдых фавна» по мотивам стихотворения Малларме назвали его «хореографической картиной».

Спектакль в кресле

Последняя глава в книге Левинсона называется «Спектакль в кресле». Посвященная тем спектаклям, которые Бакст, будучи зрелым мастером, оформил сначала в Париже, а затем и по всему миру начиная с 1909 года, то есть со своих 43 лет, она ставит нас в некоторый тупик. Восхищаясь постановками и театральными эскизами Бакста, Левинсон писал: «Эти акварели или рисунки не есть только указания, данные костюмеру или исполнителю-декоратору. Эти фигурки одалисок, гризеток, маркизов обладают собственной жизнью и ритмом. Художник сообщил им движение, в котором уже заложен весь динамизм будущего балета. Брошенные на белый лист ватмана, они организуют и оживляют поверхность. Более того, они подсказывают характер персонажа. ‹…› В самом деле, какой смотришь удивительный „спектакль в кресле“ когда перелистываешь эти эскизы; это микрокосм того большого мира, который был им реализован на подмостках!»[649]

Мечтательно разглядывая эскизы Бакста, Левинсон вспоминал о спектаклях, а заканчивал главу, предлагая читателю начать сначала, то есть самому рассматривать иллюстрации в книге. Читатель и впрямь готов так поступить. Ибо – по контрасту с предшествующими главами – описания Левинсоном спектаклей, оформленных Бакстом, мало что ему дают. Быть может, Левинсон неубедителен здесь потому, что бакстовские постановки ему не так уж безусловно нравились? Ведь в юности он отнюдь не был поклонником дягилевских балетов, отрицал реформу Фокина и являлся скорее сторонником традиционного «классического» балета[650]. А может быть, биограф Бакста просто оказался неспособным противостоять той информационной и эмоциональной лавине, в виде которой обрушивается на историка творчество Бакста последних пятнадцати лет его жизни на Западе. Это ощущение – род головокружения от изобилия изобразительного и документального материала – возникает и у нас. Парадоксальным образом создается впечатление, что там, где начинается зрелое творчество художника, в тот момент, когда он полностью находит себя, свой жанр и стиль, заканчивается его «история». Кажется, что писать историю художника и описывать его творчество одновременно невозможно. Что там, где начинается искусство, по чисто нарративным законам вступают в свои права настоящее время, описание, список, каталог, а прошедшее время, линейность и повествовательность отступают. В душу биографа змеей заползает сомнение: а что если подлинная история художника вообще должна ограничиваться годами становления? В особенности когда, как в случае с Бакстом, это становление было столь длительным, сложным и интересным. А что если «портрет художника» только и возможен «в юности»?

К счастью, со времен Левинсона о Баксте этих его зрелых последних лет жизни (с 43 до 58), прожитых в Париже, о дягилевских Русских сезонах, об Иде Рубинштейн и Вацлаве Нижинском написано столько, что мы можем спокойно отступить на несколько шагов назад, на нужную нам дистанцию и, как уже неоднократно подчеркивали, ни в коей мере не претендуя в этой книге на исчерпывающую полноту, последовать совету Левинсона: уютно устроившись в кресле, полистать альбом репродукций бакстовских эскизов. Для выбранного ракурса нам в первую очередь интересны будут его спектакли на «античные» темы. Отчасти Жан Кокто заменит нам Левинсона – особенно его описания и зарисовки «с натуры», из книги Декоративное искусство Бакста 1913 года[651]. Другим проводником станет для нас друг Бакста Валерьян Светлов: вместе они сочинили и опубликовали в Петербурге и Париже замечательную книгу – Современный балет[652].

Эта книга открывалась фронтисписом, в котором Бакст с юмором проигрывал античные мотивы, демонстрируя, по своему обыкновению, прекрасное знание и понимание классического искусства. В капители колонн – имитируя свободу, свойственную греческим и римским ваятелям и зодчим, а затем и мастерам стиля ампир, – ввел он изображение лебедей: мотив, который часто использовали Персье и Фонтен, французские архитекторы, столь популярные в России. Так, символически, вел Бакст истоки «современного балета» от «Лебединого озера». В центре раздвигался зеленый с золотом занавес (также любимые цвета стиля ампир), и в образовавшемся просвете на терракотовом фоне появлялась мраморная статуя танцующей богини – но не вся, а лишь часть фигуры с поднятой в прыжке «пушкинской» ножкой. Сцена с занавесом превращалась в святая святых, в храм Терпсихоры. Священный трепет и юмор сливались воедино.

В отличие от Левинсона Валерьян Светлов был приверженцем той реформы, которую, следуя по стопам Айседоры Дункан, проводил в балетном искусстве Михаил Фокин. Он разделял балет на «классический» – бывший продолжением франко-итальянской школы виртуозов – и «античный», то есть древнегреческий, который он описывал как «естественный в своей природной гармонии». Эволюция балета следовала эволюции костюма. Классический балет, в том числе хореография Мариуса Петипа, был воплощением колоссальной виртуозности, дошедшей до грани акробатики, дальше которой возможны были только машина, тупик, цирк или академия, в худшем своем воплощении отдававшая чем-то военным. И вот вдруг, писал Светлов, вместо всего этого на сцене появилась полуобнаженная женщина – без пачки, без трико и без пуантов: это была Дункан. Она повернула балет в сторону искусства пантомимы. Помимо наготы и выразительности «естественного» танца, другой радикальной переменой, внедренной ею и унаследованной Фокиным, стало использование для балета великой музыки, не специально для танца написанной. И наконец, подлинным, радикальным изменением стал разрыв с литературой и введение малоформатных произведений, строящихся главным образом на атмосфере, генерируемой музыкой.

«Клеопатра»

Всем этим критериям нового, «современного» балета соответствовал спектакль «Клеопатра», поставленный в 1909 году на сцене театра Шатле. Только в отличие от страстной дилетантки Дункан, этот свободный от академизма балет был задуман и исполнен классическими виртуозами. В этом во многом и заключалась причина его оглушительного успеха в Париже. Речь шла о переработке балета, поставленного Фокиным на музыку Антона Аренского по мотивам новеллы Теофиля Готье Ночь Клеопатры на сюжет, близкий к Египетским ночам Пушкина, то есть по мотивам легенды о том, что Клеопатра даровала свои ласки в обмен на смерть любовника. Некоторая путаница по этому поводу была в России почти неизбежна: критики, писавшие о первой постановке этого балета в 1908 году в Петергофе, ошибочно ссылались не на Готье, а на Пушкина.

В той петергофской постановке использовались «сборные» костюмы и декорации. Музыканты и хореограф работали порознь. В парижской же[653], в результате совместной работы всех участников, изменены были и либретто, и хореография. Причем Бакст впервые выступил подлинным автором спектакля – соавтором и либреттиста, и хореографа, – обеспечив тем самым спектаклю единство, о котором неоднократно писал. «„Клеопатра“ останется навсегда одним из самых прекрасных спектаклей русской трупы, – писал Кокто. – Ничей эгоизм не нарушил здесь гармонии в распределении ролей. Можно сказать, что декор, мимы и танцовщики „блистали скромностью“. Каждое отдельное чудо рождалось из целого и содействовало ему»[654].

Именно Бакст ввел в спектакль сцену появления Клеопатры. Ее танцевала Ида Рубинштейн. Клеопатру вносили спеленутой, как мумию, и затем разворачивали, после чего она являлась публике обнаженной. В основе сцены лежал анекдот, почерпнутый из Плутарховой биографии Цезаря и не фигурировавший в новелле Теофиля Готье. Мы уже не раз заставали Бакста за чтением Плутарха! В этом анекдоте, использованном, кстати, до Бакста, в 1898 году Бернардом Шоу в его пьесе Цезарь и Клеопатра, Клеопатру вносили в помещение, в котором находился Цезарь, завернутой в ковер. Ковер фигурировал и в картине Жан-Леона Жерома «Клеопатра и Цезарь» (1866), заказанной знаменитой Паивой и умело перерабатывавшей многочисленные ингредиенты египтомании того времени: на фоне стилизованного интерьера полуобнаженная Клеопатра являлась словно ожившая фигура с египетских фресок[655].

Бакст вряд ли мог знать эту картину, Паиве не понравившуюся и сразу же проданную за океан. Но наш «вумный» художник наверняка читал великолепное предисловие к новелле Готье, написанное Анатолем Франсом[656], с которым к тому же, как мы знаем, неоднократно встречался[657]. Анатоль Франс замечательно выявлял античные источники Готье и анализировал их, обвиняя римлян в ненависти к царице Египта, а их историков – в подтасовывании фактов. Сам Анатоль Франс описывал Клеопатру не как египтянку, а как гречанку, подлинную дочь Александрии, остроумную, образованную, соблазнившую не только Цезаря и Антония, но и царя евреев Ирода[658], не столько своей красотой, сколько прелестью беседы и прекрасным произношением на всех тех языках, которыми она свободно владела: египетском, арабском, сирийском, иврите. Критикуя ее условные древние изображения и «длинноносые» профили на медалях, Анатоль Франс описывал Клеопатру как живую, маленькую, гибкую женщину: «Когда мы говорим, что она была маленькой, мы, по сути дела, мало что знаем. Но мы ее себе воображаем на основе некоторых туманных свидетельств. Чтобы ускользнуть от неусыпного евнуха Пофина, она приказала принести себя Цезарю в сумке. Это была одна из тех больших сумок из грубой ткани, выкрашенной в несколько цветов, в которые путешественники заворачивали матрасы и одеяла. На глазах у очарованного римлянина она из этой сумки и выскочила. Нам кажется, что, будучи маленького роста и тоненькой, она показалась при этом весьма грациозной, а божественная стать – отнюдь не то, чем можно соблазнить, вылезая из сумки»[659].

Опираясь, как и Анатоль Франс, на различные источники и тексты, Бакст действовал как художник, владеющий воображением и пластическим пониманием истории. Позднее он рассказывал Кокто, что всегда старался полностью сжиться со своими персонажами и не начинал работать до тех пор, пока сами они не начинали генерировать некую атмосферу и руководить им. Так, заменив для «божественной» Иды ковер и сумку на саркофаг и мумию, Бакст пластически и символически обогатил образ, привнеся в него мотив смерти, предчувствием которой был проникнут весь спектакль. Вот как «с натуры» описывал эту невероятную сцену Кокто:

«И тогда появилась ритуальная процессия. В ней выстроились одни за другими музыканты, извлекавшие из длинных овальных кифар пространные аккорды, нежные, как дыхание рептилий, и флейтисты с угловатыми жестами, выдувавшие из звонких трубок трели столь говорливые и резкие, то взлетающие, то падающие, что они становились почти невыносимыми для нервов. Там были фавны цвета терракоты с длинными белыми гривами, и узкие девушки с тонкими локтями и глазами без профиля, и другие персонажи, которые составляют экипаж королевской галеры. Наконец появился раскачиваемый на плечах у шести гигантов эбеновый с золотом саркофаг, вокруг которого вертелся негр, поглаживая его, освобождая для него место, подбадривая носильщиков. Саркофаг поставили в центре храма, отворили створы и вызволили род мумии, сверток материи, который водворили на колодки из слоновой кости. Тогда четыре рабыни начали удивительное действо. Они развернули первое покрывало, красное, шитое серебряными лотосами и крокодилами; второе, зеленое с золотой филигранью, повествующее об истории династий Египта; третье, оранжевое с призматическими лучами, и так далее до двенадцатого, бывшего темно-синим, под которым угадывалась женщина. Каждое из покрывал разворачивалось своим особым образом: одно потребовало перекрестную карусель, другое – движения, которыми чистят спелый орех, следующее – безразличия, с которым оголяют розу, и особенно одиннадцатое, казавшееся самым трудным, которое отделилось от целого, как кора эвкалипта. Двенадцатое, темно-синее, покрывало освободило мадам Рубинштейн; она его сама уронила круговым движением. Мадам Рубинштейн стояла, наклонясь вперед, как бы немного горбясь, как ибис со сложенными крыльями, потрясенная ожиданием, едва, как и мы, вынесшая в темноте своего саркофага ужасную и возвышенную музыку своей свиты, неустойчивая на своих высоких котурнах. На ней был маленький голубой парик, справа и слева лицо обрамляли золотые короткие косы. Так она стояла, раздетая, с пустыми глазами, с бледными щеками, с полураскрытым ртом, прорисью своих ключиц, лицом к пораженной публике, слишком красивая, как слишком сильно пахнущие восточные ароматы. ‹…› Я всегда любил эту музыку Римского-Корсакова, но мадам Рубинштейн мне ее, как мотылька, приколола к сердцу длинной булавкой с синей головкой»[660].

Танец семи покрывал

Остановимся здесь ненадолго: после такого описания стоит перевести дух. А заодно и обратим внимание на сам мотив раздевания, распеленывания и танца семи покрывал, превращенного Бакстом в «Клеопатре» в танец священного преодоления смерти, воскресения. Эта фигура запеленутой в покрывала Клеопатры неслучайно напоминает нам Лазаря на иконах, то есть Лазаря, похороненного по тому обычаю, который перешел от евреев к христианам[661]. Для лучшего понимания этого мотива обратимся снова к книге Современный балет, написанной, как мы помним, «при участии Бакста»[662].

Во второй главе книги тон повествования отличается от остального текста: как нам кажется, Бакст диктовал здесь Светлову свои мысли о влиянии древнегреческого искусства на современное. Начинается все с рассуждения об Афинах и Митилене (столице Лесбоса[663]) – двух главных городах, в которых справлялся «культ богини Хореографии». Искусство танца у греков, читаем мы дальше, было вообще тесно связано с культом и имело священный характер. Поначалу танец только выражал эмоции духовного характера, а затем слился с ритуалом. Если в Афинах он вскоре стал частью религии[664], то в Митилене долго еще сохранял свой спонтанный характер. Здесь царствовал культ нагого тела, в котором не было ни вульгарности, ни двуличия. Именно этому культу тела обожествленного человека и поклонялись на Лесбосе юные девушки и сама Сафо: именно здесь процветал танец семи покрывал, занесенный сюда из Лидии. Лидийская танцовщица начинала танец завернутой в семь покрывал (быть может, бывших символом радуги), а заканчивала обнаженной. Этот древний миф вдохновил современных хореографов, весь путь которых был борьбой против семи покрывал. Искусство танца – противник всяких покрывал, и в особенности последнего, самого тяжелого – буржуазной морали. Религиозный дух Средних веков, который поначалу был способен творить мистерии, кончил тем, что накрыл этим тяжелым покрывалом прекрасную наготу античности.

Прочитав этот текст, мы яснее понимаем, что лежало в основе мотива покрывала, столь важного в творчестве Бакста. Ибо художник не только многократно повторил в дальнейшем танец семи покрывал, не только ввел в свои костюмы многочисленные шарфы и покровы, отбрасываемые танцовщиками, но и всеми возможными способами проиграл тему обнажения. Здесь не место предаваться слишком долгим рассуждениям; наметим лишь кратко, что «исторический» – в отличие от «утопического» – путь к наготе мог быть только путем преодоления смерти, связанным с идеей воскресения. Именно потому обнажение у Бакста всегда обусловлено динамикой, движением, энергией. Покрывало с яростью отбрасывается его персонажами; обнажение сопровождается всплеском безудержной радости.

Но откуда же заимствовал художник саму эту историю о танце семи покрывал, якобы занесенном в Грецию лидийскими вакханками? Лидия была, как известно, родиной Орфея и в целом ассоциировалась в древнегреческой культуре с вакхической традицией[665]. Тут нам снова пригодится Флобер: именно в его новелле, одной из Трех сказок (1877), бывшей прототипом Саломеи Оскара Уайльда, Иродиада танцевала долгий, безумный, чувственный и технически сложный, акробатический танец – в том числе становясь на мостик и ходя на руках, – в описании которого упоминались «лидийские вакханки»[666].

Однако это еще не все. Во времена Бакста эта одновременно эротическая и священная роль танца-раздевания фигурировала в двух типах литературы: в книгах, посвященных истории танца и истории проституции. Именно в последних[667], как нам кажется, мог почерпнуть Бакст саму эту идею, ибо в них речь шла о «священной проституции, или проституции гостеприимства», принятой как на Востоке, так и в Греции, и о роли специальных одеяний, которые носили женщины в храмах божеств Любви и Плодородия и которые путники должны были c них срывать.

Что же касается книг, посвященных истории танца, то нам кажется несомненным знакомство Бакста с чрезвычайно популярной как во Франции, так и в России рубежа веков книгой композитора и музыковеда Мориса Эммануэля Греческий античный танец по произведениям изобразительного искусства[668]. Морис Эммануэль был композитором и археологом, а кроме того, рисовальщиком и фотографом. Благодаря сочетанию этих талантов его академическая работа[669] получила огромный резонанс и, как это случается в истории искусства, повлекла за собой целое эстетическое направление. Эммануэль поставил себе целью изучить позы и движения греческого балета, то есть ту техническую сторону древнего танца, о которой умалчивают тексты. Он обратился для этого к статуям, рельефам, вазам и другим произведениям искусства и создал на основе прорисей с них репертуар танцевальных поз, очень, как оказалось, точно переданных древними греческими художниками. Сближая эти позы с позами современных танцовщиков, полученными им путем разложения движений с помощью хронофотографии, Морис Эммануэль пришел к заключению, что основные моменты в древнем и в современном танцах приблизительно одинаковы. Ибо и те и другие подчинялись, по его мнению, законам статики и координации движений, которые зависят от физиологической необходимости человеческого тела. Но все же в отличие от современного танца, виртуозного и эстетически выверенного, древнегреческий танец хотя и был, по мнению Эммануэля, более экспрессивным, но допускал такие движения, которые казались ему преувеличенными, вульгарными и даже «инфантильными». Аналоги им он находил в танцах народных или в мюзик-холле, в «кривляниях» звезд Мулен Руж. В своей рецензии на книгу Эммануэля Теодор Рейнак критиковал это слишком суровое суждение и предлагал подумать о том, древнему ли танцу не хватало вкуса или современному – выразительности. Рейнаку казалось также, что Эммануэль недостаточно разобрался в различных видах танцев, требовавших различных жестов и движений, и оставил без внимания танцы сатирические и дионисийские[670].

В своих статьях 1911–1913 годов Левинсон – будучи сторонником классики – не только цитировал «замечательную по новизне метода реконструктивную работу» Эммануэля, «хорошо известную каждому ревнителю танца»[671], но и поддерживал его выводы о том, что между древним и современным танцем не было разрыва. Бакст и Светлов проиллюстрировали книгу Современный балет не просто сходными, а теми же самыми, заимствованными у Эммануэля прорисями, в частности изображением пляски сатиров с согнутыми коленями и вакханок с телом, отброшенным назад. Но в отличие и от Эммануэля, и от Левинсона Светлов и Бакст акцентировали именно специфику греческой пляски, примитивизировав ее и связав ее с «народными» корнями. Речь шла о том, чтобы порвать с бестелесностью балета, с его невесомостью и воздушностью, с прямолинейностью и геометричностью классики, с ее «фасадностью» и несогласованностью движений отдельных частей тела. О том, чтобы вернуть танцу не просто утраченную спонтанность, естественность прыжка, согнутого колена, бьющей о землю ноги или взмаха закинутой за голову руки, но еще и предельную пластическую выразительность всего тела. В своем описании оформленных Бакстом балетов, в частности «Послеполуденного отдыха фавна», Кокто писал, что Нижинский создавал образ «каждым движением ушей и бровей, подбородком, губами и коленями»[672]. Глядя на фотографии танцующего Нижинского, мы прекрасно понимаем, о чем писал Кокто.

Интересно, что и Эммануэль, и Левинсон, да практически все писавшие в то время о балете, из какого бы лагеря они ни были – защитники ли, противники ли дунканианства, – отсылали к едва ли не единственному античному трактату о танце – диалогу О пляске, считавшемуся тогда произведением греческого писателя II века н. э. Лукиана[673]. В своем диалоге Лукиан писал именно о такой тотальной выразительности всего тела. Нам кажется, что Бакст не мог не знать этого текста, являющегося, стало быть, для нас одним из важных источников. Лукиан, кстати, упоминал и лидийских вакханок. По мысли противников нового балета, трактат этот повествовал не о танце, а о пантомиме, близкой к риторике, произраставшей из науки о памяти[674], то есть об искусстве выражать мысли и эмоции, повествовать и рассказывать, заражать зрителя своим настроением.

Одним из главных авторитетов был при этом для Лукиана Гомер. Уже у Гомера танец был началом, вбиравшим в себя и мир, и войну, соединявшим священное и любовное. Гомер, перечисляя все, что есть на свете наиболее приятного и прекрасного – сон, любовь, пенье и пляску, – только последнюю назвал «безупречной». Каждое движение в танце должно было быть преисполнено не просто изящества, но и смысла. Тело танцора должно было быть «говорящим», а танец его – подлинным языком, не требующим перевода. В таким образом понятом танце не могло быть ничего неприличного: именно поэтому даже самые буйные вакхические пляски, объяснял Лукиан, исполнялись в древности самыми почтенными членами полисов. Таковой, заверял он, была функция танца и у индийцев, и в Египте, и в Вавилоне.

Интересно, что одним из последних спектаклей, задуманных Бакстом для Иды Рубинштейн, был балет «Иштар», для которого художник написал либретто[675]. Древний вавилонский текст, повествующий о схождении богини Иштар в загробный мир, был тогда переведен на английский и вообще достаточно популярен[676]. После смерти своего возлюбленного Таммуза Иштар отправлялась за ним в загробный мир, но хранитель ада открывал перед ней каждую из семи дверей только тогда, когда она снимала с себя одно из семи покрывал. В седьмую дверь Иштар входила нагой.

Египетское, греческое, еврейское

Но вернемся к «Клеопатре»: символически и стилистически спектакль был погружен Бакстом в «атмосферу» Египта, которую художник воссоздавал на основе тщательной проработки исторических и изобразительных материалов. От декораций спектакля сохранился эскиз занавеса[677], на котором представлен двор Рамессеума, то есть погребального храма Рамзеса II в Луксоре (илл. 14). Храм датируется XIII веком до н. э., то есть временем, соответствующим микенскому периоду в истории Греции. На этом занавесе Бакст – в Египте не побывавший и явно пользовавшийся фотографиями – изобразил довольно близко к реальности систему соединяющихся дворов храма, украшенных пилонами со статуями Осириса и колоннами с капителями в форме лотоса; вдали виднеются знаменитые колоссы (илл. 15). Использование погребального храма для занавеса в контексте пьесы было так же богато смысловыми нюансами, как и введение статуй Осириса с напряженными красно-фиолетовыми масками – ведь каждый умерший в Древнем Египте становился Осирисом; об этом, как мы помним, размышляли и писали и Розанов, и Иванов. Последний даже пытался в «мистериях», разыгрываемых на Башне, таковым, то есть Осирисом, сделаться еще при жизни. В записках, в которых Бакст подробно прорабатывал темы декора для каждой сцены, подчеркивалась именно погребальная тематика спектакля: «акт 6, сцена 1: внешний вид погребального сооружения ‹…› сцена 2: внутренность гробницы»[678]. Однако зрелище поминального храма было отнюдь не мрачным; это был все тот же образ столь любимого Бакстом юга: пространство купалось в солнечном свете, отраженном теплым разогретым известняком.

Из сохранившихся эскизов костюм самой Клеопатры[679], провокационно представленной даже не нагой, а именно раздетой, близок костюму Саломеи, созданному годом раньше. Как и Саломея, Клеопатра – словно сошедшая с греческих ваз – изображена в скачкообразном движении, противоположном «классическому»: вынесенное вперед, задранное колено, перпендикулярно согнутая ступня. Этот мотив был введен Фокиным в спектакль под влиянием Бакста, так же как и живая, пластически убедительная стилизация «египетского» жеста – развернутых в фас плеч и профильной головы с приоткрытым ртом и с глазом снова в фас, тем самым «глазом без профиля», о котором писал Кокто. Основные декоративные мотивы костюма Клеопатры были при этом отнюдь не «египетскими», а смешанными, главным образом греческими и даже микенскими, то есть теми самыми, которые Бакст развивал начиная с 1901 года: сочетания простейших точечных орнаментов и очерковых кругов и пальметт с легким наполнением. В своей крайней простоте эти орнаментальные мотивы балансировали на грани между геометрическим и органическим, между художественным и природным. Казалось, что художник превращался в древнего грека и вместе с ним заново придумывал орнамент, «копируя» тот, что наблюдал на крыльях бабочек, на камнях и раковинах, на древесной коре и на спине ящерицы. Тот факт, что Клеопатра была гречанкой, видимо, не покидал воображения Бакста. Именно следуя такому «пластическому пониманию» истории, Бакст обогатил балет процессиями и плясками всевозможных народов, населявших эллинистический Египет: сирийцев, нубийцев, евреев и греков. А в греческой пляске участвовали, конечно, еще и вакханки, и сатиры.

Введенный Бакстом в балет еврейский танец представляет отдельный интерес для нашей темы. Нам известны эскизы костюмов двух еврейских пар для «Клеопатры»[680] (илл. 16–19). Мужские фигуры представлены на них в безудержном прыжке; один из танцоров ударяет себя бубном по голове, другой производит кистями рук сложное, вычурное движение. Откуда Бакст взял такое представление о «еврейском танце»? В Библии многократно упоминаются ликующие и танцующие персонажи с тимпанами. Сам царь Давид, как известно, обнажался, скакал и плясал перед ковчегом и при освящении своего дома. И его даже за это критиковали. В статье «Пляска» из ЕЭБЭ Абрам Соломонович Каменецкий писал, ссылаясь на Еврейскую археологию Бенцингера[681]: «Уже то обстоятельство, что понятие „праздник“ обозначается по-еврейски, между прочим, и словом חג‎[682], которое первоначально значило пляску, – показывает, что это выражение чувства радости посредством ритмических телодвижений играло большую роль в общественной жизни древнего Израиля»[683]. Нам кажется, что именно о таких еврейских священных плясках и думал Бакст, создавая эти костюмы.

С формальной точки зрения, еврейские костюмы Бакста являлись вариациями на тему многокрасочной «восточной» праздничной одежды евреев Северной Африки, так называемых сефардов, а отнюдь не той традиционной черно-белой одежды, что носили евреи в Восточной Европе, – одежды, бывшей вариантом европейского (голландского) костюма XVII века. Для воссоздания «древнего» еврейского костюма Бакст, как и многие до него веривший в то, что не знающий перемен Восток является идеальным хранителем прошлого, погружался в традицию еврейства именно восточного. На популярных в конце XIX века фотографиях алжирских евреев мог он, например, наблюдать эти короткие, выше колена пышные штаны, перепоясанные шелковым поясом рубашки, яркие плащи-накидки без рукавов и, конечно, тюрбаны. Что касается женщин, то они были представлены Бакстом с повязанными платками головами. При этом – так же точно, как и вакханки – они скидывали с себя тяжелые покрывала и приплясывали, улыбаясь, в своих полупрозрачных рубашках, полунагие, с округлыми животами и согнутыми коленями, с браслетами на предплечьях и щиколотках[684]. Малопрописанное, едва обозначенное лицо сочеталось здесь с подчеркнутой эротикой гениталий. Одним из рисунков с изображением танцующей еврейки Бакст проиллюстрировал в книге Современный балет текст, посвященный красоте нагого тела в Древней Греции и танцу семи покрывал. Другими иллюстрациями этой главы послужил рисунок Беотийских вакханок из балета «Нарцисс» и танцующий античный Фавн из Неаполя. Ведь вакхическая пляска была, по Лукиану, изобретена именно сатирами, спутниками Диониса. Три главнейших ее вида – кордак, сикинида и эммелия – получили свои названия по именам трех сатиров: пляски эти были частью мистерий.

Так прописал Бакст «контекст», в который встал у него еврейский танец. Неудивительно поэтому, что и в орнаменте тканей еврейских костюмов он использовал помимо «узнаваемых», но вполне деликатно введенных полос те же элементы, что и в греческих костюмах вакханок: точки и круги с легким наполнением в центре[685]. Этот орнаментальный язык и обнаженность персонажей в сочетании с энергией, безудержностью и раскованностью движений, выражающих радость и приятие жизни – собственно жизнь, ее победу над смертью, – объединяли греческий и еврейский мир, следуя той интеллектуальной модели, которую мы попытались описать выше и для которой главной идеологической основой послужило Баксту русское ницшеанство. Заметим, что именно в 1909 году, когда Бакст создавал в Париже «Клеопатру», в Петербурге вышел первый номер журнала Аполлон[686], ставшего преемником Мира искусства.

Аполлон и Дионис

Название журнала прямо указывало на его философскую ориентацию. Еще более отчетливо заявляли о ней вступление и первое эссе «В ожидании гимна Аполлону», а также обложка и фронтиспис. Тексты были написаны Бенуа, а обложка и фронтиспис нарисованы Бакстом (илл. 20–21). Тексты Бенуа были до такой степени насыщены ницшеанскими темами, что подчас казались переводом с немецкого:

«Близится бог, и уже стонет земля, извергая покойников, и уже поднялись всюду лжепророки и звери, чтобы начать решительную борьбу. Но только близится бог преображенный и во всей своей славе. И вот что начинает казаться: это встающее солнце – не мститель Иегова, не печальный и темный лик византийских икон, не грозный усталый Геракл Микель-Анджело, а светлый Бог, издавна знакомый и любимый… лучезарный и благий. Как могло человечество забыть его? ‹…› Будто бы распяли Диониса, брата его. И правда распяли. Но распятый уже воскрес и бросился в толпу распявших, любовно опьянил их кровью своей, завел тайный и радостный хоровод, от зачавшегося пляса которого уже дрожит вселенная, и глыбами валятся кумиры лжебогов. Уже началась общая вакханалия, покамест еще ночная, дикая, нескладная и даже богохульная. Но ведь явится Бог, и повеленная судьбой, развратная смятенность превратится в стройный танец, в истинную литургию. Из лесов, с полей вернутся вереницы озверевших в новый, священный град»[687].

Как в ницшеанском Рождении трагедии, дионисийское искусство выражало себя, по мысли Бенуа, прежде всего в вакхическом плясе. Этот «философский» танец освобождения от тяжести бытия и приятия жизни и стал идеальным символическим прототипом первых дягилевских балетов. Кажется, что вся программа Русских сезонов была уже предначертана в этом парафразе Ницше: «Да и братья ли это? Не два ли здесь лика одного святодателя? Сон и опьянение – дары их – не два ли выражения или две стадии одного и того же восторга? Два божественных брата, действительно, близки друг другу, если они разнятся и глубоко проходит расщелина между ними, то все же еще глубже, совсем на дне, корни их сплетаются и сливаются воедино»[688].

На обложке журнала Бакст изобразил отнюдь не Аполлона, а пронзенную его стрелами змею – распластавшегося, раскинувшего лапы дракона, покрытого отвратительной чешуей[689]. Лишь лучи света напоминают о том, что грозный бог, которого видеть нельзя, где-то рядом. Это изображение заключено в орнаментальную раму с узнаваемым архаическим, микенским орнаментом: светлые стилизованные волны вырисовываются на охристом, «керамическом» фоне. Еще более очевидным по смыслу был созданный Бакстом фронтиспис журнала. Здесь на первом плане высились минойские, «перевернутые» колонны кносского дворца, за которыми угадывалась статуя архаического бога-кифареда – одновременно Аполлона и Диониса, с высоты своего пьедестала наблюдающего за бешеной пляской сатиров.

Во втором и третьем номерах журнала за тот же 1909 год Бакст опубликовал свою первую теоретическую статью, к которой мы уже неоднократно обращались: «Пути классицизма в искусстве»[690]. Идеал искусства, писал он, должен радикально переместиться с индивидуализма XIX века на коллективное понимание художества как вдохновенного ремесла. Все великие школы в искусстве – египетская, халдейская, ассирийская, греческая и итальянская эпохи Возрождения – подчинялись этому принципу коллективного творчества. Речь шла, конечно, не о безличной дрессировке художников, а об общем «хоровом» их вдохновении, о котором Бакст писал в терминах подлинно ницшеанских как об отказе от индивидуального начала, единственно дающем доступ к подлинной жизни в искусстве. Ложный путь в искусстве был указан Давидом, призывавшим подражать мертвой античности, то есть искусству, созданному начиная с IV века до н. э. Нужно, писал Бакст, рассматривать это совершенное, а значит, совершённое, законченное искусство не как начало, а как конец эволюции: у такого искусства учиться уже нельзя, с таким искусством нельзя слиться. Можно только холодно ему подражать. Учиться же можно, только примкнув к традиции в ее начале, у того, что едва только рождено к жизни. Исходя из этого, он указывал «подлинный путь классицизма», а именно тот, что начинался с архаики – с этого детства искусства. Противопоставляя «гордому» Давиду «смиренного» Милле, Бакст формулировал свой идеал классики как слияния с природой, из которого чувство красоты рождается само собой. Одним из первых художников-теоретиков он сравнивал греческую архаику с детским рисунком, на основе их общего досубъективного взгляда на мир, их общей способности к слиянию с предметом и к понимаю еще не задействованной и не затертой культурой «настоящей» природной формы. Идеалом такого наивного искусства являлось, по Баксту, искусство минойское: критский художник был тем улыбающимся ребенком, через которого говорила сама природа. Современный художник ни в коем случае не должен был копировать критское искусство, а должен был учиться у него его «наивности». Лишь став таким же ребенком, художник мог создавать живые образы фантастических существ, таких как сатиры, или же доподлинно и детально описывать ад, как делал это Данте.

Паца-Паца

В книге Бакста Серов и я в Греции Криту были посвящены две главы из четырех[691]. Несмотря на то что во время путешествия друзья посетили множество античных памятников, мало что из этого упоминалось в тексте, переполненном, напротив того, пейзажами и жанровыми сценами, описанием живых персонажей в движении. В третьей главе, действие которой разворачивалось в Кноссосе, Бакст описывал молодую арабскую танцовщицу, с которой они с Серовым подружились, несмотря на отсутствие у них общего языка. Собственно, таким языком стал для них танец. Описывая поразительную внешность девушки, прозванной ими Паца-Паца, ее гибкость, ее безумную, стремительную пляску, Бакст, казалось, представлял своему читателю наивную «зарисовку с натуры». Только имея в виду фрески Кносского дворца, мы понимаем, чтó стоит за этим описанием. Речь, конечно, шла о ницшеанской «символической аналогии». Бакст словно становился «наивным» критским художником XIII века до н. э. и с его точки зрения описывал реальность, которую наблюдал в современной жизни на Крите. В результате танец Пацы-Пацы превращался в ожившее изображение критских фресок.

Этот текст Бакста, созданный в конце жизни, словно раскрывал читателю самый глубокий секрет его творчества: благодаря смиренному ученичеству у древних мастеров, Бакст обретал способность угадывать в природе такие моменты, когда она сама выражает свой подлинный смысл. Вся книга Бакста наполнена описаниями таких моментов. Подлинная оригинальность текста заключается именно в этом.

Описанной им живой, «античной», то есть природной, красоте своих вневременных персонажей, полуобнаженных или одетых естественным образом греческих крестьян Бакст противопоставлял в книге самого себя и своего друга Серова, двух цивилизованных господ, европейцев, одетых в костюмы, противные природе человеческого тела, калечащие его и отторгающие его от жизни. Одним из самых запоминающихся моментов является в книге описание их прогулки по жаре, по мягкому теплому песку и их желание, увы, для них неосуществимое (ведь они непременно заболели ли бы тогда ангиной), снять ботинки и почувствовать землю босой ступней.

Последовавшие за «Клеопатрой» другие античные или, как писал Стравинский, «греческие произведения»[692] Русских сезонов, в реализации которых Бакст играл ведущую роль – «Нарцисс», «Дафнис и Хлоя», неосуществленные «Орфей», «Елена Спартанская» и вплоть до предсмертной «Федры», – воплощали эту бакстовскую мечту: не подражать архаическому искусству, а превратиться в древнего художника, стать тем наивным мастером, послушником природы, о котором грезил Ницше.

Нарцисс

В постановке «Нарцисса» Бакст выступил как автор либретто, написанного по мотивам Метаморфоз Овидия. Еще большую, чем в «Клеопатре», роль в этом балете, поставленном Фокиным на музыку Черепнина, играли процессии и пляски фавнов и сатиров, славящих Помону вместе с беотийскими крестьянами и вакханками. В эскизах к этому балету Бакст, казалось, достиг вершины своего искусства как в передаче самозабвенной вакхической пляски, так и в изобретении всевозможных мифических существ, прототипом для которых также являлись образцы греческого искусства, в частности античные бронза и вазопись.

Воссоздание Бакстом вакханалий стало художественным фактом огромного значения, фактом, как нам кажется, недостаточно до сих пор осознанным[693]. Ведь этими групповыми процессиями и вакхическими плясками художник заменил в балете античный хор греческой трагедии, с которым он имел дело в постановках Софокла и Еврипида. Насколько он был прав в этом своем «пластическом понимании», показывает нам рассуждение такого серьезного историка античности, как Марру. Последний писал о том, что греческий танец был неразрывно связан с хором. Греческое слово «хорос» означало, собственно, и пение, и танец. В зависимости от мест, праздников и жанров исполнения роль того или другого была более или менее значительной: иногда – как в трагедиях – доминировало пение, а иногда – танец, как в Делосских гипорхемах. То были танцы-песни, танцы со словами[694]. До какой степени метафизически важной была роль хора в греческой трагедии, Бакст наверняка читал у Ницше: «Но действительно „идеальной“ была та почва, на которой ‹…› привык шествовать греческий хор сатиров – хор первоначальной трагедии, и высоко приподнята она над действительным путем смертных. Грек сколотил для этого хора легкий помост измышленного естественного состояния и поставил на него измышленные природные существа. Трагедия выросла на этой основе и действительно была этим с самого начала избавлена от кропотливого портретирования действительности»[695].

Нам сдается, что взгляд на «греческие» балеты, не только оформленные, но и поставленные при активном, концептуальном участии Бакста, как на своего рода танцевальную интерпретацию греческой трагедии в ее ницшеанском понимании очень много может дать для уточнения сути этих замыслов. Нам становится, в частности, понятно, почему, как и в «Эдипе в Колоне» 1903 года, Бакст ввел в постановку «Нарцисса» двухэтажную декорацию, оставив «хор» вакханок и сатиров в нижнем ярусе. Левинсон сравнивал позднее это двойное пространство с «Парнасом» Мантеньи[696].

Автопортрет в роли фавна

Странным образом, перечисляя постановки, созданные Бакстом, Левинсон практически ничего не говорил об одной из самых знаменитых и скандальных: о «Послеполуденном отдыхе фавна». Этот сложный, многократно описанный замысел, как нам кажется, не получил еще достойной интерпретации. В 1913 году Бакст поместил на шагреневый переплет роскошного экземпляра книги Декоративное искусство Льва Бакста, подаренного кутюрье и коллекционеру Жаку Дусе, оттиснутое золотом изображение обнаженного фавна, играющего на флейте[697]. Это мифическое существо сидело в зарослях кустарника; шерсть его смешивалась с листвой; оно словно рождалось из леса. На его человечьей голове, покрытой густыми кольцами золотых кудрей, красовались маленькие рожки. Лицо, лишенное всякого выражения, с плоским носом и полными губами, производило странное гипнотическое впечатление из-за отсутствия какой бы то ни было эмоциональной связи между ним и зрителем. Помещая этот рисунок, исполненный для балета «Нарцисс», на переплет своего первого портфолио и эго-документа, Бакст словно вынес его за скобки. В дальнейшем он неоднократно использовал этот рисунок для оформления программ Русских сезонов и других изданий (илл. 22). Мы уже видели, как рано появился и как часто фигурировал в его творчестве этот образ сатира-фавна. После скандала с балетом «Послеполуденный отдых фавна» рисунок стал соотноситься скорее с этой постановкой и в целом превратился в своего рода символический автопортрет художника. В своей человеческой и животной двойственности, реальный и фантастический, он был столь же рационально абсурдным, сколь и художественно убедительным. Мы не сможем понять смысл этого ключевого в творчестве Бакста персонажа, если не поместим его в его «родной», то есть ницшеанский, контекст, со всей очевидностью вызвавший его к жизни[698]: «Сатир, как дионисический хоревт, живет в религиозно-призрачной действительности под санкцией мифа и культа. Что с него начинается трагедия, что из него говорит дионисическая мудрость трагедии – это в данном случае столь же странный и удивительный для нас феномен, как и вообще возникновение трагедии из хора. Быть может, нам удастся получить исходную точку для рассмотрения вопроса, если я выскажу утверждение, что этот сатир, измышленное природное существо, стоит в таком же отношении к культурному человеку, в каком дионисическая музыка стоит к цивилизации»[699].

В Рождении трагедии Ницше греки не сами освобождались от принципа индивидуации – этой причины отрыва человека от природы, ибо на такое освобождение даже они самостоятельно способны не были, а происходило это благодаря искусству, и более непосредственно – благодаря трагедии, а в трагедии – благодаря хору сатиров, существ фиктивных, полуприродных, получеловеческих. Хор сатиров был даже в некотором роде важнее самого действия; «символ возбужденной массы», он позволял зрителям войти в трагедию; он становился для них той реальностью, которая порождала трагедию, то есть основное ее действие. Хор козлоногих сатиров повествовал о реальности «символикой пляски, звуков и слова»[700]. Хор сатиров был, таким образом, своего рода чистилищем, в котором социально «одетый» человек с лицом, но без тела освобождался от своего панциря. Преображаясь в фавна, древний грек получал билет в царство не только природное, но и священное, ибо через такую доверчивую и тоже как бы обнаженную природу говорило с освобожденным человеком само творческое первоначало мира – Единое. В «Послеполуденном отдыхе фавна» Бакст возрождал древнюю трагедию. Пользуясь Нижинским как инструментом, или, говоря языком философским, протезом, или, как сказали бы сегодня, аватаром, он превращал его в своего рода трикстера, свободного от культурного эго.

Многочисленные современники свидетельствуют о возникновении этого самого скандального балета в истории Русских сезонов[701]. Благодаря им мы знаем, что Бакст был не просто вдохновителем, но основным его создателем[702]. Именно он водил Нижинского, бывшего, кстати, его учеником в школе Званцевой, в Лувр и там показывал и объяснял ему памятники древнего искусства. Именно он задумал поставить балет-рельеф, полностью построенный на египетском – но также и греческом архаическом – каноне фигур с плечами, развернутыми в фас, и головой и ногами в профиль, который он развивал уже, как мы видели, в своих костюмах к «Клеопатре» и «Нарциссу». Именно он объяснял Нижинскому, как можно воплотить эти идеи в современном танце, показывая ему позы и движения и, вполне возможно, пользуясь при этом пособием Эммануэля. Самым радикальным образом повлиял Бакст на создание этого балета и костюмом. Он одел Нижинского в обтягивающее телесного цвета трико без рукавов, по которому прописал темные «животные» пятна. Эти пятна переходили и на обнаженные руки, так что костюм Нижинского был символически костюмом «голого» тела. На знаменитом рисунке, изображающем этот костюм, Нижинский казался еще более нагим, обнаженным до пояса, не столько даже «голым», сколько, как всегда у Бакста, «раздетым» (илл. 23). Лишь одна нога его была обута в сандалию. А вокруг его гибкого, чуткого тела развевался синий с зелеными архаическими раковинами шарф. Нагота фавна была не предшествующей, а последующей одеванию. В этом и заключался подлинный парадокс образа – не до-, а постцивилизационного. В этом парадоксе было, как мы уже говорили, главное отличие Бакста от Гогена, изображавшего своих обнаженных и не знающих стыда людей в символическом первобытном, догреховном раю. Освобожденный от покрова, этого «седьмого» покрывала майи, не «еще», как Адам до грехопадения, а «уже», как новый Адам, свою наготу заслуживший, свой стыд превзошедший, юный фавн оказывался существом в высшей степени эротическим.

Дягилев неоднократно говорил, что главная революция, произведенная им в европейском балете, заключалась во введении мужского сольного танца. Действительно, Нижинский стал первым танцовщиком, партии которого были не только длинными, но и в высшей степени выразительными, затмевавшими партии балерин. Он стал и первым мужским кумиром балетоманов. Но если для Дягилева его солисты – Нижинский, Мясин, Лифарь – были объектом желания, то для Бакста – как и для греков, и для художников Возрождения, так любивших этот образ, – фавн стал символической проекцией, телом одолженным, способным воплотить утопию утраченного и благодаря искусству возвращенного рая, утопию красоты и чувственности, не просто лишенных лицемерия, но еще и священных.

Здесь снова Ницше подсказывает нам те объясняющие слова, которые, несомненно, вдохновляли как Бакста, так и Нижинского: недаром в тетрадях последнего имя немецкого философа фигурирует постоянно, генерируя смесь эротических и религиозных видений[703]. «Очарованность, – писал Ницше, – есть предпосылка всякого драматического искусства. Охваченный этими чарами дионисический мечтатель видит себя сатиром и затем, как сатир, видит бога…»[704]. Состоящий из козлоногих бородатых сатиров хор не просто видит в экстазе своего страдающего бога, но возвеличивается до такой степени, что сливается с ним. Хор становится Дионисом. Сатир становится богом. Не так ли толковали Дягилев и Бакст смысл балета Нижинскому? Не потому ли тетради последнего наполнены словами о самом себе – Нижинском – как о «боге»?

Во всяком случае, образ фавна, созданный Бакстом, отнюдь не следует ни греческой, ни ренессансной иконографии, не похож он и на сатиров символистских: от Бёклина до Врубеля. Он отнюдь не бородат и не козлоног. Более всего напоминает он скульптуру Микеланджело, изображающую Вакха-Диониса (илл. 24). И гроздь винограда в руках Нижинского на рисунке Бакста может быть прямой отсылкой к этому прототипу. Так, фавн у Бакста, как и у Ницше, не просто видит своего бога, но в эротическом опьянении становится им. Важнейшим подтверждением такой интерпретации служит и тот факт, что в начале и конце спектакля Бакст перенес своего героя из узкого просцениума (который он расположил внизу), то есть того именно места, где традиционно находился хор сатиров, на сцену (то есть на возвышение, пригорок), превратив его, таким образом, из одного из членов хора в героя, в своем заключительном эротическом жесте приобщающегося к подлинно трагическому, жертвенному божеству. Эта последняя сцена балета с ее «неприличной мимикой» стала главной причиной спровоцированного балетом скандала. Директор Фигаро Гастон Калметт писал: «Те, кто говорит об искусстве и поэзии применительно к этому спектаклю, просто над нами издеваются. Мы увидели непотребного фавна с пошлыми движениями животного эротизма и с жестами откровенно непристойными. Вот и все. Справедливо освистана была слишком выразительная пантомима этого животного негармоничного тела, отвратительного в фас и еще более омерзительного в профиль»[705].

Быть может, не в последнюю очередь этот скандал, связанный с морально-полицейским осуждением «Фавна», стал одной из причин того отказа в праве на жительство, того гонения, которому подвергся Бакст в России в 1912–1913 годах[706].

Вид на жительство

Начиная с 1906–1907 годов Бакст, как мы видели, постоянно подолгу жил в Париже. В 1909 году – когда именно его декорации первого дягилевского сезона стали гвоздем программы – после стольких лет материальных унижений, постигших его особенно после разрыва, а затем и развода с женой, он начал наконец достаточно зарабатывать и снял себе в Париже мастерскую на улице Мальзерб, в любимом буржуазном 17-м округе[707]. При этом он постоянно возвращался в Петербург, живя, таким образом, между двумя столицами. Конец этой свободной циркуляции между Россией и Европой был положен в 1912 году.

Тогда, осенью, два года спустя после развода с Любовью, Бакст в очередной раз приехал в Петербург навестить своего пятилетнего сына, о котором он постоянно думал и к которому постоянно рвался: «Когда я поеду в Россию? Так горячо хочется повидать близких по крови и по сердцу. Андрюша не покидает моих мыслей…»[708]. Эти мысли о сыне переплетались у Бакста с присущим ему страхом за детей. Об этом чувстве он часто писал, а в письме к Андрюшиной матери объяснял это памятью об обварившейся кипятком из самовара старшей семилетней сестре[709]. В 1912 году Бакст собирался в Петербург в январе, но, видимо, тогда поездка не состоялась; летом он был на Кавказе, в Железноводске, где отдыхала с детьми и лечилась «нервная» Любовь Павловна, категорически не желавшая сама приезжать в Европу. Наконец в октябре 1912 года он доехал до Петербурга и вскоре после приезда получил предписание: как еврею, не имеющему права на жительство в столицах, ему было приказано покинуть Петербург в 24 часа.

В 1914 году Аркадий Аверченко сатирически сжато и вместе с тем (как и в рассказе о дедушке Бакста), можно сказать, философски, описал этот инцидент в рассказе «Ценитель искусства»

«– Там спрашивают вас, ваше превосходительство.

– Кто спрашивает?

– Говорит: Бакст.

– Жид?

– Не могу разобрать.

– О, Господи! Доколе же… Ну, проси…

– Что вам угодно, молодой человек?

– Я художник Бакст. Здравствуйте. Мне хотелось бы получить право жительства в столицах.

– А вы кто такой?

– Еврей. Художник. Рисовал костюмы для Императорской сцены, работал за границей; в Париже и Лондоне обо мне пишутся монографии.

– Монографии? Это хорошо. Пусть пишутся.

Бакст переступил с ноги на ногу, проглотил слюну и сказал:

– Так вот… Нельзя-ли мне… право жительства?

– Нельзя.

– Почему же?

Его превосходительство встало и сказало значительно, с выражением человека, исполняющего долг:

– Потому что! Правом жительства! У нас! В России! Пользуются! Только! Евреи-ремесленники!

– Ну-с?

– А какой же вы ремесленник?

Снова Бакст переступил на первую ногу; снова проглотил слюну – и, после минутной борьбы с самим собой, сказал:

– Ну, я тоже ремесленник.

Его превосходительство прищурилось.

– Вы? Ну, что вы! Вы чудесный художник!

– Уверяю вас – я жалкий ремесленник! Ей-Богу! Все мои эскизы, костюмы и картины – жалкое ремесло.

– Ну, что вы! Можно ли говорить такой вздор? Милый мой – вы великолепны! Вы гениальный рисовальщик и колорист. Какое же это ремесло?

– А я все-таки чувствую себя ремесленником. Возьмите мои костюмы для „Шопенианы“, мои эскизы для „Шехеразады“ – ведь это самое ничтожное ремесленничество.

Его превосходительство потрепало Бакста по плечу.

– Оставьте, оставьте. Я, милый мой, тоже кое в чем разбираюсь и люблю искусство. Ваши эскизы – это откровение! Это подлинное, громадное искусство!! Вам нужно памятник поставить.

– Значит… я могу надеяться на право жительства?

– Вот именно, что не можете!! Будь вы ремесленник – тогда пожалуйста. Вот, например, если бы Бодаревский, или Штемберг, или Богданов-Бельский были евреями – пожалуйста. Им – хоть три права жительства! Где угодно. А вы, мой милый… Нет, это было бы оскорблением святому искусству. Что? Вот ваша шляпа… До свиданья!

Усталый, Бакст поплелся домой.

Вошел в мастерскую. Чудесные, ласкающие глаз рисунки и эскизы смотрели на него вопросительно. В их причудливых линиях и пятнах читался вопрос:

– Дали?

В ответ на это Бакст погрозил им кулаком и бешено заревел:

– Будьте вы прокляты! Из-за вас все!!»

В перевернутой форме эта история Аверченко, казалось, пародировала рассказ Вазари о «совершенной», ремесленной линии Джотто. Между ремесленником и независимым художником граница пролегала по черте оседлости. Бакста наказывали за то, что он, будучи евреем, не был ремесленником; выселяли за то, что он – среди евреев – был художником с европейским именем, как бы не-евреем, европейцем, да к тому же знаменитым.

Не сильно расположенный к евреям Дмитрий Философов вспоминал: «После первой революции, уже „знаменитый“, с красной ленточкой в петлице[710], он приехал из Парижа в Петербург, совершенно забыв, что он еврей из черты оседлости. Каково же было его удивление, когда к нему пришел околоточный и заявил, что он должен немедленно уезжать не то в Бердичев, не то в Житомир. Покойный вице-президент Академии художеств гр. И.И. Толстой (впоследствии городской голова) возмутился, печать подняла шум, и Бакст был оставлен в покое»[711].

«Облетевший все газеты случай с Бакстом, которого едва не выселили из Петербурга в 24 часа как не имеющего права жительства, характерный показатель, до какой степени у нас еще мало ценят искусство, художников, вообще талантливых людей»[712], – возмущался журнал Аполлон, полностью следуя тому же самому, только вывернутому наизнанку, «двойному дискурсу» (как если бы в столицах России проживали только талантливые люди!). А вот что писала в октябре об этом скандале газета Речь: «Вопрос о праве проживания в столице художника Л.С. Бакста разрешен, как нам сообщают, в утвердительном смысле. По просьбе директора Эрмитажа гр. Д.И. Толстого[713] министр иностранных дел С.Д. Сазонов возбудил перед министром внутренних дел А.А. Макаровым ходатайство об отмене распоряжения полиции о высылке Л.С. Бакста, как еврея, из Петербурга. Свое ходатайство С.Д. Сазонов, как передают, мотивировал тем, что распоряжение полиции произведет весьма невыгодное впечатление в Париже и Лондоне, где Л.С. Бакст пользуется большой популярностью. Министр внутренних дел А.А. Макаров согласился с мнением С.Д. Сазонова и предложил санкт-петербургскому градоначальнику пересмотреть дело о высылке Л.С. Бакста. 14 октября из канцелярии градоначальника сообщили по телефону в гостиницу, где остановился Л.С. Бакст, что полиция не встречает препятствий к проживанию в Петербурге Л.С. Бакста»[714]. Речь, однако, шла только об отсрочке.

Вернувшись в Париж, Бакст в отчаянии, с уже эмигрантской грустью писал Бенуа: «Жалко снега, жалко Рождества, жалко Россию, но, право, я три раза порывался идти к Марии Павловне и так и не решился, сгорая от стыда, умолять о разрешении жить на родине»[715]. Тем не менее год спустя, в надежде снова навестить сына на Рождество, он все же решил каким-то образом поправить свое положение. Напомним, что прямо перед этим, в августе 1913 года, Бакст получил чин офицера Почетного легиона, являющийся очень высокой правительственной наградой; во Французской республике члены этого ордена были и остаются своего рода аристократией. Интересно, что в деле о получении звания[716] в графе «национальность» у Бакста стояло: «русский». Действительно, «еврей» он мог бы написать во Франции только в графе «вероисповедание», а такой графы в анкете, естественно, не было.

Прежде всего, Бакст написал (по-французски, в элегантном и очень свободном стиле) письмо своей старинной знакомой, великой княгине Марии Павловне, с просьбой позволить ему пожить две недели в ее дворце, ибо тогда он бы рассматривался полицией как ее гость и его бы не посмели трогать[717]. Однако Мария Павловна поселить Бакста у себя отказалась, предложив ему вместо этого уладить его «проблему».

В письме к секретарю Академии художеств Валериану Порфирьевичу Лобойкову (1861–1932), до настоящего времени неопубликованном, как и все это дело в целом, Бакст объяснял свою ситуацию. Позволим себе привести письмо полностью: «Глубокоуважаемый Валерьян Порфирьевич, я написал по Вашему совету письмо великой княгине об вопросе моего права жительства в Петербурге. На другой день я обедал у графини Порталес с великой княгиней, и после обеда она меня отозвала в сторону и заговорила по поводу моего письма. Она спросила, каким образом академия и звание не дают мне права жительства в столицах. Я ответил, что звания у меня, к несчастью, нет, ибо я вышел из академии, не окончив ее, и не конкурировал на звание[718]. Отвечая на ее вопрос, я объяснил Ее Высочеству, что доход вот уже 3–4 года мой изменился, льгота, дававшаяся ранее петербургским почетным гражданам (к которым я принадлежу, как мой покойный отец и дед), и то мне более не разрешает жить в столицах. Я просил Е.В. в связи с тем, что собираюсь посетить Петербург на Рождество, чтобы повидать сына, разрешить мне, как и в прежнее время, поселиться у нее во дворце, где я был бы à l’abris de l’exigence de la police[719]. Но Е.В. мне сказала: Oh non, je veux que vous ayez un libre parcours dans votre pays et pour cela écrivez-moi une «официальную бумагу» et je vous arrangerai tout[720]. Это ее подлинные слова, и вообще она была очень заинтересована и участлива и сказала мне на прощание, отчего я в Петербурге не обратился тогда к ней. Я ей сказал, что, к несчастию, ни Е.В., ни великого князя Бориса Владимировича не было в Петербурге. Тогда она сказала: Alors je comprends: eh bien faites ce que je vous ai dit[721]. Теперь обращаюсь к Вам, многоуважаемый Валерьян Порфирьевич, с просьбой прислать мне образец официальной бумаги для данного случая, и я его пошлю куда надо из Парижа, по Вашему указанию. Не знаю, на что надо опереться и что просить. Лучшее, конечно, было бы звание академика, что, если я не ошибаюсь, дается теперь за „художественную деятельность и мировую известность и одобрение“. Тогда можно было бы сослаться на мою первую золотую медаль (высшую русскую награду на русском художественном отделении международной выставки в Брюсселе 1910 года), на почти все европейские музеи, имеющие мои картины, и на недавно полученный офицерский крест Почетного легиона, и на то, что я был вице-президентом Salon d’automne à Paris[722] и вообще имею „репутацию“ и, конечно, avec la bonne volonté de l’académie[723] все легко было бы, и не понадобилось бы этого перечня „заслуг“, но боюсь, что совет академии не съезд моих поклонников. Может быть, великая княгиня нашла другой исход, или существует другая возможность, я буду Вам во всяком случае глубоко признателен за совет и за форму этой бумаги, которую надо будет переслать из Парижа на имя великой княгини»[724].

Обратим внимание на тот разрыв в положении Бакста в Европе и в Петербурге, о котором свидетельствует это письмо. В Европе художник заработал «репутацию», стал знаменитым, вхожим не только в художественные[725], но и в труднодоступные светские круги. Именно в качестве члена высшего общества фигурирует он у Пруста. Упоминавшаяся в письме графиня Мелания де Порталес (1836–1914) была одной из самых блестящих дам того времени; Бакст ужинал у нее в компании с великой княгиней Марией Павловной, к которой не решался обратиться в Петербурге, в то время как свободно, поминутно переходя с русского на французский, беседовал с ней в Париже,

К письму Лобойкову было приложено датированное тем же 23 октября 1913 года обращенное к великой княгине официальное прошение следующего содержания: «Решаюсь прибегнуть к стопам Вашего Императорского Высочества, как Августейшей покровительницы художников, с следующей моей почтительнейшею просьбою. По существующим для г. С.-Петербурга правилам, мне, как принадлежащему к иудейскому вероисповеданию, не разрешается проживание в столицах, несмотря на то, что я имею звание потомственного почетного гражданина. Между тем я учился в Императорской Академии художеств с 1883 по 1887 год, и если не имею аттестата художника из Академии, то потому, что вследствие болезни должен был покинуть Академию. После того я не оставил занятие искусством, а напротив того, усовершенствуя свои познания за границей, я много работал в области искусства и достиг, смею думать, значительной известности и вполне независимого положения в Париже, способствуя своими работами, по мере сил и способностей, распространению русского искусства за границей. Пользуясь всеми правами в Европе, я ощущаю особенно унизительное чувство оттого, что у меня на родине я лишен права приезда в Петербург, где протекла моя молодость и учебные годы, и тогда как почти все Европейские музеи имеют мои работы. В Брюсселе в 1910 году я получил в Русском Отделе всемирной выставки вторую золотую медаль, а во Франции мне пожалован за заслуги в области искусства офицерский крест Почетнаго легиона. Вместе c этим мне, русскому подданному художнику, при моих приездах в Россию приходится предпринимать крайне тягостные хлопоты для получения разрешения на проживание, хотя бы самое короткое время, в С.-Петербурге. В таком моем тяжелом положении, я позволяю себе беспокоить Ваше Императорское Высочество моей почтительнейшей просьбой оказать мне Ваше милостивое покровительство и исходатайствовать для меня, во внимание к моим художественным заслугам, право проживания во всех местах Российской Империи»[726]. «Пользуясь всеми правами в Европе, я ощущаю особенно унизительное чувство» – даже в этом «нижайшем» прошении 46-летний Бакст сохранял независимый тон и, гордо вычеркнув (и не переписав письма) слово «подданный», заменил его «русским художником»[727].

Нужно отдать должное Валерьяну Порфирьевичу Лобойкову, не пожалевшему сил на то, чтобы прошение Бакста дошло до петербургского градоначальника. В январе 1914 года последний, письмом за собственной подписью, заверил, что «к допущению жительства в Петербурге потомственного почетного гражданина, художника Льва Израилевича Розенберга (Бакста) препятствий не будет»[728]. Бакст немедленно телеграфировал: «Очень тронут Вашим участием. Бесконечно Вам благодарен»[729]. А уже 27 января 1914 года на собрании Совета Академии было предложено принять Льва Самойловича Бакста в академики[730]. В марте Бакст послал свой послужной список[731]; кандидатура его[732], одновременно с кандидатурой Бенуа, баллотировалась в собрании 27 октября 1914 года и с успехом прошла. Бакст был удостоен «почетным званием Академика». В письме, в котором Лобойков оповещал Бакста об этом радостном событии, он просил, «принимая во внимание, что присуждение звания должно предоставлять Вам право беспрепятственного приезда и пребывания в России»[733], прислать ему точные имя, отчество и фамилию для написания в дипломе. Делалось это для того, чтобы у Бакста вновь не возникло проблем с полицией.

Видимо, в связи с началом войны вернувшееся письмо вручено было сестре Бакста – Розе Самойловне Манфред, ответившей, что ее брат «находится теперь в Швейцарии, в Женеве», Hôtel du Park. «По паспорту, чистосердечно писала сестра, он значится Лейб-Хаим (по-русски Лев-Виталий) Израилевич, он же Самойлович, Розенберг-Бакст»[734]. Сам он вскоре телеграммой из Швейцарии уведомлял по-французски: «Veillez mettre Leyba Chaim Izrailevitch Rosenberg dit Léon Bakst»[735]. И снова по-русски: «Точное мое имя по паспорту: Лейба-Хаим Израилевич Розенберг „он же“ Леон (или Лев) Бакст, или „по прозванию“, или „по выставкам“ Лев Бакст»[736]. Еще одна проблема возникла со склонением. Рука неизвестного клерка поупражнялась в постановке «Лейбы Хаима Израилевича» в винительный падеж[737]. Так прославленный уже в Европе Леон Бакст снова стал на родине тем, кем он родился.

Но ни этим дипломом, который он просил выслать ему немедленно в Женеву во французском переводе[738], ни этим паспортом, ни этим отвоеванным видом на жительство Бакст уже не воспользовался. Началась война. Семья сестры Софьи из пяти человек переехала в Женеву и обосновалась на полном содержании брата, до конца жизни едва сводившего концы с концами. А после победы в России, как писал Нижинский, «максималистов» о возращении уже не шло и речи. Несколько позже Бакст употребил свои связи, в том числе знакомство в Грабарем, с тем чтобы позволить Любови Павловне с Андреем перебраться на Запад. Последнее десятилетие его жизни протекало между Парижем, Женевой и Лондоном, с частыми поездками в Венецию и двумя длительными турне по Америке: рассказов об этом периоде жизни Бакста существует достаточно.

И все же, прежде чем обратиться к последнему эпизоду нашей истории, отметим еще одно немаловажное обстоятельство. Одновременно с «евреем» Бакстом символически тогда же отказали в праве на жительство и всей дягилевской антрепризе. Еще в январе 1911 года за «неприличный» костюм, то есть облегающее трико в стиле Возрождения, которое Бенуа называл стилем Карпаччо, Нижинского выгнали из Мариинского театра. Несмотря на невероятный успех Русских сезонов, который отражала как западная, так и русская пресса[739], Дягилеву всячески препятствовали в показе его постановок «в столицах», в Петербурге и Москве. «Так-то нас встречает родина, – писал тогда Стравинский Александру Бенуа. – Видно, мы ей не нужны»[740].

Глава 7

Возрождение

«Бакст – ученый, элегантный, многоликий и столь переимчивый, что, чтобы найти ему подобного в этом всецелом усвоении чужого, надо дойти до Филиппино Липпи»[741], – писал Максимилиан Волошин в 1909 году. Как мы уже видели, сам термин «Возрождение», имена художников этой эпохи пестрят в текстах и самого Бакста, и тех, кто создавал его прижизненную репутацию и «историю». Мы помним, что Левинсон сравнивал декорации «Нарцисса» с картинами Мантеньи. В своей статье «Античность в 1912 году»[742], бывшей ответом на критику «Фавна» директором Фигаро Гастоном Кальметтом, о которой мы уже упоминали, художник Жак-Эмиль Бланш описал спектакль как одно из проявлений нового Возрождения. Только на этот раз возрождалась «античность примитивная», архаика. Бланшу вторили Пьер Луис, Одилон Редон и Роден[743]. Последний вылепил Нижинского в роли Фавна, одноногого, с плечами в фас и головой в профиль, сделав творенье Бакста частью своего собственного ренессансного дискурса о теле и движении[744]. Так же точно поступил и его ученик Бурдель, украсив рельефом c Фавном театр на Елисейских Полях, тот самый, что строил Габриэль Астрюк – друг и импресарио Дягилева, Бакста, Иды Рубинштейн.

Для Бланша главным отличительным признаком этого очередного, но столь «иного» возрождения античности, помимо его современной углубленности в древность[745], был его откровенный эротизм: «Пойдите посмотрите, как перед падением занавеса Фавн ложится на потерянный нимфой шарф и утопает в этом теплом, еще пахнущем ею муслине. Это картина немыслимой языческой чувственности: вам кажется, что вы на несколько мгновений переселились в мифологию». Малларме, которого Бланш хорошо знал (ведь тот был его учителем английского в лицее Кондорсе), наверное, очень понравился бы этот балет, но он, скорее всего, мало что понял бы в нем, ибо то был в отношении визуальной культуры человек эпохи импрессионизма. Что же касается декораций Бакста, то они были «великолепными по цвету, стилизованными, сложными, но без моделировки, совершенно плоскими» и потому абсолютно современными. Отталкиваясь от этого, Бланш мечтал о монохромном заднике, чтобы было совсем «как на помпейских фресках». О современности Бакста в его интерпретации античности с юмором писал и Анри Готье-Виллар по прозвищу Вилли, муж писательницы Колетт, в специальном выпуске Иллюстрированной комедии, посвященном «Фавну»[746]: «Господин Бакст, не заботясь о сицилийском пейзаже, специально указанном поэтом[747], показал нам воображаемую рощу с неправильной перспективой, лесничий коей явно учился на произведениях Сезанна и которая соединяет нежную весеннюю зелень и яркие цвета лета с пестротой, свойственной Осеннему салону». На этом демисезонном пейзажном фоне с «сезанновской» перспективой костюмы нимф поражали своим минимализмом. Интересно, что Готье-Виллар если и критиковал «Фавна», то с прямо противоположной директору Фигаро стороны: не за его «животную» чувственность, а за слишком книжную ученость, которая чувствовалась в каждой линии, в каждом движении; античные прототипы были воспроизведены в спектакле с музейной точностью; балет страдал от неумеренной, обширной эрудиции его авторов – ученых эллинистов[748]. Главные параметры ренессансной культуры были, таким образом, в этих критических текстах проговорены: возвращение к язычеству и мифологии, эрудиция, современная интерпретация древности.

Понимание себя как художника новой, очередной эпохи Возрождения, сочетающего творческую раскованность с интеллектуальной погруженностью в древность, со всей очевидностью было присуще самому художнику. «Вспомни, – писал он Грабарю в 1907 году, – фризы и метопы в Олимпии и Дельфах, Лизиппа, египетскую архитектуру, Мазаччо, М. Анджело, Кастанья, Луку Синьорелли…»[749]. Таков был список художников, которых Бакст считал своими предшественниками: запомним их, они нам пригодятся[750]. Переодетым по моде итальянского Возрождения изобразил Бакст и самого себя – не только, как мы уже видели, в своем первом парижско-«рафаэлевском», но и в последнем автопортрете, фигурирующем на одном из панно, исполненных для лондонского дома Ротшильдов. Заказ этот он получил еще в 1912 году, то есть именно тогда, когда работал над «Фавном», а закончил работу десятилетие спустя[751]. Анализом этого цикла мы и завершим нашу книгу. Но прежде чем обратиться к нему, сделаем еще одно отступление. Касаться оно будет одного «греческого» и нескольких «ренессансных» спектаклей, поставленных и оформленных Бакстом – именно тех, в которых, как нам кажется, он сознательно действовал по «ренессансной» модели. Спектакли эти не стали еще предметом убедительной интерпретации, отчасти потому, что не подверглись до сих пор анализу интеллектуальные основы творчества Бакста. А ведь, как мы уже неоднократно убеждались, объяснить замыслы художника, не поняв, что именно его вдохновляло, из какого именно интеллектуального «сора» они росли, попросту невозможно.

«Дафнис и Хлоя»

Одним из таких спектаклей, которому решительно не повезло, был балет «Дафнис и Хлоя». Этот балет на специально написанную для него Равелем музыку был задуман, как мы помним, еще в 1909 году в Венеции и показан всего несколько раз в конце сезона, в июне 1912-го[752] в театре Шатле, сразу после «Фавна»[753]. Для нас произведение это важно и интересно в особенности тем, что Бакст выступил здесь еще и как либреттист, то есть – подобно гуманистам эпохи Возрождения – непосредственно работал с текстом, создавая декорации и костюмы не как в «Фавне», где он творил визуальную параллель стихотворению Малларме (как некогда, в Петербурге, рисовал к стихам виньетки), а именно интерпретируя античный текст – роман Лонга, этого загадочного автора II века н. э.

Лонг и его роман, как известно, никем в древности не упоминаемые, получили широкую популярность в ренессансной Европе, особенно во Франции[754]. Так что выбор этого произведения для балета, поставленного в Париже, был чрезвычайно удачным. В России же роман был замечательно переведен Мережковским и опубликован в 1895 году с большой вступительной статьей последнего под названием «О символизме „Дафниса и Хлои“»[755]. Мы не знаем, в каком именно переводе – русском или французском – Бакст читал роман, но нам представляется, что перевод и статья Мережковского, которого он хорошо знал лично и с которым работал над Еврипидом и Софоклом в 1901–1904 годах, не могли не повлиять на выбор и, что еще важнее, на интерпретацию этого текста. К этому важному текстовому источнику нам необходимо добавить источник визуальный, также до сих пор не использованный. Ведь от «Дафниса и Хлои» сохранились не только эскизы декораций первого и второго актов и несколько костюмов, которые обычно воспроизводятся в публикациях и показываются на выставках и на анализе которых и основывается понимание этого замысла, но и многочисленные фотографии других персонажей в костюмах и целых сцен, снятых в декорациях. Эти фотографии были, в частности, опубликованы в программах Русских сезонов и в журнале Иллюстрированная комедия, издававшихся уже известным нам другом Бакста – Морисом де Брюнофф. В 1921 году последний выпустил роскошное подарочное издание, в котором собрал все эти материалы, добавив к ним целый ряд новых текстов, написанных Светловым и Бакстом[756]. Это издание является для нас источником самой первостепенной важности, особенно когда речь идет о таких плохо документированных постановках, как «Дафнис и Хлоя».

В декорации первого акта (она же использовалась и для третьего)[757] (илл. 25) с изображением пейзажа острова Лесбос происходило – с точки зрения пространственной – нечто весьма странное. Нижняя часть декоративного задника с идиллической поляной, окруженной кипарисовой рощей и семантически важным, показанным в профиль нимфеем, увенчанным гигантскими статуями нимф, перед которым молятся персонажи истории, была изображена в прямой перспективе. Однако затем этот райский, залитый южным светом пейзаж словно вставал на дыбы, карабкался ввысь, и там, наверху, на холмах, вырисовывался храм бога Пана. Выше, за храмом, голубело, однако, отнюдь не небо, как казалось на первый взгляд, а горное озеро, в котором небо отражалось; и затем, еще выше, снова зеленела, желтела роща, уже до самого верхнего края панно. Пространственные отношения были, таким образом, нарушены, пейзаж казался круглым, замкнутым, заколдованным, а вся картина напоминала уже даже не Сезанна, а скорее фоны флорентийской живописи эпохи кватроченто, того же Луку Синьорелли. В том, что Бакст намеренно выбрал такую пространственную схему, нет никакого сомнения. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить эту декорацию с той, что предназначалась для второго акта, а именно для сцены появления пиратов[758], построенной по строгим законам прямой перспективы. Создавалось впечатление, что вторжение пиратов в идиллически замкнутый мир лесбосских пастухов привносило в действие линейное историческое время и его визуальную метафору – прямую перспективу. В терминах очень близких описывал мир Дафниса и Хлои Мережковский: он называл это «заколдованным кругом пастушеской поэзии», «совершенным и самодовлеющим кругом, из которого во внешний исторический мир почти нет выходов»[759].

Мережковский, ставивший вопрос о спорной датировке загадочного романа, относил его к «поздней, утонченной культуре», считая, что написан он был одним из «странных, одиноких и утонченных эстетиков, риторов, софистов, гностиков IV века» (то есть тех именно писателей, которых обожал дез Эссент), «не эллином, а эллинистом, т. е. человеком, для которого Эллада – веселие, полнота и прелесть языческой жизни, языческого духа являются уже не действительностью, а призраком; не настоящим, а более или менее далеким прошлым; не тем, что есть, а тем, что было и должно быть»[760]. Мережковский считал этот текст современным Юлиану Отступнику, о котором он в том же 1895 году опубликовал роман в цикле с ницшеанским названием Смерть богов. Дафнис и Хлоя был, по его мнению, «попыткой эллинского Возрождения». «„Умер, умер Великий Пан!“ – этот вопль уже прозвучал из края в край по всей опечаленной и потемневшей земле богов, по волнам, омывающим светлый берег Лесбоса. С пустынного холма Палестины, от позорного орудия римской пытки – двух деревянных перекладин, положенных крест-на-крест, протянулась такая черная и длинная тень по всему миру, что от нее нельзя уже спастись и в самом теплом солнечном уголке блаженного острова»[761].

Обращаясь к роману Лонга в 1909–1912 годах, Бакст «читал» это произведение родственным образом. Глубокая языческая религиозность персонажей Дафниса и Хлои, романа, все действие которого разворачивается в ритме молитвы, общения с нимфами и с самим богом Паном (то есть все тем же Дионисом), который и спасает Хлою в самый драматический момент, сочеталась с простотой их нравов, с наивностью и невинностью их наготы и детской, девственной чувственности. Мы можем лишь вообразить себе, как Бакст читал строки о постоянном обнажении, раздевании, омовении персонажей, о прозрачности их одежд, никоим образом не сковывающих тело. Или о танцах-пантомимах, столь близких тем, что описывал в своем трактате Лукиан[762].

Как писали критики, в отличие от «Фавна» спектакль «Дафнис и Хлоя» представлял собой не только воспоминание о язычестве, но и победу добрых нравов. Теперь античная прозрачность костюмов Бакста, в которых «крайняя простота» граничила с «крайней рафинированностью»[763], воплощала не триумф природной чувственности, а утопию невинности. Большинство одежд пастухов и пастушек Лесбоса – те, что мы видим на старых фотографиях постановки – были едва украшены, что же касается одежд нимф, то они не несли на себе вообще никакого орнамента (илл. 26). Все средства выражения были сконцентрированы на плиссировке прозрачных тканей, воспроизводившей драпировки античной скульптуры. Такое решение в точности следовало тексту романа, где в 23-й главе описывалось явление нимф молящемуся перед их статуями Дафнису: «Тогда ему явились женщины, полуобнаженные, без обуви и с распущенными волосами, во всем подобные статуям»[764]. Плиссированная прозрачность туник, легко перевязанных под грудью, создавала впечатление одновременно грациозной невинности и естественной жизни тела.

Самым близким изобразительным эквивалентом такому решению были одежды танцующих нимф на картинах Боттичелли, о которых писал на рубеже веков Аби Варбург[765], родившийся, кстати, как и Бакст, в 1866 году и бывший, как и он, представителем культурного, эмансипированного еврейства[766]. Варбург обнаруживал причины формальных решений итальянского художника эпохи кватроченто в античной эрудиции самого художника и его окружения. Он объяснял, как, следуя за описаниями нимф у античных авторов, в Орфических гимнах[767] или у Овидия, Альберти разрабатывал теорию творческого воссоздания живого через воспроизведение движения, в частности посредством изображения взлетающих под порывами ветра длинных развевающихся волос и легких одежд, оголяющих тело. Вслед за Альберти использовал этот мотив придворный поэт Медичи Анджело Полициано, друг Боттичелли. Вдохновляясь опытом художников Возрождения, Бакст включал прозрачные одежды и длинные распущенные волосы как важнейший элемент в свои эллинистические костюмы. Использовал он, как мы знаем по описаниям спектакля, и эолифон, то есть ветряную машину, причем именно для танца нимф[768].

Читал ли Бакст Варбурга, мы не знаем, хотя, по утверждению Светлова, он прекрасно владел, наряду с французским и английским, и немецким языком[769]. Но, несомненно, учился он искусству «прозрачной драпировки» не только у греческих статуй и у художников, покрывавших древние вазы танцующими менадами, но и у ренессансных мастеров. Костюмы Бакста, оживленные хореографией Фокина в интерпретации Нижинского и Карсавиной, «говорили» на том же языке, что и образы Боттичелли: через освобожденное движением тело они заявляли о наготе не «врожденной», а утраченной и возвращенной, об обнажении как о веселом праве живого быть «здесь и теперь» плотью. «Поэтический танец Дафниса, во время которого обнаженная рука Нижинского возникала из непорочной туники с широкими разрезами и грациозно тянулась к изгибу затылка, стал одним из самых сильных художественных открытий этого удивительного создателя визуальных ритмов, равно как и позы божественных нимф под волшебной и сонной луной, как и ожившая фреска финальной фарандолы, которая обвивает поляны, заплетая в хоровод деревья священной рощи»,[770] – так писал о спектакле Готье-Виллар, прекрасно передавая игру тела одетого и наготы, границей между которыми была не столько ткань, сколько воздух, оживляемый ветром, сколько движение и самая жизнь.

По контрасту с костюмами нимф и пастухов, костюмы пиратов[771] были решены на контрастных цветовых сочетаниях (горчичный, черный и белый), с прямолинейным, угловатым геометрическим орнаментом (илл. 27). В этих костюмах, некоторыми своими деталями напоминавших скифские одежды, Бакст заострял архаический характер персонажей[772]. Современники обратили внимание на этот контраст: «Невероятно чистый характер истории населяет сцену пастухами и пастушками и, по контрасту, ворами-пиратами, двоюродными братьями тех, кого автор Лисистраты называл живописными „скифами“»[773]. Тогда как «скифы», с абстрактной геометрией их скрывающих тело одежд, выражали в балете варварское, одновременно жестокое и механическое начала, божественные нимфы и пастухи воплощали то прекрасное человечество, которое никто лучше Мережковского не описывал и в котором люди начала ХХ века узнавали самих себя: «Они – люди Упадка и вместе с тем Возрождения; в одно и то же время гибнущие, доводящие утонченность дряхлого мира до болезни, до безумия – и возрождающиеся, предрекающие знаменьями и образами то, чего нельзя еще сказать словами»[774]. Тогда, в IV веке, на полпути между Декадансом и Ренессансом, была сделана первая попытка слить воедино древнюю олимпийскую и новую христианскую религиозные культуры: «порочное с целомудренным, болезненно-утонченное с наивным, чистым, робким»[775]. Попытка эта не удалась. Возобновили ее гуманисты тысячелетие спустя. Сущность их Rinascimento, писал Мережковский, поразительно сходна с тем, что имело место в IV веке. Заключалось она в жажде снять противоречие между Голгофой и Олимпом. Это удивительное сходство, перекличка между эпохами поражали Мережковского: будто были то странники, идущие через века к одной цели. «Primavera» Сандро Боттичелли возрождала аромат Дафниса и Хлои, там танцевали те же «грациозные нимфы, обвитые воздушными туниками»[776].

Если Бакст и не читал Варбурга, то несомненно читал Мережковского. Если не читал он разговоров Гёте с Эккерманом, то наверняка читал длинные отрывки из них все у того же Мережковского, повествующего о восхищении Гёте Дафнисом и Хлоей: «И нет следа пасмурных дней, тумана, облаков и сырости; всегда голубое, чистое небо, приятный воздух и постоянно сухая почва, где можно лечь без одежды»[777].

По Мережковскому, попытка возрождения Античности в христианском мире не могла увенчаться успехом. Причиной этой неудачи была специфика христианства, его отношения к Афродите. «Так, Боттичелли раскаялся, услышав громовой, страшный голос доминиканца, и вернулся от Афродиты, выходящей из пены морской, к плачу постаревшей от горя Марии-Девы над гробом Спасителя»[778]. Как мы помним, именно плачущей старухой изобразил Бакст Деву Марию в своей юношеской академической картине. Чувствовал ли себя Бакст, как и Мережковский, представителем очередного Возрождения, новым Боттичелли, только воплощающим мечту о прекрасном человечестве в иудейском контексте, облегчающем синтез «естественного» и «религиозного»[779], ищущем примирения не Голгофы и Олимпа, а «современных» друг другу Олимпа и Субботы в ее достаточно свободном толковании, таком, например, как розановское? Нам представляется, что это было именно так.

Что же касается связи между искусством и жизнью, то она оставалась все той же. Как в эпоху Возрождения, так и теперь, в начале ХХ века, искусство было той сферой, в которой можно было моделировать жизнестроительные программы, с тем чтобы затем переносить лучшее и наиболее удавшееся в повседневность, в жилище, в культурный быт, в одежду[780]. Моральная предпосылка Дафниса и Хлои позволяла такой перенос. По всей видимости, именно так отнесся Бакст к заказу на живописные панно для подмосковного имения Липки, принадлежавшего Альфреду Александровичу Руперти[781]. На одном из двух эскизов полуобнаженная Хлоя лежит на теплой, сухой земле в окружении пейзажа, напоминающего подмосковный парк, становившийся тем самым новым Лесбосом.

Перенесение античной темы из балета на стены особняка было таким прыжком в мир реальности. Другим стало активное участие Бакста в создании современной одежды[782]. Начиная с 1912 года и до конца жизни он постоянно работал для различных домов высокой моды: для Ворта, Пакена, Люсиль, Калло. В своих интервью и статьях он неоднократно писал о назначении художника творчески вмешиваться в жизнь и о роли одежды в подобном вмешательстве. При этом он ссылался именно на мастеров Возрождения, и даже на самого Леонардо да Винчи[783]. Работа в области моды рассматривалась Бакстом как часть освободительного движения. «Сейчас пришло время свободы, и я иду навстречу стремлению женщины к свободе в движениях»[784]. Путь же освобождения в одежде, как и путь освобождения в искусстве, пролегал для Бакста через возврат к Античности. «Если же в моих рисунках (фасонов. – О.М.) заметно некоторое возвращение назад к классицизму, к тому его периоду, когда человеческая раса была наиболее прекрасна, а культура наиболее высока, то это потому, что я хотел изобразить как раз именно эти условия человеческой жизни»[785]. В апрельском номере Gazette du Bon Ton[786] за 1913 год Бакст опубликовал пять моделей платьев, четыре из которых носили греческие названия: «Аглая», «Геба», «Филомела» и «Алсиона». Насколько при этом связь названия (имени) и формы с характером платья была для него важна, свидетельствует, например, модель «Филомела» (Φιλομήλη) для дома Пакен, форму которой невозможно понять, не зная, что по-гречески это имя означает «соловей». Юбка напоминает птичий хвост; вдохновляясь женским костюмом эпохи Директории, который уподоблялся мужскому, и выявляя в нем античную основу, Бакст буквально преображал женщину в соловья[787]. В небольшом тексте, сопровождавшем модели, говорилось: «В настоящее время в салонах и в мастерских художников, в чайных и в театрах, в холлах шикарных гостиниц и на трансатлантических пароходах, в вагонах поездов первого класса, везде говорят только о платьях, сшитых мадам Пакен и господином Жуар по рисункам Бакста[788]. Но не так, как обычно говорят о такого рода вещах, а как о чем-то живом, как о существах одушевленных. И действительно, у каждого из этих платьев своя собственная жизнь, своя индивидуальность…»[789].

Нам пришлось бы слишком уклониться от нашего основного сюжета, если бы мы захотели проанализировать вклад Бакста в моду: кроме того, об этом уже достаточно написано. Подчеркнем лишь античную основу самых, как он выражался, «модернистских» и даже самых восточных его моделей. Это особенно касается связи между одеждой и телом в движении. На рисунках Бакста женщины изображены, как и его танцовщицы, с поднятыми, закинутыми за голову руками, с подчеркнуто отставленными локтями и согнутыми коленями, то есть в раскованных, рискованных, «вакхических» и отнюдь не светски-благовоспитанных позах, близких к позам античных нимф и менад[790]. Мельчайшие, «раздевающие» и «освобождающие» детали, даже такие, как разрезы на платьях, Бакст описывал как воспоминание об античном мире. В тексте лекции, прочитанной по-английски в Нью-Йорке в 1923 году[791] под названием «The Art of Dress», то есть «Искусство одевать», речь шла скорее об «искусстве раздевать», ибо подлинной задачей художника в этой области являлось, по Баксту, именно знание женского тела, его линий и силуэтов, его движений и поворотов, и связанная с этим способность искусно и по-новому обнажать его. Если мы теперь пересмотрим эскизы бакстовских театральных костюмов с точки зрения неожиданности и новизны в манере обнажать, нам откроется как новая грань его творчества, так и острая его современность.

Главной ошибкой женщин, писал Бакст, был повышенный интерес к своему лицу, тогда как только тело целиком может создать подлинно привлекательный облик. Бакст объяснял затем, как посредством всевозможных визуальных приемов, использования цвета, в особенности черного, и различных орнаментов можно достигнуть оптической иллюзии прекрасного, стройного облика, корректируя природные недостатки фигуры, главным из которых была полнота. Мода становилась, таким образом, орудием утопического облагораживания человечества, двигавшегося в направлении сближения женского с мужским. Идеальной фигурой навсегда осталась при этом для художника Ида Рубинштейн с ее смутными ускользающими чертами лица (ни одна ее фотография не похожа на другую), с длинными ногами, тонкими руками и юношеской грудью. Своими изящными конечностями, выдающими «породу», своей смесью «мистицизма и чувственности»[792] она в буквальном смысле слова воплощала ренессансный идеал Бакста. На обложке Иллюстрированной комедии за 20 июня 1913 года (№ 18) Ида была изображена в платье от Ворта, как две капли воды похожем на туники нимф Бакста: лишь свободно спадающая, без рукавов, полупрозрачная плиссированная ткань, перевязанная под грудью, лишь прозрачный шарф-покрывало, замерший в ожидании ветра.

Напоминала Ида на своих фотографиях то итальянских андрогинов XV века, то Артемиду школы Фонтенбло. И все же, несмотря на эти общеевропейские культурные ассоциации, восхищаясь ее красотой, ни один из писавших о ней в ту эпоху «расовых» теорий на забывал упомянуть, что женщина это «восточная», а шарм ее – «библейский» и даже «египетский». Так что воплощать роль Клеопатры или Саломеи было для нее более чем «прирожденным» занятием. Думал ли Бакст об Иде как о воплощении «национального» идеала? Несомненно. В рисунке «Юдифь с головой Олоферна»[793] обнаженная (и даже скорее «раздетая») Юдифь – на ней только пояс и совершенно прозрачная юбка – противопоставлена служанке с телом и лицом, полностью закрытыми одеждой. Эта ранняя Юдифь уже словно предсказывала Иду не столько своим профилем и копной черных кудрей, сколько именно стройным, юношеским, «египетским» телом и жестом триумфально поднятой вверх тонкой смуглой руки, точно такой же, как на провокационном фотопортрете Иды, исполненном Ромейной Брукс.

Но несмотря на то, что так прирожденно «естественно» была она Юдифью, Клеопатрой или Саломеей, в рамках своей собственной труппы Ида, а за ней и Бакст, с легкой руки итальянского поэта Габриэле Д’Аннунцио (1863–1938), «замахнулась» на Себастьяна – этого любимого святого эпохи Возрождения.

Святой Себастьян и другие

«Мистерия о святом Себастьяне»[794] также понравилась бы эстету дез Эссенту, ведь она приглашала зрителей на некий изощренный и двусмысленный ритуал. Понравилась бы она, быть может, и Ницше, ведь она возрождала главный принцип древней драмы – хор. Прототипом ее был жанр мистерии, как античной, так и средневековой, а тема самой что ни на есть декадентской – рождение нового средневекового чувства смерти и бессмертия, словно прораставшего сквозь старый античный культ умирающего и воскресающего бога. Недаром в этой драме женщины в лице Себастьяна оплакивали Адониса. Святой Себастьян, списанный Д’Аннунцио «с натуры», с Иды Рубинштейн, был двусмысленно прекрасен. Он был «девой и юношей, Цветущим». В полном соответствии с синкретическим духом пьесы декорации к спектаклю были выполнены Бакстом отнюдь не по археологическому принципу, не в историческом стиле времен императоров Диоклетиана и Максимиана, а в стиле обобщенном, антично-средневеково-кватрочентском. По словам Бенуа, анахронизм этот полностью соответствовал замыслу Д’Аннунцио, отнюдь не придерживавшегося «исторической правды, а стремившегося взглянуть на легенду о святом глазами художника эпохи Возрождения»[795]. В роли Себастьяна Ида Рубинштейн, по отзывам критиков, напоминала произведения то Боттичелли, то Рафаэля, а то и вовсе Гюстава Моро[796]. В большом развороте, представлявшем костюмы к этому спектаклю, читатель программы Русского сезона 1911 года с удивлением обнаруживал 29 персонажей, одетых в самые разнообразные одежды. Себастьян был на протяжении всего спектакля облачен в стилизованный итальянский костюм эпохи Возрождения в его флорентийском варианте: откровенно затянутые в зеленое трико ноги, красная короткая туника и объемный синий шарф, который, казалось, вот-вот соскользнет с плеча и оставит святого в том самом виде, который так яростно критиковался Савонаролой. На рисунке Бакста[797], изображающем Себастьяна в латах, походил он (а точнее, она, Ида) на ренессансных персонажей с картин Андреа дель Кастаньо. Большинство других персонажей – рабы, больные, христиане, женщины из толпы – были также представлены в костюмах эпохи кватроченто. Но вместе с тем «орфические женщины» напоминали ожившие архаические греческие статуи, а астрологи, колдуны, маги и авгуры были одеты в костюмы восточные, близкие к тому, как Бакст интерпретировал еврейский костюм в «Клеопатре». Что же здесь происходило?

Фотографии мизансцены, помещенные в Иллюстрированной комедии, показывают, как смешение стилей и жанров работало на сцене. В основе всех костюмов – и восточных, и греческих, и ренессансных – лежал один и тот же принцип предельной простоты орнаментального мотива и чистоты «естественных» линий покроя, не стесняющих тела. «Своими синтетическими образами, – писал Клод Роже-Маркс, – Бакст нанес окончательный удар старому реалистическому декору. Он возобновил наш театр, используя самые простые средства; своим замечательным пониманием пропорций, цвета и линий он реабилитирует права воображения, являясь одновременно поэтом и музыкантом. ‹…› Мистерия святого Себастьяна, смешивая в своенравном анахронизме античность со средними веками, сделала возможными неожиданные сближения костюмов и орнаментов»[798]. В костюме эпохи позднего Cредневековья и раннего Возрождения Бакст открывал его как античную, так и восточную «подкладку». Это историческое скрещение проецировалось, в свою очередь, в будущее. В зарисовках Эдуарда Марти (1851–1913) Ида Рубинштейн в латах святого Себастьяна казалась одновременно и персонажем с картины какого-нибудь венецианца – Карпаччо, например – и более чем современной футуристической «иконой стиля»: латы выглядели как мини с высокими сапогами[799].

Сходным образом синтез исторических стилей, сведенных к их общей пластической первооснове, работал и в декорациях «Святого Себастьяна». В декорации первого действия, эскиз которой сохранился[800] (илл. 28), Бакст изобразил пространство, напоминающее одновременно реконструкцию позднеантичного дворцового интерьера, раннехристианскую базилику и монастырский двор – такой, например, как внутренний двор при соборе святого Иоанна на Латеранском холме в Риме, с его витыми колоннами и орнаментами в технике косматеско. Именно последние – переходные между Античностью и Средневековьем – были приняты Бакстом за основной орнаментальный принцип простейшего варьирования нескольких мотивов и цветов, создающих, как в калейдоскопе, эффект магического разнообразия. Единственный изобразительный, фигуративный элемент в этой декорации – медальон с изображением орла, терзающего зайца, – был помещен по оси симметрии. Вид это изображение имело смутно узнаваемое: речь, казалось бы, шла о каком-то античном[801], скифском, раннехристианском или византийском[802] рельефе. Однако прямым, зашифрованным прототипом этого изображения, несомненно, явились для Бакста традиционные изображения на еврейских надгробиях. Именно там находим мы сходные рельефы с изображением орла, клюющего зайца[803] (илл. 29). Этот символ был весьма сложным. По всей видимости, изначально, в XV веке, он означал мнемотехнический акроним, позволявший запомнить на иврите пять основных благословений, а впоследствии, возможно, превратился в образ гонимого еврея-праведника[804] и, более обобщенно, в символ еврейской души. Что же касается сравнения Бога с орлом, то оно достаточно распространено в Библии. На еврейских надгробиях это изображение в целом означало, вероятно, праведную душу в руках Господа. Таким образом, полностью соответствовавший теме спектакля, но как бы смутный символ вводился Бакстом в скрыто иудаизированной форме.

В эскизе декорации ко второму акту «Себастьяна»[805] Бакст создавал сложное пространство базилики, в которой, наряду с уже упомянутыми косматесками, доминировали гигантские витые колонны, те самые, что фигурировали в гобеленах Рафаэля и росписях Вазари в палаццо Канчеллерия, от которых культурная память вела к их первоисточнику – витым бронзовым колоннам святого Петра, по традиции считавшимся перенесенными туда из Соломонова храма. Эти витые колонны так и назывались – соломоновыми. Так, подспудно и незаметно, вводил Бакст знаки «еврейства» как части европейской культуры.

Точно так же в возобновленной для Иды парижской «Саломее» 1912 года воссоздавал художник сложную смесь восточного с античным, которая, в его представлении, была близка, с одной стороны, «еврейскому» стилю, а с другой – европейскому Возрождению. Здесь в декорации появлялся тот откровенно «еврейский» черно-белый полосатый велум, о котором мы уже упоминали.

Еще один спектакль по пьесе Габриэле Д’Аннунцио – «Пизанелла, или Душистая смерть», поставленный Мейерхольдом для Иды Рубинштейн в 1913 году, с хореографией танцев Фокина на музыку Идельбрандо да Парма – был полностью оформлен Бакстом, выполнившим для него четыре декорации, пять занавесов и множество костюмов. Действие драмы происходило на Крите в XIII веке. В костюмах, сшитых Вортом, доминировал синтез средневекового и ренессансного. Что же касается таких фантазий, как, например, эскиз декорации пролога[806] с изображением банкетного зала, перекрытого сводами, то стены его были украшены удивительными «восточными» орнаментами, а также росписями, вдохновленными как западными средневековыми миниатюрами, так и византийскими фресками[807] (илл. 30). При этом в центральной фреске снова вводил Бакст «свою» деталь: изображала она взятие Иисусом Навином Иерихона – первого города на пути к земле обетованной. Заимствовано было это изображение из конкретного источника, который нам удалось установить. Речь идет об одной из иллюстраций к «Псалтыри святого Людовика», которая хранится в Национальной библиотеке и факсимиле которой в 1903 году было издано в виде небольшого изящного томика[808] (илл. 31).

Нечто весьма интересное для нашей темы происходило и в «Легенде об Иосифе», спектакле, поставленном на музыку Штрауса для Марии Кузнецовой в 1914 году, прямо накануне войны. Здесь, правда, только костюмы были исполнены Бакстом, а декорации – художником испанского происхождения Жозе Мария Сертом (1874–1945). И декорации, и костюмы были при этом полностью решены в ренессансном, венецианском стиле. «Интерес этого спектакля заключается, между прочим, в том, – объяснял Бакст, – что известное библейское сказание трактуется под углом зрения художников XVI века. Блеск и роскошь восточных красок как бы пройдут сквозь призму художественного миросозерцания эпохи Возрождения»[809]. При работе над костюмами Бакст действительно пользовался своими набросками с картин Веронезе. Получалось так: когда у Бакста возникала возможность прямо оформить спектакль по библейским мотивам в «иудейском» духе, он сразу же решительно от этого отказывался как от чего-то слишком откровенного, «неприличного» и прибегал к магическому спектру, к призме другого культурного миросозерцания, превращаясь в венецианца эпохи Возрождения.

Венеция при этом была для Бакста не только городом, избранным декадентской культурой в целом и Дягилевым в частности как образ мира, созданного целиком по законам искусства, но еще и городом специфически еврейским. Присутствие евреев в Венеции восходило к X веку. Здесь также возникло в начале XVI века первое в Европе «гетто» – само слово это, по всей видимости, венецианского происхождения. В конце XVI века Шейлок – персонаж пьесы Шекспира Венецианский купец – стал одним из самых ярких, трагических и противоречивых еврейских образов в литературе. Несомненно, для Бакста такой венецианский художник XVI века, как Веронезе, был не только автором множества библейских сцен, но еще и художником «эпохи Шейлока». В результате Возрождение как бы заменяло Баксту «еврейский» стиль. В наиболее законченной форме это выразилось в декоративных панно для оформления дома Ротшильдов. Как и в «Легенде об Иосифе», сюжет здесь – а именно сказка Шарля Перро Спящая красавица – отнюдь не предполагал ренессансного стиля, так что выбор его Бакстом может быть прочитан нами не иначе как программный.

«Спящая красавица»

Во второй половине XIX века в Европе появилось одновременно несколько исторических и философских трудов, работавших на создание нового представления об эпохе Возрождения. В этих текстах Ренессанс превращался в идеал, который заменял собой прежний – средневековый. Возрождение описывалось сначала Жюлем Мишле[810], а затем Якобом Буркхардтом[811] как противостояние упадку, дегенерации и, следовательно, как активная и современная культурная модель. Такое видение было воспринято и развито Ницше: в его интерпретации Ренессанс был временем рождения новой личности, освобождающейся от искусственных, навязанных ей норм и способной понять и принять свои внутренние противоречия[812]. В борьбе за освобождение и ассимиляцию интеллигенция, художники, буржуазия еврейского происхождения узнали в этой парадигме идеальный, культурно выстроенный локус. Создать и обустроить место, где мог бы расцвести новый гуманизм, стало их мечтой, которой подчинилась и программа всего стиля как материальной, так и духовной жизни. В своих книгах Аби Варбург[813] и Мартин Бубер[814] разрабатывали концепцию Ренессанса как свободного взгляда на мир, развития личности, не связанной традициями и условностями[815]. В начале ХХ века такой взгляд на Ренессанс стал общим местом, культурной вульгатой. Бакст, бывший подлинным интеллектуалом, не мог, как нам кажется, не знать этих авторов. Читая Возрождение Мишле, этого республиканца, защитника светскости и толерантности, публичных институций и в целом свободы публичного пространства, он мог узнать и о важнейшей роли еврейства в процессе освобождения ренессансной личности[816].

Когда в 1912 году только что поженившиеся и страстно влюбленные Джимми и Долли Ротшильд заказали Баксту декоративные панно для оформления их лондонского дома[817], художник был уже признанным создателем таких произведений, как «Послеполуденный отдых Фавна», в котором он воплотил свое видение Древней Греции как культурного мира и мифа, наиболее близкого «еврейскому». Но был он также именно в этом году лишен права жительства в Петербурге, а значит, и права видеться с сыном. В отчаянии обращался он, как мы помним, к великой княгине Марии Павловне с просьбой защитить его и приютить в своем «волшебном» дворце. Во время работы над панно (то есть с 1913 по ноябрь 1922 года) он дважды оформлял балет «Спящая красавица»: в 1916 году для американского турне Анны Павловой и в 1921-м – для дягилевской труппы в лондонском театре Альгамбра[818]. И в том и в другом он поместил действие в «историческую» атмосферу источника, то есть в декорации французского двора эпохи Людовика XIV. Но для Ротшильдов Бакст решил создать идеальный образ Ренессанса. Странным образом ни один писавший об этом произведении историк искусства не обратил на это внимания. Нам же кажется, что именно выбор эпохи Возрождения как стилистической и семантической доминанты и дает ключ к пониманию цикла.

В 1916 году, перед тем как снова взяться за отложенную на некоторое время работу, Бакст провел всю весну в Италии, по большей части во Флоренции, где изучал ренессансные фрески под руководством своего знакомого – крупнейшего историка итальянского Возрождения российско-еврейского происхождения Бернарда Беренсона (1865–1958)[819]. Впервые повстречались они, по всей видимости, в Лондоне в 1912 году, где вращались в одних светских кругах, и теперь быстро вспомнили, «что давно друг друга знали»[820]. Оба были, в частности, хорошо знакомы с богатой американкой Алисой Гарретт, к которой художнику неоднократно приходилось обращаться за помощью в тяжелые моменты[821].

В панно для Ротшильдов дух Возрождения достигался помещением узнаваемых, реалистических портретов членов этой семьи (включая даже домашних животных, кошек и собак), тщательно прорисованных с натуры[822], в повествовательную фантазию, которую Бакст, как опытный либреттист, создал по мотивам сказки Перро и развернул на семи панно. В том, как он выстроил сюжет, чувствовались личные ноты. Так, в первом из панно – «Проклятье феи Карабос»[823] – колыбель ребенка, на которую нападают крысы, несомненно, была воспоминанием о собственном, отнятом у него сыне (илл. 32).

В переписке по поводу этой программы между Бакстом и Ротшильдами неоднократно упоминалось имя Андреа Мантеньи. Речь шла, конечно, о «Станца дельи Спози» в Мантуе, во фрески которой были включены достоверные портреты членов семьи Гонзага. Но, быть может, еще больше повлияли на замысел Бакста фрески Гирландайо в капелле Сассетти в церкви Санта-Тринита во Флоренции. В своей работе 1901 года, посвященной становлению ренессансного портрета, Аби Варбург описывал эти фрески как поразительное по новаторству воплощение триумфа семьи Лоренцо Медичи и нового ренессансного идеала человека. Можно легко представить себе, как, гуляя по Флоренции с Беренсоном, Бакст услышал от него рассказ об этом произведении «со слов» Варбурга. И если он с легкостью сравнивал самого себя с художниками Возрождения, то так же поступал и со своими меценатами[824]. Вообразить себе Ротшильдов в виде новых Медичи было для него вполне естественно. В четвертом панно «Прибытие доброй феи» Бакст использовал очень близкую к фреске Гирландайо композицию с персонажами, поднимающимися по лестнице.

Стоит нам иметь в виду как возможный прототип Бакста и росписи Беноццо Гоццоли в палаццо Медичи-Риккарди. В автопортрете, помещенном во втором панно «Обещание доброй феи» (илл. 33), Бакст надел на себя такую же красную шапку, как и Гоццоли в своем автопортрете в этой фреске. Изобразить себя в качестве ренессансного мастера, со всей очевидностью успешного, близкого ко «двору», было для Бакста, с детства, как мы помним, читавшего Вазари, вполне естественно.

Эта мечта о Возрождении выразилась не только в общем решении панно, но и в собирании и увязывании отдельных мелких и не сразу приметных деталей, как декоративных, так и символических. В первую очередь Бакст буквально наводнил эти панно изображениями флорентийских богатых тканей XV века, которые ведут нас к другому источнику, «спрятанному» за флорентийским: речь идет об искусстве Бургундского герцогства XV века, и более конкретно – о «Часослове герцога Беррийского» с его великолепными миниатюрами, тогда только недавно опубликованными[825]. Из переписки Бакста мы знаем, как много работал он не только в музеях с подлинными произведениями, но и в библиотеках – с книгами, в частности перерисовывая гравюры и иллюстрации на кальки. Так, например, затесалась в четвертое панно с изображением прибытия доброй феи – срисованная с гравюры Стефано дела Белла – карета с запряженным в нее змием и украшенная раковинами, словно маньеристический грот.

Кроме того, многочисленные сложные, составные мотивы скрещивали старозаветные и новозаветные символы с античными сюжетами. Во втором панно «Обещание доброй феи» зал дворца был украшен гобеленом с изображением мифа о Золотом руне. Этот гобелен был помещен прямо над феей Карабос, изгоняемой из замка. Такой символической деталью Бакст давал ключ к пониманию смысла, вкладывавшегося им в историю о спящей красавице: речь шла о завоевании одновременно сокровища материального (золота) и духовного (бессмертия). Именно так интерпретировался в эпоху Возрождения миф о Золотом руне, о котором Бакст наверняка читал и размышлял еще в 1906 году в Петербурге, когда участвовал в создании и оформлял своими рисунками журнал Золотое руно[826]. Может быть, еще тогда читал он и рассказ Теофиля Готье Золотое руно. В нем молодой эстет-парижанин, путешествующий по Бельгии в поисках совершенной белокурой красоты, видит в Антверпенском соборе «Снятие с креста» Рубенса с изображенной Марией Магдалиной, которая поражает его как точное воплощение его идеала. Лишь после этого встречает он Гретхен, являющуюся живой «копией» рубенсовской Магдалины. Роль принцессы в ротшильдовых панно была, как ни странно, отведена отнюдь не стеснительной Долли, а невестке Джимми – Ноэми Хальфен, баронессе Морис де Ротшильд, получившей за ее великолепную белокурую шевелюру прозвище Мутон Ротшильд[827]. Так, принцесса в пересказанной Бакстом истории становилась воплощением Золотого руна; пробуждаясь от сна, она дарила принцу не только свою любовь, но и вечную жизнь. Эта отсылка к греческой мифологии свидетельствовала, что Возрождение было для Бакста не только стилистической или культурной, но и смысловой и экзистенциальной парадигмой, или, как он сам писал, «миросозерцанием». Собственно, весь цикл и был посвящен «возрождению» от смертельного сна.

Ряд других говорящих деталей работал в том же направлении. В первых двух панно с изображением одного и того же тронного зала с разных точек зрения Бакст поместил на стене рельеф с пеликаном, который функционировал так же, как и рельеф с орлом и зайцем в декорации «Святого Себастьяна» (илл. 34). Очевидный античный и раннехристианский символ милосердия был также и символом иудейским, означавшим Авраама в качестве отца, ибо на иврите «отец-пеликан» звучит как «аб-рахам». Оба панно изображали, как мы видели, отца, которому угрожает потеря ребенка. В третье панно, в котором принцесса забиралась на чердак и обнаруживала там смертоносную прялку (илл. 36), Бакст ввел изображение павлина, пьющего из фонтана бессмертия и словно обещавшего ей освобождение от сна-смерти (илл. 37). Тут же фигурировало и двойное изображение Солнца – Луны, распространенное в эпоху Ренессанса как символ алхимического поиска золота. Вновь образ павлина как символа бессмертия появлялся в последнем панно, на спинке кровати принцессы (илл. 38). Это панно было единственным, в котором еврейская тема звучала хоть и скромно, но все же открыто: одеяние принца, роль которого «исполнял» Джимми Ротшильд, напоминало костюм еврейского танцовщика из «Клеопатры». Ковер перед кроватью принцессы был украшен при этом китайским образом Феникса – традиционным символом возрождения и супружеской гармонии.

Что же касается архитектуры волшебного замка, в котором развивалось действие, то его внешний вид был скорее средневековым, напоминавшим как французскую архитектуру, так и ее изображения в ренессансной живописи и миниатюрах. В интерьерах же главным источником была архитектура византийской Равенны. В первом и в последнем панно капители колонн были напрямую заимствованы Бакстом из церкви Сан-Витале (илл. 35). Почему выбрал он именно этот прототип? Быть может, одним из стимулов для такого решения стало стихотворение Блока «Равенна», опубликованное некогда в Аполлоне, которое Бакст, несомненно, прекрасно знал. Повествовало это стихотворение о сне-смерти:

Все, что минутно, все, что бренно,

Похоронила ты в веках.

Ты, как младенец, спишь, Равенна,

У сонной вечности в руках.

Только искусство обладало волшебной силой противостоять забвению и небытию. В последнем панно, изображающем пробуждение принцессы, то есть собственно «возрождение» и даже воскрешение (илл. 38), Бакст поместил равеннские капители на витые соломоновы колонны и увенчал их полуциркульным карнизом. Он создал, таким образом, архитектурную раму, в которой альков с кроватью принцессы превращался в святая святых, а сама кровать – в ковчег завета. Это панно, изображавшее воскресающую к любви жизнь, интерпретировало тему Ренессанса в подлинно экзистенциальном и духовном смысле. Мы не можем не почувствовать, до какой степени такая трактовка темы была личной для художника. Удивительно, как близко напоминает это иконографическое решение последние слова из книги Мишле, посвященные эпохе Возрождения. «Пусть одно тебя лишь вдохновляет, что начинается эпоха человечности и всеобщего сочувствия. Человек стал, наконец, братом миру. То, что было сказано о предтече искусства – „он добавил добра“, – скажут о новом времени: оно добавило в нас добра… Вот в этом и заключается подлинный смысл Возрождения: в нежности, в доброте к природе. Выбор свободомыслия – это выбор человечности, сострадания. Наш великий доктор Рабле до такой степени не выносил крови, что даже не предписывал кровопусканий. Доктора Агриппа и Вейн защищали ведьм. Бедный книгопечатник Шатийон единственный защищал Серве и заявил будущему о великом законе толерантности. Леонардо да Винчи покупал птиц, чтобы их выпускать и радоваться зрелищу обретенной свободы. Маргарита, собирая на своей груди тех, у кого не было гнезда, основала в Париже первый сиротский дом»[828].

Вот на этом мы, пожалуй, и остановимся. Ведь неосуществленные планы[829], болезнь, госпиталь, смерть 27 декабря 1924 года от отека легкого, торжественные похороны, некрасивая серая могила на кладбище Батиньоль, раздел имущества ничего к нашей истории Льва Бакста не добавят.

Послесловие: Для русского читателя

Карл Ясперс писал о том, что историк работает не только головой, но и всем своим существом, и даже более того – всем своим бытием, которое включает и призму своей собственной истории. Хорошо это или плохо? Я думаю, что хорошо. Ведь это вовсе не значит, как считают представители деконструкции (а в этом они похожи на всех детерминистов), что историк всегда субъективен и только свою историю писать и способен. Это означало бы, что все историки – психически больные люди с полным нарушением границ собственной личности. Мне кажется, что историк может писать чью-то историю, как мы можем – и какое это счастье! – разговаривать с другим человеком, не навязывая ему своих мыслей, сохраняя способность слушать, но и желание и возможность выразить в разговоре себя. История – разговор с мертвыми. Но историк свободен выбирать, с кем ему разговаривать, и по принципу интереса, близости, и по тому, насколько он отчетливо слышит голос этой личности. А последнее тесно связано с тем, насколько сам этот давно умерший человек при жизни был заинтересован в том, чтобы вести разговор с потомками после своей смерти. Со Львом Бакстом мне было бесконечно интересно, и по ходу дела становилось все более понятно, о чем он хотел своей жизнью и своим искусством рассказать. И потому, что он был человеком блестящим, заинтересованным в будущем собеседнике и много сам о себе поведавшим. И потому, что он ставил и пытался теоретически и практически решать вопросы, которые мне интересны, которые я сама себе задавала и продолжаю задавать. В частности, вопрос о культурной территории эмансипированного, нерелигиозного еврейства, о роли в этой культурной географии символического материка под названием Греция. О роли в истории русской культуры «греческого» и о связи этого греческого с «иностранным», «французским». О том, что такое Возрождение. О культурной слабости и культурной силе. Я родилась в 1963 году в смешанной русско-еврейской семье, училась во французской школе, провела все детство в Пушкинском музее, где мне всегда было и хорошо, и страшно, потому что все эти гипсовые боги и люди были как живые. С тех пор прошлое меня не просто трогает, а хватает за руку. Я знаю, что я такая не одна, что нас таких много, и потому мне показалось важным, несмотря на то что я последние тридцать лет живу в Париже и являюсь французским историком и прозаиком, написать эту книгу по-русски, для русского читателя. История Льва Бакста так и не вышла в свет по-русски. В некотором смысле я попыталась это недоразумение поправить.

Париж, июль – ноябрь 2018

Иллюстрации

1. Фотография отца Льва Бакста, Израиля-Самуила-Баруха Хаимовича Рабиновича (усыновлен как Розенберг). Рисунок с фотографии. Художник Олег Ярхо. Бумага, карандаш. Коллекция и фотография автора.

2. Лев Бакст. Портрет Уриэля Акосты. 1892. © Русский музей, Санкт-Петербург.

3. Лев Бакст. «Встреча русских моряков (или Встреча адмирала Авелана) в Париже». Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург.

4. Актриса Марсель Жоссэ. Фотография. © Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства.

5. Лев Бакст. Автопортрет, 1893, © Русский музей, Санкт-Петербург.

6. Рафаэль. Портрет флорентийского банкира Биндо Альтовити, известный ранее как автопортрет Рафаэля. Гравюра Рафаэля Моргена. Нью-Йоркская публичная библиотека / NYPL, USA.

7. Лев Бакст. Эскиз костюма Тезея к спектаклю «Ипполит». © Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства.

8. Израиль Рухомовский (1860–1936). Тиара Сайтаферна. 1895. Лувр. Публикация в журнале La Nature, 1 апреля 1896.

9. Лев Бакст. «Элизиум». Декоративное панно. 1906. Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 68. Фотография автора.

10. Лев Бакст. Иллюстрация к статье В.В. Розанова «Звезды». Мир искусства, 1901, № 8–9.

11. Сфинкс из Дельф, фотография конца XIX века. Иллюстрация из книги Georges Perrot, Charles Chipiez, Histoire de l'Art dans l'antiquité, T. VIII. La Grèce archaïque la Sculpture, Paris, Hachette, 1903. С. 395.

12. Лев Бакст. «Terror Antiquus». 1908. Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 74. Фотография автора.

13. Греческая кора с Афинского Акрополя. Музей города Лиона. Иллюстрация из книги Georges Perrot, Charles Chipiez, Histoire de l'art dans l'antiquité, t. VIII. La Grèce archaïque: la Sculpture, Paris, Hachette, 1903. С. 406. Фотография автора.

14. Лев Бакст. Эскиз декорации к балету «Клеопатра». Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 20. Фотография автора.

15. Двор Рамессеума – погребального храма Рамзеса Второго в Луксоре (XIII в до н. э.). Фотография XIX века. Нью-Йоркская публичная библиотека / NYPL, USA.

16. Лев Бакст. Эскиз костюма для Еврейского танца к балету «Клеопатра». Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 18. Фотография автора.

17. Лев Бакст. Эскиз для Еврейского танца к балету «Клеопатра». Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 19. Фотография автора.

18. Лев Бакст. Эскиз для Еврейского танца к балету «Клеопатра». Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 21. Фотография автора.

19. Лев Бакст. Эскиз для Еврейского танца к балету «Клеопатра». Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 22. Фотография автора.

20. Лев Бакст. Обложка журнала «Аполлон». 1909 г. Библиотека им. Н.А. Некрасова.

21. Лев Бакст. Фронтиспис журнала «Аполлон». 1909 г. Библиотека им. Н.А. Некрасова.

22. Лев Бакст. Эскиз костюма Фавна для балета «Нарцисс». Иллюстрация из журнала Comoedia illustré. Collection des plus beaux numéros de Comoedia illustré et des programmes consacrés aux Ballets et Galas russes depuis le début à Paris, 1909-1921, Paris, M. de Brunoff, 1922, без единой пагинации. Национальная библиотека Франции / Bibliothèque nationale de France. Фотография: gallica.bnf.fr / BnF.

23. Лев Бакст. Эскиз костюма Фавна для балета «Послеполуденный отдых фавна». Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 13. Фотография автора.

24. Микеланджело. Вакх, 1497. Гравюра Яна де Бисхопа. 1660-е. Рейксмюсеум, Амстердам / Rijksmuseum, Amsterdam.

25. Лев Бакст. Эскиз декорации для первого акта балета «Дафнис и Хлоя». Иллюстрация из книги L'Art décoratif de Léon Bakst, Paris, 1913. Илл. 55. Фотография автора.

26. Лев Бакст. Костюмы нимф из балета «Дафнис и Хлоя». Фотографии. Иллюстрация из журнала Comoedia illustré. Collection des plus beaux numéros de Comoedia illustré et des programmes consacrés aux Ballets et Galas russes depuis le début à Paris, 1909-1921, Paris, M. de Brunoff, 1922, без единой пагинации. Национальная библиотека Франции / Bibliothèque nationale de France. Фотография: gallica.bnf.fr / BnF.

27. Лев Бакст. Эскиз костюма пирата. Метрополитен-музей, Нью-Йорк / The Metropolitan Museum of Art, New York.

28. Лев Бакст. Эскиз декорации для первого акта спектакля «Мученичество Святого Себастьяна». Bibliothèque nationale de France. Фотография: BnF.

29. Надгробие с кладбища в Сатанове. Деталь. Рисунок Олега Ярхо. Коллекция и фотография автора.

30. Лев Бакст. Эскиз декорации пролога спектакля «Пизанелла или душистая смерть». Иллюстрация из журнала Comoedia illustré. Collection des plus beaux numéros de Comoedia illustré et des programmes consacrés aux Ballets et Galas russes depuis le début à Paris, 1909–1921, Paris, M. de Brunoff, 1922, без единой пагинации. Национальная библиотека Франции / Bibliothèque nationale de France. Фотография: gallica.bnf.fr / BnF.

31. Разрушение Иерихона. Миниатюра псалтири Людовика Святого. Вторая половина XIII в. Иллюстрация из книги: Henri Omont, Psautier de saint Louis, Paris, Bibliothèque nationale, 1903. Илл. 42. Коллекция и фотография автора.

32. Лев Бакст. Спящая красавица. Цикл из семи панно для лондонского дома Ротшильдов. «Проклятье феи Карабос».

The Sleeping Beauty: The Bad Fairy Visits the Christening 1913–1922, oil on canvas, Waddesdon (Rothschild Foundation) On loan since 1995 acc. no. 89.1995.1 Photo: Waddesdon Image Library, Public Catalogue Foundation.

33. Лев Бакст. Спящая красавица. Цикл из семи панно для лондонского дома Ротшильдов. «Обещание доброй феи».

The Sleeping Beauty: The Good Fairy's Promise 1913–1922 oil on canvas Waddesdon (Rothschild Foundation) On loan since 1995 acc no: 89.1995.2 Photo: Waddesdon Image Library, Public Catalogue Foundation.

34. Пеликан. Деталь панно «Проклятье феи Карабос».

35. Равенна. Церковь Сан-Витале. Капитель колонны. Гравюра Л.А. Асселино. Коллекция и фотография автора.

36. Лев Бакст. Спящая красавица. Цикл из семи панно для лондонского дома Ротшильдов. «Принцесса находит прялку».

The Sleeping Beauty: The Princess Pricks her Finger on a Spinning Wheel 1913–1922 oil on canvas Waddesdon (Rothschild Foundation) On loan since 1995 acc no: 89.1995.3 Photo: Waddesdon Image Library, Public Catalogue Foundation.

37. Павлины, пьющие из фонтана бессмертия. Равенна. Церковь Сан-Витале. Фрагмент капители колонны. Гравюра Л.А. Асселино. Коллекция и фотография автора.

38. Лев Бакст. Спящая красавица. Цикл из семи панно для лондонского дома Ротшильдов. «Пробуждение поцелуем».

The Sleeping Beauty: The Prince Discovers the Princess and Wakes Her with a Kiss 1913–1922 oil on canvas Waddesdon (Rothschild Foundation) On loan since 1995 acc no: 89.1995.7 Photo: Waddesdon Image Library, Public Catalogue Foundation.

Сноски

1

Моим учителем в 1990-х годах в Школе высших гуманитарных исследований в Париже был один из ведущих представителей этого направления во Франции – Жак Ревель (Jacques Revel (dir.), Jeux d’échelles. La micro-analyse à l’expérience, Paris, Gallimard, Le Seuil, 1996; Jacques Revel, «La Biographie comme problème historiographique», Biographie schreiben, Wallstein Verlag, 2003. Р. 329–348). Для постановки проблемы биографии, основанной на пристальном изучении «детали» (или, по выражению Ауэрбаха, «исходного пункта») и на ее теоретическом потенциале, я отсылаю русскоязычного читателя к работам Карло Гинзбурга, в частности к его статье: «Широты, рабы и Библия: опыт микроистории» (пер. с англ. Т. Бузиной; НЛО, 2004, № 65). Сама я в жанре биографии опубликовала, в частности, книгу об архитекторе Леблоне: Jean-Baptiste-Alexandre Le Blond, architecte. De Paris à Saint-Pétersbourg, préface de Marc Fumaroli, membre de l’Institut, collection «République européenne des arts», dirigée par Marc Fumaroli et Antoine Compagnon, Paris, Alain Baudry éditeur, 2007 (prix de Marianne Roland-Michel).

2

Olga Medvedkova, Kandinsky ou la critique des critiques, Les Presses du Réel, 2013.

3

См., например: Сергей Голынец, Лев Самойлович Бакст. Графика, живопись, театр, Москва, БуксМарт, 2018.

4

Джон Болт, Елена Теркель, «Литературное творчество Льва Бакста», Моя душа открыта, т. 1 (далее – МДО, 1), Москва, 2012. С. 30. Цитируемый источник: ОР ГТГ. Ф. III. Ед. хр. 1007.

5

Я использую этот термин в психологическом значении акта, в результате которого внутреннее (субъективное), чувствуемое или желаемое, воспринимается или выдается за внешнее (объективное).

6

Olga Medvedkova, «„Scientifiques“ ou „intellectuels“? Louis Réau et la création de l’Institut français de Saint-Pétersbourg», Cahiers du Monde russe, 43/2–3, avril – septembre 2002. Р. 411–422; id., «L’invention de „l’expansion de l’art français“ par Louis Réau (1881–1961)», Encyclopédie pour une histoire nouvelle de l’Europe [en ligne], mis en ligne le 23/11/2015.

7

Louis Réau, «Leo Bakst, Renovator of the Modern Art», Inedited Works of Bakst, Essays on Bakst by Louis Réau, Denis Roche, V. Svetlov and A. Tessier, Brentano’s, New York, 1927. Р. 44. Мой перевод с английского; все переводы цитируемых в этой книге французских и английских текстов – мои.

8

Я заимствую здесь выражение Деррида «étant entre» в его книге La Vérité en peinture (Правда в живописи).

9

И. Чериковер, «Обращение в христианство», Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона (далее – ЕЭБЭ), т. 11, СПб., 1911, стлб. 884–895. Это 16-томное, исключительное по качеству статей энциклопедическое издание, созданное на основе нью-йоркской Еврейской энциклопедии и выходившее в 1908–1913 гг. в Петербурге, будет здесь одним из наших важнейших помощников для понимания синхронного еврейского контекста.

10

Pierre-André Taguieff, L’Antisémitisme, Paris, PUF, 2015. Для понимания французского антисемитизма, в обществе, в котором вращался во Франции Бакст, очень помогает чтение Пруста, в частности его Германтов.

11

О философской интуиции см.: Xavier Tilliette, Recherches sur l’intuition intellectuelle de Kant à Hegel, Paris, Vrin, 1995. Об исторической интуиции в рамках феноменологического дискурса см. работы Карла Ясперса и Поля Рикёра. В рамках микроистории: Carlo Ginzburg, Mythes, emblèmes et traces. Morphologie et histoire, Paris, Flammarion, 1989.

12

Лев Бакст, Серов и я в Греции, дорожные записи, Берлин, Слово, 1923; переизд.: Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников, Ленинград, 1971; Е.А. Теркель, Москва, ГТГ, 2016. Мой перевод на французский: Léon Bakst. Serov et moi en Grèce (1923), traduit du russe et introduit par Olga Medvedkova. Préface de Véronique Schiltz, membre de l’Institut. Paris, Triartis, 2014 (prix de la traduction du festival de l’histoire de l’art à Fontainebleau). Почти одновременно появился перевод этой книги на итальянский: Léon Bakst. In Grecia con Serov, a cura di Valentina Parisi, Excelsiior, Milano, 2012; см. также: Charles Spencer, Bakst in Greece, Gema Publications, Athènes, 2009.

13

Лев Бакст, Эта жестокая первая любовь, МДО, 1. С. 171–370.

14

См., например, богатую материалом, но и наполненную множеством «симптоматических» ошибок работу Сергея Голынца, основанную именно на такого рода путанице: С.В. Голынец, «Рабинович – Розенберг – Бакст», С.П. Дягилев и современная культура: материалы международного симпозиума «Дягилевские чтения». Пермь, май 2012 – май 2013 г. Сост. и науч. ред. О.Р. Левенков. Пермь, Книжный мир, 2014. С. 70–88. Неудивительно, что новые статьи о происхождении и семье Бакста не перестают появляться, ибо, с одной стороны, принципиально не разрешен вопрос об источниках, а с другой стороны, не поставлен самый главный вопрос о «протезе происхождения». Юбилей Бакста в 2016 г., к сожалению, не изменил этой ситуации: см. мои рецензии: «Bakst, penseur et écrivain: en russe et en français», Cahiers du Monde Russe, 57/4, 2017. Р. 975–979; «150th birthday celebration of Léon Bakst in three exhibition catalogues», Ars Judaica, 2018. Р. 1–4. Эти же ошибки повторены и в уже указанной нами биографии Бакста, опубликованной Сергеем Голынцом в 2018 г.

15

Максим Григорьевич Сыркин (род. в 1858 г.) – юрист, историк и издатель. ЕЭБЭ, т. 3, СПб., 1909.

16

V. Svetlov, Le Ballet contemporain, ouvrage édité avec la collaboration de L. Bakst, traduction française de Michel-Dimitri Calvocoressi, Paris, M. de Brunoff, 1912. Книга была переведена на французский М.Д. Кальвокоресси (1877–1944), музыковедом, либреттистом, критиком и переводчиком.

17

V. Svetlov, «Reminiscences», Inedited Works of Bakst, New York, Brentano’s, 1927. P. 107–122.

18

Фотография датирована 27 августа 1917 года. Национальная библиотека Франции, библиотека Парижской Оперы, фонд Бакста, альбом фотографий, фото на с. 54. А на с. 55 – еще одна фотография, надписанная Светловым: «Дорогому милому Л.С. Баксту от преданного старого друга».

19

Arsène Alexandre, Jean Cocteau, L’art décoratif de Léon Bakst. Essai critique par Arsène Alexandre, notes sur les ballets par Jean Cocteau, Paris, Brunoff, 1913.

20

The Decorative art of Léon Bakst. Appreciation by Arsène Alexandre. Notes on the Ballets by Jean Cocteau, translated from the French by Harry Melvill, London, The Fine Art Society, 148 New Bond Street, 1913.

21

Такие экземпляры стоили 200 рублей – в отличие от 20-рублевых обычных.

22

Экземпляр, принадлежавший парижскому кутюрье и коллекционеру Жаку Дусе, хранится в основанной им библиотеке (ныне библиотека Национального института истории искусства, Париж).

23

Несколько позднее Андрей Левинсон писал: «Эти эскизы являются, конечно, самыми достоверными документами. Но к таковой их ценности добавляется их подлинная ценность произведений искусств» (André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, éditions L’Art russe d’Alexandre Kogan, et Société d’éditions et de librairies Henri Reynaud, 1924. Р. 146).

24

Ирина Шуманова, «À la Léon Bakst». Копии, повторы, вариации, имитации…», Лев Бакст. К 150-летию со дня рождения. Каталог выставки. Москва, 2016. С. 336–342. Многие из опубликованных в монографиях последнего времени эскизов костюмов Бакста (а также тех, что циркулируют в продаже) со всей очевидностью являются копиями и повторениями.

25

André Levinson, Leon Bakst, Berlin, Ernst Wasmuth, 1922; Leon Bakst. The story of the artist’s life, London, The Bayard Press, 1923; L’Histoire de Léon Bakst, éditions L’Art russe d’Alexandre Kogan, et Société d’éditions et de librairies Henri Reynaud, 1924. См. историю этого издания в статье: Susanne Marten-Finnis, «The Return of Léon Bakst: Slav Magic or Jriental Other», Journal of Modern Jewish Studies, 12 (2), 2013. Предваряющая появление берлинского издания статья Левинсона, которая обсуждается в этой статье, была опубликована в Берлине в журнале «Жар-Птица» (1922, № 9) под названием «Возвращение Льва Бакста».

26

№ 1 этого издания хранится в Лондоне, в библиотеке Музея Виктории и Альберта, где есть также и другие ценные издания и архивные материалы, касающиеся Бакста и Русских сезонов.

27

André Levinson, L’œuvre de Léon Bakst pour La Belle au bois dormant, M. de Brunoff éditeur, 32, rue Louis-le-Grand, Paris, 1922.

28

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. С. 13–14. По-русски книга не выходила.

29

Я заимствую это выражение у Карла Ясперса.

30

Я заимствую это выражение у Деррида: автобиографический рассказ как «протез происхождения».

31

D. Sordet, «Andre Levinson et la danse théâtrale», La Revue Universelle, Paris, 1 Dec 1934. Р. 615–625; Acocella J., Garafola L. Introduction, Andre Levinson on Dance, Hannover-London, 1991. Р 1–26; Борис Илларионов, «Андрей Левинсон. Материалы к биографии», Балет, 1998, сентябрь – декабрь; Ninon Prouteau, André Levinson ou la construction d’une critique chorégraphique, thèse soutenue à l’université de Paris VIII (2010).

32

Она скончалась в Париже в 2000 г.

33

Начиная с 1908 г. Левинсон печатался в различных газетах и журналах, в том числе под псевдонимом Thyss Peregrinus. В 1908 г. вышла в свет его брошюра, посвященная финскому художнику Акселю Галлен-Каллела, кумиру мирискусников. В 1911–1912 гг. с его вступительными статьями вышли альбомы в серии «Художественная библиотека», посвященные любимому другу Бакста Серову, бельгийскому художнику Константину Менье (1831–1905), голландскому художнику-реалисту Йосефу Исраэлсу (1824–1911), бельгийскому художнику Эжену Лермансу (1864–1940), а также альбом под названием Христос в искусстве.

34

Петроград: Свободное искусство, 1917.

35

Издавал Бальзака, Гонкуров, Стендаля, Д’Аннунцио, Флобера, Готье, Малларме, Гофмансталя, Мериме.

36

42, avenue du parc Montsouris.

37

Они вошли в сборники: La Danse au théâtre (1924), La danse d’aujourd’hui (Duchartre, 1929), Les Visages de la Danse (Grasset, 1933). В конце жизни (он скончался в 1933 г. и похоронен на кладбище Пер-Лашез) Левинсон писал также монографию о Серже Лифаре. Она вышла в 1934 г. в издательстве «Грассе».

38

Речь идет об отце Жана де Брюнофф, создателе знаменитого слона Бабара.

39

В дальнейшем Левинсон преподавал русскую литературу в Сорбонне, писал об американской и немецкой литературе, о Дункан и Валери, о кино.

40

«Monsieur, Veillez bien m’excuser de ne pas pouvoir vous envoyer plus tôt ce récit de mes années de lutte (qui continue) – j’étais très occupé ce dernier temps. Evidemment, il y aura des phrases qui sont mal tournées; étant étranger, je ne m’apperçois pas. Veuillez bien les corriger – je vous en serai très reconnaissant». Это письмо продавалось на аукционе: Derniers souvenirs de Serge Lifar, des Ballets russes à l’Opéra de Paris, vente Elephant Paname, Paris, Lundi, 22 avril 2013. Lot 197.

41

Arnold Haskell, in collaboration with Walter Nouvel, Diaghileff, his artistic and Private life, London, Victor Gollancz, 1935 (мы будем цитировать эту книгу по второму изданию 1947 г.). Что касается рукописи Нувеля на французском языке, озаглавленной «Записки Вальтера Нувеля. Дягилев», то ее ксерокопированная копия была передана в Российский государственный архив литературы и искусства в начале 1980-х гг. Н.Д. Лобановым-Ростовским. Рукопись (РГАЛИ. Ф. 2712. Оп. 1. Ед. хр. 104) целиком не публиковалась. См. сообщение об этом источнике: Е.В. Виноградова, К 140-летию со дня рождения Дягилева, заседание клуба «Библиофильский улей», Москва, 2012. С. 8–11.

42

Александр Бенуа, Мои воспоминания, Москва, Наука, 1990, т. 1–2.

43

Александр Бенуа, Дневник, 1908–1916; 1916–1918; 1918–1924, Москва: Захаров, 2010–2016.

44

Г.Ю. Стернин, «Мои воспоминания» Александра Бенуа и русская художественная культура конца XIX – начала XX в.», в кн.: Александр Бенуа, Мои воспоминания, т. 2, указ. соч. C. 578–579. См. также примечания к этому изданию на с. 623–625.

45

Глава 9 Третьей книги.

46

Зинаида Гиппиус, Ничего не боюсь, Москва, 2017.

47

Константин Сомов, Дневник, Москва, Дмитрий Сечин, 2017.

48

Цит. по: Г.Ю. Стернин, «Мои воспоминания» Александра Бенуа и русская художественная культура конца XIX – начала XX в.», указ. соч. С. 580–581.

49

Жан-Луи Барсак, «Семья Бакста», Лев Бакст. К 150-летию со дня рождения, каталог выставки в ГМИИ, Москва, 2016. C. 278–281; Léon Bakst, Correspondance et morceaux choisis, traduction et présentation de Jean-Louis Barsacq, Paris, L’Age d’homme, 2016; о качестве этого перевода, содержащего многочисленные купюры и ошибки, см. мою рецензию: «Bakst, penseur et écrivain», Cahiers du monde russe, 2016, 57/4. P. 975–979.

50

Marie-José Sélaudoux, «Une famille franco-russe: la famille Barsacq», La Revue russe, 2001, № 20. P. 99–103.

51

Эти три племянницы Бакста, дочери Софии Клячко – Марина (Мила) Барсак, Мария Константинович и Берта Ципкевич – и племянник Павел Клячко унаследовали по смерти Бакста многие его произведения, тогда как сыну Андрею, жившему в то время в Италии с матерью, досталась мастерская. См.: Марина Генкина, «Дар Берты М. Ципкевич (О коллекции Л. Бакста в Музее Израиля, Иерусалим)», М. Пархомовский (сост.), Евреи в культуре русского Зарубежья, 1919–1939, т. 2, Иерусалим, 1993. С. 457. См. в этой статье интересное свидетельство о природе семейной памяти: Берта Ципкевич отказывается встретиться с Мариной Генкиной, отсылая ее к своим сыновьям: «…поговорите лучше с моими сыновьями, они от меня много слышали обо всем» (С. 456). См. там же свидетельство коллекционера Никиты Дмитриевича Лобанова о том, в каких условиях хранились картины Бакста у его наследников и как они продавались. Именно у Берты Ципкевич покупали произведения Бакста сам Лобанов, Говард Ротшильд (ныне в Гарвардском театральном музее) и Эмилио Бертонати (Милан).

52

BNF, Opéra de Paris, fond Bakst, pièce 10, Biographie sommaire de Léon Bakst, 4 ff (Краткая биография Леона Бакста).

53

Одна из таких фотографий, подписанных великим князем, сохранилась: Национальная библиотека Франции, Библиотека Парижской Оперы, фонд Бакста, альбом фотографий, фото на с. 57.

54

Biographie sommaire de Léon Bakst. Ibid. Л. 2–4.

55

Как и сын, племянницы Бакста много сделали для сохранения архивов художника, передав их частью в Национальную библиотеку Франции (ныне фонд Бакста, хранящийся в Национальной Опере) а частью – в музей Бецацель, основанный Борисом Шацем при художественной школе Бецацель (ныне Национальный музей Израиля; выражаю благодарность Лёле Кантор-Казовской и Татьяне Сиракович, позволившим мне ознакомиться с этой коллекцией).

56

Louis Thomas, «Le peintre Bakst parle de Madame Ida Rubinstein», Revue critique des idées et des livres, 25 février 1924. Р. 87–104.

57

Там же. С. 89.

58

К сожалению, такого рода подход не принято применять по отношению к различным проявлениям неоклассики ХХ века, которая обычно и методологически, и исторически рассматривается в отрыве от предыдущих ренессансов.

59

Я пользуюсь термином Ясперса «ситуация», который представляется мне сильнее и интереснее надоевшего «контекста» и который включает не только теории, тексты и мысли, но и образы, мечты и чувства.

60

По той же причине, а также поскольку библиография этого художника поистине огромна, мы здесь ее не приводим, отсылая читателя к книге: Сергей Голынец, Лев Самойлович Бакст. Графика, живопись, театр, Москва, БуксМарт, 2018. C. 386–391; а также к очень тщательно составленной библиографии Бакста в книгах: Alexander Schouvaloff, Léon Bakst, Éditions Scala, Paris, 1991; Charles Spencer, Léon Bakst and the ballets russes, Academy Éditions, Londres, 1995; John Bowlt, Theater of Reason / Theater of desire, The Art of Alexander Benois and Léon Bakst, Thyssen-Bornemisza Fondation / Skira, Milan, 1998; Elisabeth Ingles, Bakst, L’Art du théâtre et de la danse, Parkstone Press, Londres, 2000.

61

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч., кн. 3, т. 1. С. 609.

62

Там же. С. 609.

63

Там же. С. 610. «Истории» с отчеством Бакста продолжаются поныне. В каталоге Бостонского музея изобразительных искусств Бакст значится почему-то «Николаевичем».

64

ЕЭБЭ, т. 3, СПб, 1909.

65

Inedited Works of Bakst, Essays on Bakst by Louis Réau, Denis Roche, V. Svetlov and A. Tessier, Brentano’s, New York, 1927. Р. 11.

66

Там же. С. 12.

67

Archives nationales; site de Fontainebleau, n°19800035/749/84960.

68

Приношу благодарность за помощь в ознакомлении с этими материалами Димитрию Озеркову. Совсем недавно свидетельство о рождении Бакста привлекло внимание исследователей. См.: Н.М. Усов, «Трехфамилие» Бакста: Рабинович, Розенберг, Бакст, Мишпоха, международный еврейский журнал (интернет). К сожалению, в основной своей части эта статья, как и многие публикации о Баксте, основывается на семейной легенде.

69

РГИА. Ф. 789. О. 11. Д. 137–138. Л. 2–3.

70

ЕЭБЭ, т. 6, стлб. 788–794.

71

Об этом пишет и Голынец в монографии 2018 г., повторяя, впрочем, общие места из «легенды Бакста», почерпнутые главным образом у Левинсона.

72

Она имеется, в частности, в фонде Бакста, хранящемся в Парижской Опере.

73

Все попытки сделать из Бакста гродненского и тем паче «белорусского» художника потерпели неудачу. См. выставку: Время и творчество Льва Бакста, Национальный музей Республики Беларусь, Минск, 10/02 – 17/04 2016. Выставка была затем показана в Вильнюсе и Риге. Каталог с тем же названием (Минск, 2016) никаких дополнительных сведений о происхождении Бакста, о его предках и родителях не дает. См. также: В.Ф. Круглов, Лев Бакст, Русский музей, 2016; В.Г. Счастный, Лев Бакст: жизнь пером жар-птицы, Минск, 2016. Автор последней книги пишет: «…о гродненском периоде в жизни художника известно очень мало. Наша попытка получить какие-либо сведения в Национальном историческом архиве Беларуси в г. Гродно и в других архивах закончилась неудачей» (С. 8). В остальном в этом издании повторяется общепринятая «легенда» о происхождении Бакста. Но всякого рода «возвращения», присвоения, идентитарные конструкции и инструментализации – процесс бесконтрольный. Так, имеется теперь в Гродно ресторан «Бакст».

74

Левинсон, напомним, был автором книги о Достоевском: André Levinson, La Vie pathétique de Dostoïevsky, Paris, Plon, 1931; Бакст же, по его собственному позднему признанию, Достоевского вовсе не любил.

75

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, оp. cit. P. 16.

76

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, оp. cit. P. 16.

77

Период в истории Франции с 1852 по 1870 г.

78

il se peut bien (франц.)

79

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 17.

80

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 17.

81

Catherine Authier, Femmes d’exception, femmes d’influence. Une histoire des courtisanes au XIXe siècle, Paris, Armand Colin, 2015.

82

Les Grandes Horizontales (франц.).

83

Ханна Арендт, Скрытая традиция (Die verborgene tradition), Москва, Книжники, 2008.

84

Справочная книга для купцов, СПб., тип. И.И. Глазунова, 1867. С. 39.

85

Опубликованы отчасти в журнале Русская старина за 1906–1907 гг. и пересказаны в статье Льва Бердникова «Из кантонистов в писатели» (Нева, 2015, № 3).

86

Справочная книга о лицах Петроградского купечества… 1869. С. 45–46; Там же. 1870. С. 50 (те же сведения).

87

Там же. 1871. С. 54.

88

Цит. по: Лев Бердников, Из кантонистов в писатели, указ. соч.

89

ЕЭБЭ, т. 9, стлб. 347–350.

90

Договор о товариществе на вере 16 сентября 1874 года; засвидетельствован в Петербурге у нотариуса по реестру № 6430 Александром Николаевичем Лодыгиным, представляющим фирму «Товарищество электрического освещения Лодыгин», 16 сентября 1874 года.

91

Al. L. Shane, «Jacob Judah Leon of Amsterdam (1602–1675) and his models of the Temple of Solomon and the Tabernacle», Ars Quatuor Coronatorum, 96, 1983. Р. 145–69. Большое спасибо Илье Родову, помогшему мне разобраться в этом вопросе.

92

Справочная книга о лицах Петроградского купечества… 1872. С. 58.

93

Там же. 1873. С. 72.

94

В справочнике на 1874 год (с. 70) записано, что Израилу-Шмуилу 36 лет, а его детям: Янкелю 14, Абраму 11, Лейбу 9, Исаю 5. В справочнике на 1876 год (с. 72–73) даются те же сведения. В справочнике на 1877 год (с. 75) указывается дополнительно возраст Баси (34 года) и ее дочерей: Софье 8 лет, Розе 6 лет. Те же сведения в книгах за 1878 (с. 72–73), 1879 и 1880 (с. 76–77) годы. На этом основании мы можем установить годы рождения членов этой многодетной семьи. Янкель родился в 1861-м, Абрам в 1864-м, Лейб-Хаим в 1866-м, Софья в 1868-м (в замужестве Клячко, она скончалась в Париже в 1944 г.), Роза в 1869-м (умерла в Петербурге в 1918 г.). Эти дети при рождении звались Рабиновичами. Дети, родившиеся после 1870 года, получили сразу фамилию Розенберг: Исай (1870–1920), Мириам (1873–1882), Лазарь (1874–1875) и Исаак (1876–1881). По всей видимости, Мириам умерла от ожогов, перевернув на себя кипящий самовар: самый трагический эпизод в детстве нашего героя, о котором он вспоминал позднее в письмах к жене.

95

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. P. 17.

96

1876 г., частная коллекция.

97

Спешу выразить здесь благодарность моему отцу, юристу Анатолию В. Ярхо, помогшему мне разобраться в этом вопросе.

98

В литературе о Баксте встречаются такие, например, абсурдные сведения: титул почетного гражданина получил его отец в Гродно за то, что был «знаменитым талмудистом». По всей видимости, это одна из семейных легенд. См., например, свидетельство Марины Генкиной («Дар Берты М. Ципкевич (О коллекции Л. Бакста в Музее Израиля, Иерусалим)», указ. соч. С. 456: «Мария Марковна (племянница Бакста) сдержанно сказала: „Очень хорошую книгу написала И. Пружан. Она была у нас, смотрела, слушала, как Вы сейчас. Но одну ошибку она все-таки сделала: наш дедушка не держал ссудную кассу, он был ученый талмудист, а вовсе не ростовщик“».

99

Воспоминания Тамары Карсавиной были написаны по-английски в 1929 г. и являются одним из важных источников для истории русского балета в целом и Дягилевских сезонов в частности. См.: Тамара Карсавина, Театральная улица, Москва: Центрполиграф, 2010; перевод с англ. С. 260–261.

100

Лилия Белоусова, «Интеграция евреев в Российское сословное общество: почетные граждане города Одессы еврейского происхождения», Мория, Одесса, № 5. Статья основана на подробном анализе Законов о состояниях Российской империи.

101

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. C. 25–26.

102

Dans la salle de gymnastique (франц.).

103

Ролан Барт, «Эффект реальности», Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994. С. 392–400.

104

Лев Бакст, «Пути классицизма в искусстве», Аполлон, 1909, № 2. С. 63–78; № 3. С. 46–61. Французская версия этой статьи была напечатана в La Grande Revue (25 juin 1910, № 12, р. 771–800). В сборнике Моя душа открыта эта статья опубликована в значительно сокращенном и искаженном виде; внутренняя логика статьи нарушена, важнейшие аргументы вырезаны. При этом составители сборника в предисловии жалуются на то, что Бакст не обладал «языковой или философской проницательностью», «уверенностью в своей интеллектуальной силе» (указ. соч., т. 1. С. 20).

105

Лев Бакст, «Пути классицизма в искусстве», Аполлон, 1909, № 3. С. 52–53.

106

«К талмудическому Геэним приурочиваются семь библейских названий: Шеол, Абадон, Беер-шахат, Бор-шаон, Тит-Гаиаван, Цалмавет и Эрец-тахтит; соответственно этим семи именам имеются и семь отделений ада…» (ЕЭБЭ, Лев Кантор, «Ад», т. 1, стлб. 530–533).

107

Частное собрание. Воспроизведен в: Léon Bakst, Correspondance et morceaux choisis, op. cit. Ill. A.

108

ГРМ.

109

Daniel Schwartz, The First Modern Jew: Spinoza and the History of an Image, Princeton University Press, 2012. Р. 107–108.

110

Эрнест Ренан, «Что такое нация?» Доклад, прочитанный в Сорбонне 11-го марта 1882 г.

111

Цит. по: Карл Гуцков, Уриэль Акоста, перевод Георгия Пиралова, предисловие Ф.П. Шиллера, Москва: Художественная литература, 1937. На эту публикацию 1937 г. явно решились в СССР в связи с тем, что Гуцкова читал и хвалил Энгельс; тремя годами раньше была опубликована автобиография Акосты в переводе И. Луппола.

112

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 26.

113

Голынец С.В., Лев Самойлович Бакст. Живопись, графика, театр, указ. соч. С. 21.

114

В ГРМ сохранились акварели к этому изданию.

115

Русский биографический словарь А.А. Половцова, т. 10, 1914, стлб. 700–701.

116

Биографии живописцев, скульпторов и архитекторов, составленные мессэром Джиорджием Вазари и переведенные на русский язык живописцем Михаилом Железновым, т. 1–4, Лейпциг, Франц Вагнер, 1864–1867.

117

Первый более полный перевод на русский Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих вышел в издательстве «Academia» в 1933 г. под редакцией Дживелегова и Эфроса.

118

Приведем лишь несколько: Vies des peintres, sculpteurs et architectes les plus célèbres…, traduites de l’italien, Paris, Boiste, 1803–1806; Vies des peintres, sculpteurs et architectes, par Giorgio Vasari, traduites par Léopold Leclanché et commentées par Jeanron et Léopold Leclanché, Paris, J. Tessier, 1839–1842 (в начале текста на с. 36: Vies des plus célèbres peintres, sculpteurs et architectes); Les Vies des plus excellents peintres, sculpteurs et architectes, traduction nouvelle, par Charles Weiss, Paris, A. Foulard, 1903.

119

Александр Бенуа, Мои воспоминания, т. 1, указ. соч. С. 617.

120

Лев Бакст, «Пути классицизма в искусстве», Аполлон, 1909, № 2. С. 66–67. Весь этот важнейший, на наш взгляд, текст почему-то вырезан из переиздания статьи в сборнике Моя душа открыта. Орфография и пунктуация современные.

121

Мне представляется по некоторым стилистическим совпадениям еще более очевидным во французской версии статьи 1910 г., что Бакст читал Вазари именно во французском переводе 1843 г., в котором приведенная нами фраза звучит так: «Giotto pour avoir remis en lumière les bons principes de la peinture oubliés depuis tant d’années, ne mérite pas moins notre reconnaissance que la nature dont les beaux modèles sollicitent tous nos efforts. Placé au milieu d’artistes grossiers, Giotto sut néanmoins retrouver la véritable voie et ressuciter le dessin, dont les contemporains n’avaient presque aucune idée» (t. 1, p. 201).

122

Т.В. Цивьян, «Еще об именах в повести Бориса Пастернака „Апеллесова черта“», Т.М. Николаева (ред.), Семантика имени, № 2, Москва, 2010. С. 84–92.

123

Patricia Lee Rubin, Giorgio Vasari, Art and History, New Haven, Yale University Press, 1995. Р. 192.

124

Так часто и по сей день пишут книги о художниках.

125

Théophile Gauthier, «Eugène Delacroix», Le Moniteur, 18 novembre 1864, цит. по: Ecrivains et artistes romantiques, Paris, Plon, 1933. Р. 228.

126

Théophile Gauthier, «Ingres», L’Artiste, 1857, цит. по: Ecrivains et artistes romantiques, указ. соч. С. 216.

127

Лев Бакст, Пути классицизма в искусстве, указ. соч. С. 75–76.

128

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. С. 26.

129

Théophile Gauthier, «Ingres», L’Artiste, 1857, цит по: Ecrivains et artistes romantiques, указ. соч. Р. 220.

130

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. С. 31.

131

«…в своих воспоминаниях, появившихся в каком-то парижском журнале в 1920-х годах, Бакст многое приврал (вроде того, что его малюткой нянчила на руках сама Аделина Патти)…» (Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 614).

132

Такой абонемент мог быть пожизненным и передаваться по наследству; в таком случае он мог быть унаследован родителями Бакста от Пинкуса Розенберга.

133

Мы заимствуем понятие héritiers у французского социолога Бурдье: Pierre Bourdieux, Jean-Claude Passerons, Les Héritiers, les étudiants et la culture, Paris, Les Editions de Minuit, 1964.

134

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. P. 23.

135

«Завтра приедет Серов – это меня так радует, точно брат приезжает» (Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 6 января 1903 г., МДО, 2, с. 39).

136

Ее родителями были Семен Карлович Бергман и Августина Карловна Гудзон.

137

Илья Репин, «Валентин Александрович Серов (материалы для биографии)», Валентин Серов, Воспоминания близких, Москва, 2018. С. 251–252.

138

Тоша, Антоша – детское прозвище Серова, оставшееся на всю жизнь.

139

Валентина Серова, «Как рос мой сын», Валентин Серов, Воспоминания близких, указ. соч. С. 45.

140

Там же. С. 61–62.

141

Серов, однако, как мы увидим позднее, православным был лишь формально.

142

Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 615.

143

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. P. 32. Курсив мой.

144

Валентина Серова, «Как рос мой сын», указ. соч. С. 100.

145

РГИА. Ф. 789. Оп. 11. Д. 137–138. Л. 1. Орфография и пунктуация здесь и далее современные.

146

РГИА. Ф. 789. Оп. 11. Д. 137–138. Л. 4.

147

Там же. Л. 5.

148

РГИА. Ф. 789. Оп. 11. Д. 137–138. Л. 6.

149

Там же. Л. 7.

150

Там же. Л. 8.

151

Там же. Л. 9.

152

Карл Богданович, 1830–1908.

153

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. P. 33–34.

154

Голынец С.В., Лев Самойлович Бакст. Живопись, графика, театр, указ. соч. С. 24.

155

ЕЭБЭ, т. 3, стлб. 293–295.

156

http://valentinserov.ru/perepiska85/; см. также письма Серова Остроухову от 15 августа 1887 г. из Абрамцева и от 4 февраля 1889 г. из Санкт-Петербурга.

157

Михай Мункачи (настоящая фамилия Лейб, 1844–1900) – венгерский художник баварского происхождения; родился в Мукачево, жил в Париже и прославился, в частности, своей большой композицией «Христос перед Пилатом» (1881), реалистически изображавшей еврейское окружение Пилата.

158

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. P. 38–39.

159

ГМИИ им. Пушкина.

160

См., например, во Франции: Jean Bernheim, Edouard Moyse ou la peinture israélite, 1827–1908, Paris, Editions Estétique du Divers, 2012.

161

1879, ГРМ.

162

Max Liebermann, Der zwölfjährige Jesus im Tempel, 1879, Hamburger Kunsthalle. См об этом: Martin Faass (ed.), Der Jesus-Skandal. Ein Liebermann-Bild im Kreuzfeuer der Kritik, Berlin, 2009.

163

Anna Sophie Howoldt, «Komposition und Bedeutung der Bekleidung im Gemälde Der zwölfjährige Jesus im Tempel von Max Liebermann», Martin Faass (ed.), Der Jesus-Skandal. Ein Liebermann-Bild im Kreuzfeuer der Kritik, op. cit. P. 25–40.

164

Писали об изображении Христа в виде черноволосого, кудрявого, с пейсами мальчика еврейского типа с неблагообразными чертами лица. Свирепо критиковались ашкеназийские облачения, позволяющие идентифицировать персонажей как членов синагоги.

165

В отличие от Мюнхена, картина с большим успехом выставлялась в Гааге (1881) и в Париже (1884).

166

Richard Muther, Geschichte der Malerei im XIX Jahrhundert, I, III, 1894. C. 411; позднее см.: H. Rosenhagen, Liebermann, 1900; I. Maier-Gräfe, Entwickelungs-Geschichte der modernen Kunst, I, II, 1904. P. 517.

167

ЕЭБЭ, т. 11 (1911), стлб. 189–190.

168

Картина эта не сохранилась, но имеется ряд аналогичных ей композиций, как, например, «Неравный брак» (1889, ГТГ).

169

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 616.

170

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч.

171

Александр Головин, «Воспоминания о В.А. Серове», Валентин Серов, Воспоминания близких, указ. соч. С. 296.

172

РГИА. Ф. 789. Оп. 11. Д. 137–138. Л. 10–12. Может быть, потому он и пытался восстановиться в Академии в качестве вольнослушателя.

173

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 616–617.

174

Салтыков-Щедрин о литературе и искусстве, Москва, 1953. С. 543.

175

David Friedrich Strauss, Das Leben Jesu; первый перевод на русский В. Ульриха был опубликован в Лейпциге в 1907 г.

176

Ernest Renan, Vie de Jésus (édition populaire), 33e édition, Paris, Calmann Lévy, 1888. Р. 92.

177

Там же. Р. 41. До какой степени распространенными были эти идеи Ренана в России, можно видеть на примере Идиота Достоевского.

178

Там же. Р. VIII–IX (предисловие).

179

Лекция, прочитанная 27 января 1883 г.: «Le Judaïsme comme race et comme religion» (1883).

180

Xavier Tiliette, Jésus romantique, Desclée, 2002. Р. 149.

181

См. об этом: Laudyce Rétat, «Ernest Renan. Vers une philosophie du „Juif moderne“», Romantisme, 2004, № 125, c. 103–115. Р. 10; Laudyce Rétat, L’Israël de Renan, Peter Lang, 2005.

182

Ernest Renan, Vie de Jésus (édition populaire), op. cit. Р. 218.

183

1857, частная коллекция; картина была гравирована и в качестве гравюры получила широкое распространение.

184

В романтическом искусстве образ Иуды иногда напоминает не менее распространенный образ Фауста (см., например, Бенуа Молин, 1810; Эрнест Эбер, 1853). См. также: А. Швецов, Иуда в освещении художественной литературы, Харьков, Мирный труд, 1911.

185

Русские ведомости, 1886, 7 сентября, № 245. С. 1–2.

186

Фигура Агасфера, как и Иуды, была подвержена провокационному пересмотру, в частности в книге Эдгара Кинэ: Edgar Quinet, Ahasvérus (1833); см. об этом: R. Auguet, Le Juif Errant. Genèse d’une légende, Paris, Payot, 1977; Simone Bernard-Griffiths, «Lecture de l’Ahasvérus d’Edgar Quinet. Regard sur une palingénésie romantique du mythe du Juif errant», Romantisme, 1984, № 45. Р. 79–104.

187

F. Petruccelli de la Gattina, Les Mémoires de Judas, Paris, Librairie Internationale, 1867.

188

Там же. С. 82–83.

189

Мы, конечно, не сможем коснуться здесь этой сложнейшей темы. Отошлем нашего читателя к книге: Adolphe Didron, Iconographie chrétienne: histoire de Dieu, Paris, Imprimerie Nationale, 1843. Особенно р. 269–276. Книга была прекрасно известна в России: о ней писали и гр. Г.С. Строганов, и Ф.И. Буслаев.

190

Самого Ренана обвиняли в том, что его Жизнь Иисуса была написана на еврейские деньги, по заказу барона Ротшильда. См.: Laudyce Rétat, L’Israël de Renan, указ. соч.

191

ЕЭБЭ, т. 12, стлб. 169–170.

192

Там же, т. 10, стлб. 445–447.

193

Samuel Krauss, Das Leben Jesu nach Jüdischen Quellen, Berlin, 1902. Р. 38–121; см. также: Samuel Krauss, Talmudishe Archäologie, Leipzig, Güstav Fock, t. 1–3, 1910. В русском переводе см.: Иисус Христос в документах истории, сост. и комм. Б.Г. Деревенского, часть 5: «Иисус в раввинской литературе».

194

Justin Bonaventure Pranaitis, Christianus in Talmude Iudaeorum sive Rabbinicae doctrinae de Christianis secreta, Petropoli [St. Petersbourg], 1892.

195

Для иллюстраций отсылаю читателя к недавно вышедшему труду: С.В. Голынец, Лев Самойлович Бакст. Графика. Живопись. Театр, указ. соч.

196

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 610.

197

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч., т. 2. С. 655.

198

Она отчетливо видна на фотографии Бакста, сделанной в его квартире на бульваре Мальзерб в 1920 г. Петром Шумовым (Национальная библиотека Франции).

199

Речь идет о смене, точнее, переводе данного ему при рождении имени Лейб на греко-латинское имя Лев, а отчества Израилевич на Самуиловича, затем Семеновича, а потом снова на Самуиловича.

200

Mirjam Alexander-Knotter, Jasper Hillegers, Edward van Voolen, The Jewish Rembrandt: the myth unravelled, with an afterword by Gary Schwartz, 2008; см. также: Григорий Казовский, Художники Витебска: Иегуда Пэн и его ученики, Москва, 1992; Hillel Kazovsky, «Jewish Artists in Russia at the Turn of the Century: Issues of National Self-Identification in Art», Jewish Art, 21/22 (1995/1996). P. 20–39.

201

В целом о проблемах еврейского искусства в XIX в. см.: Susan Tumarkin Goodman (ed.), The Emergence of Jewish Artists in Nineteenth-Century Europe, N.Y., Marrell Publishers, 2003; Richerd I. Cohen, Jewish Icons. Art and Society in Modern Europe, Berkeley, Los Angeles, London, University of California Press, 1998. О Готтлибе см.: Ezra Mendelsohn, Painting a people: Maurycy Gottlieb and Jewish art, Brandeis University Press, Waltham, Mass.; published by University Press of New England, Hanover, 2002; Larry Silver, «Maurycy Gottlieb as Early Jewish Artist», in Catherine M. Soussloff (dir.), Jewish identity and art history, University of California Press, Berkeley, 1999, p. 87–107.

202

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 609.

203

Знакомство с Александром Бенуа (март 1990 г.) совпало со смертью отца.

204

Вот откуда появился, по всей видимости, образ отца – «биржевого деятеля» в книге Ирины Пружан, который так не понравился внучатым племянницам.

205

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 609.

206

Там же. С. 615.

207

Фердинанд Михайлович Беллизар (Bellizard) умер в Петербурге 28 августа 1863 г.; был издателем Revue Etrangère и Journal de St. Pétersbourg.

208

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 619.

209

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 621.

210

МДО, 1. С. 212–213.

211

Документальными свидетельствами о Марсель Жоссе (Marcelle Josset) почему-то до сих пор никто не заинтересовался.

212

Le Gaulois, 2 août 1892. Р. 3.

213

Le Cris de Paris, 12 avril 1914. До конца 1910-х годов Марсель играла разнообразный репертуар в многочисленных парижских труппах, в Одеоне, Комеди Франсез, гастролировала в Японии, Турции, ездила со спектаклями по провинции. Создала она позднее и свою собственную труппу, администратором которой был знаменитый Теодор де Глазер. Труппа, видимо, была создана в 1897 г. См. о гастролях этой труппы в Константинополе: Le Monde artistes, 23 janvier 1898.

214

МДО, 1, без пагинации.

215

Совершенно на нее не похож, как нам кажется, приписываемый Баксту портрет неизвестной дамы, хранящийся в Государственном художественном музее Югры (г. Ханты-Мансийск), предположительно идентифицируемый как портрет Марсель Жоссе; но зато очень похожа акварель «Кармен» 1892 г. (ГТГ).

216

более чем красивая (франц.).

217

МДО, 1. С. 175.

218

Там же. С. 182.

219

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 40.

220

Там же. Р. 42.

221

Русский биографический словарь А.А. Половцова, т. 23, 1911. С. 374.

222

См., например, адаптированный им рассказ, повествующий о шотландском натуралисте Томасе Эдварде (1814–1886): Сэмюэль Смайлс (1812–1904), Замечательный работник: жизнь башмачника-натуралиста, с портретом Г. Эдварда, оригинальные рисунки рисовал В.С. Шпак. склад издания в С.-Петербургской мастерской учебных пособий и игр, Троицкий переулок, 1885.

223

См., например: Дитя-художник, склад издания в С.-Петербургской мастерской учебных пособий и игр, 1892.

224

А.Н. Канаев, Очерк жизни Виктора Сильвестровича Шпака, СПб., «Владимирская» тип. Л. Мордуховской, 1891.

225

Король Лир, или Неблагодарность детей, рассказал по Шекспиру А.Н. Канаев, с 10-тью рисунками Льва Розенберга, СПб., тип. дома призрения малолетних бедных, 1889. На иллюстрациях фигурирует подпись «Лев Розенберг».

226

МДО, 1. С. 186.

227

В номере за 17 января; цит. по: Ирина Пружан, Лев Самойлович Бакст, Москва, Искусство, 1975. С. 10–11.

228

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 611.

229

Там же. С. 613.

230

Письмо Бакста к Гриценко от 6 января 1903 г., МДО, 2. С. 39.

231

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 42.

232

Письмо А. Бенуа из Парижа от 20 июля 189(3)5 года, МДО, 2. С. 12. Бакст пишет фамилию художника «Эдельфельд».

233

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 41–42.

234

Там же. Р. 42.

235

Письмо А. Бенуа из Парижа от 20 июля 189(3)5 г., МДО, 2. С. 12–13.

236

Письмо А. Бенуа из Парижа от 18 августа 1893 г., МДО, 2. С. 14.

237

Письмо В. Нувелю из Парижа от 2 октября 1895 г., МДО, 2. С. 16.

238

Бенуа, Мои Воспоминания, указ. соч. С. 614.

239

Там же. С. 615. Иначе, правда, сам Бакст рассказывал о пробуждении чувственности своей бывшей жене.

240

Там же. С. 625.

241

Там же. С. 622.

242

Письмо А. Бенуа из Парижа от 20 июля 189(3)5 г., МДО, 2. С. 14.

243

Бенуа, например, поселится несколько позже с семьей, на улице Деламбр, в районе богемного Монпарнаса.

244

Gélis-Didot et Lambert.

245

Pierre-Yves Lautrou, «Perros-Guirec: le dessous des cartes», L’Express, 19/07/2007.

246

Письмо В. Нувелю из Парижа от 2 октября 1895 г., МДО, 2. С. 16.

247

Matin.

248

Бедные люди, простонародье (франц.). Бенуа, Мои Воспоминания, указ. соч. С. 623.

249

Бенуа, Мои Воспоминания, указ. соч. С. 623.

250

Письмо А. Бенуа из Парижа от 20 июля 189(3)5 г., МДО, 2. С. 12.

251

Philip Nord, The Republican Moment: Struggles for Democracy in Nineteenth-Century France, Harvard University Press, 1995; Vincent Duclert, La République imaginée 1870–1914, Belin, 2010; Mona Ozouf, L’École, l’Église et la République, Paris, Seuil, 2007; Michel Winock, La Belle Époque, Perrin, 2001.

252

На эту тему опубликовано значительное количество исследований. Отошлем здесь к обзорной историографической статье: Dominique Bourel, «Les Juifs et la Révolution Française: essai d’historiographie», Archives de Sciences Sociales des Religions, 1990, № 72. P. 205–211.

253

Pierre Birnbaum, «Les Juifs d’Etat sous la Troisième République: de l’assimilation sociale aux emplois de prestige et d’autorité», Romantisme, 1991, № 7. P. 87–95.

254

Véronique Schiltz, «Les Reinach entre raison et déraison», Au-delà du savoir: les Reinach et le monde des arts, Cahiers de la Villa «Kérylos» № 28. Книга Соломона Рейнака Аполлон, история пластических искусств была переведена в 1913 г. в России.

255

Véronique Long, «Les collectionneurs juifs parisiens sous la Troisième République (1870–1940)», Archives Juives, 2009/1 (Vol. 42). С. 84–104.

256

Письмо А. Бенуа из Парижа от 20 июля 1895 г., МДО, 2. С. 13.

257

В публикации Моя душа открыта 2012 г. письмо явно неправильно датировано 1893 г. Феликс Фор (1841–1899) в 1893 г. является отнюдь не президентом, а только депутатом; министром морского флота он станет в 1894 г., а президентом – 17 января 1895 г. В письме же речь о нем с очевидностью идет именно как о президенте. В этом издании встречается, к сожалению, много других мелких и крупных ошибок, касающихся французского языка и французских реалий.

258

В октябре 1896 г. Фор принимал в Париже Николая II, а в 1897 г. сам отправился с визитом в Петербург.

259

Композиция картины отдаленно напоминает картину Альфреда Ролла «14 июля 1880 года: открытие памятника Республики» (тогда установили только гипсовый проект памятника), эскиз которой хранится в Малом дворце. Об иконографии Революции и Республики см.: Christian Amalvi, «Le 14 Juillet», Les Lieux de mémoire, t. 1, La République, Pierre NORA (dir.), Paris, Gallimard, 1984; Maurice Agulhon, Marianne au pouvoir, l’imagerie et la symbolique républicaines de 1880 à 1914, Paris, Flammarion, 1989; Pierre Vaisse, La Troisième République et les peintres, Paris, Flammarion, 1995; Olivier Le Bihan (dir.), Alfred Roll (1846–1919). Le naturalisme en question, Paris, Somogy, 2007.

260

Он особенно похож на ее позднюю фотографию 1913 г., помещенную в апрельском номере журнала Théâtre.

261

Масло, картон, ГРМ.

262

Письмо Александру Бенуа из Парижа от 18 августа 1893 г., МДО, 2. С. 15.

263

Ныне в Национальной галерее Вашингтона; см. об этом портрете и о его истории: David Alan Brown, Jane Van Nimmen, Raphael & The Beautiful Banker: the story of the Bindo Altoviti Portrait, Yale University Press, 2005.

264

Michelle Bianchini, «L’Archétype du „consumato e virtuoso artefici“ dans les Vies de Giorgio Vasari», Italies, 11, 2007. Р. 261–290.

265

А.П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 1. Письма, 1875–1886. Москва, Наука, 1974. С. 60–62.

266

Письмо А. Бенуа из Парижа от 18 августа 1893 г., МДО, 2. С. 15.

267

Письмо А. Бенуа от 1 сентября 1891 г. из Лугано, МДО, 2. С. 10.

268

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 607.

269

Там же. С. 610.

270

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 624.

271

Д.В. Философов, «Бакст и Серов», Наше наследие, 2002, № 63–64.

272

А.П. Остроумова-Лебедева, Автобиографические записки, Москва, 1974. С. 168

273

Andrew Colin Gow, The Red Jews. Antisemitism in an Apocalyptic Age, 1200–1600, Leiden, Brill, 1995.

274

МДО, 1. С. 204–205.

275

МДО, 1. С. 174.

276

Там же. С. 205.

277

Atelier Gerschel, 5 rue de Prony, Paris, Национальная библиотека Франции, Библиотека Парижской Оперы, фонд Бакста, альбом фотографий, фото на с. 16.

278

Atelier Saul Braunsburg. Там же, фото на с. 17 и 18.

279

ГТГ.

280

Национальная библиотека Франции, Библиотека Парижской Оперы, фонд Бакста, альбом фотографий, фото на с. 26–27.

281

Там же, фото на с. 11 и 12.

282

Там же, фото на с. 28–29.

283

Зинаида Гиппиус, Мечты и кошмар, Санкт-Петербург, 2002. С. 388–389.

284

Александр Бенуа, Мои Воспоминания, указ. соч. С. 624.

285

Мы считаем одним из важнейших труд Льва Полякова, недавно переведенный на русский язык под названием История антисемитизма, в 2 т. М.: Мосты культуры / Гешарим, 2008.

286

См. отзыв на эту книгу: В.М. Фриче, Торжество пола и гибель цивилизации (По поводу книги Отто Вейнингера «Пол и характер»), Москва, Современные проблемы, 1909.

287

Р. Вагнер, Еврейство в музыке. Пер. с нем. И. Ю-са, Санкт-Петербург, изд. С.Е. Грозмани, 1908.

288

Опубликованном в журнале Весы в 1909 г. (№ 9).

289

Александр Бенуа, Мои воспоминания, указ. соч. С. 625.

290

Бенуа, впрочем, это, как и другие «прегрешения», ему «простил», так что когда он смог вырваться в 1923 г. из Советской России, Левушка получил возможность и морально, и материально помочь старому другу.

291

Александр Бенуа, История русской живописи в XIX веке, изд. 2, Москва, Республика, 1995, гл. 43: «Л.С. Бакст. Е.Е. Лансере». С. 410.

292

Hermann Cohen, Germanité et judéité, traduction et préface de Marc de Launay, Paris, Hermann, 2015.

293

Об отношении Владимира Соловьева к «еврейскому вопросу» см. замечательную статью: Константин Бурмистров, «К истории русско-еврейских интеллектуальных контактов: Владимир Соловьев и рабби Шмуэль Александров», О.В. Будницкий (отв. ред.), Русско-еврейская культура, сб. ст., Москва, РОССПЭН, 2006. С. 302–314.

294

Николай Бердяев, «Христианство и антисемитизм (Религиозная судьба еврейства)», Путь, Париж, 1938, май – июль.

295

Дух иудаизма Гегеля, был впервые опубликован по рукописям только в 1905 г. и таким образом исторически совпал с первой русской революцией.

296

Макс Нордау, О расе: О расах вообще и еврейской в частности, пер. с нем. Г.С. Г-ча, Киев, С.М. Компанеиц, 1906; Макс Нордау, Еврейство в 19-м и 20-м столетиях, Изд. З. Рабиновича. Одесса, 1912.

297

Макс Нордау, Вырождение (Entartung), Собрание сочинений в 12 тт., т. 4, Киев, изд. Фукса, 1902 (перевод В.Н. Михайлова).

298

Нам представляется, что есть смысл в контексте этих идей обратить внимание на использование понятия «почва» в русско-еврейской литературе и поэзии, например у Пастернака.

299

См. культовый роман декадентов Наоборот (1884) Жорис-Карла Гюисманса. Первый русский перевод этого романа появился в 1906 г.: Ж.-К. Гюисманс, Наоборот, пер. М.А. Головкиной. Москва, Т-во тип. А.И. Мамонтова, 1906. См. также произведения Артура Симонса (1865–1945) и Оскара Уайльда. Воплощение идей декаданса в искусстве во многом обязано культу Обри Бердслея. См. о нем в русском издании: Р. Росс, А. Симонс, Д. Пеннел, Обри Бердслей, Москва, Скорпион, 1912. См. также критику Гюисманса в статье Энциклопедии БЭ: т. 9, 1893.

300

См. нашу статью: Olga Medvedkova, «„Scientifique“ ou „intellectuel“? Louis Réau et la création de l’Institut français de Saint-Pétersbourg», Cahiers du Monde russe, 43/2–3 2002: Contacts intellectuels, réseaux, relations internationales. Р. 411–422.

301

См. концепт «слабости» у Гегеля, связанный с анализом работы нервной системы: Феноменология духа, глава «Уверенность и правда разума». Понятие «слабость» будет одним из важнейших в философии Ницше и его русских последователей Шестова и Розанова.

302

Лекции Шарко были прекрасно известны русскому читателю и выходили в многочисленных переводах, в частности Павла Ивановича Ковалевского (1850–1931), психиатра и переводчика. См. также: Irina Sirotkina, Diagnosing Literary Genius: A Cultural History of Psychiatry in Russia, 1880–1930, Johns Hopkins University Press, 2001.

303

Цезарь Ломброзо, Гениальность и помешательство: Параллель между великими людьми и помешательством, Санкт-Петербург, Ф. Павленков, 1885.

304

Не только ему одному. Ср., например, отношение Зинаиды Гиппиус к Минскому и Волынскому, которых она обвиняла в литературном «акценте».

305

И.И. Выдрина (сост.), Александр Бенуа и его адресаты. Переписка с Дягилевым (1893–1928), Санкт-Петербург, Сад искусств, 2003. С. 61.

306

Письмо Бенуа Дягилеву из Парижа, январь 1899 г., там же. С. 48.

307

Александр Бенуа, Возникновение «Мира искусства», Ленинград, 1928, переиздание: Москва, Искусство, 1998. С. 11–12. В такой же роли фальшивого демона-соблазнителя описывала, например, Марина Цветаева Максимилиана Волошина в начале их знакомства в очерке с поразительным названием Живое о живом.

308

Александр Бенуа, Возникновение «Мира искусства», указ. соч. С. 10. Среди обильной литературы о Мире искусства укажем несколько изданий: В.Н. Петров, «Мир искусства», Москва, 1975; Н.П. Лапшина, «Мир искусства»: Очерки истории и творческой практики, Москва, 1977; Г.В. Ельшевская, «Мир искусства», Москва, Белый город, 2008.

309

Замечательное определение понятию bonne humeur находим в книге Чарльза Дарвина «Выражение эмоций у человека и животных», популярно пересказанной по-русски еще в 1873 г.: Дарвин, Язык чувств, Санкт-Петербург, В.П. Турба, 1873. Французский перевод книги появился годом позже: L’expression des émotions chez l’homme et les animaux, traduit de l’anglais par les docteurs Samuel Pozzi et René Benoit, Paris, Reinwald, 1874. По определению Дарвина (с. 228–229), веселое расположение духа создает физические предпосылки для лучшего снабжения мозга кровью и стимулирует, таким образом, интеллектуальные способности.

310

Александр Бенуа, Возникновение «Мира искусства», указ. соч. С. 10.

311

Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff. His Artistic and Private Life, op. cit. P. 52–55.

312

Osamu Nishio, «Quelques remarques sur le Cenacle d’Illusions perdues de Balzac», Etudes de langue et de littérature françaises, 1979, 34. P. 45–60.

313

Александр Бенуа, Возникновение «Мира искусства», указ. соч. С. 9.

314

Les russisés (франц.).

315

André Levinson, L’Hstoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 48.

316

Там же. Р. 49.

317

Там же. Р. 50.

318

Там же. Р. 57.

319

Бенуа в своих эго-текстах сам себя всегда определял как «нерусского»: католика, француза с итальянскими корнями, писавшего свободно на нескольких языках, опубликовавшего свою первую книгу по-немецки. К тому же в момент создания общества и журнала, в 1897–1899 гг., он постоянно жил в Париже и делами Мира искусства занимался по почте.

320

Александр Бенуа, Возникновение «Мира искусства», указ. соч. С. 21.

321

Письмо из Петербурга от 20 мая 1897 г.; И.И. Выдрина (сост.), Александр Бенуа и его адресаты. Переписка с Дягилевым, указ. соч. С. 30.

322

Письмо из Петербурга от 24 мая 1897 г.; И.И. Выдрина (сост.), Александр Бенуа и его адресаты. Переписка с Дягилевым, указ. соч. С. 32.

323

Письмо Дягилева к Бенуа от 11 марта 1897 г.; И.И. Выдрина (сост.), Александр Бенуа и его адресаты. Переписка с Дягилевым, указ. соч. С. 22.

324

Отец Дягилева владел водочными заводами, а мать, Евгения Николаевна, урожденная Евреинова (1842–1872), умершая вскоре после родов, имела свое собственное состояние, которое Сережа унаследовал в 1893 г., достигнув 21 года; с этих пор он принялся коллекционировать, вначале сам, а затем под руководством Бенуа.

325

Александр Бенуа, Возникновение «Мира искусства», указ. соч. С. 26.

326

Устное воспоминание о дендизме Дягилева и Бакста, которым Бенуа поделился с Хаскеллом. Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff. His Artistic and Private Life, op. cit. P. 46–47.

327

О роли Шарля Берле и о вкусах Дягилева этой эпохи см.: Там же. P. 72.

328

Там же. P. 76.

329

Там же. P. 97. В написании этой статьи ему, правда, помог Философов.

330

«Мир искусства»: хронологическая роспись содержания. 1899–1904, сост. Ф. М. Лурье. Санкт-Петербург, Коло, 2012.

331

Сергей Дягилев, «Наш мнимый упадок», Мир искусства, 1898, ноябрь. С. 1.

332

Интересно, что и Дягилев упоминает Человеческую комедию Бальзака в своей открывающей первый номер статье (Там же. С. 4).

333

Именно Нувель занимался материальной стороной издания. Ему же, а в дальнейшем Серову журнал был обязан получением средств на издание лично от Николая II после отказа Тенишевой финансировать журнал: Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff. His Artistic and Private Life, op. cit. P. 101–106.

334

Мы знаем, в частности, что в отличие от Дягилева Бакст, равно как и Бенуа с Нувелем, бывал на религиозно-философских собраниях, проводившихся Мережковским, Гиппиус и Философовым в 1901–1903 гг. Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff. His Artistic and Private Life, op. cit. P. 107.

335

Lou Andreas-Salomé, «Friedrich Nietzsche in seinen Werken» (Wien, 1894), перевод на русский З.А. Венгерова, Северный вестник, 1896, № 3–5.

336

Этот текст появился сначала в журнале «Вопросы философии и психологии» (1900, кн. 5) и в том же году в виде отдельной книги вышел в Москве. Перепечатан в сборнике: Фридрих Ницше и русская религиозная философия, т. 2. Переводы, исследования, эссе философов Серебряного века, Минск, Алкиона, 1996. Мы цитируем по этому изданию.

337

Сергей Дягилев, «Наш мнимый упадок», Мир искусства, 1898, ноябрь. С. 2. Я оставляю за скобками метафизические и гносеологические основы, послужившие у Ницше предпосылкой эмансипации личности.

338

Там же. С. 3.

339

Там же. С. 5.

340

Там же. С. 11.

341

См., например: Андрей Белый, Начало века, Москва, Директ-Медиа, 2010. С. 39.

342

Фридрих Ницше, Так говорил Заратустра, перевод Ю.М. Антоновского, Петербург, Прометей, 1911. С. 192.

343

Письмо Дягилева к Бенуа, январь 1899 г.; И.И. Выдрина (сост.), Александр Бенуа и его адресаты. Переписка с Дягилевым, указ. соч. С. 49.

344

Бенуа воспроизвел это письмо в своей брошюре Возникновение «Мира искусства», указ. соч. С. 42.

345

Там же. С. 42.

346

Мир искусства, 1899, № 13–14.

347

Александр Бенуа, Возникновение «Мира искусства», указ. соч. С. 42.

348

Affiche pour «La Belle excentrique», ballet de Caryathis (1921). Псевдоним Элизабет Тулемон.

349

Мир искусства, 1899, № 9. С. 87–91.

350

Цит. по: Фридрих Ницше и русская религиозная философия, указ. соч., т. 1. С. 9.

351

Там же.

352

Фридрих Ницше, Так говорил Заратустра, перевод с немецкого Ю.М. Антоновского, Петербург, Прометей, 1911. Антоновский перевел также, до Рачинского, и Происхождение трагедии (Москва, 1902).

353

Три разговора о войне, прогрессе и всемирной истории, Петербург, 1900. С. 235–240; статья воспроизведена в сборнике и цит. по: Фридрих Ницше и русская религиозная философия, указ. соч., т. 1. С. 17–20.

354

Там же. С. 18. Любопытная отсылка к Запискам сумасшедшего Гоголя.

355

Там же.

356

Фридрих Ницше, Так говорил Заратустра, указ. соч. С. 204.

357

Там же. С. 205.

358

По свидетельству его друга Светлова, он свободно читал по-немецки.

359

1900, № 19–20.

360

Псевдоним Николая Максимовича Виленкина.

361

Мирискусники боготворили Бердслея, Дягилев в особенности; он даже специально ездил в Дьепп, чтобы встретиться с ним. См: Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff. His Artistic and Private Life, op. cit. P. 86.

362

Томас Теодор Гейне (1867–1948).

363

Псевдоним Хьюго Хоппенера (1868–1948).

364

Теофиль-Александр Стейнлен (1859–1923).

365

Феликс Валлоттон (1865–1925).

366

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 64.

367

Там же. P. 65.

368

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 64.

369

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 8 марта 1903 г., МДО, 2. С. 58.

370

Василий Розанов, «Валентин Александрович Серов на посмертной выставке», Новое время, 1914, 31 января и 6 февраля, № 13610 и 13612. Цит. по: Валентин Серов. Воспоминания близких о жизни и творчестве, указ. соч. С. 354.

371

См. концентрацию тем, заимствованных Розановым у Ницше в Веселом знании и в главе О незапятнанном познании из книги Так говорил Заратустра (Указ. соч. С. 104–107).

372

А. Львов, «„Талмуд“ Переферковича: автор, читатели, текст», Народ Книги в мире книг, 2004, № 49. Два издания Талмуда вышли в 1897 и в 1911 гг. Переферкович был также одним из главных инициаторов и авторов русской версии ЕЭБЭ.

373

Василий Розанов, «Юдаизм», Новый путь, 1903, № 7–12. Мы цитируем эту работу по изданию: В.В. Розанов, Собрание сочинений, т. 27, под ред. А.Н. Николюкина, Москва; С.-Петербург, Республика, Росток, 2009. С. 5–106.

374

Там же. С. 11.

375

Василий Розанов, «Юдаизм». С. 18.

376

Там же.

377

Там же.

378

Там же. С. 47.

379

В.В. Розанов, «Занимательный вечер», Мир искусства, 1901, № 1. С. 43–47.

380

Там же. С. 44.

381

1901, ГТГ.

382

В.В. Розанов, «Занимательный вечер», Мир искусства, 1901, № 1. С. 46.

383

Там же.

384

1906; бумага, пастель, ГТГ.

385

В. Розанов, «„Ипполит“ на Александринской сцене», Мир искусства, 1902, № 9–10. С. 241–242.

386

В. Розанов, «„Ипполит“ на Александринской сцене», Мир искусства, 1902, № 9–10. С. 247.

387

Впервые показан на выставке художников Мира искусства в 1902 г. и воспроизведен в журнале Мир искусства за 1902, №. 5–6. ГТГ.

388

Василий Розанов, Валентин Александрович Серов на посмертной выставке, указ. соч. С. 355–356.

389

В. Розанов, «„Ипполит“ на Александринской сцене», указ. соч. С. 240–248.

390

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 77–78.

391

Ему приписывали каламбур «Вот теперь я окружен богинями, которых я даже не могу одевать». Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff, his artistic and private life, op. cit. P. 111.

392

Сергей Волконский, Мои воспоминания, Москва, Искусство, 1992, в 2 т.

393

Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff, his artistic and private life, op. cit. Р. 118.

394

Балет на либретто Жюля Барбье и Жака Рейнака по мотивам пасторали Торквато Тассо «Аминта» был впервые поставлен в Парижской Опере 14 июня 1876 г.

395

1901, ГРМ.

396

Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff, his artistic and private life, op. cit. Р. 120.

397

«Жаль Мариинского театра. Не люблю Александринку с ее поющими артистами и актрисами. Все там ненатурально, гадко, интрижно, злорадно…» (Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 10 марта 1903 г., МДО, 2, С. 60).

398

В воспоминаниях, предисловие ко второму тому которых, опубликованному в 1896 г., написал Александр Дюма, Февр рассказывал о своих гастролях в России, в Петербурге, в 1891 г. и о знакомстве там с великим князем, а также с Раулем Гинсбургом, который занимался организацией спектаклей (Frédéric Febvre, Journal d’un comédien, t. 2, Paris, Paul Ollendorff, 1896. Р. 163–168).

399

Директория, или Первая Французская Республика, 1795–1799. Во Франции конца XIX в. господствовал режим Третьей Республики, которую Россия поддерживала, так что тема Первой республики была, как это ни удивительно, вполне актуальна.

400

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 88.

401

Theater and Dance Collection, gift of Mrs. Adolph B. Spreckels.

402

Направление во французской моде эпохи Директории, отличительной чертой которого является предельная экстравагантность. Оно возникло как оппозиция страшным годам Террора и было увековечено, в частности, в гравюрах Верне.

403

Как мы увидим, до конца жизни Бакст остался приверженцем этого периода и использовал элементы костюма эпохи Директории и в театре, и в своих моделях современной женской одежды.

404

В.А. Теляковский, Дневники Директора Императорских театров, под общ. ред. М.Г. Светаевой, т. 1–4, Москва, АРТ, 1998–2011.

405

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 89.

406

Гурли Логиновна Теляковская (1850–1922), урожденная Миллер, в первом браке – баронесса Фелейзен.

407

Arnold Haskell (and Walter Nouvel), Diaghileff, his artistic and private life, op. cit. Р. 123.

408

О его спектаклях см. также: Е.Н. Байгузина, Л.С. Бакст: В поисках античности, СПб., Нестор-История, 2009. В этой книге имеется также обильная русская библиография этой темы (с. 193–205). Наш угол зрения на данную проблематику в книге отсутствует.

409

Эллинист Фаддей Францевич Зелинский (1859–1944) преподавал в 1887–1922 гг. на кафедре классической филологии Петербургского университета. Он был чрезвычайно популярен, и слушать его собирались студенты всех факультетов. Но у нас не имеется никаких данных о том, что его слушал или читал наш герой (Ф.Ф. Зелинский Древний мир и мы, СПб., 1903).

410

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 90.

411

Цит. по: Фридрих Ницше и русская религиозная философия, указ. соч., т. 2. С. 15.

412

Ницше был, писал Рачинский, если не русским, то по меньшей мере поляком – «потомком ясновельможных графов Ницких», гордившимся тем, «что он славянин», и до конца дней своих говорившим, «что вся надежда будущей культуры в великом народе молодой России» (Там же. С. 16).

413

Фридрих Ницше, Рождение трагедии, перевод Рачинского (1912), цит по: Фридрих Ницше и русская религиозная философия, т. 2, указ. соч. С. 67.

414

Фридрих Ницше, Рождение трагедии: Фридрих Ницше и русская религиозная философия, т. 2, указ. соч. С. 70.

415

См.: Isadora Duncan, My Life (1927), introduction by Joan Accocella, Liveright classics, New York – London, 2013; О клане Дункан и Древней Греции см. блестящую статью Вероники Шильц: Véronique Schiltz, «L’Odyssée des Duncan, Isadora et Raymond», Cahiers de la Villa Kérylos, № 24, Actes du XXIIIe colloque de la Villa Kérylos, 5–6 octobre 2012, M. Zink, J. Jouanna et H. Lavagne éd., 2013. Р. 221–286.

416

Фридрих Ницше, Рождение трагедии: Фридрих Ницше и русская религиозная философия, т. 2, указ. соч. С. 71.

417

В. Розанов, «„Ипполит“ на Александринской сцене», Мир искусства, 1902, № 9–10. С. 246.

418

Там же.

419

Там же.

420

Цит. по: И.Н. Пружан, Лев Самойлович Бакст, указ. соч. C. 60.

421

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 90.

422

Интересно заметить, как Левинсон постоянно играет на ономастике Фив, греческих семивратных и египетских стовратных, а также на образе сфинкса – одновременно греческого, Эдипова, и египетского.

423

Макс Рейнхардт (подлинное имя Максимилиан Гольдман, 1873–1943), немецкий режиссер-реформатор, прославившийся незаурядными постановками античного репертуара.

424

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 100–102.

425

ГМИИ им. Пушкина и Государственный музей театрального и музыкального искусства в Петербурге.

426

Подделка была разоблачена в 1903 г., о чем много писали русские газеты, в частности Новое время за 24 марта 1903 г.: «Найденная будто бы в Крыму, при раскопках в древней Ольвии, золотая тиара отличалась очень художественным исполнением. На ней изображены были рельефом разные сцены из скифской жизни, две сцены из жизни Ахилла по тексту Илиады и надпись древнегреческими буквами, которая гласила: „Сенат и народ Ольвии почитают великого и непобедимого царя Сайтаферна“. Тогда же, в 1896 г., проф. Н. Веселовский в „Новом Времени“ заявил, что „эта тиара несомненная фальсификация и сфабрикована в Очакове в наше время ‹…›“. Но консерваторы и профессора из Лувра были другого мнения. Черным на белом они доказали, что находка самая настоящая, и после этого венец „непобедимого царя“ был куплен национальным музеем Франции за 400 000 фр.». Вероника Шильц посвятила истории этой тиары несколько важнейших работ, в частности: Véronique Schiltz, «Du bonnet d’Ulysse à la tiare de Saïtapharnès», в кн.: Казим Абдуллаев (отв. ред.), Традиции Востока и Запада в античной культуре Средней Азии (The traditions of East and West in the antique Cultures of Central Asia. Papers in Honor of Paul Bernard), Ташкент, Noshirlik yog’dusi, 2010. Р. 217–234.

427

См. восторженный отзыв об этих скульптурах и их полихромии уже у Гарнье: Charles Garnier, À travers les arts. Causeries et mélanges, Paris, 1869. Р. 283–284.

428

Alois Riegl (1858–1905), Die spätrömische Kunstindustrie nach den Funden in Österreich-Ungarn dargestellt, Wien, 1901.

429

Цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 63.

430

Jacques Ignace Hittorff, Restitution du temple d’Empédocle à Sélinonte, ou l’architecture polychrôme chez les Grecs, Atlas, 1851.

431

Профессор Сорбонны, академик и директор Ecole Normale Supérieure (1888–1902).

432

Georges Perrot, Charles Chipiez, Histoire de l’Art dans l’antiquité, t. VII, La Grèce de l’épopée, la Gréce archaïque, Paris, Hachette et Cie, 1899.

433

Théodore Reinach, compte rendu de Georges Perrot, Charles Chipiez, Histoire de l’Art dans l’antiquité, t. VII, La Grèce de l’épopée, la Gréce archaïque, Revue des Etudes grecques, 1899, 12–45. P. 144.

434

Georges Perrot, Charles Chipiez, Histoire de l’art dans l’antiquité, t. VIII, La Grèce Archaique, la sculpture, Paris, Hachette, 1903.

435

Многие рисунки были взяты в этой книге из публикаций немецкого археолога-эллиниста, первооткрывателя архаики и геометрического стиля Александра Конзе (1831–1914).

436

См., например: Heinriche Bulle (1867–1945), Die Silene in der archaischen Kunst der Griechen, Muenchen, T. Ackermann, 1893; несколько позднее: Б.В. Фармаковский, Греческое архаическое искусство в связи с искусством Востока, Санкт-Петербург, лит. Богданова, 1909.

437

Louis Thomas, «Le peintre Bakst parle de Madame Ida Rubinstein», Revue critique des idées et des livres, op. cit. P. 87–104.

438

Ensemble de documentation provenant de la bibliothèque de Léon Bakst, lot 238; Derniers souvenirs de Serge Lifar, des Ballets russes à l’Opéra de Paris, vente Elephant Paname, Paris, Lundi, 22 avril, 2013.

439

Georges Perrot, Charles Chipiez, Histoire de l’Art dans l’antiquité, t. VII, La Grèce de l’épopée, la Gréce archaïque, op. cit. P. 145.

440

Gaston Maspero, Histoire ancienne des peuples d’Orient, 1e édition, Paris, Hachette, 1875.

441

Цит. по второму изданию 1876 г. С. 290.

442

Впервые опубликована только в 1856 г. (Stuttgart und Augsburg, J.G. Cotta’scher Verlag).

443

Письмо Флобера к Сент-Бёву, декабрь 1862 г. (Gustave Flaubert, Salammbô, Gallimard, 1970, Henri Thomas et Pierre Moreau (éd.), compléments et documents. Р. 489).

444

Там же. Р. 492.

445

К которой относили как архаическую, так и более древнюю микенскую, а затем и минойскую культуры.

446

Gabriel Astruc, Le Pavillon des fantômes, Souvenirs, Paris, Belfond, 1987. P. 24–25.

447

Для Мира искусства 1902 г., № 9–10, бумага, тушь, перо, ГТГ; воспроизведено в: С.В. Голынец, Лев Самойлович Бакст, указ. соч. C. 40.

448

Письмо Бакста к Л.П. Гриценко от 23 июля 1903 г., МДО, 2. С. 73.

449

1902, ГРМ.

450

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 13 февраля 1903 г., МДО, 2. С. 46.

451

Картина была показана на Пятой выставке Мира искусства в феврале 1903 г.

452

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 16 февраля 1903 г., МДО, 2. С. 48.

453

Fustel de Coulanges, La Cité antique, Librairie Hachette, Paris, 1943. Р. 3.

454

Пейзажист Николай Николаевич Гриценко (1856–1900).

455

МДО, 2. Писем к Баксту Любови Павловны, по всей видимости, не сохранилось. В 2016 г. в Третьяковской галерее прошла выставка, организованная Еленой Теркель, специально посвященная отношениям Бакста с Любовью Гриценко. См. статью Е. Теркель, посвященную роману и женитьбе Бакста: «Лев Бакст, семья и творчество», Третьяковская галерея, № 1, 2008. С. 63–77.

456

МДО, 1. С. 248.

457

Например, портрет М.А. Келлер, урожденной Шаховской (1902, музей Зарайска).

458

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 27 июля 1903 г., МДО, 2. С. 75.

459

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 16 сентября 1903 г., МДО, 2. С. 77.

460

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 16 сентября 1903 г., МДО, 2. С. 77.

461

Она была женой врача и коллекционера Сергея Сергеевича Боткина (1859–1910).

462

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 16 сентября 1903 г., МДО, 2. С. 78.

463

РГИА. Ф. 789. О. 11. Д. 137–138. Л. 13–14. Академия на эту просьбу ответила выдачей просимого удостоверения: «Свидетельство дано сие правлением ИАХ в том, что художник Лев Бакст и потомственный почетный гражданин Лев Розенберг есть одно и то же лицо, выставляющее на выставках под фамилией Бакст, в чем канцелярия ИАХ свидетельствует» (Там же, л. 15). Но в 1907 г. Бакст снова обращался в Академию с прошением: «…в связи с отъездом в Париж мне придется, вероятно, получать заказную корреспонденцию на мое художественное имя „Léon Bakst“ (Там же, л. 16). На это Академия выдала новое удостоверение, на этот раз по-французски: «L’académie des beaux-arts de Saint-Pétersbourg certifie que le porteur du présent M. Léon Rosenberg porte le pseudonyme „Léon Bakst“ sous lequel il est connu comme artiste-peintre. M. Léon Bakst est ancien élève de l’Académie impériale des beaux-arts, sociétaire de „L’union des artistes-peintres russes“, sociétaire du Salon d’automne de Paris et chevalier de la Légion d’honneur. 7 /22 avril 1907 St. Pétersbourg, secrétaire de l’académie impériale des beaux-arts Loboykoff» (Там же, л. 18).

464

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 22 июня 1903 г., МДО, 2. С. 67.

465

ГАРФ. Ф. 102. 00. Д. 6. Лит. Б. Т. 2. Вх. 9537. Благодарю за эти данные хранительницу архива Зинаиду Перегудову.

466

ГАРФ. Прошение от 20 ноября 1910 г.: Ф. 1412. Оп. 29. Д. 280. Л. 1–3 об, 11–14 об. Других документов, касающихся Бакста, в Департаменте полиции не имеется. Это означает, что за ним – в частности, за границей – не следили. В январе 1914 г. Департамент общих дел запрашивал Министерство внутренних дел, а министерство, в свою очередь, Департамент полиции, «не имеется ли в делах Департамента каких-либо неблагонадежных сведений о потомственном почетном гражданине, художнике Льве Израилевиче Розенберге (он же Лев Бакст)». В ответе значилось: «О потомственном почетном гражданине, художнике Льве Израилевиче Розенберге (Лев Бакст) неблагоприятных в политическом отношении сведений в делах Департамента не встречается» (ГАРФ. Ф. 102. 00. Д. 6. Лит. Б. Т. 1. Л. 12, 13).

467

Надежда Усова, «Три фамилии Льва Самойловича Бакста», доклад, прочитанный на конференции «Бакст и Belle Epoque», приуроченной к 150-летнему юбилею художника, в Академии Русского балета им. А.Я. Вагановой в С.-Петербурге 18 мая 2016 года. Издан в сокращенном варианте в «Вестнике Академии русского балета им. А.Я. Вагановой» (№ 5 (46), СПб., 2016. С. 72–83).

468

Все авторы, пишущие о Баксте, упоминают его переход в «лютеранство», не задаваясь вопросом, почему обряд крещения должен был в таком случае осуществлять «пастор-англичанин».

469

Письмо Бакста к В.Ф. Нувелю, сентябрь 1903 г., МДО, 2. С. 78–79.

470

Что издатели писем Бакста, к сожалению, неверно перевели как «связи всех религий» (Там же).

471

Письмо Бакста В.В. Розанову от 20 сентября 1903 г. из Варшавы, МДО, 2. С. 79.

472

Arnold Haskell, op. cit. Р. 109.

473

ЕЭБЭ, «Обращение в христианство», т. 11, стлб. 884–895.

474

Cм. об этом: Ирина Пружан, указ. соч. С. 83.

475

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 18 октября 1905 г., МДО, 2. С. 98.

476

Письмо Бакста Александру Бенуа от 9 декабря 1905 г., МДО, 2. С. 101.

477

Я прежний Бакст (франц.).

478

Там же. С. 101.

479

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 23 июля 1904 г. МДО, 2. С. 90. В письме к жене он называет этот замысел (с двойным закавычиванием) «„наша“ с тобой „картина“».

480

МДО, 2. С. 90.

481

Письмо Бакста А.П. Боткиной от 26 июля 1904 г., МДО, 2. С. 91.

482

Письмо Бакста А.П. Боткиной от 26 июля 1904 г., МДО, 2. С. 93.

483

Там же.

484

О замечательной способности Бакста чувствовать природу свидетельствуют альбомы его беглых зарисовок, например те, что хранятся в архиве Парижской Оперы. См. альбом, датированный сентябрем 1904 г., представляющий савойские виды: Opéra de Paris, BNF, fond Bakst, pièce 27.

485

Письмо Бакста Л.П. Гриценко, июль 1905 г., МДО, 2. С. 94.

486

Письмо Бакста Александру Бенуа от 9 декабря 1905 г., МДО, 2. С. 100.

487

Василий Розанов, «Что сказал Тезею Эдип (Тайна сфинкса)», Мир искусства, 1904, № 2. С. 33–36. Другая статья, появившаяся еще до премьеры и посвященная «Эдипу», была написана Д. Философовым и опубликована в Мире искусства, № 6, 1903. С. 55–61.

488

Василий Розанов, «Что сказал Тезею Эдип (Тайна сфинкса)», Мир искусства, 1904, № 2. С. 33.

489

Василий Розанов, «Что сказал Тезею Эдип (Тайна сфинкса)», Мир искусства, 1904, № 2. С. 35.

490

Там же.

491

«…и чтобы израильтяне не знали, где могила (какое сходство подробностей!)» (Там же. С. 36).

492

На Тимея Платона Розанов, при всей очевидности заимствования, при этом не ссылался.

493

Аналогии между биографиями Бакста и Иды, несомненно, способствовали близости, которую они сохранили на всю жизнь. В метрической книге харьковской синагоги имеется запись о том, что 5 октября 1883 г. у потомственного почетного гражданина Харькова Леона Романовича Рубинштейна и его супруги родилась дочь Лидия (повзрослев, девушка заменила это имя на более эффектное – Ида).

494

«Ида Рубинштейн о себе», Солнце России, 1913, № 25. С. 12. Цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 69. Ничего, похоже, не сохранилось от этой постановки. С атрибуцией Баксту костюма Креона, проданного на аукционе Кристис в 2017 г., вряд ли можно согласиться.

495

Andreas Blühm (dir.), The Colour of sculpture, Amsterdam-Zwolle, Van Gogh Museum-Waanders, 1996.

496

Robert Ross, Aubrey Beardsley, London, 1909. P. 46.

497

Д.С. Мережковский, «Акрополь», Избранные литературно-критические статьи, сост. С.Н. Поварцов, Москва, Книжная палата, 1991. С. 17–18.

498

Д.С. Мережковский, «Акрополь», Избранные литературно-критические статьи. С. 18.

499

Там же. С. 21.

500

Там же.

501

Там же. С. 23.

502

Там же.

503

См., например, введение Винкельмана в его Историю искусства древности.

504

В.В. Розанов, «Пестум», Мир искусства, 1902, № 2. С. 65–68.

505

Он же, Итальянские впечатления, Рим, Неаполитанский залив, Флоренция, Венеция. По Германии. С рисунками Л.С. Бакста и тремя видами Пестума, С.-Петербург, 1909.

506

Он же, «Пестум», указ. соч. С. 67.

507

Там же. С. 68.

508

Е.М. Алленова, Валентин Серов, Москва, Слово, 1996.

509

Бакст Л.С. Серов и я в Греции: Дорожные записи, указ. соч.

510

В клубе участвовал также и Валечка Нувель под именем Петроний.

511

Письмо Бакста Вяч. Иванову, апрель – май 1907 г., МДО, 2. С. 116.

512

Все цитаты из письма к Л.П. Гриценко от 18 мая 1907 г., МДО, 2. С. 116–117.

513

Письмо Бакста к Л.П. Гриценко от 25 мая 1907 г., МДО, 2. С. 118.

514

Там же.

515

Речь идет о второй главе книги воспоминаний Эрнеста Ренана: Ernest Renan, «La Prière sur l’Acropole», Souvenirs d’enfance et de jeunesse, Paris, 1883. В 1899 г. этот фрагмент был опубликован отдельным изданием, иллюстрированным Бельри-Дефонтеном, и получил широкую известность на Международной выставке 1900 г. В 1920 г. текст был издан в Париже с иллюстрациями Сергея Соломко.

516

Gabriele D’Annunzio, La Città morta, Milano, 1898.

517

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 107.

518

Карфагенский полководец, отец Ганнибала.

519

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 108.

520

Gustav Flobert, Salammbô, op. cit. Р. 483.

521

Gustav Flobert, Salammbô, op. cit. Р. 484.

522

Письмо Бакста В. Нувелю от 29 июля 1907 г. из Парижа, МДО, 2. С. 119. Далее следует иронический пассаж: «Подумай, на тебя идет 4-тысячное войско, все отборные молодцы и у всех рубашки строго до яиц… 8000 штук!!!» Бакст дразнил своего предпочитавшего непрекрасный пол друга, называя его «tellement tante», то есть «такой теткой» (там же, с. 146), что авторы публикации МДО прочли «tellement tаnt» (настолько такой?) и перевели (совсем уже непонятно почему) как «ты настолько смел».

523

Так же позднее относился к гомеровской Греции и Мандельштам, никогда в Греции не побывавший и тем не менее так «похоже» ее описавший.

524

Письмо Бакста Валерию Брюсову от 30 января 1906 г., МДО, 2. С. 103.

525

Письмо Бакста Валерию Брюсову от 14 февраля 1906 г., МДО, 2. С. 105.

526

1906, ГТГ. Панно было куплено Третьяковской галереей вскоре после его завершения за 1000 рублей. Письмо Бакста Боткиной, февраль 1907 г., МДО, 2. С. 114.

527

Мир искусства, 1901, № 8–9. С. 69–78. Позднее статья вошла в книгу «Во дворе язычников» под названием «Из восточных мотивов». Напечатала была также отдельной книгой «Из восточных мотивов» (Петроград, 1916) с рисунком Бакста.

528

Василий Розанов, «Звезды», Мир искусства, 1901, № 8–9. С. 77–78.

529

1906, ГРМ.

530

Еще один фавн с фавненком появлялись в том же 1906 г. в виньетке Бакста к рассказу А.А. Кондратьева «Сатиресса» для журнала Золотое руно.

531

В июле 1908 г. Бакст писал жене, что усердно работает над картиной, вносит массу изменений, так как хочет, «…чтоб картина меня самого смущала жуткостью» (МДО, 2. С. 137). А 14 августа 1908 г. он сообщает жене: «Картину вчера окончил» (Там же, с. 138).

532

Слова Бакста в письме к Иннокентию Анненскому от 5 февраля 1909 г., МДО, 2. С. 147.

533

Там же. С. 147.

534

Письма Бакста Розанову от 9 февраля 1909 г., МДО, 2. С. 150.

535

В 1965 г. картина была подарена Русскому музею наследниками художника.

536

Александр Бенуа, «Художественные письма. Еще о Салоне», Речь, 10 февраля 1909, цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 114.

537

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. Р. 108–109.

538

твердая уверенность (франц.).

539

Письмо Бакста Бенуа, октябрь 1907 г., МДО, 2. С. 123.

540

В одном из писем к Нувелю, датированным сентябрем 1908 г., Бакст писал, что «весь зарылся в книги» (МДО, 2. С. 139).

541

МДО, 2. С. 124–125.

542

Там же. С. 125.

543

МДО, 2. С. 125.

544

не желая никого задеть (франц.).

545

Письмо Бакста Нувелю от 15 октября 1908 г., МДО, 2. С. 141–142.

546

Обратим здесь внимание на это новое свидетельство чтения Бакстом Плутарха.

547

МДО, 2. С. 143.

548

приемы (франц.).

549

Письмо Бакста Нувелю от 20 октября 1908 г., МДО, 2. С. 145–146.

550

Неправильно расшифровано издателями писем Бакста как Гиллен; Гиллель, законоучитель, раввин, позднее глава Синедриона I в. до Р.Х.

551

Шаммай, ученый I в. до Р.Х.; наиболее выдающийся современник и галахический оппонент Гиллеля, почти повсюду упоминаемый рядом с последним. Гиллель и Шаммай были основателями двух фарисейских школ – Бет-Шаммай и Бет-Гиллель.

552

Шимон Бар-Кохба, предводитель иудеев в восстании против римлян 131–135 гг. н. э.

553

Бакст возражал здесь Нувелю, традиционно противопоставлявшему, вслед за святым Павлом и Тертуллианом, Афины и Иерусалим. Книга Шестова «Афины и Иерусалим» выйдет значительно позднее: сначала по-немецки и по-французски в 1938 г., а затем по-русски посмертно в 1951-м.

554

МДО, 2. С. 145.

555

Французский издатель этого письма Бакста перевел «миросозерцание» как «егозливость» – bougeotte: «A qui la faute si les Juifs ont la bougeotte? Кто виноват, если евреи егозливы?» (Léon Bakst, Corresponadnce et morceaux choisis. Traduction et présentation de Jean-Louis Barsacq, L’Age d’Homme, 2016. P. 167). Кроме неточностей перевода, письмо опубликовано с сокращениями, нарушающими логику рассуждения.

556

Вряд ли Бакст переводил это понятие с немецкого Weltanschauung, которое в немецкой философии будет развиваться позднее, начиная с 1910-х гг., Дильтеем, Ясперсом и Хайдеггером.

557

Неумолимый, как оскорбленная природа (франц.).

558

МДО, 2. С. 145.

559

Georges Perrot, Charles Chipiez, Histoire de l’art dans l’antiquité, t. VIII. op. cit. Pl. 191–192. Р. 406.

560

Georges Perrot, Charles Chipiez, Histoire de l’art dans l’antiquité, t. VIII. op. cit. Pl. 191–192. Р. 407.

561

В.В. Розанов, Религия и культура, Санкт-Петербург, Типография Меркушева, 1899.

562

См. об этом: Maurice Olender, Les Langues du paradis: aryens et sémites, un couple providentiel, Paris, Gallimard, 1989.

563

См. русский перевод: Мимесис. Изображение действительности в западноевропейской литературе, Москва, Прогресс, 1976 (переизд.: СПб.: Университетская книга, 2000).

564

Максимилиан Волошин, «Архаизм в русской живописи (Рерих, Богаевский и Бакст), Аполлон, 1909, № 1. С. 43–53.

565

Там же. С. 43.

566

Максимилиан Волошин, «Архаизм в русской живописи (Рерих, Богаевский и Бакст), Аполлон, 1909, № 1.

567

Там же. С. 45.

568

Там же. С. 46.

569

О Тимее, Атлантиде и раскопках Эванса в газете Times за 19 февраля 1909 г. появились две анонимные статьи, одна из которых доказывала гипотезу Критской Атлантиды (она принадлежала перу археолога К.Т. Фроста), а другая ее опровергала. См. эти статьи в приложении к книге: Pierre Vidal-Naquet, L’Atlantide. Petite histoire d’un mythe platonicien, Paris, Les Belles lettres, 2005. Р. 187–195.

570

О «донаучном» периоде в истории археологии: Alain Schnapp, La conquête du passé. Aux origines de l’archéologie, Paris, éditions Carré, 1993. См. также: Philippe Hoffmann, Paul-Louis Rinuy (dir.), Antiquités imaginaires, la référence antique dans l’art occidental de la Renaissance à nos jours (1996); Sophie Basch (dir.), La Métamorphose des ruines. L’influence des découvertes archéologiques sur les arts et les lettres (1870–1914), École française d’Athènes, 2001; Sophie Schvalberg, Le modèle grec dans lart français, PUR, 2014 (cм. особенно последнюю главу: «По стопам Шлимана»).

571

Cathy Gere, Knossos and the Prophets of Modernism, Chicago, The University of Chicago Press, 2009; Joseph Alexander Mac Gillivray, Minotaur: Sir Arthur Evans and the Archaeology of the Minoan Myth, New York, Hill and Wang, 2000; Rachel Herschman, «Introduction», Restauring the Minoans, Institute for the Study of the Ancient World at the New York University – Ashmolean museum, 2017.

572

Отец, Эмиль Гильерон (1850–1924), художник швейцарского происхождения, учившийся в Мюнхене и Париже и живший в Греции, начал работать в команде Шлимана; именно его рисунки сопровождали шлимановские археологические публикации. Эмиль Гильерон-сын (1885–1939) также учился в Париже. Оба оказали своими реконструкциями сильнейшее влияние на представление о минойской культуре. Современная наука подвергает эти реконструкции достаточно суровой критике.

573

Максимилиан Волошин, «Архаизм в русской живописи (Рерих, Богаевский и Бакст), указ. соч. С. 46–47.

574

Максимилиан Волошин, «Архаизм в русской живописи (Рерих, Богаевский и Бакст)», указ. соч. С. 47.

575

Там же. С. 48.

576

Вячеслав Иванов, «Древний ужас. По поводу картины Л. Бакста „Terror Antiquus“», По звездам. Статьи и афоризмы, Санкт-Петербург, 1909. С. 393–424. Переиздание книги, снабженное обширным комментарием, вышло в издательстве «Пушкинский дом», когда эта книга уже готовилась в набор.

577

Не родилась ли эта оригинальная идея Иванова при чтении все того же Фюстеля?

578

В этой идее «предвечной памяти» Иванов был явным учеником Платона.

579

О живом чувстве прошлого писал со свойственным ему блеском Ницше в статье «О пользе и вреде истории для жизни» (1874), которую и Волошин, и Иванов несомненно читали.

580

Вячеслав Иванов, «Древний ужас. По поводу картины Л. Бакста „Terror Antiquus“», указ. соч. С. 403.

581

Вячеслав Иванов, «Древний ужас. По поводу картины Л. Бакста „Terror Antiquus“», указ. соч. С. 403–404.

582

Позднее этот текст был переиздан в журнале Corona. В 1935 г. его с восторгом перечитывал Нувель, писавший об этом Иванову из Парижа в Рим. Письмо от 20 марта 1935 г. (архив Иванова в Риме) сопровождалось вырезкой из газеты, содержащей статью о критике Рейнаком легенды о Великом Пане. Письмо дает почувствовать, до какой степени Нувель разделял археологические интересы Бакста и Иванова. См. архив Иванова, папка 10. http://www.v-ivanov.it/wp-content/uploads/ivanov_archiv_rim_opis_5_v.1.3_01.2010.pdf Благодарю Андрея Шишкина за экскурсию по коллекциям Центра Вячеслава Иванова в Риме.

583

Вячеслав Иванов, «Древний ужас. По поводу картины Л. Бакста „Terror Antiquus“», указ. соч. С. 408.

584

Лицо это и в самом деле напоминает деву-сфинкса из Дельф.

585

Вячеслав Иванов, «Древний ужас. По поводу картины Л. Бакста „Terror Antiquus“», указ. соч. С. 408.

586

Там же. С. 409.

587

Там же. С. 410.

588

Там же. С. 413.

589

Николай Евреинов, Бердслей, очерк, Издание Н.И. Бутковской, Петербург, 1912. С. 1.

590

Перевод мой.

591

Обозрение театров, 1908, № 615. С. 14; цит. по: Пружан, указ. соч. С. 108.

592

1908, ГТГ.

593

1912, Ашмолеан музеум, Оксфорд.

594

Быть может, наброском именно к этой декорации являлся карандашный рисунок, хранящийся в Израильском музее в Иерусалиме с изображением похожих домов, семисвечника, торы и с надписью «Шма Изроэл», что означает «Слушай, Израиль». Об этой коллекции рисунков Бакста см.: Eva Sznajderman, On Stage: The Art of Leon Bakst. Theatre design and Other Works, The Israel Museum, Jerusalem.

595

Письмо Бакста к Мейерхольду от 29 мая 1908 г., МДО, 2. С. 134.

596

В театре Комиссаржевской пьеса шла в переводе ее брата Федора Федоровича. Фридрих Геббель, Юдифь, трагедия в 5-ти действиях, перевод с немецкого В. Гофмана, изд. Польза, 1908.

597

Письмо Бакста Н.А. Попову, МДО, 2. С. 146.

598

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. P. 122.

599

С. 5. Именно эту кадетскую газету, основанную евреем Юлианом Баком, Бакст наверняка читал. Газета издавалась с 1906 по 1917 г. под руководством Милюкова, и в ней, в частности, печатались Бенуа, Чуковский, Пришвин, Вернадский, Набоков, Струве, а также весь цвет тогдашней русской исторической науки.

600

Двойное понятие, или двойная связь: принцип в психологии, разработанный Грегори Бейтсоном и его последователями. Одновременно даются два взаимоисключающих указания, например: «будьте непосредственными!» – где «будьте» означает опосредованность.

601

Об отношении к участию евреев в революционной деятельности см.: Галина Элиасберг, «Разбросаны и рассеяны»: русско-еврейская драматургия 1900–1910-х гг.», Русско-еврейская культура, указ. соч. С. 216–248 (особенно с. 231–233 о драме Жаботинского Чужбина).

602

неуважительный тон, непочтительность (франц.).

603

Издатель Жупела, о котором идет речь.

604

Что и случилось: Гржебин был приговорен за рисунок «Орел-оборотень» к восьмимесячному заключению.

605

разумеется (франц.).

606

предельно (франц.).

607

МДО, 2. С. 101. Письмо от 9 декабря 1905 г.

608

Левинсон имени ее не упоминал, а писал о создании самим Бакстом, вместе с его другом Добужинским, своей школы, противопоставленной Академии, удивительные результаты которой он показал на выставке 1910 г. в редакции журнала Аполлон.

609

О преподавании Бакста в школе Званцевой см.: Ирина Пружан, указ. соч. С. 120–123; Елена Теркель, «Школа Бакста: в поисках своего пути», Наталья Автономова, John E. Bowlt (изд.), Лев Бакст, к 150-летию со дня рождения, Москва, Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина, 2016. С. 291–295.

610

Ю.Л. Оболенская, В школе Званцевой под руководством Л. Бакста и М. Добужинского, 1906–1910, ГТГ, отдел рукописей, цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 122.

611

Работы учеников были выставлены анонимно в редакции Аполлона в 1910 году. См.: Александр Бенуа, «Салон и школа Бакста», Речь, 1 апреля 1910 г.

612

Там же, цит по: Елена Теркель, «Школа Бакста: в поисках своего пути», указ. соч. С. 293.

613

Marc Chagall, Mon univers (autobiographie), trad. du yiddish, Québec, Fides, 2017. Р. 88–94.

614

Национальная библиотека Франции, отдел театрального искусства.

615

Главным его сотрудником на этом поприще был Добужинский.

616

Laure Hillerin, La Contesse Greffulhe, Paris, Flammarion, 2014.

617

См.: архивы Монтескью в Национальной библиотеке Франции.

618

Arnold Haskell, Diaghileff. His Artistic and Private Life, op. cit. Р. 145.

619

Тамара Карсавина, Театральная улица, указ. соч. С. 301, перевод с английского оригинала Ларисы Волохонской.

620

См. каталог: Serge Diaghilev (introduction), Alexandre Benois (préface), Exposition retrospective de l’art russe, Salon d’automne, Paris, Moreau frères, 1906.

621

Фотографию этого зала (bosquet Paul Ier de l’exposition Russe au Salon d’automne 1906) Бакст гордо поместил в 1913 г. в конце книги L’Art décoratif de Léon Bakst (op. cit. Pl. 77).

622

См.: Arnold Haskell, op. cit. Р. 142–145.

623

Письмо Бакста к Бенуа, октябрь 1907 г., из Парижа, МДО, 2. С. 124.

624

Марсель Пруст, Под сенью девушек в цвету. Перевод мой.

625

В октябре 1906 г. Бакст, как и ряд других русских художников, был избран членом Осеннего салона, а Дягилев – его почетным членом.

626

Catalogue des ouvrages de peinture, sculpture, dessin, gravure, architecture et art décoratif, exposés au Grand Palais des Champs Elysées du 6 octobre au 15 novembre 1906, Paris, Société du Salon d’Automne, 1906.

627

Catalogue des ouvrages de peinture, op. cit. С. 186.

628

Морис был издателем и редактором первых литературных опытов Гогена, а также переводчиком Достоевского и других русских писателей.

629

Гоген (1848–1903) происходил, как известно, по матери от испанских землевладельцев в Латинской Америке и даже, по легенде, от вице-короля Перу. Детство художник провел в столице Перу – Лиме.

630

Catalogue des ouvrages de peinture, sculpture, dessin, gravure, architecture et art décoratif, exposés au Grand Palais des Champs Elysées du 6 octobre au 15 novembre 1906, op. cit. С. 186–187.

631

См., например, интерпретацию «восточного» как одновременно точного и неточного в статье: Firuza Melville, «Rêves d’Orient ou Shéhérazade sans Shéhérazade», Designing Dreams. A Celebration of Léon Bakst, Célia Bernasconi, John E. Bowlt, Nick Mauss (dir.), Nouveau Musée National de Monaco (NMNM), Mousse Publishing, 2017. Р. 48–63.

632

Первый коммерческий успех придет к Баксту в 1910 г., после продажи его эскизов на выставке в галерее Бернхейма. В целом он будет зарабатывать скорее от продажи своих эскизов на выставках, нежели от декораций и костюмов для постановок. В издании 1913 г. (L’Art décoratif de Léon Bakst, op. cit.) имеются указания на владельцев его проданных к тому времени театральных эскизов.

633

«Купальщики на пляже Лидо», коллекция Белгазпромбанка, Минск; «Нижинский и другие артисты на пляже Лидо», 1909 г., частное собрание; «Вацлав Нижинский на пляже», Музей современного искусства, Нью-Йорк. См. также эскиз к неосуществленному балету «Секрет гарема» (McNay Art Museum, San-Antonio), воспроизведенный в L’Art décoratif de Léon Bakst, op. cit. Pl. 43.

634

Письмо Бакста Бенуа, сентябрь 1909 г. Цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 135.

635

Письмо Бакста Остроумовой-Лебедевой, ноябрь 1910 г. Цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 135.

636

Письмо Бакста Бенуа от 18 июля 1909 г. Цит. по: Елена Беспалова, Бакст в Париже, указ. соч. С. 14.

637

Письмо Бакста Бенуа от 7 августа 1909 г. Цит. по: МДО, 2. С. 153.

638

Там же. С. 154.

639

Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 20 августа 1909 г. Цит. по: МДО, 2. С. 156.

640

Любитель (П.Д. Эттингер), «У Льва Бакста», Биржевые ведомости, 1909, 14 октября. Цит. по: Ирина Пружан, Лев Самойлович Бакст, указ. соч. С. 135.

641

Письмо Бакста Л.П. Гриценко, из Парижа, 30 июня 1909 г., МДО, 2. С. 152.

642

Письмо Бакста Бенуа, из Парижа, 7 августа 1909 г., МДО, 2. С. 154–155.

643

Заметим, что Бенуа поссорился с Бакстом именно из-за «авторства» балета «Шахерезада», где он разработал несколько сценических ходов; в программе спектакль был указан как «балет Льва Бакста».

644

Léon Bakst, lettre à Huntley Carter, Victoria and Albert museum, Library: MSL 25.10.1933 L. 2235, ff. 1–4. Перевод мой.

645

Olga Medvedkova, «Mais qui était Léon Bakst et que faisait-il en Grèce en 1907», Léon Bakst, Serov et moi en Grèce, op. cit. Р. 48–49.

646

intelligence.

647

Сам Хантле Картер использовал в дальнейшем это письмо в своих критических статьях о Баксте. См., например: Huntley Carter, «L’art de Léon Bakst», Le Monde, 1911, 7 décembre.

648

Нам кажется, что именно эту интуицию, этот ум Нижинский и называл «чувством» в своих тетрадях 1919 г.

649

André Levinson, L’Histoire de Léon Bakst, op. cit. С. 146.

650

Андрей Левинсон, «О новом балете», Аполлон, 1911, № 8–9; Андрей Левинсон, «О старом и новом балете», Ежегодник императорских театров, 1913, № 1. С. 1–20.

651

Эти тексты были переведены на русский и опубликованы в альбоме: Лев Бакст. 1866–1924. Художественное наследие, Москва, Слово, 2016.

652

В.Я. Светлов, Современный балет, издано при непосредственном участии Л.С. Бакста, изд. тов-ва Голике и Вильборг, С-Петербург, 1911; V. Svetlov, Le Ballet contemporain, ouvrage édité avec la collaboration de L. Bakst. Traduction française de M.-D. Calvoressi, Paris, 1912.

653

Партитура была значительно обогащена фрагментами из произведений Глазунова, Лядова, Черепнина и Римского-Корсакова.

654

L’art décoratif de Léon Bakst, op. cit. Р. 23. Перевод мой.

655

Об образе Клеопатры в искусстве см.: Claude Ritschard, Allison Morehead (éd.), Cléopâtre dans le miroir de l’art occidental, Genève, Musées d’art et d’histoire, 2004.

656

Anatole France, «Préface», Théophile Gautier, Une nuit de Cléopâtre (1938), Paris, A. Frerroud, 1894. P. I–XX.

657

См., например, письмо Бакста к Нувелю от 25 ноября 1907 г., МДО, 2. С. 126.

658

Anatole France, «Préface», Théophile Gautier, Une nuit de Cléopâtre, op. cit. Р. III.

659

Anatole France, «Préface», Théophile Gautier, Une nuit de Cléopâtre, op. cit. Р. IV.

660

Jean Cocteau, «Cléopâtre», L’art décoratif de Léon Bakst, op. cit. P. 24–26. Перевод мой.

661

Ср. с описанием обряда погребения в ЕЭБЭ, т. 12, стлб. 604–609. В этой статье упоминается, кстати, и традиционное у евреев использование деревянного гроба, такого же, как тот, что описывал Кокто.

662

Светлов писал, что Бакст особенно помогал ему с подбором иллюстраций. Но нам кажется, что не только: V. Svetlov, «Reminiscences», Inedited Works of Bakst, New York, Brentano’s, 1927. P. 107–122.

663

Именно на Лесбосе происходило действие Дафниса и Хлои, романа, в котором описываются танцы-пантомимы.

664

Вспомним деление Розанова на религиозное (как застывшее) и священное (как живое чувство связи с божественным).

665

Marie-Christine Villanueva-Puig, «A propos du nom de «Bacchante» attribué par les auteurs anciens à la figure artistique de la compagne de Dyonisos: un point du vocabulaire de la critique d’art dans l’Antiquité», Revue des Études Anciennes, t. 82, 1980, № 1–2. Р. 52–59.

666

Gustave Flaubert, Herodiade, Trois contes, Paris, Louis Conard, 1910. Р. 186.

667

См., например: Pierre Dufour, Histoire de la prostitution chez tous les peuples du monde depuis l’antiquité jusqu’à nos jours, t. 1–6, Paris, Seré éditeur, 1851–1853; Edouard Charles Philippe Montagne, Histoire de la prostitution dans l’Antiquité, Paris, Fayard, 1869.

668

Maurice Emmanuel (1862–1938), La Danse grecque antique d’après les monuments figurés, Paris, Hachette, 1896.

669

Это была его диссертация, защищенная в Сорбонне.

670

Théodore Reinach, Maurice Emmanuel, La danse grecque antique d’après les monuments figurés, compte-rendu, Revue de Etudes grecques classiques, année 1896, № 9–34. P. 322.

671

Андрей Левинсон, «О старом и новом балете», Ежегодник императорских театров, 1913, № 1. С. 4.

672

L’Art décoratif de Léon Bakst, op. cit. Р. 22.

673

Споры об авторстве диалога продолжаются. Мы для удобства будем называть его Лукианом, как называли современники Бакста.

674

Фрэнсис Йейтс, Искусство памяти, «Университетская книга», СПб., 1997.

675

Хореографическая поэма на музыку Винсена Дэнди для театра Иды Рубинштейн, Париж, Опера, июль 1924 г. Именно с репетиций этого спектакля Бакста увезли в больницу. К работе он уже не возвращался. Пять месяцев спустя Бакст скончался.

676

Descent of the Goddess Ischtar into the lower world. From The Civilization of Babylonia and Assyria, M. Jastrow, 1915.

677

Два варианта этого эскиза хранятся в Музее декоративного искусства в Париже (инв. 29829) и в Музее современного искусства в Нью-Йорке. В книге L’Art décoratif de Léon Bakst эскиз воспроизведен (илл. 20) как принадлежащий мадам Калло (Callot). Речь идет, несомненно, об одной из сестер Калло, владелиц Дома мод, с которым Бакст сотрудничал. Декор сгорел во время турне по Южной Америке в 1913 г. (Ирина Пружан, указ. соч. С. 128).

678

Французская национальная библиотека, фонд Бакста, № 11.

679

Коллекция Никиты и Нины Лобановых-Ростовских.

680

Частное собрание. Воспроизведение см.: L’Art décoratif de Léon Bakst, op. cit. Рl. 18–19; 21–22. Один из эскизов принадлежал знаменитой писательнице, подруге Вирджинии Вулф баронессе Сэквилл, другой – парижскому кутюрье, коллекционеру и основателю Библиотеки истории искусства Жаку Дусе, у которого было целое собрание эскизов Бакста; часть их он передал в Музей декоративного искусства.

681

Benzinger, Hebräische Archäologie, 1907.

682

праздник (иврит); благодарю за перевод Лёлю Кантор.

683

«Пляска», ЕЭБЭ, т. 12, стлб. 589–590.

684

См. для сравнения: Gérard Silvain, Sépharades et Juifs d’ailleurs, Paris, Adam Biro, 2001.

685

Интересно, что один из двух женских костюмов был подписан Бакстом «моему другу Андре Саглио». Известный более под псевдонимом Дреза (1869–1929), Саглио был художником, писателем и организатором выставок; его отец Эдмонд Саглио был хранителем в Лувре и в музее Клюни, одним из двух авторов десятитомного Словаря греческих и римских древностей. Посвящение Бакста – свидетельство его причастности той культурной среде, в которой он вращался в Париже и которая была способна оценить его постановки (L’art décoratif de Léon Bakst, op. cit. Рl. 19).

686

Журнал был основан по инициативе Сергея Константиновича Маковского (1877–1962). Первый номер вышел в октябре 1909 г.; выходил в Петербурге до 1917 г. До 1911 г. он был ежемесячным.

687

Александр Бенуа, «В ожидании гимна Аполлону», Аполлон, № 1, октябрь 1909. С. 6.

688

Александр Бенуа, «В ожидании гимна Аполлону», Аполлон, № 1, октябрь 1909. С. 6.

689

Очень похожий мотив Бакст использует впоследствии в рисунке для гравюры «Чудовище войны», помещенной на обложке благотворительного издания Душа России (W. Stevens (ed.), The Soul of Russia, London, Macmillan and Co., 1916), предназначенного для сбора средств в пользу русской армии. Гравюра описывалась в этом издании как изображение «дракона прусского милитаризма».

690

Бакст, «Пути классицизма в искусстве», Аполлон, 1909, № 2. С 63–78; № 3. С. 46–61.

691

Повествование не следует реальному маршруту путешествия Бакста и Серова. Оно начинается на Крите в Канее (1-я глава), продолжается в гостинице и музее Олимпии, на Пелопоннесе (2-я глава), снова возвращается на Крит, в кафе, потом в музей Кноссоса (3-я глава) и заканчивается грозой в Дельфах (4-я глава).

692

«Достаточно упомянуть, что в продолжение одного месяца им поставлены три греческих произведения…» (из письма Стравинского Бенуа от 8 июня 1912 г. Цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 170).

693

Именно за это критиковал в 1913 г. дягилевские постановки Левинсон: «Но дионисийский экстаз, как понял его и заключил в шопенгауэровские формулы Фридрих Ницше, есть слияние личности, „вышедшей из себя“, с „мировой душой“, с вселенской волей, – высшая форма мистического опыта. Оргиазм пресловутых „Вакханалий“ пошиба более обыденного: это разнузданный или скорее взвинченный, но во всяком случае внешний размах движения и жеста, густо окрашенный в эротику; это не преодоление личности, а ее торжество над дисциплиной и формой: не Дионисий, а Сатурналии» (Андрей Левинсон, «О старом и новом балете», Ежегодник императорских театров, 1913, № 1. С. 7).

694

Henri-Irénée Marrou, Histoire de l’éducation dans l’Antiquité: Le monde grec, Paris, Le Seuil, 1948.

695

Фридрих Ницше, Рождение трагедии, Фридрих Ницше и русская религиозная философия, т. 2, указ. соч. С. 89 (перевод Рачковского).

696

Lévinson, op. cit. Р. 182. О том, до какой степени именно гомеровская эпоха – или то, что ею тогда считалось, то есть Греция минойская и микенская, – волновала Бакста до конца его дней, была подлинной темой его искусства, носителем «серьезного» содержания, которого он всегда искал, свидетельствуют такие его постановки, как «Елена Спартанская» и «Федра». Декор этих спектаклей был полностью основан на микенских и минойских мотивах.

697

Bibliothèque de l’INHA, Fol Res 457.

698

Нам представляется совершенно неверным связывать рождение «Фавна» с влиянием Фрейда, которого ни наш герой, ни его окружение не читали и, в противоположность Ницше, не цитировали. Emmelyn Buttefield-Rosen, «„Qu’est-ce qui se passe sous nos paupières closes?» L’Après-midi d’un faune as a Revision of Le Spectre de la rose», Designing Dreams. A Celebration of Léon Bakst, Célia Bernasconi, John E. Bowlt, Nick Mauss (dir.), Nouveau Musée National de Monaco (NMNM), Mousse Publishing, 2017.

699

Фридрих Ницше, Рождение трагедии (перевод Рачковского), Фридрих Ницше и русская религиозная философия, т. 2, указ. соч. С. 89.

700

Там же. С. 95.

701

Serge Lifar, Serge Diaghilev, sa vie, son œuvre, sa légende, éditions du Rocher, 1954; Marie Rambert, Quicksilver: the Authobiography, MacMillan, 1973; Bronislava Nijinska, Early Memoirs, translated by Irina Nijinska and Jean Rawlinson, Durham and London, Duke University Press, 1981; id., Mémoires, 1891–1914, éditions Ramsay, 1983; voir aussi: Lucy Moore, Nijinsky, Profile Books, London, 2014. Р. 100.

702

Об этом недвусмысленно писал Игорь Стравинский в Хронике моей жизни, опубликованной впервые по-французски в 1935 г.; русский перевод появился в 1963 г.

703

Вацлав Нижинский, Чувство, Москва, Вагриус, 2000. У этого текста сложная история. Издание 2000 г. является первой русской публикацией, осуществленной по фотокопии рукописи, хранящейся отнюдь не в Metropolitan Museum (N.Y.), как указано в предисловии, а в New York Public Library. Благодарю Татьяну Сенкевич за уточнение этого вопроса.

704

Фридрих Ницше, Рождение трагедии, указ. соч. С. 94.

705

Le Figaro, 30 мая 1912 года.

706

См.: специальный выпуск журнала Comoedia illustré, посвященный этому балету. См. также издание фотографий Адольфа Мейера с текстами, воспроизведенное в кн: Jean-Michel Nectoux, Nijinsky, prélude à l’Après-midi d’un faune, Paris, Adam Biro, 1989.

707

Замечательно подробно описывали эту мастерскую и Бакст в письмах к Л.П. Гриценко, и Светлов в «Реминисценциях».

708

Письмо Бакста к Л.П. Гриценко, от 20 ноября 1911 г., из Лондона, МДО, 2. С. 184.

709

Там же.

710

Т.е. с орденом Почетного легиона.

711

Д.В. Философов, «Лев Бакст», За свободу, 4 янв. 1925 г., воспроизведено в: Наше наследие, 2002, № 63–64. С. 90.

712

Аполлон, 1912, Летопись, № 15–16. С. 210. Цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 190. В книге Ирины Пружан дело о выселении Бакста из Петербурга описывается с многочисленными неточностями.

713

Сам Бакст писал во французском письме в.к. Марии Павловне, что ему помогал именно граф Дмитрий Толстой (РГИА. Ф. 789. О. 11. Д. 137–138. Л. 22 об.).

714

А. Ростиславов, «Черта оседлости и черта искусства (к случаю с Л. Бакстом)», Речь, 1912, 17 октября. Эта вырезка хранится в РГИА (Ф. 789. О. 11. Д. 137–138. Л. 19). Она является частью дела о высылке Бакста.

715

Письмо от 18 декабря 1912 г. (Отдел рукописей ГРМ. Ф. 137. Ед. хр. 637. Л. 5; цит. по: Сергей Голынец, Лев Самойлович Бакст…, указ. соч. С. 121).

716

Archives nationales, site de Fontainebleau, № 19800035/749/84960, Légion d’honneur numéro 15.990. Etranger résidant en France. Некоторые авторы пишут о том, что офицерское звание было дано Баксту «за создание стиля Бакст». Такая действительно очень своеобразная формулировка в деле фигурировала, но лишь в графе «Publications, titres littéraires, scientifiques, artistiques», в которой значилось: «A exposé au Salon de la Société Nationale des beaux-arts de 1902 à 1907 et au Salon d’Automne de la Société des artistes français de 1907 à 1911. A depuis 1909 peint les décors et les costumes des ballets russes et créé le style Bakst». Эту формулировку многие пишущие сегодня о Баксте используют вне контекста, превращая художника в создателя «марки».

717

Письмо от 30 октября 1913 г. (РГИА. Ф. 789. О. 11. Д. 137–138. Л. 22 об. – 23).

718

Благодарю Марию Марамзину за помощь в расшифровке этой строчки.

719

вне доступности полиции (франц.).

720

О нет, я хочу, чтобы Вы могли свободно передвигаться в Вашем отечестве, и потому напишите мне (официальную бумагу), а я все устрою.

721

Тогда понимаю: ну так сделайте, как я Вам сказала.

722

Парижского Осеннего салона (франц.).

723

При благосклонности Академии (франц.).

724

Письмо от 23 октября 1913 г., отправленное из гостиницы «Европа» в Венеции (РГИА. Ф. 789. О. 11. Д. 137–138. Л. 21–22). Пунктуация в цитатах из архивных документов здесь и далее – современная.

725

Среди друзей Бакста были такие художники и композиторы, как Морис Дени, Максим Детома, Рене Лалик, Габриэле Д’Аннунцио, Поль Дюкас, Клод Дебюсси, Эдгар Дега, Модильяни, Пикассо, Серт, Габриэль (Коко) Шанель.

726

Письмо от 23 октября 1913 г. Л. 24–25. Прошение это (черновик с помарками) отпечатано на машинке. Ему предшествует в деле письмо Бакста к Марии Павловне, написанное по-французски. Перепечатанное набело прошение – Там же. Л. 27–29.

727

Лобойков ответил Баксту телеграммой, предлагающей ему составить досье и обратиться с официальным прошением, что Бакст и сделал. Прошение из Академии было направлено в Министерство внутренних дел с сопроводительным письмом в.к. Марии Павловны, черновик которого хранится в деле Бакста в АХ: «(л. 28–29) Министру внутренних дел из Академии художеств. Известный в Европе русский художник Лев Бакст Русский художник, известный в Европе под именем „Бакст“, он же потомственный почетный гражданин Лев Израилевич Розенберг он же Бакст иудейского исповедания, обратился ко мне с просьбой об оказании ему покровительства и об исходатайствовании ему прав беспрепятственного проживания во всех местах Российской империи, в том числе и ее столицах. Принимая во внимание выдающиеся заслуги в области искусства Л.И. Розенберга (Бакста), картины коего имеются во многих европейских музеях и который за труд на художественном поприще пожалован во Франции высокой наградой – офицерским крестом Почетного легиона, я прошу Ваше Высочество не отказать в удовлетворении приложенного выше ходатайства. Президент, подпись „Мария“». Зачеркнутые слова показывают, как сложно великой княгине описать «статус» Бакста.

728

Письмо от 18 января 1914 г. (Там же. Л. 33).

729

Там же. Л. 35. 5 февраля того же года Академия заверила в.к., что ходатайство «художника еврея Льва Израилевича Розенберга (Лев Бакст) было удовлетворено» (Л. 36).

730

Там же. Л. 37.

731

Там же. Л. 39. В напечатанном виде, в академическом бюллетене.

732

Предложенная Д.А. Бенкендорфом, Ф.Г. Беренштамом и А.В. Щусевым.

733

Письмо от 18 января 1914 г. (Там же. Л. 61.)

734

Письмо от 18 января 1914 г. Л. 62.

735

Там же. Л. 65.

736

Там же. Л. 73 об. «Дело в том, что офицерский крест Почетного легиона мне был выдан французским правительством также Monsieur L. Rosenberg, dit Léon Bakst, officier de la Légion d’honneur» (Л. 74).

737

Там же. Л. 66. Диплом. Л. 67.

738

Звание академика, выхлопотанное, так сказать, «по необходимости», было Баксту все же отнюдь не безразлично. Свидетельством тому является контракт, подписанный с Дягилевым в 1915 г.: «Сим удостоверяю, что я, С.П. Дягилев, дал академику Баксту заказ…» и т. д. Никто, кроме самого новоиспеченного академика, не мог, конечно, внести в контракт подобную формулировку.

739

См., например, статью «Англо-русский сезон» в газете Речь за 27 июля 1911 г.: «Вчера закончился сезон в Ковент-Гардене. Театр был полон. Вызовам не было конца. Со сцены уносили оранжереи цветов. Русские балеты за границей – это синтез всего художественного вкуса России в глазах иностранцев…» (цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 160).

740

Цит. по: Теркель, указ. соч. С. 153. Причины были при этом самые разные, начиная с требования высоких цен на съем театральных помещений и кончая цензурой. Например, «исполнение „Шехерезады“ в России невозможно из-за запрещения наследников Римского-Корсакова пользоваться для этой постановки партитурой покойного композитора» (Левинсон, «Балет», Ежегодник императорских театров, 1913, № 4. С. 142).

741

Максимилиан Волошин, «Архаизм в русской живописи (Рерих, Богаевский и Бакст), Аполлон, 1909, № 1. С. 43.

742

Le Figaro, 29 июня 1912 года.

743

Два ответа Кальметту на заглавной странице того же Фигаро были подписаны Одилоном Редоном и Роденом; на самом деле Роден только подписал статью, написанную критиком Роже Марксом. Кальметт вновь ответил серией враждебных выступлений против Родена.

744

Christine Lancestremère (ed.), Rodin et la danse, Paris, Hazan, 2018.

745

Бланш упоминал даже «Дельфские скульптуры», что явно, как мне кажется, свидетельствует о его беседах с Бакстом.

746

Comoedia illustré, № 18, 15 juin 1912, numéro exceptionnel sur «L’Après-midi d’un Faune».

747

«O bords siciliens d’un calme marécage»: о сицилийский край спокойного болота.

748

Henri Gauthier-Villars, «Deux ballets russes des musiciens français», op. cit.

749

МДО, 2. С. 128. Письмо от 3 декабря 1907 г.

750

На уже упоминавшейся нами фотографии Бакста в его парижской мастерской (фотограф Петр Шумов) рядом с копией с Рембрандта висели две копии фресок Микеланджело – Адама и Персидской Сивиллы – с плафона Сикстинской капеллы.

751

Эти панно хранятся в музее Ваддесдон. Хочу горячо поблагодарить хранительницу музея Жюльет Карей, а также Тишу Даниэльс, за их щедрую помощь в моей работе над этими панно. Благодарю также организаторов конференции в Оксфорде, The Jewish Country House, Абигайль Грин и Оливье Кокс, пригласивших меня в марте 2018 г. прочитать доклад с анализом этого цикла.

752

Может быть, с этим и связана неадекватная рецепция произведения.

753

Хлою танцевала Тамара Карсавина, а Дафниса – Нижинский.

754

Роман был переведен и издан в 1559 г. французским гуманистом Жаком Амио (1513–1593), бывшим также переводчиком Плутарха. С тех пор он цитировался, особенно во Франции, в многочисленных литературных, живописных и театральных произведениях.

755

Дафнис и Хлоя. Древнегреческий роман Лонгуса. Пер. Д.С. Мережковского. СПб., М.М. Ледерле, 1895. С. 5–12.

756

Collection des plus beaux numéros de Comoedia illustré et des programmes consacrés aux ballets et galas russes depuis le début à Paris, 1909–1921. Paris, M. de Brunoff, 1921.

757

Музей декоративного искусства, Париж (№ 21770). Дар Жака Дусе, 1919 г. Воспроизведен в кн.: L’Art décoratif de Léon Bakst, op. cit. Pl. 55.

758

Музей декоративного искусства, Париж (№ 19183). Воспроизведен там же: Pl. 56. Благодарю хранительницу этого музея Бенедикт Гади за помощь в изучении произведений Бакста.

759

Цит. по: Дмитрий Мережковский, Полное собрание сочинений, указ. соч. Т. 19. С. 200.

760

Там же. С. 201.

761

Цит. по: Дмитрий Мережковский, Полное собрание сочинений, указ. соч. Т. 19. С. 202.

762

Fabrice Robert, «La représentation de la pantomime dans les romans grecs et latins: les exemples de Longus et d’Apulée», Dialogues d’histoire ancienne, année 2012, 38–1. Р. 87–110.

763

Collection des plus beaux numéros de Comoedia illustré et des programmes consacrés aux ballets et galas russes depuis le début à Paris, 1909–1921, указ. соч. Р. 636.

764

Лонг, Дафнис и Хлоя, 23.

765

Aby Warburg, Sandro Botticellis Geburt der Venus und Frühling. Eine Untersuchung über die Vorstellungen der Antike in der italienischen Frührenaissance, Hamburg und Leipzig, 1893.

766

Cм. интересную интерпретацию «еврейского» дискурса, скрытого у Варбурга за мифологическим, в статье: Charlotte Schoell-Glass, «La mort d’Orphée ou le retour de la bestialité: Aby Warburg et l’antisémitisme», Révue germanique internationale, № 17, 2002, Références juives et identités scientifiques en Allemagne. P. 111–126.

767

Этим памятником тогда, в начале века, увлекались все. См.: Н.И. Новосадский, Орфические гимны, Варшава, 1900.

768

Collection des plus beaux numéros de Comoedia illustré et des programmes consacrés aux ballets et galas russes depuis le début à Paris, 1909–1921, указ. соч. Р. 77.

769

Мы, к сожалению, ничего не знаем о том, говорил ли (читал ли) Бакст на идише и/или на иврите.

770

Comoedia illustré, № 18, 15 juin 1912, op. cit.

771

См. эскиз костюма, подписанный «garçons brigands», т. е. «молодые разбойники», в собрании Метрополитен-музея. См. также несколько сохранившихся костюмов в собрании Музея Виктории и Алберта в Лондоне.

772

Благодарю Веронику Шильц, проанализировавшую по моей просьбе костюм молодого разбойника с точки зрения скифских мотивов, таких как короткая подпоясанная туника с рукавами, штаны, голеневые повязки.

773

Henry Gauthier-Villars (Willy), dans Collection des plus beaux numéros de Comoedia illustré et des programmes consacrés aux ballets et galas russes depuis le début à Paris, 1909–1921. Р. 74. Речь идет о комедии Аристофана.

774

Цит. по: Дмитрий Мережковский, Полное собрание сочинений, указ. соч., т. 19. С. 203.

775

Цит. по: Дмитрий Мережковский, Полное собрание сочинений, Москва, тип. И.Д. Сытина, 1914, т. 19. С. 205.

776

Там же.

777

Там же. С. 211.

778

Там же. С. 206.

779

Насколько Бакст как «еврей» постоянно ощущал свою «древность», свидетельствует такая, например, обмолвка в письме к жене от 23 марта 1911 г. (МДО, 2. С. 170): «…я прежде всего вижу „мать“ Андрюши, и это мне (еврею, уже не одну тысячу лет) ставит тебя на пьедестал».

780

Эта проблематика прекрасно проанализирована в книге: Ingrid D. Rowland, The Culture of the High Renaissance: Ancients and Moderns in Sixteenth-Century Rome, Cambridge University Press, 2001.

781

Comoedia illustré оповещала в 1912 г. о том, что Бакст пишет серию декоративных панно и плафонов для частного особняка в Москве по мотивам Дафниса и Хлои. Эскизы к этим неосуществленным росписям хранятся в Метрополитен-музее в Нью-Йорке и в Национальном центре современного искусства, центре Ж. Помпиду в Париже. Об усадьбе Липки см: Наталья Бондарева, «Липки, или Куда не следует ехать туристу», Мир музея, № 4 (356), 2017. Неопалладианская усадьба была построена по проекту Жолтовского; в парке стояла статуя Диониса. См. также: Е.Н. Байгузина, Л.С. Бакст в поисках античности, Петербург, Нестор-История, 2009.

782

Djurdia Bartlett, „Léon Bakst and Fashion: Beyond and After the Ballets Russes“, Costume, Edinburg University Press, 51 (2), sept. 2017. P. 210–234. Несмотря на богатый материал, собранный в этой статье, главный тезис ее кажется нам ошибочным.

783

МДО, 1. С. 118.

784

Там же. С. 119. Тема «свободы» у Бакста – константа: политическое содержание в ней почти всегда близко или идентично художественному. В программе Русских сезонов 1917 г. художник опубликовал, например, статью о «хореографии и декорах новых русских балетов», в которой выражал свою величайшую радость при известии о Февральской революции. Но сразу же, по своему обыкновению, переводил разговор на революцию пластическую.

785

Там же.

786

«Газета хорошего вкуса» (франц.).

787

Судьба Филомелы описана в VI книге Метаморфоз Овидия.

788

Анри Жуар, сводный брат Жанны Пакен, присоединившийся к ней в 1911 г.

789

Gazette du Bon Ton, avril 1913. P. 166.

790

См. в особенности его «Фантазии на темы современного костюма» (1912–1913).

791

Факсимиле рукописи «The Art of Dress» (ОР ГТГ. Ф. III. Ед. хр. 552) было воспроизведено в каталоге выставки в Монако в 2016 г.: Designing Dreams. A Celebration of Léon Bakst, Célia Bernasconi, John E. Bowlt, Nick Mauss (dir.), Nouveau Musée National de Monaco (NMNM), Mousse Publishing, 2017. P. 159–166. Перевод на русский см.: МДО, 1. C. 129–146.

792

Выражение Клода Роже-Маркс: «Ида Рубинштейн обязана своим происхождением той смеси мистицизма и чувственности…».

793

Черно-белая карандашная версия, воспроизведенная у Левинсона (илл. 4) и датированная еще 1894 г.: Музей Эвергрин, Балтимор (прежде чем подарить этот рисунок своей американской меценатке и агенту, Бакст создал полихромную копию для себя). Об истории приобретения этого рисунка Алисой Гарретт см.: Bodil Ottesen, «The Collection of XXth century art», Evergreen: The Garrett Family, Collectors and Connoisseurs, Johns Hopkins University Press, Baltimore, 2017. Р. 133–134. В 1922 г. Бакст создал костюмы для драмы французского драматурга еврейского происхождения Анри Бернстайна (1876–1953) Юдифь, поставленной Андре Антуаном для театра Жимназ. Эскиз костюма Юдифи хранится в Музее Израиля (Иерусалим). Играла эту роль актриса и писательница еврейского происхождения Мадам Симон (урожденная Полина Бенда, 1877–1985), бывшая родственницей Рейнаков. См: Chantal Meyer-Plantureux, «Madame Simon, une longue vie entre théâtre et littérature», Archives Juives, 2015/2, vol. 48. Р. 25–42.

794

Adonis et martyr saint Sébastien: le Martyre de saint Sébastien de Gabriele D’Annunzio, Persona, 1983.

795

Из письма Бенуа сыну (1951 г.); цит. по: Пружан, указ. соч. С. 178.

796

Claude Roger-Marx, «Le Martyre de saint Sébastien», Comoedia illustré, 1911, juin. P. 533.

797

«Святой Себастьян-лучник в латах» (бумага, карандаш; частное собрание).

798

Claude Roger-Marx, «Le Martyre de saint Sébastien», op. cit. P. 534–535.

799

Ibid. P. 565–566.

800

Париж, Национальная библиотека Франции.

801

Как на античной мозаике из Валенс. Благодарю Веронику Шильц за этот пример.

802

Подобный византийский рельеф XI в. хранится в Британском музее. Об этом мотиве в христианском искусстве см.: R. Wittkower, «Eagle and Serpent», Allegory and the Migration of Symbols, Londres, Thames et Hudson, [1957] 1977. Р. 15–44.

803

См., например, могилы с таким изображением на старинном еврейском кладбище Сатанова, одном из самых интересных не только в Украине, но и во всей Восточной Европе. См.: Meyer Schapiro, Late Antiquity, Early Christian, and Medieval Art: Selected Papers, New York, George Braziller, 1979; Mark A. Epstein, Dreams of Subversion in Medieval Jewish Art and Literature, University Park, Pennsylvania State University Press, 1997.

804

См. интерпретацию подобных изображений на потолке синагоги в Городове (Галиция): Elliott Horowitz, «Le peuple de l’image: les juifs et l’art», Annales. Histoire, Sciences sociales, 2001/3. Р. 665–684. Автор развивает также тему андрогинности зайца в античной (Плутарх) и средневековой литературе, заимствованную еврейскими толкователями. Было ли введение этого символа связано с андрогинностью образа Д’Аннунциева Себастьяна и самой Иды, никогда не скрывавшей своей бисексуальности? См. также: Jean Cocteau, Les Archers de saint Sébastien, 1912.

805

Частное собрание.

806

Париж, собрание семьи Константинович.

807

См. описание этого балета Левинсоном в его «Письмах из Парижа» (Речь, 1913, 8 июля. Цит. по: Пружан, указ. соч. С. 183–184).

808

Bibliothèque Nationale, département des manuscrits. Psautier de saint Louis, reproducrion réduite des 92 miniatures, Paris, Bertaud frères, [1903]. Pl. XLII.

809

Интервью с Бакстом, опубликованное в газете День 29 января 1914 г. Цит. по: Ирина Пружан, указ. соч. С. 186.

810

Jules Michelet, Histoire de France au seizième siècle. Renaissance, Paris, Chamerot, 1855; Lucien Febvre, Michelet et la Renaissance, Paris, Flammarion, 1992. Именно Мишле впервые вводит термин «Возрождение» в его современном понимании, заимствуя термин «Rinascita» у Вазари. Matteo Burioni, «Vasari’s Rinascita: History, Anthropology or Art Criticism?», A. Lee, P. Péporté, H. Schnitker (ed.), Renaissance? Perceptions of Continuity and Discontinuity in Europe, c. 1300 – c. 1550, Leiden, Brill, 2010; Douglas Biow, Vasari’s Word’s. The «Lives of the Artists» as a History of Ideas in the Italian Renaissance, Cambridge University Press, 2018; Pascale Dubus & Corinne Lucas Fiorato (ed.), La réception des Vite de Giorgio Vasari dans l’Europe des XVIe – XVIIIe siècles, Droz, Genève, 2017.

811

Jacob Burckhardt, Die Cultur der Renaissance in Italien, La Civilisation de la Renaissance en Italie (1860).

812

Wallace K. Ferguson, The Renaissance in Historical Thought, Five Centuries of Interpretation, Cambridge, Mass., Houghton Miffin Co, 1948.

813

См. особенно: Aby Warburg, Bildniskunst und florentinisches Bürgertum, Leipzig, 1901.

814

Martin Buber, «Jüdische Renaissance», in: Ost und West. Illustrierte Monatsschrift für Modernes Judentum, 1 (1901).

815

Asher D. Bietman, «Aesthetic Education in Martin Buber: Jewish Renaissance and the Artiste», in Michael Zank (ed.), New Perspectives on Martin Buber, 2006. Р. 90–91. См. также: Jacob Golomb, Nietzsche and Zion, Ithaca and London, Cornell University Press, 2004.

816

Достаточно прочитать, как описывает Мишле изгнание евреев из Испании, не только бесчеловечное, но еще и разрушившее страну материально и духовно: Jules Michelet, Histoire de France. Renaissance, Paris, Equateurs, 2014. P. 110–111. См. также: Claude Rétat, «Jules Michelet, l’idéologie du vivant», Romantisme, № 130, 2006. Р. 9–22.

817

Подробно об истории этого цикла см.: Diana Souhami, Bakst. The Rothschild Panels of The Sleeping Beauty, Philip Wilson Publishers, London, 1992. В этой книге мы не находим, однако, убедительной интерпретации цикла.

818

Костюмам Бакста к этой постановке специально посвящена книга: L’œuvre de Léon Bakst pour La Belle au bois dormant, préface d’André Levinson, Paris, M. de Brunoff, 1922.

819

Беренсон родился в еврейской семье Вальвроженских, в Виленской губернии Российской империи. В возрасте 10 лет уехал с семьей в Америку, где принял христианство в Епископальной церкви; учился в Гарварде, Париже и Риме. Переехал затем в Италию, где купил виллу И. Татти; перешел в католичество.

820

Ernest Samuels, Bernard Berenson, the Making of a Legend, Harvard University Press, Cambridge – London, 1987. Р. 144.

821

6 мая 1916 г. Мари Беренсон записала в своем дневнике, что Алиса демонстрировала им свои платья: «У нее есть весьма красивые. Бакст смотрел и интересно комментировал» (https://itatti.harvard.edu/blog/100-years-ago-weekly-selection-mary-berensons-diaries-0).

822

Эти карандашные портреты также хранятся в собрании музея Ваддесдон.

823

Следовали: «Обещание доброй феи», «Принцесса находит прялку», «Прибытие доброй феи», «Уснувшее царство», «Принц видит замок» и «Пробуждение поцелуем».

824

Так, советуя директору Парижской Оперы Руше создать обстановку конкуренции между артистами, Бакст писал ему: «Эта великолепная стратегия с успехом применялась в эпоху Возрождения итальянскими меценатами» (цит. по: Елена Беспалова, Бакст в Париже, указ. соч. С. 179).

825

Chantilly. Les Très riches heures de Jean de France, duc de Berry, par Paul Durrieu, Paris, Plon, 1904; Fernand de Mély, Les «Très Riches Heures» du duc de Berry et les influences italiennes. Domenico del Coro et Filippus di Francesco di Piero, Paris, E. Leroux, 1911.

826

Гофман И.М., Золотое руно. Журнал. Выставки 1906–1909, Москва, 2007.

827

Mouton Rothschild (франц.).

828

Jules Michelet, Histoire de France. Renaissance, Paris, Equateurs, 2014. P. 317.

829

Газета Фигаро от 5 сентября 1924 г. писала, объявляя об открытии нового сезона в Парижской Опере: «Хореографическая часть отнюдь не пострадает. После репризы „Намуна“ с мадемуазель Замбелли в заглавной роли будут показаны „Безумная юность“ Господина Леона Бакста на музыку Луи Обера и Эмиля Вюилермоза, с русской танцовщицей, считающейся теперь наипервейшей в России, мадемуазелью Спесивцевой. Репризы спектаклей, увенчанных успехом в предыдущем сезоне, дополнят эту программу, которую увенчает постановка „Орфея“, лирической мимодрамы господина Роже Дюкаса, с Идой Рубинштейн». Эта вырезка из газеты была наклеена Бакстом на чистый лист бумаги, тут же покрытый на полях его живым беглым почерком: наброски идей, сценических поворотов, декораций, костюмов… (BNF, archives de l’Opéra. Fond Bakst, № 12).

Content

Ольга Медведкова
Лев Бакст, портрет художника в образе еврея
Опыт интеллектуальной биографии

Предисловие

«Почти бывшее, желанное»

Портрет художника в образе еврея

Коварные источники

Глава 1 «Свое родство…»

Под номером сто тридцать шесть

«Французский» дедушка

Сын брата и сестры

Потомственный почетный гражданин

Портрет отца в роли Акосты

Глава 2 Годы учения

Андрей Андреевич

Антокольский

Академия художеств

Миф об отчислении

Оплакивание

Иуда

Еврейский стиль

Глава 3 Успех как неудачное начало

Версия Бенуа

Версия Левинсона

Жестокая первая любовь

«Добросовестно продуманный исторический документ»

Автопортрет

«Прелестный ум»

Глава 4 Прыжок в мир искусства

Свое как чужое

Сенакль

Территория искусства

Ницшеанство

Орел

Человек есть нечто, что должно превзойти

Предопределение

Бакст и Розанов

Глава 5 Греция

Рождение театра

Рождение трагедии

Нагая Греция

Источники

Греция, Египет, Палестина

Античный полис и греческое миросозерцание

Любовь, «церемония», брак

Что сказал Тезею Эдип

Путешествие в Грецию

Элизиум

Terror Antiquus

Архаизм и новаторство

«Cаломея»

Глава 6 Фавн

Исход

Школа Бакста

Слияние

Атмосфера

Осенний салон

Цвет и свет

Постоянно меняющаяся картина

Спектакль в кресле

«Клеопатра»

Танец семи покрывал

Египетское, греческое, еврейское

Аполлон и Дионис

Паца-Паца

Нарцисс

Автопортрет в роли фавна

Вид на жительство

Глава 7 Возрождение

«Дафнис и Хлоя»

Святой Себастьян и другие

«Спящая красавица»

Послесловие: Для русского читателя

Иллюстрации

Сноски