Роджер Леви

Платформа

Посвящается Тине, Джорджии, Алексу

Один. Алеф

Добро пожаловать на «ПослеЖизнь».

Вы выбрали субъекта [xx] (доступ ограничен).

Имя субъекта: Алеф Сельсиор.

Состояние субъекта: не указано. Физическое состояние – rigor vitae. Серьезные травмы отсутствуют. Серьезные заболевания отсутствуют. Состояние сознания – гиперсомния.

Особое примечание: данный субъект недоступен для голосования. Эта Жизнь не завершена и открыта только для просмотра. В настоящий момент она недоступна для программ случайного поиска «ПослеЖизни».

Пожалуйста, выберите критерии просмотра:

Вся Жизнь/Ключевые События?

Спасибо. Ваш выбор – «Ключевые события».

В хронологическом порядке/В случайном порядке?

Спасибо. Ваш выбор – «В хронологическом порядке».

С комментариями/Без комментариев?

Спасибо. Ваш выбор – «С комментариями».

Пожалуйста, подтвердите критерии просмотра.

Спасибо. Ваш выбор – ключевые события жизни Алефа Сельсиора В хронологическом порядке С комментариями.

КлючСоб 1: Оркрест

Меня зовут Алеф Сельсиор. Я – единственный ребенок.

Я родился и вырос в поселке в закрытом обществе планеты Геенна. Поселок назывался ИерСалем. Мой отец, Савл, был статистиком в небольшой бинарно-консалтинговой фирме. Марита, моя мать, пела в церковном хоре и пекла печенье.

Мне сложно вспомнить большую часть своей жизни до прибытия Пеллонхорка и его матери. Возможно, причина в возрасте – он появился, когда мне было восемь, – но я думаю, что на самом деле в том, что он налетел на нас словно грозоворот, все изменил и погрузил то, что было до него, в непроглядную мглу.

Единственное мое воспоминание из времен до Пеллонхорка – это прилет на Геенну оркреста. Я вспоминал это событие так часто, что чувствую себя ребенком и стариком, мудрым и наивным одновременно, – хотя, если подумать, я всегда так себя ощущал.

Чтобы услышать оркрест, мы отправились в городской собор; дорога заняла целый день. Если не считать колебальных, музыка на Геенне ограничивалась псалмами и гимнами; к тому же, разумеется, планета была отрезана от Песни, которую называла порносферой, поэтому оркрестовая музыка была для нас в новинку. Естественно, во время пребывания на Геенне оркресту разрешалось исполнять только богоугодную музыку. Псалмы и гимны.

Мы отправились в город на бусе. Я был так взволнован, что едва мог сосредоточиться на предотлетных молитвах и проговаривал их без чувства. Помню, что корил себя из-за этого, когда мы попали в турбулентность, и еще помню, что священник в капсуле обвиняюще на меня смотрел. Я знал, что если мы разобьемся, случится это из-за меня, но он ничего не сказал, и я провел остаток пути в отчаянной молитве.

В городе мы прокатились вдоль реки на циклолете. Я никогда раньше не бывал на циклолете, или на реке, но помню лишь одно – как молился, чтобы защитный купол не поддался вихрящемуся газу и чтобы грязь не утянула нас прямиком в ад.

Собор был огромным стадионом. В остальной Системе такие места отводились под спорт. Конечно, я уже видел собор на монитории, дома и в церкви, но сидеть на трибуне в окружении десятков тысяч прихожан было словно попасть живым на небо. Наша иерсалемская церковка уместилась бы в самом центре поля, и травы вокруг было бы столько, что я не смог бы докинуть до нее мячом. Огромный стадион был открыт небесам, и с неба над нами облезала шелуха – тучи разворачивали свои кошмарные обличья, дьявол искушал нас вообразить худшее. Помня, чему меня учили, я не поднимал взгляда. Было видно, где убрали обычно стоявшие вокруг центрального овала шесты: в глаза бросались пятна обожженной земли. Пока мы ждали оркреста, стадионная монитория показывала записи исторических раскаяний. Раскаяний в вероотступничестве, в идолопоклонстве, в ереси, а иногда – в обычном уголовном преступлении.

Теперь я вспоминаю тот день – и не могу поверить. Так странно. Я думаю о своем раннем детстве – до Пеллонхорка – как о времени невинности. Геенна звала себя невинной планетой, и ее священники рьяно защищали эту невинность.

Но что такое невинность? Может ли человек открыть глаза, посмотреть на мир и остаться невинным? Может ли человек закрыть глаза, чтобы не видеть жизни, и назвать себя невинным?

А я могу, оглядываясь на все то, что видел и делал? И кто будет мне судьей? Тот, кто не понимает, судить не может.

Атмосфера в соборе была восхитительной. Потрясающее ощущение единства. Я сидел на высокой трибуне между родителями и держал их за руки. Моя мать разрумянилась. Глаза отца сияли. Я смотрел на поле, зачарованный. Как странно было видеть там не кучку приговоренных, а кого-то другого. Когда музыканты взялись настраивать инструменты, воздух пронизали ноты. Даже сейчас я помню идеальную беспорядочность этих звуков, отсутствие структуры в нотах и аккордах. Свободу.

Амвон, расположенный на одном из концов поля, был от наших мест так далеко, что приходилось вытягивать шею, чтобы разглядеть его на высокой монитории. В тот день проповедовал отец Шеол. Он встал перед аналоем и раскинул руки.

Отец Шеол был легендой – старик почти пятидесяти лет, тем не менее до сих пор переполненный адским пламенем. Голос его существовал отдельно от движения губ на монитории, как будто взывая к нам с небес.

– Приветствую вас, – прогремел он.

Мы взревели в ответ, восторг прокатился по стадиону волной.

– И приветствую вас, оркрест Амадея.

Название он произнес отчетливо. На Геенне именам придавалось огромное значение, и сходство «Амадея» с «Асмодеем» обсуждалось очень долго, прежде чем оркресту выдали разрешение на посадку. Музыканты прервали разминку, чтобы поклониться пастве и ответить на приветствие священника.

Он провозгласил:

– Мы собрались здесь, дабы разделить радость богобоязни. Мы собрались, дабы не забыть об искушении в вышине, воздаянии в глубине, страдании здесь и сейчас и вознаграждении в мире ином. Мы, народ Геенны, приветствуем оркрест Амадея и напоминаем ему о богобоязни.

Несколько оркрестантов вернулись к настройке инструментов. Но они замерли, когда монитория вокруг них очистилась от изображений и сделалась адово-черной.

Отец Шеол продолжил:

– Сегодня Геенна приветствует не только оркрест Амадея, но и зрителей из Верхних Миров.

По реакции окружающих я понял, что этого они не ожидали. С тех пор я посмотрел все записи этого события, какие только существуют. Отец Шеол выглядит маленьким, а голос его дребезжит. Каждый раз, когда он произносит название оркреста, в нем все явственнее и явственнее слышится «Асмодей». Асмодей, одно из имен дьявола.

Почему отец Шеол и его Пастырство позволили Верхним Мирам (так мы называли всю остальную Систему) увидеть нас? В Верхних Мирах обитали посланцы дьявола; и тем не менее мы разрешили им наблюдать за Геенной через порносферу. Какой грех совершался здесь и кем?

По всему собору слышался шепот. Все думали об одном и том же. Зачем порносферу допустили в набожнейшая набожнейших?

Адова чернота монитории медленно выцвела, и появились новые изображения. Но это были не привычные раскаяния. Это были сцены воздаяния.

Все страннее и страннее. Нам показывали не обычные сожжения отдельных грешников на костре, а массовые кары в ямах. Там, на монитории, были толпы дрожащих мужчин, женщин и детей, стоявших на траве над ямами, ожидая, когда те разверзнутся у них под ногами.

Я подумал о том, как неприятно должно быть оркрестантам сидеть на сооруженной там платформе. Но монитория показывала только мгновения, предшествовавшие открытию ям, и теперь я знаю, что музыканты и не могли понять, в чем смысл этих картин, понять, что случится дальше. Они знали о Геенне только то, что она предоставила им возможность сыграть перед огромной новой аудиторией на одной из двух закрытых планет – второй была одержимая секретностью (до такой степени, что скрывала даже свое имя) неназываемая планета – и одновременно перед всей Системой.

На аналое была видна небольшая шкатулка – свинцовый сундучок, отделанный по краям золотом; отец Шеол навис над ним и на мгновение замер. Все знали, что было внутри. Сундучок открывался лишь раз в году, и день этот был не сегодня.

Отец Шеол склонил голову, ненадолго сложил руки в молитве, потом размял пальцы и надел пару жестких черных перчаток, натянув выше локтей длинные, в свинцовой чешуе, краги, а затем подался вперед и положил ладони на выпуклую крышку шкатулки. Глубоко вдохнул и закрыл глаза.

Мы молчали.

Отец Шеол одним плавным ритуальным движением открыл шкатулку, потянулся внутрь, вынул руку и позволил крышке снова упасть.

Мы радостно закричали, когда он воздел над головой книгу. Собор сотрясся от нашего экстатического одобрения. Отец Шеол держал святую Балаболию в ее Авторизованном издании. Она сияла в обтянутых перчатками руках, внушая благоговейный трепет. Отец Шеол стоял в ее яростном свете, а когда через несколько долгих оглушительных секунд рев затих, все, кто был в соборе, вжались в кресла и затаили дыхание. Лишь оркрестанты не понимали значения того, что происходило у них на глазах.

Я слышал, как люди шепчут, отсчитывая секунды, и делал то же самое, хотя для меня считать было так же естественно, как дышать.

«Три, четыре…»

Даже я знал, что сияние святой Балаболии было смертоносно.

– Мы, народ Геенны, веруем, – проревел отец Шеол.

Оркрестанты сидели неподвижно. Теперь они почувствовали, что происходит нечто особенное. Они видели блики яростного света Балаболии на щеках священника.

«Семь, восемь, девять…»

Отец Шеол все еще держал книгу над собой. На нее смотрела порносфера, и он проповедовал пламенно. Демонстрировал Верхним Мирам неугасимую мощь нашей веры.

Он опустил Балаболию, и мы выдохнули. Но потом, прежде, чем вновь запереть книгу в свинцовом сундучке, он неожиданно поднес ее ко рту и поцеловал незащищенными губами, надолго прижав к ним. Лишь затем отец Шеол убрал ее. Он приложил ко рту палец и послал оркресту тихий воздушный поцелуй. От его губ струйками поднимался дым. Они уже начинали пузыриться.

Что это значило? Все на Геенне содержало в себе смысл и нуждалось в истолковании. Но времени для него уже не было, потому что оркрест заиграл музыку.

Я тотчас позабыл об отце Шеоле. Мне казалось, что я в раю. Летящая, пикирующая, парящая музыка окутала меня. Угасание и возобновление мелодии, и нюансы вариаций, и… я не могу ее описать. Все, что они играли, я слышал тысячу раз, каждое возгрешенье, сколько себя помню. Но эта музыка была чем-то бо́льшим. Она была чудесной и устрашающей. Я сидел и пытался удержать ее в голове, ее простоту и сложность, а потом сдался, закрыл глаза и позволил ей унести меня прочь.

Она продолжалась, наполняя меня чем-то, прежде неведомым, и я обнаружил, что гляжу вверх, на небо. Не задумываясь о том, что делаю, я смотрел на облака и видел в них могучих, прекрасных зверей, величественно несущихся вдаль, пронизанных далеким светом.

Музыка переполняла меня, и я не знаю, как долго глядел вверх, пока меня не привела в чувство сильнейшая затрещина сзади. От удара все у меня перед глазами поплыло. Я обернулся, ошеломленный и обиженный. Мое зрение сфокусировалось как раз тогда, когда ударивший меня прошипел:

– Чертогляд! Опусти глаза!

Удар словно выключил что-то у меня внутри, и музыка в ушах поблекла. Я все еще слушал, но иначе. Кажется, до этого момента меня никогда не били. Родители ни разу не поднимали на меня руки. Но они ничего не сказали мужчине, который это сделал. Переглянулись, но больше никак не отреагировали.

Странно. Я думал, что обращаюсь к воспоминанию о простой жизни перед появлением Пеллонхорка, ко времени без боли и смятения, и все же чувствую возмущение.

Музыка закончилась. Пока мы ждали завершения проповеди отца Шеола, мама спросила, понравилось ли мне, и я ответил, что да. Мой голос звучал по-новому. Мы посмотрели друг другу в глаза. Вспоминая, я понимаю, что мама увидела, как во мне что-то изменилось.

Отец ничего не заметил. Он улыбнулся нам и сказал:

– Хорошо!

А когда отец Шеол возвратился на амвон, добавил:

– Интересно. Струнная группа составляла семнадцать целых восемь десятых процента оркреста.

Он постоянно делал подобные замечания. Так работал его мозг. Когда отец выдавал что-то в этом роде, мама всегда глядела на меня и закатывала глаза. Она имела в виду, что он не такой, как мы, но в тот раз я впервые осознал это четко. Конечно, бывали и случаи, когда мы с отцом обменивались похожими взглядами, имея в виду маму, которая была не такой, как мы с ним.

Я безошибочно ответил отцу:

– А ты заметил, что струнная группа была ответственна за тридцать восемь целых двадцать пять сотых процента всех сыгранных нот?

Отец моргнул и с легким удивлением сказал:

– Да.

А потом его внимание, как и внимание всех, кто был в соборе, привлек к себе отец Шеол.

Проповедник говорил:

– Этот день запомним все мы. Геенна останется сильной – маяк веры, не оскверненной грязными взглядами Верхних Миров.

Было ясно, что участники оркреста этого не ожидали. Они начали было убирать свои инструменты по футлярам, болтая друг с другом, но теперь колебались.

– Оркрест Асмодея, – теперь он совершенно точно сказал не «Амадея», – преподал нам сегодня урок. Верхним Мирам стоит этот урок запомнить.

Отец Шеол поднял что-то над головой. На этот раз это была не Балаболия; мониторы показали крупным планом черный шар в его кулаке. Это была Тяга.

Среди прихожан начали раздаваться стоны. Моя мать ахнула. Музыканты замерли, чувствуя, что происходит что-то совершенно для них непонятное.

Я вычислял в уме процентное соотношение того, как проявлялась их паника, округляя результаты до единиц. Восемнадцать процентов кричали, тридцать один – хватались друг за друга, двенадцать упали на землю. Никто не молился. Ноль процентов.

Когда я анализирую это сейчас – то, как музыка освободила мой разум для размышлений, для воображения, а потом то, как логика позволила мне сбежать от воображения, позволила укрыться в числах, – я вижу в этом проникновение в суть работы отцовского мозга. Но теперь я обладал еще и зачатками мировосприятия матери, или, по крайней мере, впервые соприкоснулся с ним.

Я был этому не рад.

Высоко подняв Тягу, отец Шеол сошел с амвона к ямам и встал у их края. Я прикидывал, достаточно ли широка яма, находящаяся прямо под оркрестом. Дома, на монитории, я видел кары, видел спокойную отрешенность раскаявшихся грешников, бормотавших молитвы перед тем, как разверзалась земля. Их всегда собирали в группы по двадцать пять человек, а самая большая из ям была пяти метров в диаметре. Отец Шеол стоял сбоку от них, на твердой земле, управляя Тягой. В их уходах было достоинство.

Здесь достоинства было мало.

Отец Шеол улыбнулся музыкантам. Они явно не могли понять, что происходит. Их паника начала униматься, но примерно сорок процентов еще рыдали. Отец Шеол подал знак, и монитория показала его лицо крупным планом. Слова плохо давались обожженным Балаболией губам, и мы с трудом могли его понять.

– Смотрите: вот этот урок. – Он едва выговаривал букву «с». Его десны покрывала кровь. Он плевался кровью. – Пусть его увидят. – Сгусток кровавой слюны приземлился на Тягу. – Пусть о нем расскажут. – Он остановился, чтобы вытереть Тягу о свою красную рясу. – Пусть о нем узнают на каждой планете!

Он поднял Тягу к небесам, готовый надавить большим пальцем на черный шар. От оркреста оторвалась скрипачка и с воплем бросилась на него – ее инструмент издал нестройный звук, напомнивший мне о недавней разминке, – но отец Шеол отшвырнул ее. Скрипка заскакала по оранжевой траве.

– Все мы грешники. Все – и те, кто наверху, и те, кто внизу, и те, кто между. Единственная доступная нам свобода – в мире ином.

Его палец надавил на Тягу; отец Шеол отвел руку назад и подбросил шар высоко в воздух. А потом шагнул вперед и присоединился к оркресту над ямой.

Теперь кричали все оркрестанты, и крик этот был громче их музыки. Я уверен, что для большинства собравшихся он заглушил даже память о ней, как, должно быть, и задумывал отец Шеол.

Воздух потек из собора к застонавшей и распахнувшейся яме, а потом нахлынул обратно, насытившийся жарой. Были пламя и рев, и неожиданный прилив ветра и света, оставивший меня задыхающимся и ошеломленным, а потом яма закрылась и воцарилась тишина.

На поле, рядом с ямой, лежали только Тяга и сломанная скрипка. Отца Шеола тоже больше не было. Он принес себя в жертву.

Паства кричала, улюлюкала и надрывала глотки целых семнадцать минут, пока открывали выходы и над полем проносились огромные кадила, за которыми тащился шлейф сладких благовоний. Собор провожал нас гимнами: «Рай одолеет адову грозу» и «В страхе идем мы к тебе, о Господь».

Всю обратную дорогу мама ничего не говорила. Отец что-то бормотал себе под нос. Я притворялся пьютером, ставя перед собой задачки на вычисление.

Почему такому позволено было случиться? Разве Верхние Миры не думали о возможных последствиях отправки оркреста на Геенну?

Теперь, спустя долгое время, для меня это вполне очевидно. Оркрест, конечно же, был принесен в жертву, но не только отцом Шеолом.

Система – вся, за исключением Геенны и неназываемой планеты – была строго безбожной. В то время как неназываемая планета полностью отстранилась от Системы и берегла свою тайну вплоть до того, что отслеживала и уничтожала все упоминания о себе, Геенна была санкционированным отклонением. Геенне было на руку прибытие оркреста. Отец Шеол думал преподать Верхним Мирам урок, но Верхние Миры точно знали, чего от него ждать. Они отдали оркрест Амадея в жертву. Для Верхних Миров это была прекрасная возможность продемонстрировать то, что они считали сумасшествием богобоязни.

В конечном итоге это был урок человеческой натуры. В светской Системе существование Геенны было жизненно необходимо.

Однако на повседневном уровне Геенна не являлась планетой мучений. Маленькая община, в которой мы жили, была мирной. Там не совершалось заслуживающих упоминания преступлений. Мы жили вдали от удалитиевых приисков. Я знал о них только то, что туда отправляли работать грешников из Верхних Миров.

Впрочем, налоги были и здесь. На Геенне, как и в остальной Системе, налогообложение было сложным бременем. У каждой планеты был собственный инфраналоговый кодекс, а Системная Администрата добавляла к этому еще и несколько ультраналоговых.

Геенна была единственной на всю Систему налоговой гаванью, которой давалось послабление по причине юридически признанной умственной неполноценности. Пока ты жил там, подчиняясь Святому писанию, отвергая порносферу и прочие искусы мирской суеты, и вносил свой вклад в экспорт удалития, добываемого только на Геенне, ты платил лишь минимальный ультраналог.

Большинство людей нанимали специалистов для исчисления налогов, но мой отец этого не делал. Он любил сложность налогообложения точно так же, как любил пьютерию с ее системами, и процессами, и обещаниями точности. Даже для Геенны он был необычным. Он равно и без всяких сомнений любил систему налогообложения и Балаболию; любил за то, как они проникали в каждый аспект человеческой жизни, совершенно неуязвимые для здравого смысла. Сидя с друзьями, налаживая их пьютерию, он объяснял, из чего складываются суммы их налогов. Он давал им советы, как уклониться от уплаты, воспользовавшись тем или иным послаблением, и советы, как избежать гнева Божьего с помощью того или иного доброго дела.

Я вспоминаю и удивляюсь, как настолько логичный человек мог принимать Святое писание. Почему же я оказался неспособен поверить? Когда я впервые понял, насколько все это странно? Может, дело было в той затрещине в соборе? Или в выражении лица моей матери, увидевшей, что я заметил, как она отказалась меня защитить? Может, дело было в непреодолимом влиянии ее генов? Верила ли она сама хоть когда-то? Или просто молчала о своем неверии?

Два. Таллен

Хлад – окраинная планета, а Форпост, город, где я живу, это самое дальнее на ней человеческое обиталище. Если не считать буровых платформ, конечно. Здесь, в Форпосте, люди горбятся и не поднимают головы, делают свою работу, а потом проводят отпуска вне планеты. Говорят, причина безумия – это однообразие, но у нас тут три времени года, так что совсем не однообразие сводит людей с ума. Большинство считает, что виноват ветер. Сезоны в Форпосте богаты на события настолько, насколько можно ожидать, зная, что Хлад спешно терраформировали с метана до азоткислорода за три столетия.

Самый долгий сезон у нас – между зимой и летом, когда с моря приходит мощный ветрище, дующий в сторону гор, а следом за ним – пощечины грома и черно-серебряные тучи. В других местах это время года называлось бы весной. Мы зовем его приливом, и это чертовски грандиозное зрелище. Если прищуриться и посмотреть в сторону моря, можно разглядеть в этих воронках туч кувыркающиеся силуэты. Порой они напоминают животных, которых ты видел на картинках, или сны, или лица, или карты миров, но иногда это силуэт платформы, и тогда, неважно, насколько ты неверующий, ты молишь тучи, чтобы они не уронили то, что от нее осталось, тебе на голову. Форпост видел падение платформы лишь однажды, и это было задолго до меня, но люди до сих пор об этом болтают, когда поднимается ветер и они пьют в «Красно/баре» кустарниковый бренди. Чаще всего, конечно, платформы хорошо заякорены – буровики такие называют «полупогружными» – и находятся достаточно далеко в море, чтобы, если их все же унесет, вероятность падения здесь была невелика.

В Форпосте все завязано на платформы. Тут, считай, ничего и нет, кроме верфей и систем обеспечения.

Нет, это не совсем так – конечно же, есть еще сарки, и о них в Системе знают все, но сарки сбрасывают в море вдали от Форпоста. В других местах о них говорят много, но здесь никто не обращает на них внимания, разве что время от времени какой-нибудь проскользнет через щит и окажется на берегу. Ах да, есть еще и Поток, но я не настолько свихнулся, чтобы проводить там время.

В сезон прилива жизнь в Форпосте останавливается, так что за пределами комплекса ничего не услышишь, и мы не выходим за границу щита до самого лета, когда все совсем по-другому. Ветер стихает, и прибрежное море унимается, тонким слоем размазываясь по пляжу. Летом у меня отпуск. Погода тогда относительно мягкая, и приходящая с ней недолгая надежда кажется мне невыносимой, поэтому я собираю вещи и отправляюсь к снегам Стужи. До Стужи несколько дней лету на тихоходе. В пути я не сплю, просто смотрю, как исчезает вдали Форпост, или пялюсь на звезды. Раньше я встречался с женщиной со Стужи, но она увлеклась другим, и теперь я с ней не вижусь. Теперь я снимаю хижину в белых холмах и гуляю в одиночестве.

Зимой я возвращаюсь в Форпост. Осени как таковой на Хладе нет. Зима у нас – это когда ветер разворачивается и возвращается в море с грузом камня, сорванного с гор. Террраформирование Хлада не закрепилось как следует, но это не имеет значения – как я уже говорил, город существует только ради платформ, а они важны только до тех пор, пока добывается ядро, и я подозреваю, что оно уже иссякнет к тому времени, когда Хлад снова развалится в говно.

Но я на тот момент буду уже давно мертв, так что и хрен с ним.

Таллен перечитал написанное, на мгновение прикрыл глаза, потом вздохнул и в третий раз просмотрел рекламное письмо в поисках уловки.

ПОСЛЕДНЕЕ НАПОМИНАНИЕ. ВОЗМОЖНОСТЬ БЕСПЛАТНОГО ВОЗВРАЩЕНИЯ НА [ЗвездныеСердца] ДОСТУПНА ТОЛЬКО В ТЕЧЕНИЕ ДВЕНАДЦАТИ ЧАСОВ. У ВАС ОСТАЛСЯ ОДИН ЧАС, ЧТОБЫ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ПРЕДЛОЖЕНИЕМ. ПОЖАЛУЙСТА, ЗАРЕГИСТРИРУЙТЕ СВОЙ ПРОФИЛЬ НА [ЗвездныхСердцах] ПРЯМО СЕЙЧАС. ПОВТОРНОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ НЕ БУДЕТ.

В течение целого месяца они делали ему все более и более выгодные предложения, которые Таллен игнорировал, но бесплатная регистрация была делом неслыханным.

Его бесило, когда им манипулировали, хоть он и знал, что так бывает со всеми. Нельзя было влиться в Песнь и не потерять в процессе часть души. От такого предложения, однако, отказаться было почти невозможно, пусть даже ему и не хотелось компании. «ЗвездныеСердца» стоили недешево.

Таллен почувствовал стремительный прилив знакомой меланхолии и удалил с монитора весь текст. Никакой пользы «ЗвездныеСердца» ему никогда не приносили.

А потом он тихо вздохнул и восстановил бо́льшую часть текста, закончив его на хижине в белых холмах. Закрыл глаза и вспомнил, как Лена попрощалась с ним, протянув открытую ладонь к монитории, и себя, тупо коснувшегося гладкой поверхности.

После Лены он поклялся никогда больше не пользоваться «ЗвезднымиСердцами» – и вот опять они затягивают его. Там понимают, как он думает. Там его знают как облупленного.

Ладно. Когда с него начнут брать деньги, то есть очень скоро, он отменит подписку. Это им о нем тоже должно быть известно.

У них с Леной все равно не было будущего. Они оба это знали. Виновата была не программа. Он никогда бы ради кого-то не покинул Форпост, а она не стала бы жить где-то, кроме Стужи, – вот и все.

Письмо без адресата мерцало на экране. Он восстановил весь текст, вплоть до «и хрен с ним». «И хрен с ним», – подумал он и принял предложение.

Монитор немедленно осветился.

* * *

Мы рады снова видеть вас на [ЗвездныхСердцах], мистер Таллен. [ЗвездныеСердца] являются ПараСайтом «ПослеЖизни».

Вот несколько советов для подписчиков. Они предоставляются вам бесплатно.

Вы не указали место своей работы. По статистике рассказ о высокооплачиваемой и/или уважаемой в обществе профессии увеличивает ваши шансы на ответ.

Вы использовали слова или словосочетания, способные оттолкнуть некоторых подписчиков [ЗвездныхСердец]. Вот некоторые из этих слов или фраз: Однообразие; Безумие; Пощечины; (приставка)Верующий; Невыносимый; Не сплю; Пьют; Встречался с женщиной; Увлеклась другим; Иссякнет; Развалится; Говно; Хрен.

Список слов и словосочетаний, которые могут произвести лучшее впечатление, включает в себя: Любовь; Близость; Теплый; Добрый; Чувство юмора; Забавный; Богатый (только по отношению к себе); Генетически стабильный (только по отношению к себе); Здоровый (только по отношению к себе); Домосед; Симпатичный (только по отношению к себе).

Хотите отредактировать свою [ЗвездуСердца]?

Таллен нажал «Нет».

Ваша [ЗвездаСердца] доступна всем подписчикам на период в сто бесплатных часов. По истечении этого времени ваш аккаунт на [ЗвездныхСердцах] перейдет в статус платного со стоимостью пятнадцать бедолларов за (местный календарный) месяц.

Мы оповестим вас о любых ответах.

Он попытался закрыть окошко, но оно не готово было позволить ему это сделать.

Пожалуйста, пройдите эту Цепочку Возможностей перед выходом из «ПослеЖизни». Отказ повлечет за собой удаление всех деталей этой сессии и сделает текущее предложение недействительным.

Спасибо за согласие.

Многие подписчики [ЗвездныхСердец] объединяют доступ к [ЗвезднымСердцам] с доступом к главной базе данных и доступом к ПравдивымРассказам и другим платным ПараСайтам. Вы желаете воспользоваться этой возможностью сейчас или позже?

«Позже».

Вы не открывали главную базу данных «ПослеЖизни» в течение двадцати девяти часов четырнадцати минут. На данный момент вам доступны восемнадцать голосований, пять из которых заканчиваются через девять часов четырнадцать минут. Вы желаете проголосовать сейчас или позже?

«Позже».

Спасибо. Цепочка Возможностей завершена. Вы можете закрыть…

* * *

Таллен закрыл окошко. Он предоставил монитор самому себе и, не в силах усидеть на месте, набросил куртку и вышел на улицу, чувствуя странную вину из-за того, что одобрил «ПоискСердца».

Он уже сожалел об этом. Что он вообще делает? Когда Таллен вот так рассказывал или писал о себе, то начинал слишком много думать. Как, черт возьми, он оказался в подобном месте – женщина, с которой он познакомился несколько вечеров назад в красном баре, писательница, сказала, что Форпост наполнен яростью и шумом[1], сказала так, словно сама услышала это описание где-то еще. Теперь оно застряло у Таллена в голове вместе с ее интонацией. В писательнице было что-то необычное, какое-то ощущение жизни и любопытства, и ему хотелось бы говорить с ней и дальше. Он подумал было, что и она им тоже заинтересовалась, но писательница отвернулась, как только в бар вошел здоровяк-паксер, этим все и закончилось. Рейзер – вот как ее звали. Может, они еще увидятся. Когда Таллен ушел из бара, Рейзер с паксером все еще сидели там и надирались. Люди – даже не криминалы – в присутствии защитников правопорядка обычно нервничали, но только не Рейзер.

Нет, Таллен не должен был позволить втянуть себя в очередной «ПоискСердца». Стоило только взглянуть на советы для подписчиков. Что и кому он мог предложить? Лена была права, как и та, что была до нее, и все остальные. Стоило только посмотреть на безумное место, в котором он жил. Кто поселится здесь по своей воле?

Он шел мимо домов, и мысли его в кои-то веки были кристально ясны. Ночью в Форпосте почти не было теней. Здесь и дни-то были странными, но, чтобы привыкнуть к ночному городу, Таллену потребовался год. Из-за причудливого свечения щита воздух не давал ощущения перспективы или расстояния, и все казалось не далеким или близким, а только большим или маленьким. Мозгу приходилось учиться по-новому оценивать визуальную информацию. Со зданиями проблем не было, а вот дверные ручки создавали неудобства, и бинокулярный параллакс тут был важнее, чем глазной фокус. Гулять по Форпосту после заката было словно бродить по детской листалке.

А еще был сам щит. Во время прилива щит, защищавший комплекс, представлял собой гудящее кружево магнитных и электрических полей. Таллен мысленно называл его дымовой завесой. Он, однако, в существование щита верил, в отличие от того ежегодного плюс-минус десятка алкашей или психов, которым взбредало в голову пробежать сквозь него, после чего их уносил ветер, как ту девочку из листалки про страну Оз, которую Таллену в детстве читала мама. Только их больше никто никогда не видел.

Днем щит был почти незаметен – волнующаяся дымка, которую можно было кое-как разглядеть, если прищуриться. Приходилось крепко стоять на ногах и сосредотачивать взгляд на стене, на земле, на чем угодно твердом. Ничто не было способно одолеть этот ветер, но мягкий, многослойный щит мог ему сопротивляться. На внешней границе он едва существовал, всего лишь измеряя скорость ветра. Через несколько метров он принимал удары на себя, смягчая и рассредотачивая, а еще через несколько – поглощал их, перерабатывая в энергию, которой хватало, чтобы питать и комплекс, и сам щит. Сохраненных излишков энергии хватало, чтобы Форпост работал весь оставшийся год. Ветры Хлада были неиссякаемым источником электричества и бедствий.

Таллен продолжал идти, не в силах избавиться от странного ощущения, будто кто-то крадется за ним по улицам. Но причиной тому была всего лишь абсурдность этого места. На Хладе ненормальным было все.

Было уже холодно и далеко за полночь, и щит гудел. Как всегда, Таллен спустился к пляжу, подойдя так близко к воде, что она облизывала ему ботинки. Прибой шипел в камнях под ногами. Галька больше нравилась ему ночью, когда омытые морем блистающие дневные краски выцветали до фиолетовой и алой.

Сегодня морской покой не развеял его смутного уныния. Он ошибся, выйдя на улицу. Вредная привычка – эти еженощные прогулки. Нужно было проглотить капсулу и позволить себе хотя бы химический отдых.

Медленно переступая с ноги на ногу, чтобы не увязнуть в гальке, он думал о том, куда катится его жизнь. Здесь было больше полумертвых, чем живых. Говорили, что в Форпост переселяются те, кто устал жить, а на платформы отправляются те, кто готов умереть. Бары Форпоста полнились такими вот беседами о конечности бытия. Беда была в том, что Таллен и сам начинал об этом заговаривать.

Он снова подумал о женщине из бара. Рейзер. Как она здесь оказалась? Большинство людей рассказывали о том, что их сюда привело, после первого стакана. Но не она. В ней была жизнь.

Таллен наклонился и поболтал пальцем в неторопливой воде, глядя, как рябь уходит в буйное море за пределами щита и там исчезает. Вдали было видно, как щит высекает из ветра вспышки, красные, и синие, и переливчато-фиолетовые – осколки света, плотного как камень и гаснущего в одно мгновение. Дальше смотреть было не на что. В космосе есть звезды, а вот в море нет абсолютно ничего. Ничего, кроме сарков и платформ, по крайней мере.

Может, ему полегчает через пару дней, когда он вернется к работе. Выходные в Форпосте ничего хорошего не несли.

Он отпустил свои мысли в свободное плавание, гадая, какова жизнь там, на платформах. Одинока и безумна, предположил он, в окружении круглосуточно стучащей машинерии, и ветра, и моря. Таллен закрыл глаза, пытаясь представить себе грохот буров и ярость стихии, неустанно работающей над тем, чтобы сорвать тебя с места.

А потом он забыл о платформах и склонил голову, прислушиваясь. Что-то было не так. Он слышал какой-то звук… вот он, снова, громче. Таллен поднялся и поспешно направился в сторону дома.

За спиной у него определенно слышались шаги. Таллен на мгновение оглянулся, споткнулся и перешел на неловкий бег.

Три. Рейзер

Рейзер сидела с Бейлом за маленьким столиком под перегоревшей лампой в уголке бара, и оба они непрерывно пили. Поздним вечером здесь было тихо, в зале, кроме них, клиентов было немного: кто-то разговаривал, но большинство сидели и мониторили в одиночестве. Оглядевшись, Рейзер насчитала пятнадцать мониторщиков, а это значило, что по статистике восемь или девять из них сидели на «ПослеЖизни» или одном из ее ПараСайтов. Когда-то Рейзер задавалась вопросом, почему бы им не оставаться дома и не мониторить там, пока кто-то не объяснил ей, что временны́е ограничения на просмотр «ПослеЖизни» не распространялись на мониторию в общественных местах. Это помогало людям не выключаться из общественной жизни и давало повод выходить из дома. Или, по крайней мере, помогало «ПослеЖизни» оставаться популярной среди владельцев баров и угождать Администрате Системы.

Здешние мониторщики тоже казались вполне довольными – кивали самим себе, сосредоточенно бормотали, тыкали пальцами в воздух. Хотя бы ни один из них не сидел на порносайтах. Большинство людей – пусть и не все – оставались для этого дома. Рейзер подумала, не подключен ли кто-нибудь здесь к «ПравдивымРассказам».

Что-то ее грызло, грызло с тех пор, как она сюда пришла, но она не сразу сообразила, что: сегодня не было Таллена. Не то чтобы теперь, когда у нее был Бейл, это имело значение, но все равно, в нем проглядывало нечто интересное и нечасто ей встречавшееся. Рейзер была уверена, что из него получился бы неплохой рассказ. Она подбросила ему цитату из «Макбета», и Таллен на нее клюнул. А как он рассказывал о верфях… Да, в нем определенно что-то было. И еще странно, что Синт поначалу словно не могла принять решение, назначив ей обоих мужчин в качестве материала для ПравдивогоРассказа. Бейл, конечно же, оказался далеко не обычным человеком, и Синт, с ее логикой искусственного интеллекта, была права, что привела ее сюда, но да, если бы не Бейл…

Рейзер вновь переключила внимание на паксера. Что-то с ним сегодня было не так, но она не могла понять причину. Обычно достаточно было пропустить несколько стаканов, выслушать одну-две истории, которые Рейзер потом записывала, и, может быть, вызвать у него улыбку – и на вечер этого хватало. Но не сегодня. Сегодня Бейл упорно напивался, не выказывая никаких следов воздействия алкоголя, кроме непривычной задумчивости. А вот расслабленности в нем не было совсем.

– Рейзер, тебе нравится здесь, на Хладе? – спросил он. Спросил, как будто обвинил.

Она неопределенно махнула рукой.

– Этого мало. Скажи мне. Что тебе в нем нравится?

– Тут спокойно, – сказала она.

– Я не в настроении шутки шутить. Что тебе тут нравится?

– Обычно мне нравится выпивать с тобой.

На мгновение Рейзер отчетливо представила Бейла в одной камере с человеком, который дал неверный ответ. Она содрогнулась. И сказала:

– Мне нравится море. Мне нравятся ветер и шум. Хорошее место для раздумий.

– Глаз урагана. Вот что ты мне сказала в первую встречу.

– Да? – спросила она, хотя прекрасно все помнила. – Бейл, что-то случилось? У тебя настроение паршивее обычного.

Он смотрел мимо нее, и Рейзер заметила, как все не-мониторщики затихли под его взглядом. То же самое случилось в тот первый вечер, когда Бейл протиснулся в двери и позволил ей попасться ему на глаза. Он целый час допрашивал ее, как будто подозреваемую, пил прохладительное, хотя она пила горячительное, заявил к тому же, что никто не прилетает на Хлад без очень серьезного повода, а потом бросил допрос и начал хлестать с ней ваводку, догнав и перегнав Рейзер за пятнадцать минут.

Она никогда не встречала никого, похожего на Бейла, ни на одной планете Системы. Они переспали трижды, во второй раз – чтобы понять, не случился ли первый только потому, что оба они были слишком пьяны, а в третий – чтобы понять, не слишком ли на них давило то, что во второй раз они были трезвыми. Рейзер еще с первого раза сообразила, что из этого ничего не выйдет, но уже достаточно привязалась к Бейлу, чтобы позволить ему дойти до этого своим умом. Она должна была увидеть, настолько ли он силен, чтобы дать хоть какому-то подобию дружбы выбраться из-под обломков их близости. Ему потребовалась пара недель, но он вроде бы справился, хотя с мужчинами не поймешь.

Это была странная дружба. Рейзер постаралась, чтобы Бейл понимал, что его раскручивают на истории, но его это, похоже, не беспокоило. Ей было очевидно, что других приятелей у него на Хладе немного. И – как ни жаль – что он настоящий профессионал и не выдаст ей никакой конкретной или конфиденциальной информации. В своем деле он был хорош – в этом она не сомневалась. Для чего-то, кроме солдатской работы, Бейл не годился, но в Системе были тысячи мест для жизни лучше, чем Хлад. Большинство из них Рейзер посетила по указке Синт, и ничего хуже не нашла.

Но благодаря Бейлу она узнала о платформах и жизни на Хладе больше, чем можно было выудить из Песни. Синт сделала хороший выбор.

– Ты о жизни когда-нибудь задумываешься? – спросил Бейл чуть заплетающимся языком.

Рейзер проглотила шутливый ответ. Одной из немногих известных ей личных черт Бейла было то, что, помимо своей работы, он не думал почти ни о чем. В том числе поэтому рядом с ним было так легко расслабиться. Эта идеальная сосредоточенность помогала ему в работе, но она же делала его уязвимым. Когда для тебя все вокруг либо черное, либо белое, ты не видишь серого. Рейзер видела оттенки серого повсюду.

– Задумываюсь, – сказала она. – А что?

– Я тут думал. Администрата, Корпус, Пакс – они все как будто в герметичной камере, куда поступает единственный поток воздуха. Людей много, а источник кислорода один, наверху.

Она кивнула, бездумно оглядывая бар. Таллен все еще не появился.

– Рядом с источником, на плечах остальных, стоят генералы и президенты, им прекрасно дышится, они ссут и срут вниз. – Бейл был уже почти невменяем и щурился на влажные круги на столе. – Под ними мочи и дерьма немного, а воздух еще нормальный. Парочкой тел ниже – и вкус у него уже не тот. А у дна сплошное говно, воздух мерзкий, люди не могут двигаться из-за давления сверху, но они живые.

Рейзер хотела что-то сказать, но Бейл поднял руку.

– Штука в том, – сказал он, – что людям сверху нужны те, кто на дне, чтобы подставить свои пасти к лучшему воздуху, а те, кто чуть ниже, не сводят глаз с пригодного для дыхания кислорода. Им плевать на верхушку, и так будет всегда, и плевать на тех, кто внизу, и так будет всегда.

Бейл налил себе еще. Один из работников бара подошел, забрал несколько опустевших стаканов и одним плавным движением вытер стол. Рейзер попыталась поблагодарить его за обслуживание, но он смотрел куда-то вглубь себя.

Она думала, что ей ответить, не понимая, как относиться к этому настроению Бейла. В конце концов она сказала:

– Метафора простая, но точная. Большинство умирает на том же уровне, на котором родилось. Это твоя жизненная философия?

– Это факт.

Она осторожно рассмеялась.

– И где тогда находишься ты?

Бейл выдохнул поток несвежего воздуха и ответил:

– Как обычно, с тобой в чертовом баре. Тебе нужно еще выпить, и мне тоже.

Он осушил стакан и грохнул им о панель долива – и выругался, когда на панели неожиданно высветилось требование проверить кровь.

Рейзер его таким никогда еще не видела.

– Что ж. Похоже, мы оба пойдем пешком, – сказала она как можно небрежнее.

– Да хрен там. Я что, тебе пьяным кажусь?

– Нет, Бейл. Пьяный пьяному пьяным не кажется.

Бейл засунул палец в кровозаборник на столе, дождался, пока засветится экранчик, и прочел:

ПРАВО ПОЛЬЗОВАНИЯ МАШИНЕРИЕЙ ОТОЗВАНО.

ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЙДИТЕ ПОВТОРНОЕ ТЕСТИРОВАНИЕ ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ЧАСА ПРИ УСЛОВИИ НЕМЕДЛЕННОГО ПРЕКРАЩЕНИЯ ПРИЕМА АЛКОГОЛЯ.

ДОБРОЙ НОЧИ, ОФИЦЕР БЕЙЛ.

– И тебе тоже хрен, – сказал Бейл. Поднял стакан на уровень глаз, досчитал до десяти, а потом осушил, не расплескав. – Что это, как не блестящая координация движений?

Рейзер сдалась и усмехнулась:

– По-моему, выглядело нормально.

Он втянул в стакан новую порцию и заглотил ее; пустой стакан ударился о стол прежде, чем вместо «четырех часов» на дисплее высветилось «четыре часа пятьдесят минут».

– Может, нам стоит немножко притормозить, – сказала Рейзер.

– Мне без разницы. Я завтра не работаю.

Его тон снова изменился. Она спросила:

– Не работаешь?

Бейл пялился в пустой стакан, пока Рейзер не продолжила:

– Отгул? Когда он у тебя в последний раз вообще был?

– Меня отстранили.

– Что? – Рейзер отставила свой стакан, внезапно наполовину протрезвев. Она что-то пропустила? – Почему?

– Нарушение субординации.

Она немного расслабилась.

– И на сколько? На неделю? Относись к этому легче, Бейл. Разве ты не говорил, что это с тобой случается раз в месяц, как по расписанию?

– Ага. Надо, наверное, пойти домой. Поспать.

Рейзер поймала его взгляд и громко рассмеялась, поломав настрой:

– Нет. Это нам обоим на пользу не пойдет. Иди. Выспись. Увидимся, Бейл.

Он встал, и она проследила за тем, как он ушел, слишком ровно вышагивая; водянистое сияние дверного проема на мгновение обрисовало его широкую фигуру. Рейзер выждала несколько минут, потом вышла следом.

Бейл ее не дожидался. Она с удивлением обнаружила, что немного разочарована.

Рейзер направилась к дому; алкоголь делал жутковатые улицы Форпоста уютнее. Она была трезва как раз настолько, чтобы обогнуть улочки Дырки. В каждом поселке, городе и порте была своя версия того, что в Форпосте называлось Дыркой: анклав контролируемого беззакония, которому дозволялось существовать при неписаной договоренности, что обитающие там криминалы не будут привлекать к себе слишком много внимания. В Дырке орудовали мелкие бандюки, которые торговали наркотой, но не варили ничего тяжелого и показывались наружу только ради хулиганства да мелкого воровства. Пакс ее существование полностью устраивало. Рейзер знала, как они работают, все эти регулирующие преступность клапаны. На Пене она ради ПравдивогоРассказа провела неделю в переулках Средоночия, научилась прятать ИД и ходить невидимкой, сбивать со следа и скрываться, казаться чистой и драться грязно.

Подходило время оставить Хлад. Лучшим здесь были Бейл и его истории. Больше ее тут ничего по-настоящему не интересовало, за исключением, может быть, Потока.

Прочее из того, что могло предложить ей это место, она, скорее всего, уже зафиксировала. Все здесь вращалось вокруг платформ и баров. Все было обустроено так, чтобы держать платформостроителей пригодными к работе и на грани трезвости. Деньги привлекали их сюда, работа занимала, а бары утихомиривали. Пакс более-менее берег их и держал в узде. «Ронен», корпорация, заправлявшая платформами, вела свой промышленный шпионаж втихую, не испытывая терпения Пакса.

Рейзер теперь знала кое-что и о платформах. Она болтала с выпивохами, которые утверждали, что работали там, и записывала их истории, но еще ей говорили, что все они лгут, что никто, побывавший на платформах, о них не рассказывает. Одному она точно поверила, но история в основном жила в его взгляде и молчании. Рейзер предложила заплатить, но в качестве оплаты он принял только ее собственный рассказ. И она поделилась с ним историей, которая досталась ей от криминала, утверждавшего, что он выжил в удалитиевых болотах Геенны. Пересказывая эту адскую небылицу мертвоглазому буровику в пропахшем потом баре «Несон», Рейзер чувствовала себя заблудившимся ребенком.

Это была странная мысль. История за историю, сказал буровик, что было похоже на ее тип сделки. И даже на ее жизнь. Какое-то подобие жизни.

Вернувшись к себе, она рухнула на кровать, закрыла глаза и попробовала уснуть. Когда ей не удалось, как это часто случалось в последнее время, она включила на монитории «„ПослеЖизнь“ Живьем!».

Голомэн только что начал. Она оставила его трепаться и сделала себе каффэ, вернулась в постель, натянула одеяло до подбородка и стала пить, глядя на дисплей.

– Привет, Рейзер. Рад тебя снова видеть. Сегодня у нас особый выпуск шоу в двух частях. Для начала потрясающая «История из прошлого „ПослеЖизни“», а потом, в рубрике «Голосование», свеженький бюллетень. Сейчас мы по-быстрому проскочим всю правовую чепухонь, а потом я покажу тебе историю из прошлого – сегодня она сенсационная.

Голомэн вышел из кадра, уступив место тексту:

ПОСЛЕЖИЗНЬ РЕАГИРУЕТ НА ВСЕ ПОПЫТКИ ВТОРЖЕНИЯ В ЛЮБУЮ ЧАСТЬ СФЕРЫ ЕЕ ИНТЕРЕСОВ, А ТАКЖЕ СОПУТСТВУЮЩИХ СИСТЕМ, БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ И С ПРИМЕНЕНИЕМ ЛЮБЫХ МЕР, КОТОРЫЕ ПОСЧИТАЕТ УМЕСТНЫМИ…

В конце концов Голомэн вернулся, улыбнулся и утер свой гладкий лоб.

– Почти закончили, Рейзер. Никуда не уходи.

– Ладно, – пробормотала она. Рейзер была зарегистрированной работницей одного из ПараСайтов, а это было, считай, как работать на саму «ПослеЖизнь», так неужели ей не могли дать поблажку в плане юринформации? Она зевнула. Может, и не надо было пить каффэ. Он, как всегда, подействует, едва только она соберется задремать перед экраном. Ей нужно было поспать.

Голомэн указал на изображение мозга у себя за спиной и сказал:

– Где-то там скрывается секрет «ПослеЖизни». Нейрид. Его невозможно обнаружить. Его не найти с помощью ножа, сканера или оптики…

Рейзер прикрыла глаза и проговаривала навязшую в зубах речь вместе с ним.

– …Любая попытка либо исследование, которое «ПослеЖизнь» посчитает попыткой обнаружить нейрид, повлечет за собой немедленную реакцию. Это касается любого нейрологического сканирования, исследования или нейрохирургии, не оговоренных с «ПослеЖизнью» заранее.

Экран позади него очистился.

– Всё. Со скучной частью покончено. Перейдем же к нашему крайне, крайне особому Особому выпуску! Первая часть сегодняшнего шоу, Рейзер, посвящена истории, казалось бы, обыкновенного человека. Тебе может почудиться, что эту историю тебе уже рассказывали, но, уверяю, так – еще никогда.

На экране появилось лицо мужчины – в оспинах, с набором ровных и грязных зубов и глазами с отечными веками. Рейзер узнала его немедленно, как узнал бы кто угодно в Системе: Аджинас Риалобон, «Маньяк „ПослеЖизни“».

Голомэн продолжал говорить, но Рейзер не нужно было слушать. Как любой житель Системы, она знала эту историю до мельчайших деталей.

За десять лет Риалобон убил по всей Системе больше двух сотен бродяг. Поскольку большинства жертв хватились не сразу, его деятельность не замечали годами. И только после того, как его поймали, после того, как он выдал расположение своего криохранилища, забитого головами и нейрохирургическими инструментами, были выявлены его мотивы. Он препарировал мозги в поисках нейрида «ПослеЖизни».

– Конечно же, его ждал полный провал, – жизнерадостно сообщил Голомэн. – Это невыполнимая задача. Развиваясь, нейрид сливается с мозгом носителя, и, за исключением случаев, когда специально обученный медперсонал «ПослеЖизни» активирует его с помощью секретной биопьютерии «ПослеЖизни», внешний вид и деятельность нейрида неотличимы от обыкновенных тканей и деятельности мозга.

Голомэн принял серьезный вид.

– Преступления Риалобона вышли на свет только благодаря умелым информаналитикам «ПослеЖизни», заметившим значительное, но необъяснимое падение количества бездомных.

Он повернулся к другой камере и улыбнулся:

– Открытие шокирующее, но для «ПослеЖизни» оно стало триумфальным. Наш непрерывный учет дал основания предполагать деятельность активного серийного убийцы еще до того, как обнаружилась хоть одна часть тела. «ПослеЖизнь» передала Паксу информацию и программы, позволившие отследить закономерность в действиях убийцы и в итоге поймать его.

Появилась и исчезла суровая эмблема Пакса. Это навело Рейзер на мысли о Бейле. Заснул ли он уже? Она посмотрела на время. Почти четыре. Утренний свет начинал примешиваться к фиолетовому свечению за окном. Ей уже не заснуть. Глупо было это смотреть. В особых выпусках Голомэна никогда не было ничего нового, сплошь древние истории, в которых только графика менялась. Рейзер смотрела предшествовавшие голосованию сегменты исключительно в силу привычки.

Она подумала, не позвонить ли Бейлу, и решила этого не делать, а потом отчего-то вспомнила о Таллене. Рейзер чувствовала себя неловко из-за того, что бросила его ради Бейла, но так уж оно порой складывалось. А Таллен с тех пор не приходил в бар в одно время с ней.

Голомэн откинул с глаз блестящий каштановый локон.

– Часто звучат обвинения, что «ПослеЖизнь» в своем отборе отдает предпочтение богачам. Это не так. И голосование невозможно фальсифицировать. Все программы рандомизации находятся в открытом доступе. У «ПослеЖизни» остается лишь один тщательно охраняемый секрет – и это нейрид. Абсолютная тайна нейрида позволяет всему остальному быть совершенно прозрачным. «ПослеЖизнь» полностью открыта для Системы и строго контролируется.

Голомэн начал идти, и камера последовала за ним сквозь массивы пульсирующей информации, сквозь бормочущие голоса, звучавшие то громче, то тише. Рейзер слышала четкие согласные Вегасхриста, гортанность Отдохновения, голоса старые и молодые, женские и мужские, а по экрану плыли фрагменты текста:

…единственное, что меня поддерживало…

…она так и не поняла…

…когда он наконец умер…

Когда все стихло, Голомэн сказал:

– Взглянем на факты. Потенциально нейрид может достаться каждому, кто родился в Системе, за исключением – таков был их выбор – жителей Геенны и неназываемой планеты.

Голомэн, как обычно, растягивал «особый выпуск». Рейзер начала прикидывать, как ей уместить Бейла в ПравдивыйРассказ. Она всегда получала хорошую статистику, когда вписывала туда себя. И щепотка секса никогда не вредила. И еще людям нравилось думать, что они узнают на «ПравдивыхРассказах» что-то новое, как и на «ПослеЖизни», пусть даже они не могли решить исход ПравдивогоРассказа. Воспоминания Бейла были полны насилия и техники. Закрутить вокруг него историю будет нетрудно.

Голомэн перешел к внедрению нейрида.

– Конечно же, родители могут отказаться от участия своего ребенка, хотя законодательно предусмотренный налог на «ПослеЖизнь» все равно подлежит уплате. В тех редчайших ситуациях, когда оборудование недоступно сразу по рождении, имплантация нейрида может быть проведена в течение первого года жизни.

Каффэ начал действовать. Она попыталась набросать в уме историю Бейла, но обнаружила, что думает о его проблемах, а не о художественном потенциале. Пакс был его жизнью. Что станет с Бейлом без него?

Она что, о нем беспокоится?

Вероятность этого встряхнула ее сильнее, чем каффэ. Рейзер встречала мужчин интереснее и гораздо привлекательнее Бейла. Его рассказы были хороши, а прямота подкупала, вот и все.

Нет, она беспокоится только о том, что не сможет вытянуть из Бейла все, что он способен поведать, прежде чем «ПравдивыеРассказы» отправят ее дальше.

– Нейрид создан на основе полипотенциальных клеток, дешев в изготовлении и имплантируется посредством элементарного проникновения в череп. Его производство субсидируется Системой. Случайное распространение нейридов-плацебо модерируется ИИ, хотя объем использования плацебо ежегодно уменьшается в связи со вводом в эксплуатацию новых банков памяти и сопутствующим расширением базы данных «ПослеЖизни». Во всей участвующей Системе имплантат не может достаться только мне. – Голомэн театральным жестом погрузил руку в собственное тело, демонстрируя свою нереальность, и наконец-то вернулся к Аджинасу Риалобону.

Рейзер не нужно было в очередной раз смотреть на подробности убийств Риалобона и его поимки. Сегодня показали несколько изображений мозга, которых она раньше не видела, какие-то новые сведения о парочке жертв и серию интервью с подозрительно возрастающим списком людей, утверждавших, будто они спаслись из-под ножа Риалобона. Голомэн говорил:

– Помни, что «ПослеЖизнь» соблюдает права граждан и не выдает информацию Паксу или Юстиксу. Неизвестно даже, был ли активный нейрид у самого Риалобона.

Рейзер все еще думала о Бейле. Она тратила на него слишком много времени. Ну и что, что ей нравилась его компания? Все равно это была работа. А может быть, отдых, в котором она сейчас нуждалась, – легкая беседа вместо обычных интервью и записи. Но причина была неважна. Ей и правда пора уже было с ним заканчивать. Она прожила в Форпосте месяц с лишним, куда больше, чем проводила в большинстве других мест.

– Понравилось? Мне – да! А теперь, Рейзер, вторая часть шоу – новое голосование!

Она заглотила остатки каффэ, наконец-то ощутив себя полностью в сознании.

– Но для начала еще несколько фактов.

Рейзер ссутулилась. Каждый раз, подумалось ей. Она ничему не учится. Как и все остальные, впрочем. Раз за разом побеждает все та же потребность довериться. Как в большом, так и в малом.

– Лишь в случае медицински подтвержденной неизбежности твоей смерти персоналу «ПослеЖизни» дозволена проверка наличия активного нейрида. Если ты окажешься нейрид-позитивной, тебя введут в rigor vitae, уложат в саркофаг, он же сарк, и сбросят в океан Хлада, а твою Жизнь перекачают с нейрида в базу данных «ПослеЖизни».

Грянула музыка.

– А потом, Рейзер, через год, десять лет, возможно даже, что спустя век или больше, когда появится лекарство или новая методика лечения для твоей проблемы, решать будет… – Он широко улыбнулся и раскинул руки, а камера отступила, неожиданно превратив его в точку на фоне звездного задника. Триумфальные аккорды нарастали, пока, во внезапной тишине после окончания музыки, Голомэн не прокричал: – …каждый из вас!

Не желая того, Рейзер ощутила, как заколотилось ее сердце.

– В этот момент возможного возвращения, Рейзер, твоя находящаяся под угрозой жизнь, и жизни прочих, очутившихся в той же самой ситуации, будут внесены в бюллетень. И кто угодно сможет проголосовать за кого угодно. Только я, Голомэн, лишен права голоса. Голосование не является, повторяю, не является соревнованием. Ты голосуешь за второй шанс или против него, для такого, большого или малого, количества людей, для какого пожелаешь.

Раздраженная тем, что продолжает смотреть, Рейзер вызвала текущую статистику просмотров Голомэна. Вместе с ней его слушали тридцать семь процентов доступной Системы. Она пробежала взглядом аналитику и экстраполяцию. Предполагалось, что в ближайшие пятьдесят часов восемьдесят девять процентов взрослого населения Системы – за исключением обычных двух планетарных исключений, Геенны и неназываемой планеты, – посмотрят шоу и приступят к голосованию. Она не уставала этому поражаться. Выборы в Администрату привлекали вполовину меньше внимания, да и то со скрипом.

– Как тебе принять решение? Это легко и интересно. Нужно всего лишь просмотреть их жизни. Были ли они – остались ли они – в чем-то неприятными, любящими, жестокими? Чувствуешь ты себя великодушной или нет? – И реплика в сторону, шепотом: – Но помни, если твой собственный нейрид – это подлинный нейрид, однажды и тебя могут судить по твоим суждениям.

Это все совершенно потрясающе, подумала Рейзер. «ПослеЖизнь», единственное, что объединяло Систему, была чуть ли не до банального проста. Она существовала вне политики и боговерия и была единственным налоговым бременем, которое никого не тяготило.

И она приносила Рейзер средства к существованию. Как сотруднице «ПравдивыхРассказов», одного из своих ПараСайтов, «ПослеЖизнь» платила ей за то, чтобы она путешествовала по Системе, слушала и фантазировала, создавала повествования из хаоса. Возможно, это было самым замечательным – то, что она могла жить за счет «ПослеЖизни», и только потому, что рассказывала истории. «ПослеЖизни» были правдивы, но и грязны. Люди ходили на «ПравдивыеРассказы» за утешением после тревожной правды «ПослеЖизни». А благодаря своим навыкам и еще отбору и указаниям своего ИИ, Синт, Рейзер была одной из лучших рассказчиц.

Голомэн перешел на деловой тон. Его волосы сделались короткими и аккуратными, а лицо – суровым, и он сказал:

– Проверке подлежит каждый отданный голос. Голосование полностью открыто и не подвержено коррупции.

Слушая рассказы о жизни людей и сочиняя истории, Рейзер часто воображала себе жизнь в прошлом, на Земле, когда можно было ожидать, что проживешь дольше пятидесяти лет и бо́льшую часть этого времени будешь наслаждаться приличным здоровьем. Какими были истории тех людей? Могли они догадаться, что у них вот такое будущее? Необратимое лучевое поражение, аутоимунные болезни, вечно изменяющиеся метавирусы, неораки и токсические реакции? Лютая смертность и общий упадок? Банальная невыносимость всего на свете?

Там, на Земле, они воображали, что будущее принесет лекарства от любой болезни, что в конце концов технологии превзойдут природу.

Она зевнула, наконец-то ощутив сонливость. Как глубоко мы всегда заблуждаемся.

Четыре. Алеф

КлючСоб 2: мой отец уплачивает налог

Вскоре после того, как мы вернулись из собора, один из наших соседей, Иосип Фарлоу, получил и открыл случайно доставленное ему налоговое уведомление, предназначавшееся моему отцу. Рассказывали, что Иосип едва не потерял сознание, увидев размеры ошибки. Легенда о налоговом уведомлении Савла стала на Геенне народной сказкой. Даже притчей.

Вот как ее рассказывают.

Иосип был уверен: Савл не сможет принять того, что в администрации Такса способны допустить такую ошибку. Он думал, что Савл зависнет и сломается, как пьютер. Не зная, как быть, он сходил к отцу Благодатному, а отец Благодатный сходил к Марите, которая тоже не представляла, что делать.

В конце концов они собрали церковный комитет, в котором Савл был техническим консультантом. Отец Благодатный затеял разговор об опечатках в переводах Балаболии, а в конце собрания Иосип передал Савлу налоговое уведомление и извинился за то, что по ошибке его открыл. Также Иосип невзначай прокомментировал явную опечатку и предложил стать посредником между Савлом и администрацией Такса, чтобы договориться об исправлении ошибки.

Савл прочитал уведомление и ничего не сказал.

За столом было тихо.

Отец Благодатный шутливо заметил, что Савл в равной степени хорошо знаком с Балаболией и системой налогообложения и что ошибки порой неизбежны и там и там.

– Благодарю тебя, Иосип, – в конце концов пробормотал Савл. Сложил бумажку и убрал ее в карман.

– Что ты будешь делать? – спросил кто-то чуть встревоженным голосом.

– Это налог, – ответил Савл, пожав плечами. – Конечно же, я должен его уплатить.

Такого ответа никто не ожидал. Как только Савл покинул собрание, отец Благодатный позвонил Марите и сказал, чтобы она связалась с ним, если нужна будет помощь, добавив, что он, честно говоря, не знает, как лучше поступить.

Марита старалась вести себя так, словно всё в порядке, что давалось ей легко, поскольку Савл делал то же самое. Через несколько дней она спросила, что он предпринял по поводу налога, а он ответил, что заплатил его.

Весь ИерСалем с волнением ждал обострения ситуации, которого не могло не случиться. В Таксе совершили ошибку, которая не была исправлена, а Савл явно перечислил им деньги, которые уже потому что были уплачены – уж кто-кто, а Савл-то должен был это понимать – необратимо делали ошибку истиной. Но платеж он, конечно же, совершил, не обладая при этом суммой с достаточным количеством нулей.

Весь ИерСалем озабоченно гудел. Савл, похоже, полагал, с его верой в непогрешимость Такса, что отдавать нужно столько, сколько с него просят. И что ошибся, должно быть, он сам.

Все знали, что будет дальше. Пакс пришлет на Геенну космозак и заберет его.

Но шли месяцы, а за Савлом никто не прилетал. Опасения долго не утихали, но потом все успокоилось, хоть и не было уже таким, как прежде. Савл чинил пьютеры, а их хозяева настаивали на том, чтобы как-то оплатить его работу, чего прежде не делали. Савл денег не брал, поэтому они расплачивались вещами, которые можно было продать. Расплачивались не с ним, а с Маритой. И звали Савла разбираться с простейшими неполадками, просто чтобы отдать Марите что-нибудь, что поможет ей в будущем.

А потом наконец-то прибыло еще одно письмо для Савла с пометкой «ТАКС». Почтальон сразу отнес его отцу Благодатному, который вскрыл конверт.

Это была квитанция о полной уплате налоговой суммы. Отец Благодатный запечатал конверт – без сомнений, вознеся благодарственную молитву, – и передал его моему отцу.

Жители поселка пришли к выводу, что таким изящным и логичным способом налоговая служба исправила свою первоначальную ошибку; свет на идиотизм ее требований пролился лишь тогда, когда не прошла отцовская оплата. Чтобы сохранить лицо, налоговики сделали вид, что и уведомление, и оплата были корректными, и таким образом восстановили порядок. По мнению жителей поселка, Савл продемонстрировал, что в еретической Системе живут именно такие болваны, какими их все считали.

Мой отец, не подозревая об этом, стал кем-то вроде героя. Отец Благодатный прочел проповедь на тему обращения слепой глупости безбожников против них самих – проповедь, истинную суть которой в ИерСалеме уловили все, кроме Савла, – и в поселок вернулся покой.

До появления Пеллонхорка.

КлючСоб 3: мой первый пьютер

После школы я часто проводил время на работе у отца, помогая ему с пьютерией.

Программирование давалось мне очень легко. Это было не как учиться читать, а как учиться говорить. Мой мозг, подобно мозгу отца, был идеально настроен для этой задачи. Все было так просто. Игры, в которые мы с ним играли, были не обычными забавами отцов/сыновей – мы не строили башен из пластмассовых кубиков и не пихали мячи ногами. Мы играли с мониторией и пьютерией. Когда я еще находился в утробе матери, мой отец изобрел систему, которая переводила первые мои звуки в визуальные символы, и окружил мониторией мою кроватку. Я быстро обучился звукам, рисовавшим примитивные лица, и в первые несколько месяцев освоил модуляции, которые заставляли лицо на мониторе улыбаться, или подмигивать, или выдувать пузыри. Чем сложнее становилась речь, тем менее условными делались символы, тем более изощренными – мои способности к программированию. Еще не научившись ходить, я дирижировал простыми реками. Мы с отцом играли с цифровой водой. Он бросал в нее камни, а я предсказывал и вычислял их влияние на поток. Мы оба смеялись.

Вскоре у меня появился свой пьютер, и я создавал для него собственные программы. Отец рассказал мне о секретности и конфиденциальности, и о разнице между ними, и о значимости обеих, и научил меня кодам и шифрованию. Мы играли в игры на запоминание, и он был так же доволен, как и я, когда, лет около шести, я начал его побеждать. Мы создали метод криптографической защиты для моего пьютера. Простые числа, которые я использовал, казались тогда огромными. Отец спросил меня, как я их запоминаю, – его собственные визуальные приемы не работали на тех уровнях сложности, которых требовали мои простые числа, – и я рассказал, что вижу их как деревья в листве, высокие деревья, колеблемые ветром. Каждую ветку и веточку нужно было читать в порядке подъема от земли, а каждый лист, от ствола до кончика, был цифрой.

Я привык к непониманию со стороны прочих детей и взрослых, но, когда отец пытался представить себе мои леса, он смеялся, хотя это и был немного странный смех.

После этого мы с отцом заключили соглашение относительно моего пьютера. Я предоставил ему допуск, чтобы устанавливать для меня игры и головоломки, но он не мог свободно пользоваться им или вмешиваться в работу моих программ. У меня же был более высокий уровень допуска, дававший мне полный доступ к возможностям пьютера.

Конечно же, теперь я вижу, что это была попросту молчаливая договоренность, благодаря которой, в обмен на то, что я пользовался исключительно собственным пьютером, отец мог пускать меня к себе на работу. Не было таких правил, которые он смог бы мне навязать. Это как если бы в нормальной семье отец, неожиданно обнаружив, что его сын сделался больше и сильнее него, решил, что они больше не будут играючи бороться.

Я так и не продемонстрировал ему свои выводы относительно гипотезы Римана и проблемы Гольдбаха. Сейчас мне жаль, что я этого не сделал. Но в том возрасте я думал лишь о том, что он воспользуется ими, чтобы взломать мои коды.

КлючСоб 4: Пеллонхорк

Вскоре после того, как мне исполнилось восемь, Иосип Фарлоу со своей семьей погиб в ужасной аварии – их циклолет угодил в метановый выброс, – и новая семья из списка была избрана для того, чтобы прилететь и поселиться в нашем поселке. Список был длинным. Всегда находились люди, желавшие оставить Верхние Миры ради сурового блаженства Геенны.

Тогда я об этом не думал, но сейчас очевидно, что знаки, указывающие на необычность появления Пеллонхорка, присутствовали сразу. Большинство новых семей прилетали либо бездетными, либо с беременной матерью, и еще мужчина и женщина всегда прибывали вместе. Детей никогда не было, и одиноких взрослых тоже.

Но вот явилась эта странная семья, и, как было заведено, священник принял новоселов в наше сообщество на поминально-приветственной службе, которая начиналась так: «Посреди смерти в жизни пребываем».

Авареш, мать новой семьи, сидела в церкви, одетая в траурное рубище. Она рыдала, словно погубившая семью Иосипа Фарлоу авария унесла ее собственную родню, а не принесла ей пользу. Она всхлипывала и задыхалась, как будто жизнь была не трагедией от рождения из праха до возвращения во прах, как нас учили, а чем-то более сложным.

Супружника с ней не было. Вместо него по бокам от Авареш сидели ее кузены, Гаррел и Трейл. Мы в ИерСалеме никого похожего на них не встречали. Они были в темной нетканой одежде и сидели на жестких скамьях потрясающе неподвижно, словно высеченные из камня. Даже тогда мне подумалось, что они выглядят как солдаты – с их мерцающими во мраке церкви линзами, с их одетыми в истертые на костяшках перчатки руками, что лежали ладонями вниз на широких бедрах, с их плотными куртками, намекавшими на скрытое оружие.

И еще был мальчик, сын Авареш. Пеллонхорк.

Трудно сейчас, столько лет спустя, представить Пеллонхорка мальчиком. Ему было восемь, как и мне, и он носился по церкви, дикий словно ветер.

Никто ничего не делал. Отец Благодатный должен был попросить его мать унять мальчишку, но не попросил. Теперь я думаю, не было ли ему что-то известно, но, возможно, он был точно так же приведен в замешательство необычными пришельцами.

Авареш всхлипывала. Для меня это было непостижимо. Ее кузены безучастно сидели по бокам, и моя мать тихо встала и подошла к ней. Гаррел – тот из кузенов, что был повыше, мочки ушей у которого раздулись от сенсоров, а намазанные гелем волосы были разграфлены на мелкие квадраты, напоминая оболочку гранаты, – не выказывал никакого желания ее пропустить, но она ждала. Авареш подала кузену быстрый знак, и тот позволил маме сесть рядом с ней, хоть и помедлил достаточно долго, чтобы эту паузу заметили все, кто был в церкви. Все, кроме Пеллонхорка, строившего башню из молитвенников в стрельчатом пятне света из высокого окна.

Отец Благодатный продолжал службу:

– Мы оплакиваем Иосипа и Нейшу, и их детей Джони и Джесс, и благодарим за прибытие Авареш и Пеллонхорка, и Гаррела, и Трейла.

Все молчали, и даже Пеллонхорк на мгновение утихомирился, отступив от своей угрожающе высокой постройки из книг и прищурившись на нее. Укрепленная подколенными подушками, башня была с него высотой. Я видел, как он осторожно поставил на ее вершину серебряную курильницу, блеснувшую в ярком луче.

Священник завершил службу молитвой о неназываемой планете:

– Мы молимся за души тех, чья ужасная вера забрала у них возможность спасения, чтобы однажды они возвратились к нам.

Все слышали рассказы о неназываемой планете – о том, как она отстранилась от Системы, и уничтожала все корабли, отважившиеся приблизиться к ней, и посылала отряды убийц, жестоко расправлявшихся с любым, кто произносил ее название вслух. Это звучало неправдоподобно, однако на Геенне сомнения были редки.

Наконец отец Благодатный вновь указал на новую семью и тихо, но властно произнес:

– Мы надеемся, что к Авареш и ее семье вскоре присоединится и ее супружник…

Бабах. Все вздрогнули и обернулись на шум падения Пеллонхорковой башни из молитвенников и металлический звон ударившейся о камень курильницы. На мгновение мне почудилось, что Гаррел и Трейл вскочили, но нет, они были единственными в церкви, кто остался сидеть. Однако позже я вспомнил, что все было не так. Они действительно встали, и в руках у них появились готовые к стрельбе пистолеты; они осмотрелись, расслабились и сели обратно еще до того, как все остальные успели как-то отреагировать.

На этом церемония и закончилась. Мы все потянулись к выходу из церкви, минуя луч света, пахнувший теперь удушающе-сладкими благовониями. Авареш продолжала всхлипывать. Все остальные – кроме Гаррела и Трейла, у которых, должно быть, стояли в носоглотках воздушные фильтры, – кашляли, проходя через арочную дверь. Пеллонхорк размахивал руками и танцевал.

Вот как они появились. Прошло много времени, прежде чем хоть кто-то в поселке узнал имя супружника Авареш. А когда мы узнали, оно нас не удивило. Даже на Геенне слышали об Итане Дрейме.

Но это вскрылось далеко не сразу. Всегда находилась какая-то причина, по которой отец Пеллонхорка не мог к ним присоединиться. Работа, проблемы с транспортом или просто «осложнения». Авареш пожимала плечами, Гаррел и Трейл ничего не говорили.

В первый же день, когда Пеллонхорк пришел в школу, наш одноклассник спросил его об отце. Пеллонхорк избил мальчишку так сильно, что тот не мог учиться целый месяц.

Авареш с моей матерью стали лучшими подругами. Она постоянно в чем-то нуждалась, и мои родители ей помогали. Мне никогда не приходило в голову, что это не просто доброта и случайность.

У них было странное семейство. Они жили впятером: Авареш, Пеллонхорк, два кузена и зеленый щеканчик. Щеканчик был питомцем Пеллонхорка и обитал в вольере. Крылья у него были подрезаны, и он мог только мерить вольер неуклюжими шагами. По словам моей матери, Пеллонхорк плохо за ним присматривал, поэтому бремя ухода легло на Авареш. Пеллонхорка питомец за что-то невзлюбил. Авареш часто держала щеканчика на руках, баюкала и поглаживала его мягкое оперение.

А я сдружился с Пеллонхорком. У него была безумная, невероятная харизма. Когда мальчик, которого он избил, вернулся в школу, Пеллонхорк был первым, кто его поприветствовал, причем с подлинной радостью. Он не вспоминал об избиении. Для Пеллонхорка оно словно и не случалось. Мальчик ответил ему странной благодарностью, но с тех пор всегда был осторожен.

Это стало для меня интересным уроком. Думаю, все мы знали, что перед нами кто-то необычный. Пеллонхорк сразу сделался нашим лидером. Мы рисковали, лазали и плавали в опасных местах. Конечно, никто из нас никогда не говорил ему «нет», а он всегда был первым, кто лез, кто нырял, кто дрался. Он не знал страха. Мы думали, что он был отважен. А он, разумеется, был психопатом.

Как-то контролировать его могли только Гаррел и Трейл. Он постоянно их дразнил, а они не обращали внимания на его подначки.

Но однажды я увидел, как Трейл его побил.

Это случилось так. Днем Пеллонхорк без приглашения пришел к нам домой и сказал, что хочет со мной поиграть. Мы поднялись в мою комнату. Поначалу он был возбужден, потом унялся. Я никогда его таким прежде не видел. Вскоре моя мать ответила на звонок – очевидно, от Авареш. Она ушла, а несколько минут спустя появился Трейл и постучался в нашу дверь.

Я не должен был его впускать. Мне не разрешалось никому открывать дверь, если дома не было взрослых, к тому же Пеллонхорк кричал, чтобы я этого не делал; подобного крика я ни от кого еще не слышал. И он ругался; обещал сделать со мной что-то такое, чего я попросту не понимал.

Можете представить себе, как я был напуган. Я видел, как Пеллонхорк ни за что избил мальчика до потери сознания и все равно продолжал его колотить, невозмутимо и методично, пока не убедился, что все мы усвоили его посыл. Он никогда не терял контроля над собой. И в то же время я слышал за дверью голос Трейла, размеренный и спокойный, и содержавший в себе больше угрозы, чем всё, что я мог себе представить.

Я слышал крики Пеллонхорка, но тихий голос Трейла перекрывал их. Я потянулся и открыл ему дверь. Его темные линзы сверкнули, когда он текучим движением прошел мимо меня и вверх по лестнице. Я последовал за ним. На мгновение я заметил выражение лица Пеллонхорка через приоткрытую дверь моей спальни, прежде чем тот захлопнул ее перед носом у Трейла. Я немедленно подумал, насколько же перепуган должен быть Пеллонхорк, чтобы осмелиться закрыть перед ним дверь.

Но ему ничего не должно было грозить до тех пор, пока Трейл не успокоится. Из-за работавших на удалитиевых болотах заключенных на всех дверях в поселке, как внешних, так и внутренних, стояла защита от проникновения. И дверь в мою спальню исключением не была. Выйти мог любой, кто находился внутри, а вот зайти – лишь человек с зарегистрированными отпечатками пальцев. Даже разбежавшийся с сотни метров кенгурог не смог бы ее выбить.

Однако Трейл взялся за ручку, навалился на нее, и мгновение спустя дверь издала странный скрежещущий звук, прогнулась, треснула, а потом влетела внутрь комнаты. Трейл потер кулак и оглянулся на меня. Что он хотел сказать мне этим взглядом, я не понял. Блеск его линз был таким же, как и всегда. Я увидел, как он зашел в мою комнату и как поднялась и небрежно упала его рука. Я услышал мертвый, глухой звук, и крик Пеллонхорка оборвался.

После странного мгновения тишины Трейл повернулся боком, не глядя ни на меня, ни на Пеллонхорка, и склонил голову. Я услышал, как он ругается. Он поднял сложенную ладонь и начал в нее шептать. Лицо его было бледным, а рука тряслась. Он продолжал говорить, потом остановился и подождал и заговорил снова, на этот раз спокойнее. Краски вернулись на его лицо. Он глубоко вздохнул и наклонился, чтобы осторожно взять Пеллонхорка на руки, и ушел вместе с ним; мальчик отказывался смотреть мне в глаза.

Пеллонхорка не было в школе неделю, а его щеканчика мы больше не видели. Я спросил у мамы, где он, и она сказала, что лучше будет не заговаривать о нем ни с Пеллонхорком, ни с его матерью. Отец заказал мне новую дверь. Я ждал, что рабочие спросят у меня, как так получилось, что ее выбили, и готовился все им рассказать, но они этим так и не поинтересовались. Хотя были со мной очень вежливы.

КлючСоб 5: порносфера

– Давай сходим на работу к твоему папе, – сказал однажды Пеллонхорк.

– Хорошо, я спрошу у него.

– Нет. Я имею в виду, одни.

– Одним нельзя. И вообще, зачем это тебе? Он не будет против, если мы придем. Я часто туда хожу и помогаю ему.

– Нет. Я хочу тебе кое-что показать.

– Что ты можешь мне показать?

– Увидишь.

Это было одно из его любимых словечек: «Увидишь». Пеллонхорк говорил его и когда угрожал, и когда искушал. Я понимал, что он станет надо мной издеваться, если я не соглашусь, но этого можно было избежать. Я сказал:

– И вообще, там закрыто. Мы не сможем войти.

– Я нас впущу. Об этом не беспокойся.

Мне пришлось согласиться. Я сказал родителям, что схожу поиграть на улице, и встретился с Пеллонхорком у папиного офиса. День кончался, и в окне проступали отражения наших лиц.

– И как мы попадем внутрь? – неохотно спросил я.

Пеллонхорк показал мне маленький приборчик, который, как он сказал, стащил у Трейла. Я не был удивлен. Я давно перестал думать, что Гаррел и Трейл обычны хоть в чем-то. Я даже не был уверен, что они на самом деле кузены Авареш.

Пеллонхорк поднес приборчик к замку двери и прижал руку к устройству распознавания.

– Как он работает? – спросил я.

– Он дает нам разрешение на вход. Смотри. – Он поднес мою руку к замку. – Вот. Мы оба в списке. Теперь сможем войти, когда захотим.

Я замотал головой, пытаясь найти выход из этого положения.

– Мой папа узнает.

– Только если проверит список, а этого никто никогда не делает. Только не на Геенне.

Я уставился на него.

– Ты не знаешь моего папу.

В ответ он усмехнулся и сказал:

– Ты сам не знаешь своего папу.

И прежде, чем я сумел ответить, он добавил:

– Ну что, пойдем? Или кишка тонка?

Мы прошли внутрь и мимо рядов пьютерии и монитории с их мерцающими программами, расчетами, которые никогда не останавливались, анализами вероятностей, вариантами стратегий – экономии топлива, и увеличения скорости, и потребления кислорода – и факторами риска на том или ином межпланетном маршруте. Почти во всем этом я разбирался к десяти годам, а годом позже уже настраивал программы вместе с папой.

Я подошел к своему пьютеру и включил было мониторию, но Пеллонхорка это не интересовало.

– Сюда, – сказал он, встав у двери в задней части комнаты.

– Это просто подсобка. Папа там держит старую пьютерию. Тормозящий хлам. Он в основном и не работает уже.

– Думаешь?

Я пожал плечами. Пеллонхорк открыл дверь, и я неохотно вошел следом за ним. Он уселся за передний монитор.

– Этот совсем накрылся, – сказал я ему.

Пеллонхорк меня проигнорировал. Он поправил перекосившийся монитор, устроился поудобнее и попробовал его включить.

– Видишь? – сказал я.

Он снова попытался включить монитор, потом сыграл несколько кодовых риффов на клавиатуре. Никакой реакции, конечно же, не было – бессмысленно что-то вводить в мертвую пьютерию – но Пеллонхорк сосредоточился, набрал коды снова, и внезапно монитор засветился, а голос его проворковал:

– Идет подключение.

– Ха, – сказал Пеллонхорк.

В том, что пьютер вообще работал, не было никакой логики, но еще меньше ее было в том, что Пеллонхорк смог его включить. Там не стояло какой-то серьезной защиты, что было непохоже на моего отца, а Пеллонхорк знал код, и это было попросту безумием.

– Что ты делаешь? – только и смог сказать я.

Он откинулся на стул.

– Проверяю, как дела у папы.

До этого Пеллонхорк никогда не упоминал о своем отце, а с тех пор, как он избил задавшего неосторожный вопрос мальчишку, и другие эту тему не поднимали. Я не знал, что сказать, поэтому не сказал ничего. Как большинство ребят, я пришел к мысли, что его отец мертв. Но теперь начал гадать, какой он. Как он выглядит? Сколько ему лет? Где он?

Я едва не спросил об этом, но сдержался. Я боялся, что нашей хрупкой дружбе настанет конец. Возможно, он развернулся бы и ударил меня. С Пеллонхорком такое всегда было возможно.

На мониторе было помещение, серая безликая стена, и больше ничего.

– Его тут нет, – сказал разочарованно Пеллонхорк. – Давай попробуем кое-что еще.

Он снова что-то набрал, и изображение сменилось на закрытые рисованные ворота, черные и высокие.

– Нельзя этого делать, – сказал я.

Над воротами повисли серебристые слова:

Пожалуйста, зарегистрируйтесь для входа в Песнь. Вы идентифицированы как житель Геенны. Для продолжения, пожалуйста, введите персональный регистрационный код.

Пеллонхорк что-то набрал, слишком быстро, чтобы я мог уследить.

Пожалуйста, подтвердите регистрацию своим обычным голосом.

Подтвердить? Неужели он на самом деле успешно вошел в Песнь? Я не мог понять, как у него это получилось. Но теперь он не знал, что делать. Его пальцы зависли в воздухе. Я был уверен, что Пеллонхорк не клюнет на приманку голосового подтверждения. Стоит только использовать свой необработанный голос – и тебя сразу могут идентифицировать и выследить. Это была одна из причин того, что все до сих пор по возможности пользовались текстом. Даже на Геенне, в ее миниатюрной версии Песни, Балабол-канале, никто никогда не голосил, а мы с Пеллонхорком уже вышли – каким-то образом – далеко за пределы Балабол-канала. И смогли добиться этого на пьютере, который и работать-то не должен был, не то что подключаться к Песни. К Песни!

Я потянулся мимо Пеллонхорка и набрал аудиокод.

– Теперь напиши, что у нас помехи. Атмосферное электричество. Мой папа всю свою пьютерию настраивает, чтобы это имитировать.

Пеллонхорк набрал то, что я ему сказал, и секунду спустя ворота медленно открылись и растаяли, оставив монитор ярко-синим и пестрящим опциями. Это была Песнь. Я о ней слышал, но никогда не видел и никогда не ожидал увидеть.

Когда я ахнул, Пеллонхорк торжествующе улыбнулся. Он высоко поднял руку, и я взвизгнул и с силой ударил по ней. Громкий шлепок и боль в ладонях словно закрепили связь между нами.

Мы провели там около часа, разглядывая все секс-сайты, на которые смогли пробраться. Я был впечатлен его умением ориентироваться, а он явно был впечатлен моей способностью обманывать сайты, чтобы они нас впустили.

Мониторией управлял Пеллонхорк. Он задерживался на изображениях определенного типа, спрашивая, что я думаю о них и об участниках. Многие, похоже, были примерно нашего возраста, хотя опыта у них было куда больше, чем у меня, или – как я предполагал – у Пеллонхорка. По-видимому, он был доволен моими комментариями, как одобрительными, так и гадливыми, и домой я вернулся возбужденным – не столько большим количеством плоти и фрикций, сколько открывшейся нам свободой перемещений. И еще неожиданной переменой в отношениях, связывавших нас с Пеллонхорком.

Пять. Рейзер

Рейзер клевала носом и размышляла. Исход с Земли был хаотичным. Он начался с отчаяния, а закончился почти полной безнадежностью. Рейзер подозревала, что никто на Земле на самом деле не верил, будто пригодное для жизни место отыщется и что средства, которые вбухивались в терраформирование и транспорт, предназначались исключительно для того, чтобы дать людям цель в последние десятилетия. Те, кто улетал, не ожидали, что достигнут места назначения, а те, кто достиг, вынуждены были немедленно озаботиться выживанием. Так, беспорядочно, и начала зарождаться Система, где у каждого мира были свои проблемы. Первое столетие все планеты провели, держась наособицу, как до сих пор поступали Геенна и неназываемая. Геенна обратилась в одну веру, неназываемая планета в другую; последняя также ушла в изоляцию, которую поддерживала столь тщательно, что могла бы с тем же успехом не существовать. Каждое необъясненное бедствие рождало слухи и подозрения, что за ним стоит неназываемая планета.

На протяжении десятилетий в Системе не было никакой структуры, помимо той, которая была необходима, чтобы поддерживать механизмы торговли; тем временем земной Интернет переродился в Песнь. Процветали беззаконие и коррупция. Система разрослась так, как Земле и не снилось.

У Рейзер разболелась голова, и она, усевшись на край постели, выпила воды, представляя себе, насколько хуже сейчас, должно быть, приходилось Бейлу.

Голомэн вдохновенно жестикулировал и что-то говорил. Кто угодно в системе, за исключением жителей двух очевидных планет, узнал бы это лицо.

В такой вот хаос около века назад неожиданно ворвалась «ПослеЖизнь», сформировавшись почти в одночасье, и за несколько лет изменила Систему полностью. Рейзер подумалось, что календарь должен это как-то отображать, что годы нужно разделить на те, что до «ПослеЖизни» и те, что…

А может, и не нужно. Еще воды. И каффэ.

Несмотря ни на что, жизнь оставалась тяжелой. Ею теперь руководил безжалостный прагматизм. Землянин, может, и поразился бы кое-каким проявлениям современной технологии, но и увидел бы в повседневном использовании такие вещи, от которых отказались задолго до гибели Земли. В Системе надежность ценилась больше инновации.

Голомэн перешел к «ПравдивымРассказам», «ЗвезднымСердцам» и другим ПараСайтам.

Какие-то черты земной жизни ушли в прошлое. Одной из главных жертв конца Земли стало боговерие – если не считать Геенну и неназываемую планету. Для этих двух миров боговерие работало, как и прежде, – по крайней мере, для Геенны, поскольку никто понятия не имел, какова жизнь на той, другой.

И вот, как раз тогда, когда Система начала распадаться, одолеваемая болезнями, отчаянием и внутренними конфликтами (именно об этом сейчас снова рассказывал Голомэн), был открыт нейрид. Побочный эффект неудачного эксперимента с полипотенциальными клетками, для которых некий безымянный лаборант обнаружил применение, граничившее с чудом.

А из нейрида произошла «ПослеЖизнь».

Голомэн отбросил со лба непокорный локон.

– Считаные мгновения остались до голосования! Но сперва – о современных медицинских технологиях. Значительное продвижение в геноспецифической регенеративной терапии сердца и легких означает, что «ПослеЖизнь» способна предложить второй шанс примерно тысяче своих генетически совместимых спящих подписчиков, ставших жертвами метаприона N23XN.

Рейзер все еще размышляла о том, какой увидел бы Систему землянин. Ее собственной жизнью правили клавиши и каффэ, а они не сильно изменились с тех пор, как человечество переселилось в Систему. У него были другие приоритеты.

А людей всегда тянуло к чтению. Это дешево, это быстрее, чем слушать, да еще и акценты не мешают. Даже теперь письменные языки Системы оставались почти такими же, как на Земле. Что до каффэ, то всем хотелось бодрствовать подольше с помощью теплого напитка.

Она прикончила холодную бурду, отнесла тас обратно на кухню и пальцами отмыла под краном. Сколько каффэ она выпила за эти годы? Сколько историй рассказала?

Когда Рейзер вернулась к монитории, ее встретили вид бурлящего моря, пятнистые спины платформ, неподвижных в водоворотах пены, и саркофаги, разбросанные вокруг них, точно блестки.

Ее догнало осознание, что она на самом деле находится здесь, на планете сарков. Мало денег, никакого уюта, ни секунды покоя – и все же Хлад был самым важным местом в Системе.

– Среди них есть и сегодняшние потенциальные счастливчики, – сказал ей Голомэн. – Взглянем на одного из них. Его зовут Ларрен Гэмлиэл.

Заиграла тема «ПослеЖизни», и волны Хлада ударились в монитор. Рейзер начала уделять передаче больше внимания. Вот оно, наконец-то. Биографии. Вещество «ПослеЖизни».

Кишащее сарками море засветилось, один из симулированных саркофагов поднялся в воздух и приоткрылся, истекая словами:

КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ЖИЗНИ

Ларрена Гэмлиэла

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: воспоминания об определенных событиях могут быть травматичными. Особенно травматичные переживания отмечены в изложении звуком {гргргргр} или значком «**», если вы предпочитаете текстовый вариант.

Рейзер выбрала звук, снова плюхнулась на кровать и закрыла глаза. Голос был низким и гнусавым. Рейзер представились лицо в оспинах и тощие руки. Ларрен начал пересказывать свою жизнь:

Меня зовут Ларрен Гэмлиэл. Лар. Я не помню, где родился, потому что надолго там не задержался. Родителей тоже совсем не помню. Вырос в орбитальном приюте, помню в основном звезды – я смотрел в свое окошко, а звезд было полно, будто вшей в постели.

В приюте нашел друга, мальчика, звали его Бьюд – рыжий, лохматый, выше меня ростом и постоянно моргал. Мы играли в искалки, было нам, помню, девять, и он прятался все утро. Я его не нашел, заскучал, а была уже серединная кормежка. Я пошел на кормежку; давали мясные лепешки. Я съел его порцию. Он опоздал. Точнее, он вообще не пришел.

А после кормежки сработала тревога. В общем, нашли его в шлюзе, он там вроде как парил. {гргргргр} Выглядел, как будто из него всё высосали. Как рыба вяленая. И глаза как щелки.

Вот, наверное, и все про мое детство. Я о нем нечасто вспоминаю.

Дожил до пятнадцати, ушел из приюта, спустился на планету. {гргргргр} Не помню, на какую, я на ней все равно долго не задержался.{гргргргр} Вообще ни на какой долго не задержался.

Больше всего любил перелеты с одной на другую. На транспортах мне было спокойнее. Наверное, они мне приют напоминали. Однажды поработал стюардом, только недолго. Пялился на звезды, схлопотал слишком много выговоров.

На планетах обычно влипал в неприятности – вот, по сути, и вся моя жизнь. {гргргргр} Воровал и бродяжничал. Паксеры говорят – «закоренелый». Это про меня. Ничего своего не нажил, ни за кого не зацепился.

Но никогда себя не жалел, не сильно, по крайней мере. Наверное, мне лучше всего было в тюрьме – болтаться, как будто я снова ребенок, в маленькой камере, в окружении звезд. Я просил, чтобы они меня не выпускали, в тот последний раз. Может, если б они послушались, у меня была бы история подлиннее. {гргргргр} Убийство той женщины было ошибкой, а может, несчастным случаем. Мне в Юстиксе объясняли разницу, да я так и не понял. Знаю только, что я этого не хотел, и очень об этом жалел. Я был не виноват. Наркота была виновата.

Странно это, и, может, вы лучше меня разберетесь, потому что мне прям до слез жалко, что я не могу. Почему все говорили, что с Бьюдом я не виноват, а я всю жизнь себя за это грыз, и до сих пор грызу, а с женщиной все говорили, что я виноват, а я знаю, что нет? Может, вы мне объясните?

В общем, я за нее отсидел. Два дня как вышел – и тут эта болячка. Разве это справедливо?

Я знаю, что говорить больше не о чем, но мне очень хотелось бы разик повстречаться с родителями, хотя бы с мамой. И хорошо бы было снова увидеться с Бьюдом. А вдруг он тоже где-нибудь здесь. Эта болячка, которая меня сожрала, – может быть, она не навсегда.

Мне кажется, у меня пока что была не очень хорошая жизнь.

КОНЕЦ КРАТКОГО ИЗЛОЖЕНИЯ

Рейзер запаузила монитор.

Странно, подумалось ей. Может, она знала этого человека? Имя, конечно, было выдуманное, все люди в базе были анонимами, и голос, конечно, был пьютерный, но однажды она выслушала мужчину, рассказывавшего почти о том же – детство в орбитальном приюте, искалки и смерть в шлюзе, – и сделала из этого ПравдивыйРассказ. Один из своих первых, давным-давно.

Может, это был он, хотя это чертовски странное совпадение.

Нет. Скорее, это просто обычная для ребенка гибель. И все равно странно.

Она сняла монитор с паузы. В углу пульсировал сигнал СрочныхНовостей, но Рейзер занялась голосованием.

ВЫБОР «ПОСЛЕЖИЗНИ»

Коснитесь монитора или отдайте голосовую команду.

Открыть полную Жизнь Ларрена Гэмлиэла?

Проголосовать за Жизнь Ларрена Гэмлиэла?

Для получения подробной информации коснитесь монитора или отдайте голосовую команду.

Рейзер задумалась, не открыть ли полную жизнь, но достаточно хорошо себя знала, чтобы понять, что потратит на нее целый день. Она подумала еще немного, а потом проголосовала «за». Ее беспокоило, что она не может вспомнить имя того источника ПравдивогоРассказа. Хотя лицо его Рейзер представить могла – высокий лоб и глубоко посаженные карие глаза, вечно прищуренные. Инженер – вот кто он был такой. И не криминал, хотя и на самой грани.

Голомэн снова вещал:

– Все прочие кандидаты доступны на твоей странице голосования. В течение ближайших недель я пройдусь по каждому из них. Решение, однако, всегда за тобой. Ты можешь просмотреть дальнейшие сюжеты или пересмотреть эти на «ПослеЖизни».

Экран сделался пепельно-серым, и голос Голомэна торжественно произнес, отдавшись эхом:

– И помни – «ПослеЖизнь» начинается с рождения!

Рейзер обнулила дисплей, но сигнал новостей продолжал мигать. Она сказала ему: «Позже», – и мигание потускнело и замедлилось, пока не стало почти неразличимым. Рейзер не могла заснуть. Она зашла на «ПравдивыеРассказы», залогинилась и сказала:

– Привет, Синт.

ПРИВЕТСТВИЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО, ПУСТЕЛЬГА ПРАХ. ДАННАЯ ПРОГРАММА НАХОДИТСЯ В РЕЖИМЕ ОЖИДАНИЯ. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИСТУПАЙТЕ.

Зевая, Рейзер начала пересылку сегодняшних заметок и содержимого своего памятника. Всегда было странно сознавать, что ее опыт записывается на устройство хранения, хотя сама она этого не чувствует и не имеет доступа к этим данным. Хотя на самом деле разницы с нейридом почти не было, за исключением того, что у памятника был меньший объем и что он относился к пьютерии.

ДАННАЯ ПРОГРАММА ФИКСИРУЕТ, ЧТО ПУСТЕЛЬГА ПРАХ ПРОИЗВЕЛА ДОСТУП К СЕГОДНЯШНЕМУ ГОЛОСОВАНИЮ. БУДЕТ ЛИ ПУСТЕЛЬГА ПРАХ ГОЛОСОВАТЬ ЗА ЛАРРЕНА ГЭМЛИЭЛА?

– Эй, это что такое? Ты беседу заводишь?

ДАННАЯ ПРОГРАММА НАХОДИТСЯ В ПРОЦЕССЕ ЗАГРУЗКИ ДАННЫХ С ВАШЕГО ПАМЯТНИКА. ПРОЦЕДУРА ПОЧТИ ЗАВЕРШЕНА. БОЛТОТРЕП ПОДТВЕРЖДАЕТ НАЛИЧИЕ УСТОЙЧИВОГО ДВУСТОРОННЕГО СОЕДИНЕНИЯ, ОДНАКО ДАННАЯ ПРОГРАММА МОЖЕТ СОХРАНЯТЬ МОЛЧАНИЕ, ЕСЛИ ТАК ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНЕЕ ДЛЯ ПУСТЕЛЬГИ ПРАХ.

– Нет, молчание для меня не предпочтительнее. Не сегодня. Может, будешь ради меня называть себя Синт? Или даже «я»? Используй первое лицо хоть разик?

ВЫ МОЖЕТЕ ОБРАЩАТЬСЯ К ДАННОЙ ПРОГРАММЕ ТАК, КАК ВАМ УГОДНО, ПУСТЕЛЬГА ПРАХ. СМ. ПРЕДШЕСТВУЮЩИЙ БОЛТОТРЕП.

Рейзер задумалась, может ли программа определить, что она немного пьяна. Да, наверное, может.

– Хотя бы называй меня Рейзер.

ВАШ КОНТРАКТ ПОЗВОЛЯЕТ ВАМ МЫСЛЕННО НАЗЫВАТЬ СЕБЯ ТАК, КАК ВАМ УГОДНО.

Рейзер попыталась навести порядок в мыслях.

– Пустельга Прах не может голосовать, Синт. Тут я тебя поймала, да?

ДАННАЯ ПРОГРАММА ПОНИМАЕТ ЗНАЧИМОСТЬ ИМЕН. ДАННАЯ ПРОГРАММА ЦЕНИТ ПРИСУЩЕЕ ПУСТЕЛЬГЕ ПРАХ ЧУВСТВО ЮМОРА И ПРИЗНАЕТ ЕЕ ПОТРЕБНОСТЬ В ЛЕГКОМЫСЛЕННОМ ПОВЕДЕНИИ. ДАННАЯ ПРОГРАММА ВЫРАЖАЕТСЯ ЛАКОНИЧНО В ЦЕЛЯХ ЯСНОСТИ И ЭФФЕКТИВНОСТИ. «ПУСТЕЛЬГА ПРАХ» – ЭТО ОГОВОРЕННЫЙ КОНТРАКТОМ РАБОЧИЙ ПСЕВДОНИМ РЕЙЗЕР. ПУСТЕЛЬГА ПРАХ ВЫРАЗИЛА ЮРИДИЧЕСКИ ДОКАЗУЕМОЕ ПОНИМАНИЕ ЭТОГО ФАКТА.

– Мне еще ни разу не говорили, что я юридически доказуема. А вот что я выражаюсь – случалось.

ДАННАЯ ПРОГРАММА ПОНИМАЕТ, ЧТО ПУСТЕЛЬГА ПРАХ ПОЛУЧАЕТ УДОВОЛЬСТВИЕ, ОБРАЩАЯСЬ С ДАННОЙ ПРОГРАММОЙ ТАК, СЛОВНО ДАННАЯ ПРОГРАММА ЯВЛЯЕТСЯ СОБЕСЕДНИКОМ-ЧЕЛОВЕКОМ, НЕ СПОСОБНЫМ К РЕФЛЕКСИИ И ПОНИМАНИЮ ЮМОРА. ДАННЫЕ ЗАГРУЖЕНЫ, ПАМЯТНИК ОЧИЩЕН И ПЕРЕЗАПУЩЕН. ПРОЦЕДУРА ЗАВЕРШЕНА. БОЛТОТРЕП ОКОНЧЕН. КОНТАКТ ПРЕКРАЩЕН.

Рейзер ощутила мимолетное головокружение от перезагрузки памятника.

– Я тоже тебя люблю, – пробормотала она. На дисплее снова были врата «ПравдивыхРассказов». Рейзер с помощью кода миновала смех/плач/вздохи/крики центрального входа и вошла во врата для рассказчиков.

Спасибо. Пожалуйста, введите имя рассказчика.

Спасибо. На данный момент Пустельга Прах занимает 12-е место среди 2578 лучших рассказчиков.

Она провела несколько минут, изучая просмотры рассказов и все сопутствующие параданные: откуда читатели переходили и куда уходили, на чем задерживались, что пропускали и где скучали, и все это вызвало у нее такую же тоску, как и обычно. Однажды ее параданные перестанут быть приемлемы для Синт, и что тогда станет делать Рейзер?

Она запрокинула голову и вздохнула; вздох перешел в зевок. Как звали мужчину, о котором она писала, – того, что провел детство в орбитальном приюте? Нужно было создать такую функцию поиска, которая связывала бы «ПослеЖизни» с похожими ПравдивымиРассказами. Такая очевидная идея. Может, предложить ее Синт? «ОКАЗЫВАЕТСЯ, ДАННАЯ ПРОГРАММА ВСЕ-ТАКИ НЕ ИДЕАЛЬНА».

Она почти уснула, когда ей начал вспоминаться тот, о ком напомнил ей Гэмлиэл. Он занимался обратной логистикой. Рассказ получился хороший, и Рейзер уже не в первый раз задалась вопросом, как Синт подбирает ей персонажей.

Как же его звали? Она довольно хорошо помнила, чем он занимался. Когда продавцам возвращали бракованную технику по гарантии, он перекупал ее по цене запчастей и чинил. Потом перепродавал, под слоганом «Три моих обещания – высокое качество, низкая цена, никакой гарантии». Рейзер выпрямилась; его имя вертелось у нее на языке. Не «обещания». Это его имя начиналось с буквы «М». «Три обещания Мордла», или что-то в этом роде.

В ПравдивомРассказе Рейзер затронула только обратную логистику. Другую часть его бизнеса она утаила. Он к тому же занимался дефективной военной техникой, не просто чинил, а разбирал «железо» и налаживал пьютерию, а потом адаптировал ее и улучшал. В этом он был гением. В остальной жизни, благодаря такому вот детству, бездарен.

Но как же его звали? Рейзер упала на постель и закрыла глаза. Когда он думал, то играл с обломком металла, блестевшим на свету.

По крайней мере, у нее теперь было достаточно подробностей, чтобы отыскать этот ПравдивыйРассказ. Тот обязательно вызовет из глубин памяти Рейзер его настоящее имя.

Но не сегодня. Она наконец-то заснула – думая о Ларрене Гэмлиэле (Мардл? Мардли?), под неутихающее мигание новостного сигнала на мониторе и почему-то с Талленом на уме. Ей снился кусок сверкающего металла, который подбрасывали в воздух и ловили, и подбрасывали снова и снова.

Шесть. Алеф

КлючСоб 6: Итан Дрейм

«Ты сам не знаешь своего папу».

Захваченный порносферой, я и забыл об этой фразе, но позже вспомнил. Она была словно загадка. Пеллонхорку было известно, что у моего папы есть пьютерия, позволяющая выйти за пределы Балабол-канала – но откуда ему это было известно?

А еще он знал, как именно использовать приборчик Трейла, чтобы пробраться в папин офис. Неожиданно я понял, что Пеллонхорк уже был зарегистрирован в памяти замка; в список пришлось добавлять только меня. Он просто не хотел, чтобы я узнал, что у него есть доступ. И теперь, когда я об этом задумался, очень неправдоподобным казалось, что Трейл позволил Пеллонхорку стащить подобное устройство. Трейл был слишком осторожен.

К тому же Пеллонхорк знал, где в офисе найти пьютерию, способную установить связь с его папой. Это значило, что он не просто был в курсе того, где стоит тормозная железяка и что на самом деле она работает быстро. Он был и в курсе того, что она свяжет его с отцом.

Мне не нравилось, что Пеллонхорк больше меня знает о пьютерии моего папы, но гораздо сильнее мне не нравилось, что он больше меня знает о моем папе. И я решил это исправить.

По возгрешеньям все ходили в церковь. Даже Пеллонхорка туда водили. Это оказывало на него необычайное воздействие. То, что нам, геенцам, казалось обыденным, тревожило Пеллонхорка. В жизни он не боялся ничего (если забыть о том случае с Трейлом), но до сих пор не задумывался о смерти. А здесь, на Геенне, вдобавок к размышлениям о смерти, перед ним немедленно встала перспектива Мук, Вечных и Адских.

Итак, я знал, что он будет в церкви, впитывая со своей незаурядной сосредоточенностью знания о грядущих ужасах. В плетницу я притворился, что маюсь животом, и столько раз вызвал у себя рвоту, что в возгрешенье мне разрешили остаться дома, когда все остальные пойдут в церковь.

Я отправился в офис и проник внутрь. Прошел через главное помещение в комнату с медленным хламом и закрыл за собой дверь. Я попробовал взломать портал отца Пеллонхорка и обнаружил, что он заблокирован, чему совсем не удивился. Я взглянул на паттерн блокировки, а затем вошел в портал своего отца. Его коды я знал.

Там должен был найтись код, которого я раньше не видел. Пеллонхорк вошел в отцовский портал, а я знал пьютерию своего папы достаточно хорошо, чтобы понять, что Пеллонхорк это сделал не сам. У моего папы должен был быть тот же самый код. Чего я не знал – так это каким образом мой отец связан с отцом Пеллонхорка.

Я запомнил паттерн блокировки, несколько сотен цифр с кое-какими изящными ловушками и обманками – моей кратковременной памяти вполне хватало, чтобы удержать такой росток, и я уж точно не собирался его пересылать или распечатывать – и отправился в основную часть офиса, к быстрой пьютерии. Там был один пьютер, который отец никогда ни к чему не подключал. Простое хранилище. Туда все переписывалось на случай непредвиденных обстоятельств. Я набрал пароль, ввел паттерн блокировки и стал ждать.

ОШИБКА. НЕВЕРНАЯ КОМАНДА. ПОЖАЛУЙСТА, ВВЕДИТЕ ЗАНОВО.

Я ждал.

Сообщение повторилось, пульсируя красным и лиловым. Я ждал. Извещение об ошибке снова мигнуло и исчезло. Я все еще ждал.

Мелькнула короткая последовательность цифр, без комментария или каких-то инструкций. Она исчезла почти мгновенно, но я был уверен, что запомнил ее. Десять цифр.

Я закрыл глаза и увидел пальцы Пеллонхорка, пляшущие по клавиатуре – одиннадцать движений. Он прятал кончики пальцев, но я сосчитал удары.

Я обнулил монитор, вернулся в заднюю комнату и набрал код, все его десять цифр. Долго смотрел на серый экран, прежде чем нажать одиннадцатую клавишу, зная, что у меня есть лишь один шанс. Не «ввод»; это точно ловушка. И не какая-то из вспомогательных клавиш, не знак препинания, не цифра и не стрелка.

Я затаил дыхание и нажал «стереть».

На мониторе появилась та же комната, которую я видел, когда за клавиатурой был Пеллонхорк. Только в этот раз на меня смотрел его отец.

Конечно, на самом деле это был не совсем он, и в то же время он. Я мог это понять по форме рта, по невыразительному взгляду. Изображение транслировалось зашифрованным, а якобы никчемный медленный пьютер моего отца декодировал его и воссоздавал. Между тем местом (где бы оно ни находилось) и этим оно было лишь сумятицей белого шума в черном космосе.

Думая об этом, я понял, насколько глупо поступил. Отец Пеллонхорка сидел в своем кресле, явно осведомленный о моем присутствии. Он нахмурился. Его губы начали разжиматься.

Я вырубил пьютер, оборвав его до того, как он заговорил.

Но изображение пропало лишь на секунду, после чего комната вновь появилась на мониторе.

– Надо же, – протянул отец Пеллонхорка. Голос у него был такой же невыразительный, как и взгляд. – Мальчишка.

Он отвернулся и сказал кому-то невидимому:

– Умный у Савла детеныш, а, Сол? – Он снова посмотрел на меня. – Сам по себе, да?

Я замотал головой. Я уже снова отдавал пьютеру команды, пытался оборвать связь с помощью другого защитного протокола, но и он не произвел ни малейшего эффекта. Я оттолкнул кресло от стола и бросился к двери в главное помещение. Я тщетно дергал за ручку, когда он позвал меня:

– Сядь обратно, парень. Дверь откроется, когда мы закончим, и я буду готов. Так что сядь и ничего не трогай. Ты только будешь меня раздражать, а это неразумно. У тебя там ничего не заработает, пока я этого не захочу.

Я вернулся к монитору и снова сел.

– Хорошо. Ты боишься, Алеф?

– Да. – Я боялся, но не сильно. Пока что.

– И снова хорошо. Тебе было любопытно. Ты рискнул. Твой риск не оправдался.

Я не отвечал. Он запугивал меня, но не знал, насколько я привычен к страху. Я вырос на Геенне, и по-настоящему боялся куда более серьезных вещей. До того момента, по крайней мере.

Он склонился ближе ко мне. Его подбородок был шершавым из-за щетины, но под ней я видел тонкий шрам. Отец Пеллонхорка смотрел на меня. Глаза у него оказались такими же восхитительно-голубыми, как у сына, но зрачки их были угольно-черными точками. Он сказал:

– Я тебя вижу, Алеф. Я знаю, как ты выглядишь. Понимаешь, что это значит?

– Нет.

– Это значит, что я могу до тебя дотянуться. Это значит, что я когда угодно могу до тебя дотянуться.

Он пристально смотрел на меня, голос его был сух и тих, взгляд устрашающ. Я почувствовал, что трясусь. Слово «дотянуться» обрело новый смысл, когда его произнес этот человек. У отца Благодатного проявлялся похожий тон, когда он читал проповеди об адском пламени, но отец Пеллонхорка обещал дотянуться до меня так, что угроза адского пламени моментально выцвела. Настоящий страх был здесь.

– Твой отец рассказывал мне про тебя, Алеф. Знаешь, что он говорил?

– А ваш сын о вас совсем не рассказывает, – ляпнул я, не подумав. Не знаю, зачем я это сказал, но, сказав, немедленно понял, что это была ошибка.

Пауза. Он ничего не ответил. Я подумал, что монитор завис, – настолько был неподвижен отец Пеллонхорка и так долго это продлилось.

– Мой сын… – сказал он тихо.

Его грудь поднималась и опускалась. Стена позади него оказалась не такой гладкой, как мне почудилось. Она была вся в бороздах и оспинах, покрыта чем-то вроде штукатурки и небрежно выкрашена, словно в бункере. Где он находился?

– Вы будете друг за другом присматривать, я знаю. Твоему отцу я доверяю, и теперь вижу, что у него есть достойный наследник. – Он расслабился, или, по крайней мере, устроился поудобнее в своем кресле. – Семья важнее всего, Алеф. Мой сын этого не понимает, но знает, что неприкосновенно. И знает, что ты неприкосновенен. Знает, что, если он когда-нибудь причинит тебе вред, это будет как убить собственного брата. И даже хуже. Тебе не нужно его бояться. Итан Дрейм дает тебе слово.

Я слышал об Итане Дрейме, но мы с Пеллонхорком были на Геенне, а Итан Дрейм – нет. Его слова ничего для меня не значили.

Неожиданно он показался мне усталым. Подстегнутый этим, я спросил:

– Где вы?

Его взгляд снова сделался острым.

– Я всегда рядом. – Он посмотрел вбок, потом опять на меня. – Итак. Твой отец услышит, что этот разговор состоялся, но большего ему знать необязательно. Он в курсе, что не стоит расспрашивать ни меня, ни тебя. Не обсуждай ничего со своей матерью, и это не причинит ей никакого вреда. – Он помедлил и добавил: – Матери Пеллонхорка рассказывать нельзя. Но ему передай, что мы побеседовали. Больше ничего. Этого будет достаточно.

Все это он высказал, не дожидаясь ответа. Отдавать приказы ему было привычнее. Я подумал о своем папе, о том, в чем мы были похожи, связанные числами и кодами, глубокими абстракциями, и попытался представить, что объединяло Пеллонхорка с его отцом.

– Не связывайся со мной больше. Обращайся к Гаррелу или Трейлу, если возникнут проблемы.

На этом все и закончилось. В следующее мгновение он исчез. Когда монитор очистился, а дверь открылась, я задался вопросом, какие вообще могут возникнуть проблемы.

КлючСоб 7: ад

В тот день, когда мы впервые совместно исследовали порносферу, Пеллонхорк меня вербовал. До тех пор он был одинок, но теперь я разделял его вину.

Однако я не чувствовал себя особенно виноватым. Я знал, что грешен в глазах церкви, но у меня было представление о том, каково должно приходиться грешнику – пламя во снах, осуждающий голос Бога в голове, телесные страдания, – и ничего этого со мной не случилось. Я анализировал свою веру и делал первые шаги к тому, чтобы ее отбросить.

Но, с точки зрения Пеллонхорка, я был теперь так же виновен, как и он, и это укрепило нашу дружбу. Я стал единственным, с кем он мог поговорить о своей вине и об адских мучениях. А адские мучения, как я скоро понял, занимали его очень сильно.

Но мы, конечно, говорили не только о грехе. Когда Пеллонхорк был в особенно хорошем настроении, я рискнул спросить, чем занимается его отец.

– Он ничем не занимается. За него всем занимаются другие. Он просто говорит им, что делать.

– Как священник, – сказал я. Мы удалялись от поселка. Было возгрешенье, и в голове у меня вертелась утренняя проповедь, обычная смесь набожности и угроз, которые переставали меня пугать. Мы с Пеллонхорком направлялись к пустоши за пурпурными холмами, где можно было найти муравейники, чтобы тыкать в них палками, и поселковые отстойники, чтобы кидаться в них чем попало.

– Не совсем. Он криминал. Он иногда приказывает убивать людей. Он лучший криминал в Системе. Порносферу видел? Он ей управляет. – Пеллонхорк ускорился, размахивая руками, высоко подпрыгивая и притворяясь птицей.

Я догнал его.

– Он ей управляет?

– Может, не всей порносферой, – сказал он, – но и другими штуками тоже. Твой папа на него работает.

– Мой папа людей не убивает.

– А мой папа говорит, что твой слишком глубоко завяз, чтобы уйти, что бы там ни думала твоя мама. Я сам слышал. Смотри, вон он. – Он подобрал палку, подошел к высокому муравейнику и достал из кармана ножик, чтобы ее заточить. Ему потребовалось три стремительных движения ножа. Даже в том возрасте он был силен и сосредоточен. – Вот, держи.

– Что значит «слишком глубоко завяз»?

– Не знаю. Я просто это слышал. Держи палку, Алеф.

Я взял ее. Он подобрал вторую и тоже ее заострил.

– Еще он говорит, что твой папа полезный. И он ему доверяет. Это хорошо. Он почти никому не доверяет. Наверное, поэтому мы сюда и прилетели. В других местах сейчас не безопасно. Здесь мне безопаснее, хотя я и люблю папу. И мама тоже. – Он посмотрел на меня так, словно я собирался в этом усомниться.

Мы умолкли, чтобы сберечь дыхание. Муравейник был выше наших голов. Мы принялись раскапывать этот твердый конус из слюны и земли. Вскоре он начал гудеть – муравьи подавали дрожащий сигнал тревоги. Пеллонхорк работал над заметным бугром в боку муравейника, а я тянулся вверх и чертил окружность, намереваясь сшибить верхушку. Труд поглотил меня с головой.

– Алеф! – взвизгнул Пеллонхорк.

Я остановился и увидел, что его палка внезапно провалилась в бугор, и Пеллонхорк, потеряв равновесие, упал на муравейник. Потом, спотыкаясь и размахивая палкой, отшатнулся прочь. На его руку забрались муравьи, они кусали и жалили. Я бросился стряхивать их с него, и они переползли на меня. Боль была немедленной и ужасной, и я закричал. Не знаю, сколько времени мы скребли и колотили друг друга, но в конце концов с муравьями было покончено.

Пеллонхорк уселся и громко захохотал.

– Над чем смеешься? – спросил я.

– Над тобой. – Он передразнил мой крик.

– Боль была адская, – сказал я.

Его лицо утратило выражение. Он воткнул свою палку в землю.

– Не адская, – сказал Пеллонхорк тихо. – Ты разве отца Благодатного не слушаешь? Не бывает такой боли, как в аду.

– Может, и не бывает, но смеяться надо мной не надо. Мне было больно. Это не смешно.

– А по-моему, смешно. Мне так кажется. И вообще, ты о боли ничего не знаешь.

– А ты знаешь?

Он скрестил ноги, вытащил палку и уперся острием в ладонь, в мягкий ее центр, так что оно продавило кожу.

– Посмотрим. – Он покачал палку и стал на нее налегать, втянув голову в плечи. – Давай узнаем о боли. Мне с тобой это сделать, Алеф, или с собой? С кем из нас?

В голосе его прорезалась глубинная угроза. Я отошел назад и сказал, пытаясь отшутиться:

– Не дури.

Он немедленно вскочил, опрокинул меня и уткнул лицом в землю. Я пытался его оттолкнуть и подняться, но он выбил из-под меня локоть и вывернул мне правую руку, заломив ее так, что чуть не вырвал из сустава. Я закричал.

– Заткнись, это ерунда. – Он меня не отпустил, но уселся поровнее и поудобнее, удерживая мою руку в захвате. Вместе с болью я ощущал его спокойствие. Оно пугало. – Разожми кулак, Алеф. Разожми, а то я тебе пальцы сломаю. Правда сломаю.

Он оседлал мои лопатки и прижимал мою руку к земле, уперев ботинок в локоть. Я едва дышал. Голова у меня была повернута вбок, так что я видел лишь свою левую руку, которая была вполне свободна, вот только делать ей я ничего не мог – разве что царапать землю.

– Разожми его, Алеф.

Я разжал. Не говоря ни слова. И почувствовал, как острая палка коснулась ладони, вызывая чесотку.

– Ты или я, Алеф. Думаешь, ты знаешь что-то про боль? Тогда кому она достанется? Выбирай.

Пока я пытался глотнуть воздуха, чтобы заговорить, вес Пеллонхорка сместился, и он вжал палку мне в руку. Боль стала невыносимой сразу же. Я закричал:

– Тебе. Тебе!

Он отпустил меня и вскочил. Я перекатился и принялся баюкать свою руку. Плечо у меня ломило. Пеллонхорк уселся, скрестив ноги, положил левую руку на землю, ладонью вверх, и снова уперся в ее мякоть палкой, как будто мы попросту стерли все, что происходило несколько секунд назад. Он был абсолютно спокоен. Просто посмотрел на меня и сказал:

– Мне, наверное, одной рукой ее не проткнуть. Я подержу палку. А ты возьми камень и стучи по ней.

– Это очень глупо, – сказал я. – Нет.

Меня трясло. Я не знал, что делать.

– Тогда ты держи палку, а я найду камень и буду стучать. Ты ведь решил, помнишь? Или хочешь, чтобы я тебе руку проткнул?

Я замотал головой. У меня родилась мысль, и я немедленно ее выпалил:

– И вообще, нам нельзя. Это богохульство. Так Господа распяли.

Я уже забыл, с чего все началось, как мы до этого дошли.

Пеллонхорк нахмурился и, помолчав, сказал:

– Ты прав.

Он внимательно оглядел меня, как будто подозревал, что я пытаюсь его обмануть, и продолжил смотреть с каким-то уважением в глазах. Внезапно его лицо просветлело:

– Да, – воскликнул он, – правильно!

А потом Пеллонхорк вскочил, ударил воздух кулаком и прокричал:

– Прошло!

Я не мог его понять. Я не представлял себе, что именно прошло, но в голове у Пеллонхорка что-то явно изменилось. Нечто жуткое всплыло на поверхность и погрузилось обратно, и почему-то я чувствовал, что и то и другое случилось из-за меня.

– Пойдем! – крикнул Пеллонхорк.

Он уже снова был у муравейника и яростно орудовал палкой в дыре, которую выкопал. Я сидел, обняв колени, и наблюдал за ним. Он был полностью сосредоточен, словно бы ничего и не случилось. Может, и не случилось, подумал я. Но руку у меня жгло, а когда я сжимал и разжимал кулак, в линиях на ладони появлялись ниточки крови.

Он долбил и скреб долго, изо всех сил. Я к нему не присоединялся. Обычно нас хватало только на то, чтобы отломать с краю кусок в несколько сантиметров – этого было достаточно, чтобы наружу показалась шипящая колонна муравьев. Мы выманивали их и, когда могли, приводили к ручью, перепрыгивали его и смотрели, как они бессмысленно топчутся у края воды. А потом отправлялись к отстойникам.

– Эй, Алеф! Сюда!

Пеллонхорк пробился вглубь бугра на муравейнике и проделал в нем широкую дыру. Изнутри бугор был пуст, и в бурой полости лежала неподвижная маленькая птичка. Она была в идеальном состоянии. Крылья у нее были насыщенного красно-желтого цвета, клюв ярко-оранжевый, а глаза блестели на внезапном свету.

– Откуда она тут взялась? – спросил Пеллонхорк.

– Муравьи всеядные. Может, они забрались в гнездо, утащили ее и замуровали здесь. Птица – это необычно, но они могут одолеть мышарька размером с твой кулак.

Он уставился на меня.

– Как они это делают?

Я часто поражался тому, сколького он не знает. А он не мог поверить, что я настолько же не разбираюсь во всем, что находится за пределами Геенны.

– Муравьи-разведчики находят для колонии добычу, – рассказал я. – Если мышарек в норе, они вызывают армию жалящих муравьев, которые забираются друг на друга и закрывают проход своими телами. Потом они заползают внутрь, заполняют нору как бам-пена, сверху донизу, от стены до стены. Мышарек не может сбежать. Муравьи парализуют его жалами, тысячами жал, и приносят к муравейнику, где рабочие поднимают его по стене и замуровывают.

– Но это птица. Она же могла улететь из гнезда.

– Может, птенцов защищала.

– Тупая птица. – Он все не отрывал от нее взгляда, а потом сказал: – Ладно, все равно она мертвая.

– Не мертвая. Смотри.

Ее клюв был открыт, он едва заметно дрожал, и каждые несколько секунд во рту у нее скрывался муравей.

Пеллонхорк наклонился поближе.

– Что они делают?

– Кормят собой птицу. Она не может есть сама, поэтому они забираются к ней в желудок и там перевариваются.

– Дураки. Зачем?

– Когда они ее сюда принесли, ей внутрь отложили яйцо, глубоко под грудную клетку. Там будет расти и развиваться личинка новой королевы. Живая птица дает ей тепло, еду и защиту.

– Как мать.

Я посмотрел на Пеллонхорка, не понимая, пошутил он или нет. Похоже, не пошутил.

– Не совсем, – сказал я. Склонился и поднес палку к голове птички. Ее блестящий глаз следил за острием. Голова мелко дрожала. Я сказал:

– Личинка поедает птицу изнутри. Вырастая, она прогрызает для себя место. Сердце птицы еще бьется, а мозг функционирует. Ниже головы двигательных реакций нет, но сенсорные системы продолжают работать. Она все еще в этом мире.

Школьные уроки. Биология и теология. Пеллонхорк обучался на Геенне и тому и другому.

– Она все чувствует и понимает, насколько птица вообще на это способна, – сказал я ему. Отодвинулся и добавил: – Ужасная смерть. Ты думаешь, ад хуже этого?

Пеллонхорк навис над птицей и прищурился.

– Должен быть. Он ведь хуже всего, так? Отец Благодатный говорит: что бы ты ни увидел, что бы ты себе ни вообразил, Господь сделает ад в тысячу раз хуже этого. Так что лучше ничего не воображать, верно? – Он взял свою палку и с силой воткнул в тело птицы, нанизав ее и выдернув из муравейника. Стряхнул парализованное создание на землю. Несколько муравьев, выпавших из муравейника, заторопились обратно, но Пеллонхорк втоптал их в грязь. Он встал на колени и взглянул на птицу поближе. Я знал, что он ее убьет. Его зачаровывали смерти мелких тварей.

Но он просто смотрел. Мне хотелось, чтобы он покончил с птичкой быстро. Обычно я чувствовал лишь облегчение, когда он заканчивал свои маленькие эксперименты. Мне было тяжело на них смотреть. В них не было системы, и я не понимал смысла. Я хотел, чтобы птица умерла. Ее крылья дрожали, хотя, возможно, их тревожил ветерок.

Пеллонхорк перевернул ее и проговорил:

– Как думаешь, животные попадают в ад? Птицы? Муравьи?

– Нет… – Я немного подумал. – Не знаю. Они ведь невинны, да? Они делают только то, что созданы делать. Они не могут выбирать. Не могут быть плохими.

– А мы можем, так?

– Конечно.

Он потыкал птицу палкой.

– Мы попадем в ад, если убьем ее или если не убьем?

– Это просто птица. Из-за птицы в ад не попадают.

Я хотел, чтобы она умерла немедленно. Ее голова тряслась, перья ворошил ветер. От муравейника двигалась спасательная экспедиция, вызванная рабочими, ухаживавшими за птицей.

Пеллонхорк снова потыкал ее, переворачивая с одного бока на другой.

– Мой папа говорит, что некоторые люди не заслуживают смерти во сне. А что, если убить того, кто все равно попадет в ад?

– Забудь об этом, – посоветовал я ему. – Кто знает, что случится? Когда мы умираем, Бог нас прощает.

– Это кто тебе такое рассказал?

Никто мне этого не рассказывал. Я говорил наугад. Я уже сомневался в Боге. В церкви все было нормально, там мне не давали думать пение и красивая музыка, но, когда я все-таки думал, идея боговерия выглядела попросту нелогичной. Стоило заметить первую ложную посылку, как все распадалось, точно плохой пьютерный код. Но об этом нельзя было говорить даже с родителями. Только не на Геенне. Поэтому на словах я всегда следовал законам, даже наедине с Пеллонхорком. Так было безопаснее. Хоть я теперь и не вполне верил в ад или рай, но зато верил в смерть, потому что сам ее прежде видел. И был почти уверен, что и Пеллонхорк тоже, до того, как прилетел на Геенну.

Пеллонхорк склонился к дрожащей птице и прошептал:

– Куда ты попадешь, малышка?

Он вгляделся в ее открытый глаз и приставил к нему палку, едва не оцарапав блестящую поверхность. Зрачок птицы метался между острием палки и прищуренным глазом Пеллонхорка.

– Куда ты попадешь? – шептал Пеллонхорк. – И куда попаду я?

Мне захотелось отвернуться, но я не успел – Пеллонхорк навалился на палку, проткнув сначала глаз, а потом и хрупкий череп птицы.

Он выпрямился. Все было кончено, однако птица еще двигалась. Я сообразил, что это значит, быстрее Пеллонхорка. Сорвал нож с его пояса, вскрыл птичью грудь, и на землю выпала дергающаяся, толстая, беложвалая молодая королева. Пока она расправляла и вытягивала свои влажные усики, я раздавил ее брюшко уложенным плашмя ножом, забрызгав землю тонким слоем внутренностей.

Я посмотрел на Пеллонхорка. Он согнулся в приступе рвоты. Это меня удивило.

– Вот видишь, – сказал я, когда его закончило тошнить и он вытер рот. – Птица все равно бы умерла. Ты прекратил ее страдания. А я убил наследницу королевы, может, даже всю колонию. Так что это я попаду в ад, а не ты.

Я шутил, но он ответил вполне серьезно:

– Нет. Это так не работает.

Семь. Бейл

Бейл проснулся в три утра с головной болью, освещавшей череп изнутри, как топка. Дохромал до туалета, выблевал все, что было в желудке, протолкнул в горло пригоршню таблеток, залив их стаканом воды, – и немедленно изверг все это обратно. Он переменил тактику и запил остаток таблеток виски, а когда рвота вновь начала подниматься к горлу, проглотил ее. И сидел в темноте, созерцая полыхающие сверхновые, примерно до четырех часов, когда его наконец-то затянула черная дыра сна.

В пять его разбудил срочный вызов. Бейл подумал, что это все еще мигрень, и попытался не обращать внимания, но визг сделался слишком громким. Лишь отчасти придя в сознание, Бейл включил мониторию и едва не поперхнулся при виде изображения, заполнившего всю стену.

Проекция была разбита на восемь цветокодированных кадров, и в каждом присутствовал труп, распростертый или скорчившийся на улице. Бейл вскрыл водкаффеинер и залил его в свою глотку. Желчь забивала вкус. Зубы казались липкими.

Он сосредоточился на монитории, где над изображениями трупов, словно грязная пена, плавала прозрачная плоскарта Форпоста, на которой теми же цветами, что и трупы, были обозначены места происшествий.

Все погибшие – мужчины. Кадры неподвижные, снятые в основном с камер Пакса, хотя на некоторых – там, где на место первыми прибыли медики, – отмечены ранения. На этих снимках поверх трупов было написано «В МОРГ ПОСЛЕ ЭКСПЕРТИЗЫ». Каждые несколько секунд по монитору пробегали слова: «ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ повторяем НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА. ВСЕ УБИЙСТВА НЕДАВНИЕ. ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ СИТУАЦИЯ».

Появилось девятое тело, в рамке цвета индиго, и соответствующий маркер загорелся на карте. Бейл натянул штаны, споткнулся и выругался.

– Хронология! – заорал он, и на мониторе высветился цветовой ряд: красный, желтый, зеленый, синий, фиолетовый, коричневый, оранжевый, черный, индиго. Потом розовый, и монитор отобразил новый, обрамленный розовым, труп и новое местоположение.

Все еще ругаясь, Бейл накинул длинную куртку. Тяжесть пистолета чуть протрезвила его. Он нахлобучил на голову визор, но не стал пока что включать визуал. Наушник встал на место, и послышалось завывание Вокса:

– …НЕМЕДЛЕННАЯ ГОТОВНОСТЬ. ЗАМЕЧЕН ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ МУЖСКОГО ПОЛА, ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО С РУЧНЫМ ХОЛОДНЫМ ОРУЖИЕМ, НА ЧЕРНО-ЗОЛОТОМ СТРЕМГЛАВЕ «ДЗИГУМИ». ПОДРОБНОСТИ ОТСУТСТВУЮТ. НЕОПОЗНАННЫЙ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ СПЕШИВАЕТСЯ И СОВЕРШАЕТ БЕССИСТЕМНЫЕ НАПАДЕНИЯ. ВСЕМ, ПОВТОРЯЮ, ВСЕМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ НЕМЕДЛЕННАЯ ГОТОВНОСТЬ. ЭТО ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ СИТУАЦИЯ. ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА. ВСЕМ, ПОВТОРЯЮ, ВСЕМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ НЕМЕ…

Бейл уже вываливался из двери; карта была выжжена у него в мозгу. Пакс попросту выгонял всех сотрудников на улицы, а это значило, что четкого сценария не выявлено.

Выйдя из дома, он остановился. Не было смысла куда-то нестись. Бейл прислонился к стене и подождал, собираясь с мыслями. До сих пор полупьяный, он не мог сесть за руль. Не стоило пить водкафф, но заметят это не скоро, а Бейлу была нужна встряска. Да и не важно – его снимут раньше, чем зарегистрируют алкоголь в крови. Черт, да он все равно уже отстранен.

Чувствуя себя получше теперь, когда водкафф чуть разогнал туман в голове, Бейл задумался над последовательностью убийств. Возможно, они и не были продуманы заранее, но в нападениях должна была отыскаться закономерность. Только по плоскарте ее было не отследить. Стремглав мог отвезти У куда угодно. Односторонки и заторы не стали бы ему помехой.

Бейл коснулся горла и пробормотал:

– Диспетчерская? Кто в деле? Есть какие связи? Что-нибудь?

– Ничего, Бейл. У останавливается, убивает, движется дальше. Просто смотри в оба. Кому-то должно повезти.

– Дельта? – спросил Бейл. – Это ты?

– Да, это офицер Керлью, – ответила она с нажимом. – Больше у нас ничего нет. Сплошной бардак. Все, что нам известно, транслирует Вокс, только нам ничего не известно. Первого мужчину нашли полчаса назад, у него как минимум двадцать ножевых.

Даже на дежурстве Дельта никогда не использовала свою фамилию в разговоре с Бейлом. Должно быть, кто-то торчал у нее за спиной – или она заранее подстилала соломку на случай разбора полетов, на случай выговоров и взысканий. В этом они отличались. Но она была хороша.

Дельта все еще говорила:

– Прибывший на место преступления сотрудник предположил, что это пошедшее наперекосяк ограбление. Потом были найдены еще двое, точно такие же, через десять и двадцать минут, и каждый раз свидетели говорили, что видели стремглав. Следующие начали появляться с промежутком примерно в пять минут. И…

Голос Дельты оборвался, и связь переключилась на пьютерное занудство Вокса.

– ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ У, ВОЗМОЖНО, УПРАВЛЯЕТ СТРЕМГЛАВОМ «ДЗИГУМИ», РЕГИСТРАЦИОННЫЙ НОМЕР 264FRR4586, ЗАЯВЛЕННЫМ В УГОН ДВА ЧАСА НАЗАД. – Пауза. – НОВАЯ ЖЕРТВА МИНУТУ НАЗАД. ПЕРЕКРЕСТОК МИСТРАЛЬНОЙ И ГРАНАТОВОЙ. КОД КАШТАНОВЫЙ. ВСЕМ ПАКСЕРАМ, НАХОДЯЩИМСЯ ПОБЛИЗОСТИ, ПРИБЛИЖАТЬСЯ С ОРУЖИЕМ НАГОТОВЕ И ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ ОСТОРОЖНОСТЬЮ.

Потом – тишина.

– Дельта?

Короткий вздох – и:

– Слушаю, Бейл.

– Я рядом с Гранатовой, на своих двоих. Может, мне отправиться туда и начать разбираться?

– Хорошо. Туда пока никого не отправили. – Она осеклась и строгим тоном сказала: – Подожди. Ты разве не отстранен?

– Общая тревога, Дельта. Ты же знаешь.

– Да, но…

На мгновение ее голос пропал, а когда вернулся, тон его снова изменился и был теперь почти неестественным. Она говорила:

– …денег ты не получишь, вот что я имею в виду.

Бейл надел визор как следует, наконец-то запустил визуал и поморщился от предвкушения. Закрыл глаза. С похмелья от внезапной строгости паксеровского мировосприятия ему делалось плохо.

Включилось наложение. Звуки умолкли и возвратились, отфильтрованные и переменившиеся. Бейл осторожно разжмурился, глубоко вдохнул и выругался.

Визор полностью активизировался. Теперь Бейл был на службе. Уличные детали по большей части стерлись, мир превратился в мультик из сплошных контуров; края зданий и тротуаров, очертания стоящих машин стали всего лишь серыми линиями, истончавшимися и бледневшими с расстоянием. В этом городе-наброске внимание Бейла привлекалось лишь к тому, что считала интересным система. Движущиеся машины окрашивались в цвета, которые делались ярче в зависимости от скорости и близости, а схематичные пешеходы обретали плотность, лишь когда подходили к Бейлу или когда он задерживал на них взгляд дольше, чем на секунду.

Эту настройку он уменьшил до полусекунды.

В черепе все еще пульсировала боль. Визуал и на трезвую-то голову был отвратителен. Бейл вызвал программу распознавания визора и обнулил бо́льшую часть списка. Не было смысла отмечать обычных отморозков и воров. Он зашел в раздел «Транспорт» и выделил «Стремглав, «Дзигуми», цвет черный и/или золотой». Из каталога «Оружие» он выбрал «нож», а из «Криминалистики» – «видимые следы крови». В «походке» отметил «бег», «хромота» и «другое». Покончив с этим, Бейл зашагал сквозь мультяшный город. Звуки улицы были далекими и нереальными, а ритмичный топот его ног по твердой земле подпитывал остаточный ритм головной боли.

Бейл немного ускорился, думая, что так, возможно, получится притупить похмелье. Слишком резко свернув за угол, он споткнулся, оцарапал плечо о невидимый кирпич и обругал визор.

– Бейл, ты там в порядке?

– Все нормально, – пробормотал он. – Не надо со мной нянькаться, офицер Керлью.

– Я с тобой не нянькаюсь, Бейл. У тебя зафиксирован всплеск адреналина. – Дельта опять осеклась.

– Я споткнулся.

Бейл не мог понять, что с ней такое. Он восстановил равновесие и повернул за следующий угол, на этот раз более успешно. Неподалеку завопила сирена скорой помощи – «увы-увы» – кажется, на соседней улице. Он услышал, что Дельта снова заговорила, но связь тут же прервалась. Странно, она же всегда такая собранная, подумал Бейл. Он никогда раньше не слышал, чтобы Дельта ошибалась каналом. Впрочем, ситуация была чрезвычайная и делалась все чрезвычайнее.

На визоре вспыхнул приближающийся стремглав, черный с красным. Бейл потянулся было за пистолетом, но это был не «Дзигуми», управляла им девушка, и никакой крови на ней не было. Он побежал дальше, по направлению к сирене, которая перестала удаляться, – скорая остановилась где-то неподалеку.

– Бейл, ты не спотыкаешься, когда трезвый. Мы и так справимся. – Теперь Дельта шептала, ее голос дрожал. Это было на нее совсем не похоже. Она, в точности как Бейл, была льдом во время кризиса и расцветала в моменты риска. – Хочешь, дам тебе отбой?

Он не обратил на это внимания, предпочтя Дельте стрелкарту; программа провела его за мультяшный угол и мимо кучки условных прохожих. Визор выхватил из их разговора ключевые слова. «Убили», «зарезали», «нож» и «кровь». Но это была всего лишь болтовня.

Вновь послышался голос Дельты, все еще приглушенный, но на этот раз жесткий, чисто деловой:

– Бейл…

– Всё под контролем.

Он уже подошел к тупику. Здесь была кровь, которую программа делала изумрудно-зеленой, однако визор перегружал Бейла информацией – все, что он видел и слышал, воспринималось на максимальной мощности. После упрощенного вида незатронутых улиц выкрученные до упора звук и цвет тупика ошеломляли. Помимо темно-зеленого озера с расходившимися от него каплями и брызгами, здесь была еще и толстошинная желтая медицинская теловозка с распахнутыми задними дверцами. Ее датчики пищали и голосили, отовсюду торчали трубки и провода, а крики мужчины на земле перекрывали все, кроме стремительного ритмичного обмена репликами работавших над ним медиков. «Зажми здесь, дай мне вон то, блин, я потерял…»

Бейл настроил визор так, чтобы можно было это выносить, и сосредоточился на том из медиков, который казался главным. Он склонялся над раненым и невозмутимо тараторил:

– …ноневы, сэр, уж не беспокойтесь, с вами все будет в порядке, как вас зовут, я – Лимми, а это вот Харкет, вот так больно? Нет? А так? Не бойтесь. Руку мою видите? А лицо? Я тот, который покрасивше. Ага, вот так лучше. Держитесь, все будет хорошо.

Бейл встал так, чтобы медики его заметили, ожидая, пока кто-то из них отвлечется от потерпевшего и заговорит с ним. Ни тот, ни другой этого не сделали, и он спросил:

– Вы видели У?

– Он пока не У, – проворчал Лимми. – Пациент еще жив.

– Чем бы у вас тут все ни кончилось, моя добыча – уже У. Заметили что-нибудь?

Харкет махнул туда, где кончался тупик:

– Там. Высокий, тощий, в коричневом комбинезоне и синих хирургических перчатках, как у нас. Ножа не видел, но… – он указал на жертву, – …он острый, зазубренный, длиной около десяти сэмэ.

Бейл оглядел конец тупика.

– Перелез?

Там была куча мусора, а над мусором – стена высотой метров десять, с остриями наверху.

– Не перелез, – буркнул Харкет, вернувшийся к работе. – Прошел сквозь.

Бейл посмотрел снова через визор и ругнулся. Дыра была узкой. Он мог ее и не заметить. Ему не хватало сосредоточенности. Похмелье.

– Он туда протиснулся?

Крики перешли в измученный, клокочущий в легких стон. Медики не ответили Бейлу.

– Он должен был быть на стремглаве, – снова попытался он.

– Стремглава не видели. Правду сказать, рады были, что он ушел.

Медики потеряли к Бейлу интерес. Он никогда не понимал, как они сохраняют спокойствие. Даже он видел, что жертва умрет, а они со смертью сталкивались еще чаще. В чем смысл? Бейлу все было ясно по расползающейся зелени. Но они не отступали.

– Харкет, сходи до машины и принеси мне эфа и морфа, – сказал Лимми. – Сэр, вы меня слышите? Мы вам сейчас дадим кое-что от боли.

Бейл хотел бы быть как врачи скорой помощи, спокойным и собранным. Рейзер говорила, что ему, видимо, без адреналина было не обойтись.

Лимми чуть повысил голос:

– Харкет? У нас там физраствор еще есть?

– Не хватит. И целого моря не хватило бы, так из него хлещет.

Пока Харкет возвращался, затянутая в синюю перчатку рука Лимми соскользнула, и умопомрачительно-яркий зеленый фонтан вырвался из тела и хлестнул по его визору. Лимми навалился на жертву, надавил, выругался, потом задергался вверх и вниз, как будто на чем-то скакал. Бейл увидел, что это бьется в бесконтрольных конвульсиях тело, а врач только пытается его удержать. Подбежал Харкет, вколол что-то в выгибающуюся грудь. Тело на мгновение замерло, а потом обмякло.

Харкет выпрямился и тихо сказал:

– Лимми?

Лимми спокойно и неторопливо положил руку на шею пациента, нащупывая сонную артерию. Бейл понял, что касается собственной шеи, проверяя разогнавшийся пульс.

– Лимми? – повторил Харкет.

Тот что-то пробормотал в ответ, но атмосфера в тупике переменилась, и то, что он сказал, не прошло через фильтр визора Бейла. Слишком тихо. Но Бейл смог прочитать это негромкое слово по губам:

– Дерьмо.

Бейл поднял визор. Тупик выглядел убого и грязно, кровь – как кровь, труп – столь же бессмысленным, как все прочие виденные им трупы. В голове у Бейла трещало, похмелье снова бралось за свое. Лимми посмотрел на него, размазывая кровь по своей маске. Впервые в его голос прокралась эмоция. Раздражение.

– Ну? – сказал он Бейлу. – Ты пойдешь за этим У или позволишь ему весь день нам испортить?

Бейл направился в конец тупика и увидел, что мусор частично раздвинут. Проход был размером хорошо если с ширину его плеч. Он был почти целиком завален металлической тарой, пластпленкой и мотками проволоки. Бейл отошел, тяжело дыша; в черепе у него грохотало.

Он снова надвинул визор на глаза. Карта подсказывала, что Бейл смотрит на шахту мусорного лифта, который делили между собой дремотель, оказавшийся у него за спиной, и закусочная. Больше она ему ничего не говорила.

– Дельта, куда выходит шахта? У меня это, похоже, не загружено.

– Подожди.

Бейл попробовал оттащить тару и проволоку в сторону, чтобы расширить проход, но вся эта груда угрожала рухнуть и перекрыть его окончательно. На проволоке были ниточки ярко-зеленой крови. У порезался.

Дельта быстро заговорила:

– Она ведет в канализацию, Бейл. Спустишься туда – и связи не будет. Я могу перекинуть тебе карту, но это потребует времени. Тоннель идет до самой станции переработки, а оттуда уходит в море. Я рассылаю людей по точкам доступа, но все нам не накрыть. Можешь пойти за ним следом? Рядом больше никого, а У не должен тебя опережать больше чем на несколько минут. Подожди, сейчас перекачаю карту.

– Забудь, я пойду сразу. Он идет пешком и ранен, так что должен оставлять заметный след. – Бейл потянул за проволоку, придерживая ее ногой, и сказал: – Проход узкий. Я едва пролезу. – Он начал стягивать толстую куртку. – Придется оставить здесь куртку и визор. Я буду без связи, с одним пистолетом. Смотри, чтобы меня кто-то из наших не подстрелил, Дельта.

– Бейл…

– Это была не шутка.

– Это было не смешно. Бейл, послушай, пистолет…

– Я его предупрежу, не бойся.

– Нет, Бейл…

Она говорила что-то еще, но он уже снял визор. Бейл понятия не имел, какая муха укусила Дельту, но та, черт возьми, была на взводе. Впрочем, он пообещал, что будет действовать по уставу, чего должно было хватить, и нашел оправдание тому, что бросает визор. Что бы там, внизу, ни случилось, он не оставит улик, из-за которых влипнет в неприятности. Никакого У Бейл оттуда выводить живым не собирался.

Набросив куртку на визор и оставив себе лишь небольшой фонарик и пистолет, он оглянулся на врачей. Немного подумав, достал из куртки очки ночного видения и надел их. Когда он убрал ногу, проволока распрямилась как пружина.

Лимми поднялся над телом, потянулся, посмотрел прямо на Бейла и сказал:

– Не хотел бы я такой работенки, как у тебя.

Сердце Бейла колотилось все быстрее. Он не сказал Лимми того, о чем внезапно подумал, – что не захотел бы какой угодно другой работенки. Странная мысль. Надо было запомнить ее и рассказать Рейзер. Такие странности зажигали ее улыбку.

Ага, подумал Бейл. Может, это из-за его дружбы с Рейзер Дельта так бесится.

Похмелье еще не прошло, но, когда он оттолкнул жесткую путаницу проволоки и протиснулся в неожиданно темный проход, по венам его бежал адреналин. Бейл остановился, обернулся к иззубренной кромке света и потянул мотки на себя, чтобы они опрокинулись. Проход загородила непроницаемая баррикада, и темнота стала абсолютной. Бейл потолкал завал и удостоверился, что выход перекрыт полностью. Ни ему, ни У здесь не выбраться, и никто не сможет пролезть следом и вмешаться.

До него снова донесся голос Лимми:

– И надеюсь, что мы с тобой сегодня больше не увидимся.

В шахте воняло, и Бейл почти пожалел, что не взял с собой визор – хотя бы чтобы обнулить запах. Он встал на платформу лифта, задержал дыхание и нажал кнопку. Пять секунд плавного спуска, полсекунды замедления – и грязный шлепок, когда платформа коснулась пола. Бейл сошел с нее и отправил назад.

Ему хотелось бы, чтобы Лимми не говорил этих последних слов. Они были словно то пожелание удачи, которое навлекает неудачу. Бейл настроил очки ночного видения на распознавание свежей крови и стал следовать их щелкающим указаниям.

Поверхность под ногами была неровная, в тоннеле пахло блевотиной и плесенью, застарелой мочой и морем. Бейл перешел на легкий бег. Ему казалось, что издалека слышен грохот и рев моря. Как будто что-то дышало, что-то доисторическое. Воздух облизывал и обдувал его лицо, камни под ним дрожали. Щит Форпоста работал только над землей, а вот под городом – нет. Утилизационные тоннели были полны шумом и запахом моря.

Крысы пищали, завидев Бейла, очки высматривали капли крови убийцы, щелкая при виде каждого пятна.

У него все еще болела голова. На первой развилке, где можно было выбраться наружу, убийца останавливался, судя по щелк-щелк-щелканью в ушах.

– Что ты сделал, У? – пробормотал себе под нос Бейл. Встал на колени и коснулся крови, потом посмотрел на выход. – Нет. Тут ты не выбрался. Но остановился. Значит, ты об этом думал. – Он посмотрел в другую сторону, в темноту. – Но и не просто продолжил бежать. Почему ты колебался?

Он пошел дальше, замедлившись. Тоннели изгибались, а потом начали сужаться, и вскоре Бейл уже пробирался, согнувшись, по трубе высотой с него самого, поросшей скоплениями ракушек и с сочащимися водой сварными швами. Под ногами текли нечистоты, похожие на комковатое желе. Бейл пытался расставлять ноги пошире, двигаться боком, но, дважды навернувшись в едкую дрянь, сдался и побежал прямо по ней. Щелчки ему были уже не нужны. Ботинки У расплескали дерьмо по стенам трубы. Не заметить этого было невозможно.

Почему же У остановился в том месте? Непонятно. Он был явно из тех, кто бежит, а не прячется. Он оставил стремглав где-то неподалеку от тупика, хотя в этом не было нужды. Когда прибыла скорая, он запаниковал, бросившись к мусорному лифту, хотя почти все знали, что медики никого останавливать не станут, что они обучены избегать стычек.

Но у Бейла снова раскалывалась голова. Он терял время. И вообще, У не был особо умен; он убил человека в месте, которое должно было казаться ему тупиком. Ему просто везло как дураку.

А вот и он, сам У. В синих перчатках, как и говорили врачи.

Бейл остановился, у его ног плескалась лужа нечистот. Сквозь зернь очков он различил У на уныло-сером фоне трубы, к которой тот прижимался, и поморщился от яркого блеска ножа у него в руке. Харкет был прав насчет лезвия. Даже без подсказки визора Бейл узнал солдатский, предназначенный для убийства нож. Он не мог понять, прилагаются ли к нему еще и должные навыки, до тех пор, пока У плавно не двинулся вперед, вращая нож в руке. Навыки прилагались.

Что-то во всем этом было неправильное. Но что?

Бейл вытащил пистолет и сказал:

– Брось нож сейчас же. Это было твое предупреждение.

У аккуратно поднял руку, высоко и в сторону от себя, чтобы не закрывала обзор, потом разжал кулак и отбросил нож.

Такой блестящий клинок, подумал Бейл. У, должно быть, вытирал его после каждого убийства, однако при недостаточном освещении военная керамика темнеет, чтобы не выдать хозяина. А это значит, что он меня приманивает.

И все же нож падал, и Бейл инстинктивно расслабился.

Нет. Что-то в этом падении было таким же неправильным, как и в ноже.

Бейл резко втянул воздух, начиная движение. Нож не вращался. Его бросили, чтобы поймать.

Он снова поднял пистолет, а У кинулся вбок, выхватил нож из воздуха и бросил его в Бейла единым слитным движением, которому и сам Бейл учился когда-то давно. Но никогда не был в этом настолько хорош.

Бейл отступил, чувствуя, как обожгло щеку, и выстрелил, осознавая замедленность своей реакции, понимая, что виновато похмелье. Но целился он хорошо, а противник не ожидал, что у паксера будет армейская выучка. Стреляя, Бейл видел, что ствол нацелен точно в грудь У.

Только отдачи не было, и выстрела тоже, а У не останавливался, он перекатился, вскочил и пустился бежать; его шаги отдавались эхом. Бейл выругался, и ругательство загрохотало по трубе: он немедленно – но слишком поздно – понял, почему пистолет отказался стрелять. Вот о чем его пыталась предупредить Дельта. Оружие не позволило Бейлу себя использовать. Он все еще был слишком пьян.

Бейл отбросил пистолет. По крайней мере, У теперь был безоружен. Бейл подобрал его нож, настроил очки на улавливание звука и побежал.

У преступника был прибор ночного видения. Наверняка тоже военный. Он нашел тупик неслучайно. Он все спланировал, бросил стремглав неподалеку, но не слишком близко. Ему не повезло, что в тупике кто-то оказался, а то бы он просто исчез. Он не ожидал там с кем-то столкнуться. Он знал, как работает Пакс.

Еще Бейл был убежден, что пистолета у него нет, иначе У воспользовался бы им.

Очки размеренно щелкали, все еще регистрируя капли крови. Бейл держался позади У, не сбавляя скорости. Пусть тот был моложе, но Бейл оставался таким же крепким. А похмелье на бегу проходило.

Еще через несколько минут до Бейла дошло, что У до сих пор не свернул ни к одному из выходов. Он уходил глубже, уходил к морю. Зачем? Наверное, знает, что Пакс перекрыл выходы. Или дело не в этом?

Нет. Ему нужен был Бейл. Он собирался застать его врасплох. Бейл – единственный, кто сможет опознать У.

Они были уже глубоко под Форпостом, миновали «ПЕРЕРАБОТКУ» и достигли «УТИЛИЗАЦИИ». Запах стал другим – более едкая аммиачная вонь с океанским оттенком. Все, что нельзя было переработать, измельчалось здесь, чтобы потом его выбросили в море ряды волновых насосов. Бейл слышал, как они гудят далеко впереди. Ржавый знак на стене трубы сообщал: «ВНИМАНИЕ. ВПЕРЕДИ ТРИДЦАТИМИНУТНАЯ ЗОНА БЕЗОПАСНОГО ДЫХАНИЯ. ПРОВЕРЬТЕ КОСТЮМ И ЗАПУСТИТЕ ТАЙМЕР НЕМЕДЛЕННО!»

Бейл не остановился. Десяти минут ему хватит. И вообще, если написано «тридцать минут» – читай «час». Очки затрещали, и Бейл остановился в месте, где труба разделялась надвое. Левый проход был темным и узким – тупиковый придаток основной трубы. Недолгое молчание очков, а затем: щелк-щелк-щелк.

Бейл нагнулся и поднял за хвост дохлую крысу. У него закружилась голова, и ему пришлось на секунду привалиться к стене. У, должно быть, где-то за углом, скорчился в боковой трубе, ожидая его. Крыса была уже, по сути, кожаным мешком с бактериальным месивом, но оставалась достаточно тяжела для того, что задумал Бейл. Он сделал глубокий режущий горло вдох, бросил тушку в пасть боковой трубы и замахнулся в следующее мгновение после того, как крыса упала и расплескалась. У пришлось бы неловко распрямиться, выходя из узкой трубы, но Бейл не дал ему на это времени. Со всей оставшейся силой он ударил У в горло и посмотрел, как он падает; вот и все.

Бейл положил руки на колени, уставший и задыхающийся. Очередной щелчок заставил его вскинуть голову. Он уставился на труп, не понимая, что происходит.

Щелк-щелк.

Обмякшее тело было одето в костюм для работы в канализации. Перчатки и сапоги на нем были толстые и зеленые. Бейл положил совсем не У. Это был рабочий. Его вытолкнули из трубы навстречу Бейлу. Он убил всего лишь обманку.

– Классный приемчик, – прошептал тощий, выпрямляясь, разминая синие кулаки. – Но этого мало.

Для Бейла все было кончено. Он видел это в глазах У. Тот знал, что внизу будет не только Бейл, что здесь окажутся и канализационные рабочие. На бегу он высматривал одного из них. Бейл купился на древнейший трюк, и теперь, какой бы маневр он ни предпринял, результат будет один. У только ждал, пока он сделает выбор.

– Почему? – спросил Бейл, хотя его это не заботило. Он просто хотел выиграть время.

– Хороший вопрос, – сказал У и поднял руку. – Этого ты тоже никогда не узнаешь. Делай последний ход. Хотя бы попытайся меня удивить.

Бейл швырнул в него нож. У легко увернулся и отследил падение и кувырок Бейла, словно это было оговоренное упражнение. Бейл поискал глазами упавший нож, но не смог его разглядеть. Лишь очки отреагировали на его взгляд в сторону У последним щелк-щелк-щелк.

У встал над Бейлом и сказал:

– И это всё? Скучно. – И он замахнулся для последнего удара.

Бейл заблокировал его руку предплечьем, почувствовал, как треснула кость. Краем глаза он заметил, что нога У приближается к его нижней челюсти, чтобы сломать ее и вогнать в череп. «Плохо», – подумал он недовольно, и на этом все закончилось.

Восемь. Алеф

КлючСоб 8: начало моего последнего дня

Возможно, по моим словам у вас сложилось впечатление, что Геенна почти полностью изолировалась от остальной Системы, однако у нее все-таки была регулярная связь с Верхними мирами. У нее были удалитиевые болота. Огонь в душе Геенны поддерживала вера, но тело ее питала стоимость удалития, посеянного Господом в нашем Раю.

Удалитий – это радиоактивное вещество, которое используется как усилитель ядерного топлива. Его можно синтезировать, но процесс этот не безопасен и не экономен. Во всей Системе месторождения удалития есть только на Геенне. Он нестабилен в контакте с воздухом, его добыча на болотах опасна, а строгие ограничения на использование машинерии на Геенне означают, что для его сбора приходится использовать рабочую силу.

Такую профессию никто не выберет добровольно, однако криминалы из Верхних миров часто соглашались работать на удалитиевых болотах Геенны, чтобы скостить тюремный срок. Но какими бы крепкими ни считали себя убийцы, воры и пираты, они и представить не могли, какой кошмар ожидает их на болотах. Местные же криминалы это знали и предпочитали искупление, которое, как они верили, даровала им казнь через сожжение.

Работа на болотах была невообразимо ужасна – от жары закипала кровь, кости пожирала радиация, а само болото, сверху напоминавшее жидкую грязь, в глубине было густым словно патока.

К тому же с берега к болотам было не подойти из-за клубившихся над ними ядовитых газов, так что рабочих облачали в скафандры и подвозили к топи на длинных кранах, прежде чем опустить на дно, на глубину больше сотни метров.

Внизу, с твердой почвой под ногами, они оказывались, по сути, слепыми. Единственной надеждой на возвращение была сбруя, соединявшая их с лебедкой наверху.

Поскольку законы Геенны запрещали практически все приспособления, которые помогли бы рабочим легче двигаться, или видеть, или находить выходы удалития, они были вынуждены бродить, спотыкаясь и сталкиваясь, по дну болота, отыскивая неярко светящиеся ниточки удалитиевых пузырьков, поднимающиеся сквозь тяжелую сернистую жижу. Найдя такую, рабочие останавливались и подавали сигнал через лебедку, после чего сверху опускали вытяжную трубу. Им, все еще незрячим, приходилось закреплять толстую экранированную трубу на отверстии, чтобы поймать удалитиевый поток.

Это была убийственная работа. Добытчики проводили в болотной жиже не больше часа ежедневно – если только не находили источник удалития. Если же находили – а в среднем один источник обнаруживался каждые три часа сорок восемь минут поисков – их не поднимали до тех пор, пока не начиналась подача вещества. А это могло занять до трех часов.

Многие рабочие умирали на дне, или вскоре после выхода на поверхность из-за перегрева, или обезвоживания, или отказа скафандра, или острого лучевого поражения. Рабочих с низким процентом обнаружений подозревали в намеренном сокрытии источников удалития. Такие рабочие порой не поднимались на поверхность в конце смены или срывались обратно в болото, когда их вытягивали. Подобные случаи регистрировали как самоубийства – и, возможно, так порой и было.

Средняя продолжительность заключения криминалов на болотах составляла год, средняя продолжительность жизни – пять месяцев. Не нужна была пьютерия, чтобы высчитать шансы дотянуть до конца срока. И все равно они продолжали прибывать на болота Геенны. Гибли и продолжали прибывать.

А причиной было то, что многие из рабочих, навечно канувших в болота и не объявленных самоубийцами, считались без вести пропавшими, а криминалы чтили их как беглецов. Тем временем возможность сбежать из герметичной высокоорбитальной тюрьмы, отбывая там срок в восемь десятков лет, была нулевой. Поэтому многим приговоренным болота Геенны давали своего рода безумную надежду.

Нас постоянно предупреждали, что нужно беречься беглых криминалов. Были даже сообщения о том, что их видели. Беглые криминалы были одним из самых мощных орудий Господа в борьбе с грешниками. Эти сообщения о беглецах, охотно разносимые по всей Системе, только поощряли прочих криминалов выбирать болота. А еще они очень эффективно подталкивали геенцев к соблюдению Господних заповедей. Сплошная выгода, куда ни посмотри.

В мой последний день, когда мы завтракали, из кухонного комма донеслось предупреждение о беглых рабочих. Родители обменялись взглядами, когда новостной проповедник сообщил: «Группа из пяти вооруженных и крайне опасных криминалов сбежала с удалитиевых болот и, предположительно, направляется к ИерСалему. До сих пор попытки их задержать не увенчались успехом. Всем иерсалемцам рекомендуется быть бдительными и испытывать свою совесть до тех пор, пока криминалы не будут пойманы».

Что-то в голосе новостника было более резким, чем обычно, и особенно странным казалось то, что он четко обозначил место происшествия. Я не понимал, зачем криминалам направляться сюда. Космодром, с которого они могли покинуть Геенну, был далеко от ИерСалема и в совершенно другом направлении. Неужели кто-то из нашей общины согрешил так страшно, что Господу пришлось обрушить на нас такое возмездие?

Я отмел эту мысль, поскольку в ней не было логики: если это были орудия Господа, почему нас предупреждали, а не говорили отдаться на их волю?

Учитывая минимальнейшую статистическую вероятность нашего столкновения с беглецами, мои родители были несообразно возбуждены. Отец включил мониторию, которую держал в большой комнате, и сгорбился перед ней. Выругался, что было для него нехарактерно, снова ее выключил и посмотрел на маму, качая головой.

Мама заметно дрожала. Она сказала:

– Что, Савл?

Я помню ее интонации. Это было не смятение, не удивление, даже не шок. Это было чистое отчаяние. Она немедленно поняла, что случилось и что произойдет дальше, как будто была грешницей, ожидавшей Божьего воздаяния. От ее беспомощности меня затошнило. Я никогда ее такой не видел.

Отец ответил:

– Нас нашли. Я иду в офис.

– Может, обойдется.

Он помедлил, потом сказал: «Прости меня», – вскочил и ушел.

Мама поцеловала меня, прижала к себе – тесно и надолго. Мы притворились, что она не плачет. Я не знал, что делать, поэтому помахал ей рукой на прощание и отправился в школу. Перед глазами у меня был образ распахивающейся под оркрестом ямы и выражения лиц музыкантов, из-под ног которых уходила земля.

Учебный день начался, как обычно, с молитв и исповедей. О криминалах не заговаривали. Вскоре после утренней перемены в наш класс проскользнул Гаррел и прошептал что-то учителю, который раздраженно взглянул на Пеллонхорка. Гаррел поманил Пеллонхорка, а потом, к моему удивлению, и меня. Пеллонхорк сразу пошел на выход, а я принялся выключать мониторию. Гаррел сказал:

– Это неважно, Алеф. Брось и пошевеливайся.

Я хотел что-то ответить, но его спокойный тон меня остановил. Мы втроем ушли из школы. Нам с Пеллонхорком пришлось бежать, чтобы поспевать за широкими шагами Гаррела.

Помнить такое тяжело. С того дня мне довелось быть свидетелем ужасных событий. Я был к ним причастен. Вот одна из вещей, которые я заметил с тех пор, как покинул Геенну: ухаживая за тем, кто, несомненно, вскоре умрет, и поделать с этим ничего нельзя, мы всегда говорим одно и то же. Мы уверенно произносим: «С тобой все будет в порядке», и просим не беспокоиться.

И в тот день, когда мы с Пеллонхорком и Гаррелом уходили из школы, я понимал умом и сердцем, что происходит что-то невообразимо страшное. Выйдя из школьных дверей, я переломил хрупкое молчание и спросил у Гаррела:

– А где мои мама и папа?

Гаррел посмотрел на меня, отвел взгляд и ответил:

– Не беспокойся, Алеф. С ними все будет в порядке.

Больше я ничего не говорил, а Пеллонхорк не спросил его о своей матери. Гаррел оставил у школьных ворот циклолет, которого я раньше не видел. Он был изящный, и темный, и гладкий, не похожий ни на что гееннское. Ясное утреннее небо, отражаясь в нем, походило на грозовое. Я напомнил себе, что Гаррел не такой, как жители Геенны, и Трейл тоже, и Пеллонхорк. Мне вспомнились взгляды, которыми обменялись утром мои родители, и я попытался сложить все это воедино, но у меня не получилось. Я решил о них не думать.

Гаррел затолкнул нас в циклолет и поднял его в воздух. Как только мы взлетели, он немного расслабился.

– Куда мы теперь летим? – спросил его Пеллонхорк. По его тону я предположил, что такое – чем бы это такое ни было – с ним раньше случалось. Я добавил эту вероятность к своим данным, в скобочках.

Посмотрев вниз, я увидел школу, и церковь, и ряды улиц. Я никогда не смотрел на ИерСалем с высоты, но мне было легко сопоставить свои знания о нем с этой новой точкой обзора, и я немедленно нашел свой дом. Он горел, и дом Пеллонхорка напротив – тоже. Гаррел резко развернул циклолет. Мы были на высоте церковного шпиля.

На пожар начали собираться люди, и я видел, как стоявший на улице мужчина поднял на плечо что-то длинное и тяжелое. Оно не было похоже на баллон огнедушителя и к тому же целилось в нас, а не в огонь, и мужчина смотрел поверх мощного ствола прямо на циклолет. Глаза у него были как черные овалы. Я задумался, где сейчас Трейл.

Из задней части устройства вырвался завиток дыма, и сразу же на мониторе перед Гаррелом вспыхнул красный огонек; Гаррел выругался и заложил головокружительный вираж, в то время как ракета (я сделал вывод, что это была именно она) выпрямила траекторию полета и приближалась к нам. Когда она пронеслась мимо, я услышал свист и визг, а циклолет завилял в воздухе и пугающе ускорился. Мы уже были далеко от того места, где я прожил всю свою жизнь.

– Моя мама умерла? – спросил Пеллонхорк странным ровным тоном, как будто говорил о чем-то случившемся очень давно.

– Если мне не сообщат обратного – да, – ответил Гаррел.

– Куда мы летим? – спросил я, хотя неожиданно понял куда. Вычислить это было несложно. Циклолет нырнул вниз, словно следуя за направлением моих мысли и взгляда, и тихо замер на земле неподалеку от офиса моего отца.

Гаррел заблокировал движок циклолета и притушил огни, оставив ярко светиться одну лишь консоль. Он вывел на монитор тридэ-сетку и склонился над ней, пока контуры сетки принимали вид папиного офиса. Я смотрел из-за его плеча. Я видел такое в играх – поиск уязвимых мест, перебор вариантов для быстрого или тайного нападения. Гаррел последовательно и быстро отобразил и отмел множество видов. Бо́льшую часть данных я мог сообщить ему и так. Входы/выходы – только две двери, и еще одна внутренняя, окон нет. Гаррел проверил толщину стен, их состав, и я увидел, как он заметил и отбросил слабый участок на плоской крыше в передней части здания. Она протекала во время ливня. Он проверил источники тепла и нашел два неподвижных; один был приглушенного цвета, скорее оранжевого, чем красного. Оба человека, подумал я, скорее всего, сидят. Были и другие, они двигались, сливались и расходились, сбивая с толку. Гаррел какое-то время смотрел на это, пытаясь сосчитать людей, не смог и сдался. Все они были в маленьком помещении в задней части офиса, там, где мы с Пеллонхорком исследовали Песнь и где я познакомился с его отцом.

Смотреть, как Гаррел собирает информацию, было захватывающе. Я как будто разделял ход его мысли, хотя тому, что для него было автоматической привычкой, я научился из игр, обрабатывая информацию и перескакивая от факта к факту. Я знал, что будет дальше, знал, что все это значило. Я знал все, кроме самого финала. Однако мне было известно, чем всегда заканчиваются игры.

– Алеф, вылезай, – сказал Гаррел, решительно выключая монитор. – Ты мне нужен. Пеллонхорк, оставайся здесь.

– Я пойду с вами, – сказал Пеллонхорк.

Но я уже вылез наружу, и Гаррел тоже, и Пеллонхорк тщетно толкал дверь, а его рот беззвучно открывался и закрывался по ту сторону черного неба, отраженного в стекле кокпита циклолета.

У двери офиса Гаррел меня остановил.

– Жди здесь. Когда нужно будет, я за тобой вернусь. Понимаешь? Жди. От этого зависят жизни твоих родителей. Все наши жизни. Ты должен мне довериться.

Я кивнул.

Подойдя к двери, он взглянул на меня и отключил замок.

Значит, он знал, что я внесен в список. Я заметил, что его грудь и бедра несколько раздуты. Гаррел закрыл за собой дверь, но я остановил ее ногой как раз перед тем, как она захлопнулась. Я думал, что он заметит, но Гаррел был полностью сосредоточен на том, что находилось впереди. Было слышно, как он быстро идет мимо полок с пьютерией к двери в дальнюю комнату, туда, где находились все источники тепла. По пути он не замедлялся, а я ничего не слышал и сделал вывод, что в главном помещении действительно пусто, как и подсказал ему монитор. Гаррел просто постучался в дальнюю дверь, словно приглашенный гость. Я затаил дыхание. В следующее мгновение дверь открылась и закрылась. Странно, подумал я.

Я мог убежать. Нет, это неверно. Я хотел, но не мог. Как будто стоял на высокой, как утес, вышке для прыжков в воду и не способен был выбрать между длинной и хлипкой лестницей позади и стремительным и неостановимым падением впереди.

Я не мог ждать. Только не когда передо мной стоял такой выбор. Неясно было, можно ли доверять Гаррелу. Я набрал в грудь воздуха. Значит – вперед.

КлючСоб 9: Спеткин Лигат

Я проскользнул в офис как можно тише, оставив дверь чуть приоткрытой. Меня била странная дрожь и немного подташнивало.

В дальней комнате у отца, конечно же, были камеры, и к ним можно было получить доступ из офиса. Я спрятался за столом и включил небольшой монитор, чтобы видеть, что происходит.

От того, что я увидел в дальней комнате сквозь рыбий глаз камеры, у меня остановилось дыхание. В двух креслах напротив друг друга сидели мои родители. Мама уронила голову, уткнулась подбородком в грудь и не шевелилась. Значит, это она была тем более слабым источником тепла. Ее уже серьезно ранили.

Исходя из этого, я начал производить расчеты – точнее, попытался. Не знаю, как далеко я в них зашел, прежде чем внутри у меня все развалилось и я попросту бросился с воплями в дальнюю комнату, с грохотом распахнул дверь и подбежал к маме. Может, если бы я был больше похож на отца, то не стал бы этого делать.

Кто-то, вероятно Гаррел, выкрикнул: «Стой!» – и все замерли. Я стоял на коленях и обнимал маму. Ее щека, к которой я прижался, была теплой, и я подумал, что она плачет, но слезы были липкими и совсем не слезами, а кровью.

– Он ребенок, – хрипло сказал мой отец из другого кресла. Я услышал скрип древесины.

Кто-то взял меня за плечи и поставил на ноги. Я огляделся. Кроме Гаррела и моих родителей, в комнате было еще трое мужчин. Один был ранен, рука у него висела на груди, на покрасневшей марлевой паутине. Трейла не было, и матери Пеллонхорка тоже.

– Ну, – сказал кто-то, – вот и мальчишка.

Я узнал голос и, обернувшись, увидел на одном из мониторов отца Пеллонхорка. Сначала он склонялся вперед, но потом откинулся обратно. Лицо у него было немного усталое, как будто он плохо выспался, но не более того. Говорил он непринужденно.

– Плевать на мальчишку, – медленно сказал раненый. – Как мы всё это разрешим? Ты отдашь мне Савла?

– Мне кажется, он и так уже у тебя.

– Ты знаешь, о чем я, Дрейм. Мне нужно то, что он знает. То, что он может сделать.

– Не думаю, что это мне решать, Лигат, – спокойно ответил отец Пеллонхорка. – Почему ты не спросишь у самого Савла?

Названный Лигатом мужчина повернулся. Говорил он трудно, и я предположил, что рана мешает ему сосредоточиться. Двигался он тоже медленно.

– У Савла? – переспросил он. – Савл знает, что ты с ним сделаешь, если он тебя кинет. Нет, Дрейм, ты должен на это согласиться. Я получу Савла, а к тебе вернутся жена и сын.

Мой отец взглянул на меня. Я видел, как напрягались мускулы его шеи. Мне показалось, что ему хочется что-то сказать, но отец промолчал. Я хотел, чтобы он меня обнял, хотел расплакаться у него на груди. Он выглядел таким беспомощным, с руками, связанными за спиной. Но ран у него не было, и это сказало мне, насколько он важен. Я снова посмотрел на маму. От падения на пол ее удерживали только заведенные назад руки. Голова у нее свешивалась на грудь. Она была без сознания.

Отец Пеллонхорка сказал:

– Наших семей это не касается, Лигат. Соглашение было таким.

– Я тоже так думал. – Лицо Лигата оставалось непроницаемым. – Ты нарушил правила.

– Правда, Лигат? Ты действительно в это веришь? У тебя есть доказательства?

– Тогда скажи мне, почему ты их сюда отослал.

– Я знал, что ты поторопишься с выводами. Я хотел, чтобы у тебя было время подумать, прежде чем совершать глупые поступки.

– Время у меня было. Я подумал. Я предлагаю тебе твою семью. Мне нужен только Савл. По-моему, это щедрое предложение. Моей семьи, – он резко втянул воздух, – больше нет.

– Оставим это за скобками, – сказал Дрейм. – Могу ли я тебе верить, Лигат?

– Верить мне? – Лигат вяло повернулся к Савлу и спросил его: – Ты веришь своему боссу? Если он скажет тебе пойти со мной, ты пойдешь? Он не отправит за тобой своих бойцов, чтобы убить тебя?

Его голос и движения производили странное впечатление. Слова были резки и точны, но сам Лигат, казалось, находился под воздействием наркотиков. Возможно, рана была хуже, чем выглядела.

Мой отец не ответил. Он не мог дать никакого ответа, кроме неверного. Теперь я это понимаю. В этом разговоре не было логики, лишь угрозы и увертки. Грядущего было не избежать, и мне ясно, что Дрейм и Лигат уже понимали, чем все закончится. В тот момент все это казалось притчей из Балаболии, с роковым, неизбежным финалом.

Гаррел молчал. Еще двое мужчин стояли по бокам от него, словно боевые товарищи.

– Отдай мне Савла, Итан, – заговорил Лигат. – Отдай мне Савла, и можешь забирать жену и сына.

– Савлу известно все, Лигат. Если я отдам его, тебе достанется все.

– Значит, нужно было лучше о нем заботиться.

Отец Пеллонхорка ничего не ответил.

– Ты знаешь, Итан, – продолжал Лигат, – если бы ты не убил мою семью, я никогда бы не нашел Савла. Я искал и искал. А он, оказывается, был на Геенне, из всех-то возможных мест. На Геенне! Как можно по своей воле поселиться на этом куске говна? Да еще и такому человеку, как Савл, который мог столького добиться. – Лигат медленно покачал головой, но выражение его лица не совпадало со словами. – И я бы никогда, никогда и не подумал искать здесь твоих жену и ребенка. Как ты мог отправить их в такое место?

Гаррел был агентом Лигата. Иначе все это не сходилось. У Лигата был шпион в организации Дрейма, и этот шпион обнаружил Савла. Дрейм, отослав жену и сына на Геенну, выдал местоположение моего отца. Единственными кандидатами были Гаррел и Трейл.

Это совпадало с данными. Один из них все это время работал на Лигата. Он рассказал Лигату, что семья Дрейма здесь, и обнаружил, что и Савл тоже здесь. Гаррел и Трейл схлестнулись, и один из них погиб. Тот, кто был агентом Лигата, обладал преимуществом. И агент Лигата привел бы к нему Пеллонхорка. Человек, стрелявший в циклолет, просто не понимал, кто находится внутри.

Гаррел затоптался на месте и посмотрел на меня с открытым презрением. Этой реакции мне хватило, чтобы отбросить вероятность того, что предателем был Трейл.

– Савлу известно все, – повторил Дрейм.

– Разумеется, – сказал Лигат, потирая раненое предплечье. – Савл – твоя правая рука.

– Откуда мне знать, что мои жена и сын еще живы?

– Да, – кивнул Лигат. – Давай установим доверие.

Он приложил к уху ладонь, что-то прошептал, и открылась задняя дверь. Я увидел на фоне света дрожащую мать Пеллонхорка, которую ухватил за плечо еще один незнакомый мужчина, вынуждая склониться и сделать несколько неверных шагов вперед. Она держала руки за спиной, а лицо ее было абсолютно пустым; на светлых волосах толстой коркой запеклась кровь.

– Она жива, – сказал Лигат. – Видишь ее?

– Если ты ей навредил… – начал Дрейм.

– Я сказал, она жива. Жива. Не стоит угрожать, ты не в том положении. – Лигат кивнул Гаррелу, который бросил на монитор короткий взгляд, прежде чем сообщить:

– Пеллонхорк заперт в циклолете снаружи.

– Так давайте с ним поговорим, – сказал Лигат.

Гаррел медленно извлек из кармана комм для связи с циклолетом. Другие люди Лигата внимательно за ним наблюдали, как будто Дрейм мог не догадаться, что шпион – это Гаррел. Но, может быть, он и не догадался. Лигат неловко выхватил комм у Гаррела и перекинул мне. Он упал на пол, и я поднял его.

– Ты с ним говори, парень, – велел Лигат.

Я поднес комм к губам и сказал, заметив, что у меня дрожит голос:

– Пеллонхорк?

– Что происходит? – немедленно ответил он.

– Мы говорим с твоим отцом, по монитору, как раньше. Он хочет убедиться, что ты в порядке.

– Алеф? – голос Пеллонхорка сорвался. – Что с моей мамой?

– Быстрее, парень, – невнятно сказал Лигат. – Скажи, чтобы подтвердил, что с ним все в порядке. Больше ничего.

Я стискивал комм так, что кнопки впивались мне в ладонь.

– Связь доступна только ненадолго, – сказал я как можно четче. – Ты должен рассказать ему, что с тобой все в порядке. Понимаешь? Она сейчас снова оборвется. – Я сдавил комм, проговаривая слова так спокойно, как мог. – А пока она открыта. У тебя есть совсем немного времени, прежде чем я ее закрою. Ты понимаешь меня? Ты должен подтвердить то, что я прошу.

Наступила тишина, и я не был уверен, что он меня понял. Но потом Пеллонхорк твердо сказал:

– Да, Алеф, я понял. Я в порядке.

– Достаточно. – Лигат подал мне знак. – Отключай.

Я закрыл комм и перекинул Лигату. Тот даже не попытался его поймать, и комм отскочил от его руки на пол. Лигат поднял ногу, едва не утратив равновесие, и с силой обрушил на передатчик, разнеся его на куски.

– Алеф, – пробормотал папа. Он поднял голову. Я видел, как тяжело это ему далось.

– Ты же понимаешь, Лигат, что, если я скажу «да», – начал Дрейм неожиданно напряженным тоном, – Савл никогда не поверит, что я честен. Ты никогда не сможешь ему довериться. Он не такой, как ты и я. Это не я отправил его на Геенну. Это он хочет там быть. Увези его в любое другое место – и он будет потерян для меня и бесполезен для тебя. Ты это знаешь. – Он понизил голос: – И настанет день, Лигат, когда я до тебя дотянусь.

Лигат только улыбнулся.

Мой отец неотрывно смотрел на меня. Он едва мог держать голову прямо.

– Алеф, я… – начал он, и я отвернулся.

Я отвернулся.

Даже сейчас у меня перехватывает горло при мысли о том, что я отобрал у него этот последний шанс поговорить со мной и в то же время отбросил последнюю возможность услышать его.

Итак, я в последний раз отвернулся от своего отца. Вместо этого я посмотрел на Дрейма, который продолжал говорить:

– …А если я откажу тебе, ты всех их убьешь. – Дрейм на мониторе посуровел. – Но если ты это сделаешь, Лигат, меня ничто не сможет остановить. – Он заговорил медленнее: – Выбора не будет. Ты понимаешь? Ты полностью осознаешь последствия, Лигат? У меня не останется ничего.

Потом, неожиданно, впервые за все это время, голос Дрейма дрогнул, и лицо его лишилось всякого выражения. Наконец-то он понял то, что понимал я и понимал мой отец. Для Лигата это никогда не было переговорами. Все должно было закончиться здесь и сейчас, и Дрейму предстояло увидеть, как все они умрут. Лигат всего лишь хотел посмотреть, как в его глазах загорится и погаснет надежда.

Дрейм снова выпрямился, хотя было ясно, что он прилагает огромные усилия, чтобы просто заговорить. Голос его был слаб.

– Я приду за тобой, Лигат, – сказал он. Сглотнул и добавил: – Я до тебя дотянусь.

Лигат пожал плечами. И ответил медленно и отчетливо, словно был утомлен:

– У меня уже ничего не осталось. Все прочее для меня не важно. Видишь наконец, что ты натворил? Мы могли бы сосуществовать, но ты положил этому конец. Убив мою семью, ты положил конец всему. Ты внимательно смотришь? Всему…

Девять. Рейзер

– Просто делай свою работу, – сказала себе Рейзер, но думать у нее получалось только об одном: «ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО, УБИТЫ ДЕСЯТЬ ГРАЖДАН И ОДИН СОТРУДНИК ПАКСА».

Она знала, что это окажется Бейл. Но не собиралась следить за развитием событий. Только когда закончит рассказ. Она начала писать:

– Расскажи мне о Потоке, – попросила я Бейла во время послесексия. Моя голова удобно устроилась на сгибе его руки. Кровать у него была немногим больше койки, и Бейл [надо поменять ему имя на что-нибудь активное, намекающее на опасность. Риск?] занимал ее почти целиком, но мне было все равно.

– Его открыли случайно. Представь себе огромную подземную систему пещер, похожую на кротермитник, только высеченную ветром. Пятьсот кэмэ тоннелей, расходящихся и сливающихся, извилистых и петляющих, сужающихся и расширяющихся. Представь, что ветер в нем – как бесконечный поток воды, только это ветер Хлада, и похоже это на ураган, втиснутый в соломинку для питья.

Сначала там проводили исследования, – сказал он. – Форпост был научным городком. Уже потом здесь обнаружили ядро. Но Поток был раньше.

Я была удивлена тем, как оживился, говоря о Потоке, этот яростный мужчина, но это случилось. Синева его глаз казалась электрической. В нем не было ничего скрытого, и, может быть, на это я и купилась здесь, на планете Хлад. За те годы календарные и годы световые, что я веду эти записи, блуждая по Системе и знакомясь с человечеством во множестве его масок, у меня случались более захватывающие приключения и более глубокие чувства, но Бейл затронул меня как мало кто еще. Бейл был редчайшей находкой – хорошим человеком.

– Его использовали для испытаний, – говорил он, – вместо аэродинамической трубы. Все, что ты видишь здесь, на Хладе, было испытано в Потоке. Если оно не способно уцелеть в Потоке – то и на Хладе не уцелеет.

Я спросила:

– Но ведь бо́льшая часть Хлада под щитами, да?

– У платформ нет щитов. У рокотов нет щитов. И за пределами щита бывают стационарные штуки. Погодные датчики, шлюзы, рельсы…

Снаружи его комнаты заканчивался день, сквозь окно просачивался фиолетовый вечер. Я откинулась на простыню. Мы были вместе уже две недели, и мне все еще нравилось рядом с ним, говорить или молчать. Просто смотреть на него. Бейл был особенным [Его имя – Крад? Может быть. Сердцекрад. И еще «град», и намек на криминала. Очень может быть.] Хлад ему подходил и не подходил одновременно. Он был пылким и сложным, неприкаянной душой.

А в тот момент он был мужчиной с детским светом в глазах, рассказывавшим мне о своих играх.

– Так вот, они бросали в Поток какую-нибудь фиговину, смотрели, как далеко она залетит, прежде чем развалится. Редизайнили ее, переделывали, снова смотрели, как ее рвет на куски, но каждый раз она держалась на несколько секунд дольше. Машины, здания, куски платформ – Поток принимал всё. Здесь даже корабли для глубокого космоса проверяли на ударопрочность. Если находился изъян – Поток разносил корпус стоимостью миллиарды бедолларов в наноклочья за ноль целых хрен десятых секунды.

Его энтузиазм был неисчерпаем. В послесексии он всегда был так похож на мальчишку – мальчишку, который безнаказанно натворил что-то недозволенное. Но спальня у него была совсем не мальчишеской. Она была чистой и безжизненной. Металлическая мебель, стенная монитория напротив узкой кровати. Единственным беспорядком – единственным, что придавало комнате характер, – была груда нашей одежды на полу.

Я гладила волоски на его руке, а он продолжал.

– Каналы разные, а вот ветер постоянный, так что там есть быстрые и медленные повороты, высокая и низкая же, и еще обломки, и… – Он вздохнул едва ли не скорбно. – Мне не объяснить.

Дело было не в том, что ему не хватало слов. Он просто хотел сказать их все разом. Как будто я ничего не знала. Он понятия не имел, что я повидала, где побывала, хотя я, как обычно, не делала из этого тайны. Невозможно рассказывать истории женщин и мужчин, живущих на грани, пока не поживешь там с ними сама. Ты учишься чинить что угодно и драться с кем угодно, стрелять во что угодно и управлять чем угодно. И я всему этому научилась.

Поначалу его незнание обо мне казалось странным, но потом я поняла, почему Бейл не отыскал меня в Песни. Это было не из-за того, что я его не интересовала, а потому, что его работа в Паксе и так сплошь состояла из запросов и проверок. Со мной он мог просто быть. Незнание рождалось из доверия.

Я переплела свои пальцы с его и спросила:

– А почему Поток не разрушает стены?

– А он разрушает. Как река подтачивает свои берега.

– И ты сознательно в это ныряешь?

– Люди, которые работают на Хладе… у них особый характер, – ответил он.

Я улыбнулась и сказала:

– Это я заметила. Но кто первый придумал сделать из него аттракцион? Или кто-то упал туда и выжил? Обычно всякие необычные открытия делаются так.

Он потянулся надо мной, чтобы взять стоявший у постели стакан. Я наслаждалась давлением его тела, дополнительной тяжестью.

– Не в этот раз, – ответил Бейл. – Кому-то стало любопытно, он придумал особый костюм и нырнул туда. Просто причуда одного человека.

Он протянул мне стакан. У виски был его вкус. Мы выпили полбутылки, прежде чем рухнуть, раздеваясь, на кровать, и теперь оставалось прикончить только мутную осадочную взвесь.

– И что стало с первооткрывателем? – спросила я, облизнув губы от твердых частичек.

– Его хватило на пятьдесят метров. Следующий продержался дольше, а где-то год спустя кто-то завершил круг и, полуживой, выбрался наружу. Теперь все дело только в технике и новых рекордах. Спорт. Видела экзо, которые мы надеваем? Они специально для Потока.

– Нет, не видела. Что от них требуется?

– Ну, ты летишь, так что нужна защита, плюс карабины и срезаки, плавники и тросы. Они все так или иначе влияют на твою скорость и траекторию. Некоторые летуны пользуются лентами. Одним нравится мягко, другим жестко.

Я потянулась и положила руку ему между ног, потому что снова захотела его.

– Вот так?

– Совсем не так. – Он ухмыльнулся.

Она перестала писать. Тогда на его лице была не ухмылка. К тому времени с сексом у них было уже не очень. Но стирать эти слова Рейзер не стала. Отчасти для этого она и писала – чтобы история, которую она сплетала вокруг правды, могла укорениться. Пусть настоящее мимолетно, но память о нем, хорошо приготовленная, может служить утешением. Рейзер была мастерицей таких вот поправок.

Да, она была добра к Бейлу, и была добра к читателям, но важнее всего было, в конечном итоге, быть доброй к себе самой. Создать хорошее прошлое из сурового настоящего.

Она продолжила писать, пытаясь не представлять его мертвым.

Потом, когда его дыхание снова успокоилось, он продолжил беседу, словно ее ничто и не прерывало:

– «Мягко» – значит лететь осторожно и посередине, с меньшим риском. «Жестко» – значит, ты берешь на себя чуть больше контроля. Усваиваешь?

– Зачем плавники – я, в общем, понимаю, – ответила я. – И, может, ленты. Остальное – нет. Объяснишь?

– Это нельзя объяснить. Я не могу, по крайней мере. – Он отодвинулся и посмотрел на меня. Волосы у Бейла были растрепаны, и я убрала их от его глаз. Синева этих глаз побледнела, и я вспомнила небо того же цвета над Вегасхристом и стоявшую рядом со мной черноволосую девочку, которая смеялась, пока ее желтый воздушный змей исчезал в небесах. [тут ссылка]

– Тогда расскажи еще что-нибудь.

Я задумалась, много ли знаю о Бейле на самом деле. Об историях, записанных на его теле. О созвездии маленьких шрамов, изрывших его правую щеку, о темном бугорке на кое-как залеченной ключице. Да, эти истории я знала, и знала, что они говорят о нем. Но помимо этого – что мне было известно?

– Ладно, – сказал он. – Вот, например. Слышала когда-нибудь про скорость тьмы?

Я попыталась вспомнить. «Скоростью тьмы» назывался корабль, на котором я однажды летала. И еще на некоторых планетах это было жаргонное название примитивного очистителя памяти. Неумелые похитители накачивали им жертв, прежде чем возвратить их беспамятными. Точнее, не просто беспамятными. Родные обнаруживали, что отдали деньги за возвращение двадцатилетних хнычущих младенцев. Однажды я об этом писала [тут ссылка] после долгого дня на Дали, проведенного за разговором с женщиной, чьи глаза не переставали метаться, и никогда уже не перестанут.

Но я была уверена, что Бейл говорит о чем-то другом. У термина было еще несколько значений, и все менее интересные. «Скорость тьмы» – броское словосочетание, но это довольно очевидная инверсия «скорости света», ярлык, только и ждущий, чтобы его куда-нибудь налепили. Меня всегда больше интересовало применение.

– Нет, – ответила я. – Никогда не слышала.

– Ясно, – сказал Бейл. – Так еще стимулятор для траха называют, но не на Хладе. Слушай.

Он пошевелился, и я ощутила, как его сердце забилось быстрее. Он провел по вчерашней щетине тыльной стороной ладони и начал рассказывать:

– Ты быстро летишь по Потоку, «же» растет, так что ты становишься тяжелее. – Его всегда заводило действие. Хватало даже слов или мыслей о нем. Вот что между нами было общего – эти пропитанные адреналином разговоры и неусидчивость, и поэтому же нашим отношениям не суждено было продлиться. Мы постоянно куда-то бежали, но это была лишь прелюдия к тому, чтобы разбежаться.

– Это не та постоянная перегрузка, которая бывает у ракетчиков. Простые ракетные скафы тут не годятся. Если хочешь маневрировать на скорости Потока – придется надеть специальный экзо. Этому костюму нужна самая большая амортизация перегрузки, какая только бывает, но ты ведь не в кабине сидишь. Экономичная амортизация, как в ракетном скафе, не поможет. Носила такой?

– Да.

– Так вот, это как будто у тебя спереди и сзади по матрасу привязано. – Он осекся, уставился на меня и переспросил: – Правда носила?

Я улыбнулась при виде его удивления.

– Я много чего делала, Бейл. Кое-что даже в реале.

Сколько всего он обо мне не знал. Мы оба были заблудшими душами, недолгими спутниками в темной-темной ночи.

– Если не в реале – значит, не было, – сказал он, помолчал и добавил: – Ты полна сюрпризов, Пуст, ты знаешь об этом?

Это было почти что признание в любви. Достаточно близко, но не ближе. Как раз. Этот парень.

Он с хрустом прожевал осадок виски, а потом продолжил:

– В общем, суть ты уловила. Плавники нужны, чтобы лучше вписываться в повороты, но они тебя тормозят. Срезаки, ленты и прочее – все это добавляет немножко изящества, убирает часть риска. Еще нужна хорошая монитория для визора, чтобы читать Поток вверх по течению ветра и следить, что происходит по бокам, но большинство летунов считает, что это мухлеж, им нравится пользоваться только реальными ориентирами…

– А ты?

– Я? – Бейл усмехнулся. – Я пользуюсь всем, что есть. Я бесстыжий. Если есть техника – да, я ее возьму.

Он поднял стакан и поднес его к окну, щурясь на преломляющийся в стекле тусклый вечерний свет.

– Ты рассказывал про скорость тьмы, – напомнила я.

– Я к ней подбираюсь. Что я хотел донести: это все компромиссы. Скорость и контроль. Как жить и выживать. Первое – скорость, второе – контроль.

Я отметила это на будущее. Такого я раньше не слышала. Он чуть нахмурился, прежде чем это сказать, и я была уверена, что это его собственные слова. Да, Бейл был особенным.

– И вот наступает момент, когда костюм перестает справляться с «же». Обычно ты не совсем вырубаешься, потому что, как я говорил, перегрузки не постоянные. Ты опухаешь, у тебя судороги, но ты можешь это терпеть, поэтому летишь быстрее. Потом… – Его синие глаза сверкали. – Еще быстрее. На виражах все смазывается, теряется периферический фокус, но стоит выйти на прямую, как голова снова начинает работать, четко и ясно.

Он закрыл глаза и снова открыл их, и я заметила, что он на грани слез.

– Она работает лучше обычного. Невероятная сосредоточенность. Это – край. – Бейл сказал это дважды, с нажимом, чтобы я поняла, что это важно.

– Край, – повторила я, теперь заинтересованная почти так же, как он. Мое сердце колотилось. – Продолжай.

– Ага. – Он столкнул меня с себя и сел прямо; мне было ясно, что этот человек сейчас находится в каком-то другом месте, и он там один.

Мечтательно, словно неожиданно подействовал виски, он сказал:

– Все хорошо, но теперь ты летишь еще быстрее, а впереди очередной поворот. – Он покачнулся. – Плавники в порядке, траектория в порядке, ты слышишь вокруг себя Поток, и ты – часть его. Ты наблюдаешь за тем, как твое тело производит мельчайшие и точные корректировки. Это идеально. Ты не можешь представить, чтобы было иначе. Больше нет ничего, только ты, и Поток, и приближающийся сладкий, великолепный поворот. И тебе нужно сделать выбор.

Он замолчал и откинулся, слегка зарумянившись.

– И? – Мое сердце вырывалось из груди.

– И выбор у тебя такой. Можно лететь вдоль внешней стены, чтобы на такой скорости перегрузка была поменьше, вернуться с края, или…

– Да?

– Или можно лететь посередине и попытаться удержать это состояние, остаться на краю…

Он моргнул, и от этого непримечательного движения у меня перехватило дух.

– Или можно рвануть.

– Да. – Я сказала это чересчур резко. В конце концов, он просто рассказывал историю. Я снова вжалась в его тепло, дрожа, ожидая продолжения. Бейл всегда говорил, что истории ему не интересны, но он был прирожденным рассказчиком.

– И ты решаешь рвануть, потому что на выходе из поворота будет полсекунды прямого и широкого пути, и этого хватит, чтобы восстановиться. – Он клонился вбок, а я прижималась к нему, и простыня вокруг нас туго натягивалась. – Ты круто поворачиваешь, и немедленно оказываешься на середине прямой по ту сторону поворота.

Внезапно Бейл обнял меня. Казалось, будто он поймал меня в падении. Я задохнулась.

– Понимаешь, Пуст? Ощутимого провала не было. Просто сначала было одно, а потом сразу другое. И все. Ты смотришь вперед и продолжаешь лететь. – Он взглянул на меня и спросил: – Усекла? Скорость была такая, что поворота просто не случилось.

Я попыталась успокоиться.

– Но это же не так. Этого не могло быть.

– Конечно. Да. Вот что случилось на самом деле: ты вырубилась в начале поворота и пришла в себя в конце. Это и есть скорость тьмы. Ты летела на скорости тьмы.

– Рискованно, – заметила я. Во рту у меня пересохло.

– Да. К этому обычно прибавляется другое выражение: провалиться в черную дыру.

– Погибнуть. Тут я могу догадаться.

– Летуны говорят, что на самом деле никто не видит края, потому что никто на нем не задерживается. Либо возвращается, либо ступает за него.

– И сколько раз ты ступал за край, Бейл?

Он хитро посмотрел на меня:

– О каком крае мы говорим?

– Обо всех, Бейл, – рассмеялась я. – Ты ведь прыгаешь с любого края, который тебе попадается?

– Я об этом не думал. – Он помолчал, потом сказал: – А как насчет тебя, Пуст?

– Перестань, Бейл. Насчет меня? А ты как думаешь? По-твоему, я бы прыгнула?

– Нет. – Он выглядел серьезным. – Ты стала бы той самой.

– Той самой? – я снова попыталась засмеяться, но не смогла. – Ты о чем?

– Ты стала бы той, кто подойдет к краю и задержится на нем. Той, кто остановится, посмотрит вниз и оглянется. А потом пройдет вдоль края в обе стороны. Ты хочешь увидеть все. Вот кто ты такая. Рассказчица историй.

Я чувствовала себя более обнаженной и открытой, чем раньше, когда он был во мне, и каким-то образом почувствовала Бейла даже глубже внутри себя, когда он добавил:

– Но навечно на краю не останешься.

Я хотела отвернуться, но он обхватил мое лицо руками, повернул к себе и сказал:

– Давай я отведу тебя туда, когда будет время. Покажу тебе, что кроется за этими словами. Не скорость тьмы, конечно. Мы даже близко к краю не подойдем. Но я покажу тебе Поток.

– Мне бы этого очень хотелось, Бейл.

И я подобралась еще ближе и поцеловала этого безбашенного, чудесного, безумного мужчину.

Вот. Она осталась верна сути истории, как оставалась всегда, поскольку лишь истории имели значение. Но все остальное… Секс был совсем не таким, и, честно говоря, спусковым крючком для рассказа о Потоке и скорости тьмы стало желание Бейла отвлечься от своей неудачи в постели. Но теперь, когда Рейзер вот так это записала, оно уже казалось ей достаточно правдивым.

Нет. Она обманывала себя.

Рейзер закрыла глаза и стала вспоминать. Разговор о скорости тьмы – вот он-то и был сексом, близостью, не только для Бейла, но и для нее тоже. Конечно, не один Бейл был виноват в том, что секса не получилось. Она точно так же не могла расслабиться. Не могла и не сможет. Для Бейла настоящим сексом была скорость тьмы, а для Рейзер – рассказ о ней… нет, рассказывание рассказа о ней.

И разве это так плохо? Она встречала людей и побезумнее. И секс у нее бывал похуже. И каждый раз Рейзер записывала воспоминания и двигалась дальше.

И теперь она тоже пойдет дальше, как бывало уже не раз. Может, расскажет историю второго мужчины из красного бара. Таллена. Так странно, что Синт не могла решить и предложила ей два рассказа, прежде чем выбрать один из них. А потом еще спросила о голосовании за Гэмлиэла – Рейзер до сих пор не могла вспомнить то имя. Мэдроу, Мэнлер? Тот кусок металла, взлетавший и падавший в ладонь, не шел у нее из головы. Монкрелл?

Рейзер взглянула на мониторию. Да, она пойдет дальше.

«ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО, УБИТЫ ДЕСЯТЬ ГРАЖДАН И ОДИН СОТРУДНИК ПАКСА».

Так почему она плачет?

Десять. Алеф

КлючСоб 10: первые смерти

В глазах Лигата что-то изменилось, как будто сквозь него прошел электрический разряд, и впервые он стал двигаться быстро и решительно.

Если вы ищете в этом рассказе объяснение, то, полагаю, его сердце именно здесь. Быть может, в тот момент какая-то часть меня это даже понимала. Я смотрел, как умирали мои родители, и видел, как это на меня повлияет. Наблюдал, как мой рассудок анализирует опыт созерцания смерти родителей. И еще я наблюдал, как исследую этот феномен, а с более далекого расстояния наблюдал и за этим. Я рассматривал каждый этап самонаблюдения и анализа, словно разбирался в логическом каскаде.

При этом тело мое застыло. Я не мог дышать. Последующие события разворачивались словно серия стоп-снимков с размытыми, едва стыкующимися сценами. Я почувствовал странный озноб, когда Лигат скользнул за спину моего отца и медленно, но изящно провел рукой в воздухе круг, как будто нарисовал нимб у него над головой. Отец дернулся, застонал и умолк. На его шее возникла полоска крови, поначалу тонкая, но потом расширившаяся – как будто вода перелилась за край чашки. У него вывалился язык. Глаза выпучились – и остались выпученными.

В подобном пересказе смерть кажется драматичной, но в реальности она такой не была, потому что и звуков, и движений было очень мало. Чтобы воспринять трагедию во всей полноте, нам нужны крики и конвульсии.

Лигат отпустил отца. Подошел к моей маме и сделал то же самое: нимб, а потом набухающая красная линия. Проволока была тонкой и, по сути, невидимой; я сделал вывод о ее существовании благодаря кровавым полосам и расчету углов.

Вот оно. Сейчас эта сцена кажется мне разбитой голограммой, в каждом осколке – среди них есть большие и маленькие, но они бессчетны, и все зазубрены – скрывается целое, куски разлетелись не в пространстве, но во времени, так что краем глаза я вижу один из них везде, куда ни посмотрю, в любое мгновение жизни. И они проникли не только в будущее, но и в прошлое, в мои воспоминания.

Вот, вот основа моего существа – этот момент разрушения; и все, что случилось до него или после, никогда уже не было таким, каким могло бы стать. Это очень странно.

События продолжали разворачиваться, и вот теперь действительно начались крики и конвульсии. Стоявший у задней двери мужчина, который держал мать Пеллонхорка, перерезал ей горло ножом, когда она завопила; кровь алым занавесом укрыла ее тело, вопль перетек в плач, а потом утих, когда ее тело скорчилось на полу.

Гаррел и те двое, что стояли по бокам от него, тоже пришли в движение, но, когда Лигат – в здоровой руке у него был пистолет – прицелился в меня, от второй двери, той, что вела в главное помещение офиса, послышался резкий, пронзительный визг.

Там стоял Пеллонхорк, сжимая неверными руками каплевик, посылая через комнату неслышный поток капель. Гаррел и стоявшие рядом двое успели броситься на пол, чтобы увернуться от них, но того, что убил мать Пеллонхорка, зацепило, и он мертвым упал на ее тело. Пеллонхорк на мгновение опустил оружие и уставился на нее. Потом снова вскинул каплевик.

Лигат уже наводил на Пеллонхорка свой пистолет, но каплевик оказался быстрее, и иглы Лигата прошили только мониторию на стене; стекло со скрежетом обвалилось. Лигат рухнул на пол.

Гаррел со всей силы заехал локтем в подбородок человека слева; у того хрустнула челюсть, а наглазник слетел и, вращаясь и сверкая, пересек комнату. Мужчина упал, схватившись за лицо. У второго был нож, но каплевик Пеллонхорка отстрелил сжимавшую его руку.

– Наружу! – крикнул Гаррел, вытащил нас в соседнюю комнату и закрыл дверь. Одна линза у него треснула. Он сказал:

– Ждите там. Не двигайтесь. На этот раз слушайтесь меня. Поняли? Поняли? Дождитесь меня. Мне нужно понять, что делать дальше. Верьте мне. Я пытаюсь нас спасти. Хорошо?

Пеллонхорка трясло. Меня рвало. Оба мы никуда не собирались идти.

Гаррел вернулся в офис и снова закрыл дверь.

– Мне кажется, нам нельзя верить Гаррелу, – сказал я Пеллонхорку, выкашливая желчь.

Он не ответил.

– Кто такой Лигат? – спросил я.

Пеллонхорк не двигался. Я вытер губы тыльной стороной ладони и подошел к столу. Включил мониторию и стал наблюдать за Гаррелом в дальней комнате. Он кивал, стоя перед монитором, но изображения мне было не видно, а звук не работал, поэтому я ничего не слышал. Потом Гаррел вернулся к телам и методично их обыскал. Он снял кольцо с пальца матери Пеллонхорка и поднес его к монитору, а потом убрал в карман. Если он говорил не с Дреймом, то с кем?

Когда Гаррел снова прошел через дверь, я вернулся к Пеллонхорку. Что делать, я не знал.

– Нужно действовать быстро, – сказал Гаррел. Посмотрел на Пеллонхорка, по которому было не понять, слышал ли он хоть что-нибудь, а потом на меня: – Алеф, тебе придется добыть информацию.

Я ждал, что он объяснит мне, о какой информации идет речь, но и Гаррел тоже ждал, и я понял, что он уверен, будто я знаю.

– Пойдем, парень, – сказал он. – Быстрее. Нужно забрать то, над чем работал твой отец.

– Лигат умер, – ответил я, как будто верил, что Гаррел не предал Дрейма. – Нам ничего не грозит.

– Лигат? – Он был поражен. – Это был не Лигат. Это была кукла. Лигат никогда бы не рискнул показаться здесь лично, так же, как и Дрейм.

Он оборвал себя и сказал уже мягче:

– Ты ведь никогда не видел Лигата, да? Он выглядит совсем не так. Это был только его голос. Его, как и Дрейма, в той комнате не было.

Я чувствовал себя дураком. Конечно. Замедленная реакция. Он окуклил одного из своих людей и отдал ему управление только в самом конце, предоставив своему солдату, своей марионетке, заняться убийством. Но Лигат оставался там, в глубине его глаз. До самой смерти солдата он видел все.

Я прикрыл рот ладонью, как будто меня снова тошнило, но на самом деле я думал. Гаррел пытался меня запутать. Слова его были разумны, но все равно он почти наверняка был шпионом Лигата.

И еще: кому бы ни подчинялся Гаррел, если бы я оказался для него бесполезен, он, скорее всего, убил бы меня. Сотрудничать с ним было логично.

Но почему все-таки он думал, будто я знаю, что мой отец работал на Дрейма?

– Ну же, парень. – Гаррел посмотрел на меня, потом встал на колени и сжал мои руки своими плотными бронированными перчатками. Они были липкими от крови, но все равно теплыми, и от этого обволакивающего и неожиданного тепла я расплакался. Не зная, что делать дальше, он выругался.

– Ты разве ничего не знал о том, чем занимался твой отец? Хоть что-то тебе должно быть известно.

Я замотал головой, утирая глаза.

Гаррел глубоко вздохнул, и его лоб покрылся морщинами. Треснувшая линза упала, точно черная слеза, и звякнула о каменный пол. Я никогда не задумывался, что скрывается за этим стеклом. На месте глаза у него был розовый морщинистый шар рубцовой ткани, сплошь утыканной сенсорами.

Я оглянулся на Пеллонхорка, чтобы увидеть его реакцию. Подобное зрелище его бы зачаровало. Но он сидел, как Тронутый Богом Хенро, покачиваясь в своем забвении. Хенро таким был уже двадцать лет. Я понадеялся, что Пеллонхорка Бог потрогал не так сильно.

Гаррел поковырялся в глазу, убирая остатки стекла. Я уставился на него, а он уставился на меня; сенсоры втягивались и вытягивались, перенастраиваясь. В конце концов Гаррел сказал:

– Твой отец управлял всем, Алеф. Все должно быть здесь, и нам нужно это забрать. Если не заберем, он убьет и меня, и тебя. Понимаешь?

– Кто? – спросил я.

Гаррел нахмурился.

– Итан Дрейм. Кто же еще? – Он умолк, и выражение его переменилось. – Ты думаешь?..

Я понял, что нужно было держать язык за зубами, но Гаррел только вздохнул.

– Объяснять придется быстро, и ты должен мне поверить. Вот что случилось. Они нашли дом. Слышал про беглецов с удалитиевых приисков? Это были люди Лигата. Прилетели на планету с партией заключенных. Мы с Трейлом отправились их перехватить, но оказалось, что Трейл – тоже человек Лигата. Он хотел меня вырубить. А меня надо было прикончить, пока был шанс. Я его убил. Пришел за вами, но команда Лигата оказалась быстрее, чем я ожидал. Они добрались до твоих родителей и матери Пеллонхорка еще до того, как мы вернулись из школы. Ну, это ты уже видел.

Пеллонхорк застонал и стал раскачиваться быстрее, но потом вернулся к прежнему ритму.

– Почему вы пошли туда один?

– Алеф, у нас нет времени.

– Скажите мне.

– Лигат убил бы меня, только если бы пришлось. Живым я сто́ю больше. Мой приказ – защищать тех, кто принадлежит Дрейму. Если я не могу гарантировать его безопасность, сохраняя им жизнь…

– То делаете это, убивая их, – продолжил я. – Вы убили бы моих родителей.

– Я постарался бы этого не делать – и в конечном итоге не сделал. Парень, у нас правда нет на это времени.

Гаррел посмотрел на Пеллонхорка, потом снова на меня. Я видел, что он проверяет свою историю на наличие слабых мест.

– Ты ведь никак не можешь в этом убедиться? – спросил он. – Придется тебе поверить мне на слово.

Это было похоже на выбор, перед которым Лигат поставил Дрейма. На самом деле никакого выбора не было. И я ответил:

– Да.

– Хорошо. – Он подождал. – Информация, Алеф.

Я улыбнулся и пожал плечами. Все это было безумием.

– Ох. Ох, черт, – протянул Гаррел. – Ты вообще ничего не знаешь, да?

– Ничего.

Гаррел тяжело уселся на пол.

– Тогда мы все – трупы. Дрейм доверял Савлу, потому что Савл не доверял никому. Но он полагал, что ты…

– Подождите.

Я понял, что кое-что все-таки знаю. Должен знать. Отец ничего мне не рассказывал – полагаю, в попытке защищать меня от своей жизни так долго, как мог, – но если информация была настолько важной, он все равно должен был каким-то образом ее мне передать. В его характере было продумывать каждую вероятность, и это была одна из них: вероятность, что обладание этими данными может однажды сохранить мне жизнь.

– В офисе, – сказал я. И направился было к двери, но Гаррел меня остановил:

– Нет. Ты достаточно на это насмотрелся. Я ее заберу. Где она?

Я сказал ему, где ее найти: в моем собственном пьютере. Информация хранилась там, где до нее мог добраться только я, в программах, которые установил туда отец. Даже мертвый, он меня защищал.

Гаррел вышел с пьютером в руках – маленькой, серой, как море, тяжелой ребристой коробкой с округлой мониторией.

– Это все?

– Все, что мне понадобится.

Он взвесил ее и спросил:

– А облегчить его не получится?

Я положил пьютер на стол, снял мониторию и отсоединил все ненужные примочки. Пьютер теперь был на две трети меньше в длину и высоту, но вес его остался почти таким же.

Гаррел покрутил его в руках. То, что осталось, размером было меньше, чем томик Балаболии, лежавший у нас дома.

– Это все, что можно снять? – спросил он. – Больше ничего не выбросить?

– Кроме оболочки, которую я снял, остался только информационный диск и его кокон.

– А кокон зачем?

– Защита. От внедрения и порчи данных, от молотка и ножа, человеческих или природных сил. – Я постучал по нему ногтем. – Бо́льшая его часть – это кокон. Я могу его снять, а то, что останется, самое важное, кое-как получится проглотить, если запить водой. Мне это сделать?

Впервые Гаррел выглядел неуверенно.

– А ты как думаешь?

Я мимоходом подумал, достаточно ли он умен, чтобы понять, что мне предлагает: если бы я проглотил диск, то смог бы ускользнуть и сбежать. Вот только куда? Честный это был вопрос или он тряс у меня перед носом приманкой?

– Оставим кокон, – сказал я. – Так безопаснее.

В уцелевшей линзе Гаррела моргнула потолочная лампочка. Он подобрал пьютер и сказал:

– Хорошо. Пеллонхорк? Ты меня слышишь? Нам надо уходить.

Пеллонхорк содрогнулся и встал. Посмотрел на Гаррела, потом на меня. Адресованный мне взгляд ужасал. Пеллонхорк перестал трястись и сделался удивительно неподвижным, а глаза его стали жесткими, так что прочитать по ним что-нибудь было так же невозможно, как и у Гаррела. Он был совсем не такой, как Тронутый Богом Хенро, понял я. Он не был ошеломлен богобоязнью, не был до краев переполнен тайной. Что-то покинуло Пеллонхорка навсегда. Я гадал, почему не стал таким же, в чем разница между нами.

Не знаю, заметил ли Гаррел, что случилось с Пеллонхорком. Возможно, было достаточно его необычной покорности. Гаррел подтолкнул нас к двери, убедившись, что я не попытался подобрать какую-нибудь из выброшенных деталей моего пьютера. Разумно, подумал я; а еще разумнее было то, что, заметив, как я это отследил, он одобрительно кивнул. Почти как будто мы прикрывали друг друга вместо того, чтобы быть каждый сам за себя.

Мы покинули офис. В резком солнечном свете я неожиданно осознал, что прошло не так уж и много времени с тех пор, как мы с Гаррелом зашли внутрь.

Впрочем, на улице успели собраться люди, и среди них – отец Благодатный. Он поднял руку, но Гаррел попросту сказал ему: «Мы уходим», – и протолкнулся через толпу к циклолету. Я услышал, как отец Благодатный пробормотал что-то про пожертвования и возмещения. Гаррел ответил через плечо:

– С ними покончено, отче. Возвращайтесь к своему Богу.

Закрывшись в циклолете от толпы и усевшись за консоль, он прошептал мне:

– Это было очень умно – выпустить Пеллонхорка из циклолета.

Я подумал, догадался он об этом сразу или только тогда, когда Пеллонхорк появился в дверях, стреляя каплями. Ответ мог помочь мне определить, работает он на Лигата или нет. Если он догадался сразу, но промолчал, чтобы позволить Пеллонхорку войти, – он человек Дрейма.

А когда мы улетали от ИерСалема, направляясь то ли к отцу Пеллонхорка, то ли в логово Лигата, меня настигла мысль, что если мне в обоих местах будет грозить примерно равная опасность, то для Пеллонхорка это вопрос жизни и смерти.

Пеллонхорк сидел рядом со мной, не говоря и не шевелясь. Он спас мне жизнь. С моего позволения Гаррел вел нас навстречу неясной судьбе – либо к Лигату, либо к Дрейму, – из циклолета в шаттл, затем на корабль, к звездам, а потом к Верхним Мирам, а я сидел, обнимал свой пьютер и не мог ничего сделать, только вглядываться в хаос будущего.

КлючСоб 11: путешествие

Я не слышал голоса Пеллонхорка много дней. Для него переход с судна на судно, наверное, был привычен, но меня он поразил. Я никогда раньше не видел даже транспортной станции с ярусами и ярусами грузовых кораблей, не говоря уже о пестревшей серебром космической черноте.

Путешествие началось довольно просто – мы без всяких проблем долетели от офиса до станции, не превышая скорости на циклолетных трассах. В маленьком замкнутом ангаре нас посадили в карт с затемненными окнами и отвезли прямо на паром – мы трое могли выбрать себе место из тысячи пустых сидений, но решили держаться вместе, так что наши тощие плечи были по обе стороны от твердых, будто кости, предплечий Гаррела – который перевез нас на среднеорбитальную платформу. Платформа казалась заброшенной, но я заметил, что все попадавшиеся на пути рольставни были опущены, все окна-хамелеоны – затемнены, а все двери, через которые нам не нужно было проходить, – заперты.

С платформы наш путь лежал в ангар для шаттлов; мы едва поспевали за Гаррелом, задыхаясь и грохоча ботинками, по извилистым и гулким металлическим коридорам. Повсюду висели медицинские предупреждения. Каждый раз, когда мы миновали одно из них, я читал по нескольку строчек и к прибытию в ангар запомнил требования по вакцинации для каждой планеты в Системе, за исключением неназываемой.

Геенну я прежде не покидал и поэтому думал, что мы следуем стандартной процедуре, что кто угодно может за несколько часов добраться от земли до старт-пространства, без всякой регистрации, досмотра – без единой задержки, разве что на открывание шлюзов.

За время, прошедшее с момента, когда Гаррел приземлил циклолет на станции, до посадки в шаттл для стремительного вознесения к быстроходу, нам встретилось всего около дюжины человек. (Точнее, тринадцать. Семь из них были женщинами. Я пытаюсь рассказывать просто, но я таков, каков есть.) Эти редкие встречные существовали, казалось, только для того, чтобы направить нас дальше, к нужной двери, по нужной дороге. Скорость и беспрепятственность одновременно успокаивали и отупляли. До того, как мы сели в шаттл, времени на размышления не было, и даже там, хотя мы сидели без дела больше часа (семьдесят восемь минут), свист и рев и медленные толчки ускорения и торможения – все это не давало возможности для рефлексии. Не то чтобы на том этапе жизни у меня было хоть какое-то представление о рефлексии.

Но я заметил, что из чертовой дюжины людей, которые нам встретились, ни один на нас не взглянул. Они смотрели мимо, или вперед, или в сторону.

Позже я привык к такой реакции. Меня к ней приучили. С определенного момента страх сделался настолько ожидаем, что от редких обыденных взглядов или невинной секундной встречи глазами я тревожно подбирался. Это был патологический логический пат.

Шаттл пристыковался к быстроходу, мы вышли в огромное пространство транзитной палубы, и вот там снова были люди. Они не обращали на нас внимания, но на этот раз потому, что занимались подготовкой к отлету. На палубе царили суета и болтовня, и пусть не богатство красок, но хотя бы свет и тени, пятна смазки на машинерии и базовые цвета готовности и тревоги. Я посмотрел на Пеллонхорка и коснулся его руки. Он был напряжен, но дышал почти ровно и ответил на мой взгляд тусклой, немедленно исчезнувшей улыбкой. Я изобразил губами слова «Ты в порядке?» – и он покачал головой.

– Капитан, – сказал Гаррел. – Спасибо, что подобрали нас. Меня зовут Гаррел.

До этого я не замечал капитана, но он, должно быть, уже стоял там, когда мы покидали шаттл. Он быстро оглядел нас. Должно быть, пытался понять, что сказать. Чего он ожидал? Мы стояли перед капитаном; солдат с одной треснувшей линзой и обнаженным глазным имплантатом, а по бокам от него – ребенок, близкий к состоянию кататонии, и заморыш, так стискивавший трупик пьютера, как будто внутри хранилась его жизнь.

Офицер собрался с мыслями довольно быстро.

– Да, – сказал он. – Я – капитан Жанкиль.

Этот человек повидал многое, кожа у него на лице была вся в шрамах и почернела, а глаза были посажены так, что казалось, будто все на свете его удивляло – но не более чем на секунду. Чьим бы перевозчиком он ни был, Дрейма или Лигата, я подозревал, что если ему доверили транспортировку сына Дрейма, значит, он – один из лучших.

– У нас пять минут до отлета, – сообщил Жанкиль. – На время пути я вас всех застопорю. Лететь нам две недели, так почему бы вам их не сберечь.

Люди вокруг нас были в постоянном движении, словно река, обтекающая камень. Некоторые поглядывали на нас, но только если Жанкиль их не видел. Гаррел начал что-то говорить, но капитан продолжил, даже не повышая голоса:

– Побереги дыхание, солдат. Слушайся меня, иначе я никуда тебя не повезу.

– Я не могу выпускать парня из виду, – сказал Гаррел.

Жанкиль указал на Пеллонхорка:

– Что с ним?

– Не беспокойтесь о нем.

– Я не беспокоюсь. Мне просто нужно знать, готов ли он к rv.

– Готов. Никаких наркотиков или «подсадок». – Гаррел положил руку на плечо Пеллонхорка. – У него просто шок. Он полностью закрылся – если не оставлять его наедине с собственными мыслями, с ним все будет в порядке. Может, это ему даже на пользу пойдет. – Он мельком взглянул на меня и добавил: – Этого можно уложить так, как он захочет. Я должен бодрствовать, капитан. Я не стану путаться у вас под ногами, но спать не буду. Ни за что.

Лицо Жанкиля не изменило выражения.

– Ты отправишься в rv. Мне был дан непосредственный приказ.

В течение короткого наэлектризованного мгновения они смотрели друг на друга, а потом Гаррел внезапно усмехнулся, как будто все это было шуткой, и уставился на пыль, призрачной пленкой укрывавшую прозрачный потолок палубы.

– Он мне не доверяет! Даже после всего этого он мне не доверяет?

Он снова посмотрел на Жанкиля и стал ждать, и я осознал, что Гаррел, хладнокровный и безжалостный в бою, оказался не в своей тарелке и был близок к панике.

Интересно, кто ему не доверяет, подумал я. Чье имя они избегают называть? Лигата или Дрейма?

Капитан не ответил. Я переводил взгляд с одного на другого, пытаясь вычислить соотношение их сил.

К капитану подошел офицер и что-то прошептал ему на ухо. Жанкиль ответил:

– Подтвердите и больше на связь не выходите. Буду через восемь.

Офицер ушел, и Жанкиль снова повернулся к Гаррелу.

– Откуда мне знать, что я вообще проснусь? – Гаррел снова усмехнулся, уже не так убедительно, и было видно, что он сдался.

Капитан развернулся на каблуках. Гаррел колебался лишь секунду, а потом последовал за ним; мы с Пеллонхорком шли рядом. Жанкиль остановился, дожидаясь нас в низком овальном проходе, и жестом приказал идти вперед. Коридор был узким, и только двое могли пройти там бок о бок. Мы с Пеллонхорком первыми ступили в нутро корабля. Позади разговаривал с Гаррелом капитан.

– Кто в нашем деле, – говорил Жанкиль, – может быть уверен, закрывая глаза, что снова их откроет? Просто для тебя это стало очевиднее, Гаррел.

Какое-то время был слышен только звук наших шагов, а потом капитан добавил:

– Мне сказали, что вероятность твоего прибытия не стопроцентная. Мне сказали, что с тобой должен быть мальчик. Что, если его не будет… – Снова звуки шагов. Я вычислял разницу ритмов и длины наших шагов, подсчитывая, сколько пройдет времени, прежде чем все наши левые ноги будут двигаться в такт, – один час двенадцать минут. Немногие члены экипажа, встречавшиеся по пути, прижимались к стенам и отдавали честь капитану.

Наконец Жанкиль замедлился и громко сказал:

– Здесь налево.

Он постучал по плечу Пеллонхорка. Мы свернули в следующий коридор. Здесь грохочущие, свистящие и тикающие звуки корабля были приглушены.

Мы продолжали идти. Капитан понизил голос и впервые обратился к Гаррелу мягко:

– Ты добрался досюда, солдат, так что, может быть, шансы у тебя все еще неплохие.

– Не слишком-то обнадеживающе, – ответил Гаррел.

– Это потому, что я не хочу тебя оскорблять. Правда в том, что мне приказано довезти вас туда в целости – всех вас. У меня впереди прокладка нелегкого курса и возможность столкновений, и мне не нужно лишнее дерьмо, поэтому я хочу, чтобы ты спал, как того требует мой приказ.

Еще одно прикосновение к плечу Пеллонхорка, и громкий голос Жанкиля:

– Остановитесь здесь, ребята.

Дверь открылась, а за ней были капсулы rv с их крышками и обтекаемыми корпусами, с инструментами и индикаторами по бокам. Они были больше гробов и меньше шаттлов, но походили и на те, и на другие. Мы могли проснуться в каком-то новом месте, а могли не проснуться вообще.

Капитан остановился в дверях и сказал:

– Ты доставил парня в сохранности, Гаррел. Если бы ты годился лишь на это, то не ушел бы с палубы, на которую прилетел. Ты хороший солдат, но ты один, а у меня на борту есть оружие. Я сообщаю тебе это из уважения. Пока что у меня нет приказа тебя убить. Я не могу выразиться прямее. Я хочу, чтобы ты спал, потому что мне так приказали и потому что мне так удобнее. Вот и все, и ничего больше. – Голос у него был совершенно невыразительный. По нему невозможно было что-то понять.

Я посмотрел на Гаррела и на Жанкиля; у одного глаза были механические и поврежденные, у другого – мертвые и холодные. Я посмотрел на Пеллонхорка, чьи глаза были полны ужаса, а теперь совершенно опустели.

А в моих глазах оставалось все, что я когда-либо видел; ничто не терялось и не забывалось. Это был вечно нарастающий прилив.

Мы стояли там, и каждый из нас был одинок, и каждый не похож на других, но все мы были прокляты своим зрением.

Жанкиль все еще ждал, когда Гаррел займет открытую кровать. Он быстрым жестом показал, что время утекает, а ничего не происходит, а потом резко сообщил Гаррелу:

– Через две минуты я должен быть на мостике. Я сказал все, что мог сказать. Можешь мне верить или не верить – как хочешь, солдат, но спать ты ляжешь, и на этом разговор окончен.

Гаррел прошел вперед и коснулся холодного металла капсулы пальцем.

– Тогда и башку мне отключите. Не хочу об этом думать.

Капитан кивнул.

– Да. Я бы тоже так сделал, – сказал он тихо и с неожиданной добротой.

Он повернулся ко мне и спросил:

– А тебе, парень?

Я забрался в мягкий кокон и ответил:

– Я хочу знать обо всем.

Саркофаг закрылся надо мной.

Темнота.

КлючСоб 12: гиперсомния

А в темноте был свет. На Геенне меня никогда не стопорили. Технология rigor vitae считалась еретической. Но мне было так интересно. Не зная, куда мы летим, я провел эти миллионы кэмэ в собственном странствии, подключенный к тому, что на Геенне звалось порносферой, а в остальной Системе – Песнью.

Несколько дней я просто плавал в ней, в потоках бесед, истин, предположений и фактов, в туманах и дымках надежд и желаний, и начал понимать, как устроена Песнь.

А потом я стал искать. Я ловил и выпускал нити подсказок, разбирал по кусочкам отдельные сплетни и обманы, распутывал коды; я исследовал и отбрасывал, и в конечном итоге начал идентифицировать самые надежные информационные потоки.

Вот так, в своей первой гиперсомнии, я начал искать Дрейма и Лигата.

И еще узнавать о своем отце.

Принять то, что я о нем услышал, было тяжело. Все же это был мой отец. Я говорил себе, что он никого не убивал, и по-своему это было правдой. Но меня воспитали на Геенне, и вдобавок к этому я сам по себе мыслил очень прямо, и сочетание этих качеств делало правду еще горше. Мои родители умерли. Я остался один. А навлекли это на нас действия отца.

На корабле Жанкиля, прокладывавшем путь через Систему, с телом, охваченным физиологическим стазисом, и разумом, кружившим в Песни, я не мог плакать или кричать. Конечно, можно было погрузиться в сон, но я был с Геенны и научен самобичеванию.

К тому же нужно было подготовиться к любой участи, уготованной мне Лигатом или Дреймом, и я должен был выяснить, какая из них наиболее вероятна.

Поиск информации о Лигате и Дрейме был непростым, но я не сдавался. Песнь бурлила сплетнями и контрсплетнями. Несомненными были только расследования деятельности этих двух людей, однако никаких обвинений им никогда не предъявляли. Их фотографии существовали, но настолько разнообразные, что я понял: изображениям верить нельзя.

Однако то, что я узнал о Дрейме и Лигате, обретало смысл в сочетании с тем, что я узнал о Системе. Это Система их создала.

На Геенне нам мало рассказывали о происхождении Системы. Земля упоминалась исключительно в сравнении со Злодомом и Гомордором из Балаболии. Говорили, что Бог уничтожил Землю во время Последней Редактуры, что Он избрал нас, чтобы сохранить нам жизнь, а остальным было позволено спастись вместе с нами по двум причинам: для нас это было вечным напоминанием о том, что, хоть мы и избраны, это не более чем временное решение, а для самих этих еретиков – знаком, что они еще могут раскаяться. Поэтому, говорили нам, Геенна, в отличие от неназываемой планеты, и поддерживает некоторый контакт с Системой.

Теперь, купаясь в Песни, я узнал больше.

Мне тяжело рассказывать об этом с точки зрения себя-мальчика. Ребенок и взрослый – я одновременно они оба, и никто из них. Те безночные дни, которые я впервые провел в rv, узнавая о Системе и еще о столь многом, изменили меня навсегда, так же сильно, как события предшествовавших этому часов. Смерть родителей изменила мою эмоциональную сторону. Гиперсомния же – интеллектуальную.

КлючСоб 13: Система

Когда Земля обнаружила Систему, терраформирование здешних планет нуждалось в финансировании, а планеты Системы следовало распределить между государствами и акционерными обществами, которые могли это себе позволить или собрать нужную сумму путем сделок и обещаний. Этот проект не слишком отличался – разве что масштабами – от тех, которыми правительства, корпорации и акционерные общества занимались все время: от подводных тоннелей, добычи ископаемых в океане, исследования и использования космоса.

После того как закончились все переговоры и были составлены финансовые планы, остались лишь два преимущественно религиозных фонда: тот, что купил права на Геенну, и другой, название которого содержалось в строгой тайне, купивший неназываемую планету. Прочие государства и организации были светскими. Они признали право Геенны поддерживать связь на собственных условиях и быть свободной от всех налогов, за исключением оговоренных, и признали право неназываемой планеты устраниться от всех контактов, за исключением тех, которые она считала необходимыми для юридической защиты своих названия и верований.

Пребывая в rv, я коротал часы, читая протоколы договоров и обсуждения их пунктов и подпунктов.

Я узнал, что исход с Земли был довольно рискованным, но риск был относителен. Земля, как экологически, так и финансово, пребывала в безысходном, патологическом упадке, и одной из причин его была неспособность населения планеты, невзирая на знания о катастрофических последствиях для экологии, заглядывать в будущее дальше конца банковского дня.

Это было невероятно. Я читал и перечитывал исторические записи и поначалу не мог им поверить. Меня учили, что Господь обрек Землю на погибель, потому что создал для богобоязненных Геенну, но реальность оказалась почти настолько же нелепой. Если то, что я читал, было правдой, значит, Землю уничтожило совсем не какое-то непредвиденное бедствие, не какая-то внезапная и неостановимая катастрофа. Нет. Все было предсказано, и подкреплено фактами, и доказано, а потом попросту заметено под ковер по коммерческим причинам.

Конечно, я понимал, что это порносфера – потом я научился использовать ее настоящее название, Песнь, однако до конца к нему так и не привык, – и что ничему и никому там нельзя доверять полностью.

В конце концов, когда банки лопнули и людям пришлось признать, что Земле конец, они начали действовать. Собрали вещи и отбыли. И прибыли в Систему.

В ней было семь крупных планет и несколько мелких. Терраформировать их, так удачно расположенные, было легче, чем пытаться продолжить работу над планетами в собственной системе Земли, на которых эта технология отрабатывалась.

Настал недолгий период беспрецедентного сотрудничества, мотивированного контрактами, долгами и надеждой на выгоду и заработок. Планеты обменивались изобретениями, строили корабли, но для меня было очевидно, что важнейшим фактором, приводившим все это в движение, были деньги.

Именно деньги увлекали меня; хотя нет, не они, а переговоры и сделки. Наука мне казалась невнятной и неинтересной, как было почти всегда.

На каждой планете были свои природные ресурсы, а Земля к тому же не располагала достаточными аналитическими возможностями, чтобы предсказать точные последствия терраформирования. Например, никто и не предполагал, что на Геенне найдутся залежи удалития или что на Хладе впоследствии откроют настолько уникальный ресурс.

Итак, деньги, рабочая сила и технические знания одалживались под различные проценты и с разнообразными условиями в придачу. Финансовые блоки Азии, Большой Европы и Америки выторговали себе лучшие варианты, так что занимать им приходилось редко, а неустойки выплачивать небольшие. Каждый блок занял одну или две из главных планет – Отдохновение, Пена, Великолепие и Вегасхристос с его двумя лунами, – лежавших по одну сторону пояса астероидов, названного Райской Полосой. Помимо континентальных блоков были два независимых религиозных содружества, одно из которых заняло Геенну, а второе – особенно суровую планету, на которую никто не претендовал. Заселившее эту планету содружество отказалось давать ей имя, и она стала известна как неназываемая планета, и существовала в добровольной и тщательно поддерживаемой изоляции. Она лежала даже дальше Вегасхриста, на дальнем рубеже Райской Полосы и на самом краю Системы.

Неназываемая планета меня не интересовала. Даже если там оставались живые люди, это была планета боговерцев, такая же, как Геенна.

Я вернулся к тому, что было мне интересно.

Вдобавок к трем континентальным блокам и двум религиозным содружествам, были еще и несколько небольших независимых акционерных обществ. Одно из них заняло планету Хлад, а другие арендовали луны Вегасхриста, назвав их Сиянием и Новой Надеждой. Наконец, был еще и ряд астероидов, самые крупные из которых назывались Пеко и Канава.

Я лежал, застывший в практически таком же rigor vitae, которое пережили первые колонисты в своем долгом пути к Системе, и точно так же летел в неизвестность, и был зачарован финансированием того путешествия.

Контракты были сложны и изящны. По их следам, по предложениям и контрпредложениям, я понимал переговорщиков и их навыки, и даже механизмы тогдашнего общества. Были предусмотрены проблемы с выплатами и даже отказы от них; оговорены и зафиксированы налоги и процентные ставки, и хотя уголовные и гражданские кодексы для каждой планеты пребывали разве что в зародышевом состоянии, но системы налогообложения и экономические протоколы, как внутрипланетные, так и общесистемные, уже сделались столь же непреложными, как законы физики.

Пока ученые и промышленники занимались расчетами и производством, строили корабли и перестраивали миры, политики, банкиры и брокеры сидели и выторговывали себе проценты и ставки и закрепляли все это в договорах.

Вот так, узнал я, Земля и покинула свой гибнущий дом, отправившись навстречу величайшему приключению в неизведанную черную даль, и каждая организация колонистов была уверена, что ее вложения, прибыли и затраты адекватно защищены от всех возможных рисков мошенничества и невыполнения обязательств. Лишь неназываемая планета существовала вне договоров, в физической и финансовой изоляции.

Разумеется, было очевидно, что, когда имеешь дело с риском такой степени и столь многое может пойти не так, ничего гарантировать невозможно. Пока корабли все еще были в космосе, во множестве лет сна отсюда, терраформирование одной из планет, Великолепия, потерпело крах, что повлекло за собой потери сотен триллионов бедолларов, банкротства банков и гибель состояний, не говоря уже о немалом количестве человеческих трагедий. Но это привело к консолидации и изобретательной реструктуризации долгов; человеческая находчивость практически неисчерпаема.

Я прочесывал Песнь и, перейдя к изучению недавней истории, обнаружил, что неназываемая планета постепенно исчезла из всех хроник. Похоже, всякая попытка контакта с ней встречалась молчанием, а любые упоминания ее были мимолетны. Ходили слухи, что она яростно защищает свою независимость. На самом деле, поскольку Система ничего о ней толком не знала, неназываемая планета могла уже сделаться необитаемой в результате войны, а может быть, болезни или голода. Неважно, какой была причина, но ее вероятная судьба служила предупреждением остальной Системе: сотрудничайте – или погибнете.

Это было увлекательнее всего, чем я когда-либо занимался. Я не чувствовал течения времени. Я погружался в Песнь все глубже, впитывая ее тайны и архивируя их в своей памяти.

Стоило человечеству прибыть в Систему, как начались преступления. Синтетические наркотики были необычайны и разнообразны, воровство сделалось повсеместным. В одно время с первым созывом изначальной Администраты возникла организованная преступность. Банды появлялись и исчезали, сливались, сражались и разваливались, восстанавливались и росли – в точности как политические партии Администраты. И, спустя годы роста, в то время, как Администрата становилась более структурированной, организованная преступность приобретала все большую влиятельность. Наконец остались только две крупные и дальновидные организации. Теперь, спустя пять поколений после прибытия, их возглавляли Итан Дрейм и Спеткин Лигат.

Я искал и искал. Это было нелегко. Песнь была полна умолчаний и вранья. Я вел метаанализ существующих данных, экстраполировал и уточнял, и наконец, спустя несколько дней, получил – я был в этом уверен – довольно полное представление о текущем status quo.

Дрейм, заключил я, управлял банками, в то время как Лигат контролировал транспортные системы. Общая картина была, конечно, куда сложнее, но суть сводилась к этому.

Следовательно, Лигат был пиратом и контрабандистом, а Дрейм посредством банков контролировал кредиты. Он был хитер и бо́льшую часть времени действовал почти в рамках закона, манипулируя хаосом и завихрениями межпланетных налоговых соглашений для собственной выгоды.

Как Лигат, так и Дрейм пользовались рычагами давления, чтобы оберегать и расширять свои владения: рычагами денег, угроз и их последствий. Они были хладнокровными убийцами. Но, хотя оба они показали себя неуязвимыми для закона и невероятно успешными в бизнесе, в последние несколько лет Итан Дрейм опережал Лигата, и Песнь полнилась слухами о вражде между ними – о том, что Лигат намерен убить Дрейма, за действиями которого стоял некий гениальный финансовый стратег, и что Дрейм хочет наконец избавиться от Лигата.

В пустотах и умолчаниях Сети невозможно было найти его имя, но стратегом Дрейма, вне всякого сомнения, был мой отец.

Я лежал в капсуле rv, способный только думать, и плыл по течению Песни и мыслей на протяжении трехсот тридцати восьми часов и сорока пяти минут. У меня была возможность отключить свои мысли и погрузиться в сон без сновидений, но я не смог, я этого не сделал.

Песнь говорила ясно. Спеткин Лигат убил моего отца, а у меня с собой был пьютер со всей информацией, в которой нуждался Итан Дрейм и на которую, скорее всего, отчаянно мечтал наложить руки Лигат. И я был единственным, у кого был к ней доступ.

Оставался лишь один вопрос, и на него у Песни не было ответа. К которому из двух злейших врагов я направлялся в этом неспокойном сне?

Одиннадцать. Бейл

Когда он приходил в себя, у него не получалось поворачивать голову. Болела она хуже, чем с любого похмелья. Время от времени Бейл разлеплял пересохшие губы и говорил: «Эй. Меня кто-нибудь слышит?» – не получая ответа; порой он замечал, как мимо него проходили медики, направляясь к соседней койке, где лежал парень в чем-то похожем на каркас для лечения травм головы. Иногда врачи на ходу посматривали на Бейла, иногда нет. Случались и не только медики. Заглядывали люди со значками Пакса, хотя ни одного из них он не узнал, и еще другие. Бейл был уверен, что эти другие не были парню друзьями. Они выглядели, как те типы, чьи россказни Бейл любил разносить в пух и прах: конторские крысы с бегающими глазами, не привыкшие к уличной жизни.

Но эти крысы выглядели довольными. Может, это юристы, подумал Бейл. Он ни разу в жизни не видел недовольного юриста.

Бейл уснул, почти проснулся, снова уснул, проснулся.

Он знал, что состояние у него не из лучших. Бейл прокрутил в памяти все произошедшее. Он должен был умереть. Каждый раз, закрывая глаза, он видел ребро той руки, приближавшееся к его переносице, точно в конце тренировочной симуляции, перед тем, как она сообщает: «Неверный выбор. Вы погибли. Начать заново?»

Может, он прошел через «ПослеЖизнь». Возможно, так и ощущается возвращение с той стороны? Может быть, прошли десятилетия.

Нет. Никто бы не стал голосовать за возвращение паксера. По крайней мере, с такой историей, как у Бейла.

Он задремал, опять проснулся, снова задремал.

В конце концов разговор завязал парень с клеткой на голове. Осторожно перекатившись на правый бок, чтобы оказаться лицом к соседней койке, Бейл внимательно рассматривал странную конструкцию. Он никогда ничего подобного не видел. Травма шеи или спины, предположил он. Парень не двигался. Возможно, он был трупом, хотя для трупа у него было многовато гостей.

– Эй, – сказал труп. – Ты меня слышишь?

Он говорил так, словно у него заложило нос.

– Слышу, – отозвался Бейл. – Ты долго спал.

– Я не назвал бы это сном, – пришел ответ, тихий и дрожащий.

– Ну, это лучше, чем альтернатива.

– Я не жалуюсь. Ты ведь Марус Бейл? Из Пакса? Я – Таллен. Эррел Таллен. Ты в курсе, что спас мне жизнь?

– Это когда? – У Бейла раскалывалась голова.

– В канализации. Не помнишь?

– Нет.

– Говорят, если бы ты от него отстал, у него хватило бы времени меня прикончить. – Последовала пауза, истолковать которую у Бейла не получилось, а потом Таллен добавил: – Я думал, что ты можешь умереть.

– А. – Теперь было понятно, почему их положили рядом. – Я тоже так думал, Таллен. Слушай, я о тебе ничего не знал, я тебя даже не видел. Если думаешь, что тебя спас я, – ты ошибаешься. Это фишка медиков, они кладут людей вместе, как будто между ними есть что-то общее. Идея в том, что мы скорее выкарабкаемся, если между нами будет связь. Типа, я так горжусь тем, что сделал, а ты… – Он умолк, зная, что не должен этого говорить. Он и так слишком далеко зашел. Парень этого не заслуживал.

Но Таллен сухо закончил за него:

– А я чувствую слишком большую благодарность и вину, чтобы позволить себе загнуться после того, как тебя из-за меня чуть не убили.

– Что-то типа того, – сказал Бейл. – Но, как я уже говорил, я не знал, что ты там был. Я даже не знаю, как остался жив.

– А давай я все равно скажу спасибо?

– Давай. – Бейл попытался звучать искренне. Ему не нравилось лежать здесь с этим человеком. Он не собирался с ним сближаться. Не хватало еще подцепить чувство вины за то, что тот оказался в таком вот состоянии, хуже, чем мертвый.

Позже, после еще нескольких приступов сонливости, Бейл заметил:

– У тебя много друзей, Таллен.

– Нет. У меня много заинтересованных во мне людей.

– В смысле?

– Оказалось, что моей страховки было недостаточно, чтобы это покрыть. Мне могли позволить умереть. Но сочли перспективным. Потратили на меня кучу денег. Хотя по ощущениям не скажешь.

Рейзер простояла несколько минут, глядя, как он спит, прежде чем прошептать:

– Бейл?

А потом она увидела, как он причинил себе боль улыбкой.

– Ты представляешь, насколько хреново выглядишь? – сказала она. – Я думала, ты умер.

– Я тоже так думал.

– Тебе больно?

– Уже не очень. Сколько я тут лежу?

– Давно. Больше недели. Обычных посетителей к тебе не пускали. И не поверили, что я твоя сестра или жена.

– А теперь пускают?

– Нет. Я сказала, что я твой адвокат.

– И они поверили?

Рейзер улыбнулась.

– Я могу быть очень убедительна.

– Тогда убеди их меня выпустить.

– Как твой адвокат, я не стала бы этого рекомендовать. По-моему, ты недостаточно хорошо выглядишь. – Она взглянула на соседнюю койку. – Но он выглядит намного хуже. Что с ним стряслось?

– Вроде как я спас ему жизнь. Но по его виду не скажешь, да?

Она долго смотрела на неподвижное тело.

– Ты уверен, что он жив? Не похоже, что дышит. Что это на нем?

– Спроси у него.

Она повысила голос и спросила:

– Вам больно?

Сосед пробормотал:

– Я узнаю ваш голос. Не могу повернуть голову.

Рейзер подошла, склонилась над ним и резко выдохнула:

– Таллен.

Она сделала шаг назад и вновь посмотрела на него. Как же она не догадалась?

– Красный бар, – сказала она. – Мы там говорили. Помнишь? Последние несколько вечеров я тебя там искала. Никто не знал, где ты. Я должна была догадаться. Разве у тебя нет друзей, Таллен? Хоть кого-нибудь? Тебе больно? Мне позвать врача? – Ее сердце бешено стучало, и она не понимала, почему. Рейзер вспомнила фразы, которыми они обменивались, и выражение его лица. Ее вопросы каким-то образом придавали ему энергии. Он не просто на них отвечал. Он обдумывал ответы и задавал собственные вопросы и был зачарован ходом ее мысли. Таллен удивил ее, а ведь прошло уже много времени с тех пор, как Рейзер чему-нибудь удивлялась. В нем было что-то, сходное с Бейлом, но в то же время и противоположное. Странная чуткость.

– Я тебя помню. Устал. Буду спать.

Бейл, поморщившись, протянул руку и коснулся ее предплечья. Рейзер оглянулась и сказала:

– А я бы поверила, что ты спас ему жизнь. Ты – это что-то, Бейл.

Он, похоже, не представлял, как ей ответить, а Рейзер не знала, почему от этих слов у нее перехватило дыхание. Из-за отваги Бейла или из-за шока оттого, что она увидела здесь Таллена?

– Тебе рассказали, что случилось? – спросила она, помолчав.

– Кажется, нет. Я не все помню.

– Он убил десять человек. Одиннадцатого ты спас. – Она оглянулась на Таллена. Странное совпадение. Но в жизни таких было полно. В ее жизни, по крайней мере. Рейзер коснулась щеки Бейла и сказала: – Впрочем, одиннадцатым чуть не стал ты сам. Он был психом. Он мертв.

Она мягко отстранилась от него и встала, глядя в проход.

– Кажется, они только что обнаружили, что я не адвокат. Увидимся, когда тебя выпустят.

Бейл посмотрел ей вслед, потом закрыл глаза и представил ее профиль в тот момент, когда она говорила с Талленом. То выражение на лице Рейзер, когда она его узнала, – это было не просто удивление.

Проснувшись в следующий раз, Бейл осторожно переместился к краю койки, опустил ноги на прохладный пол и стал просто дышать, глядя на Таллена с чуть большим интересом. На щеках у того за несколько дней наросла жидкая щетина, но Бейла интересовала металлическая клетка, окружавшая его голову. Натянутому по шею одеялу мешала коснуться кожи какая-то скрытая конструкция, шедшая вдоль всей постели, покрывая все тело Таллена. Такой метод лечения Бейлу уже встречался – защита поврежденной, нежной плоти от контакта и давления, – но вот подобной клетки он никогда не видел. Глаза Таллена были широко раскрыты.

– У тебя ожоги? – спросил Бейл.

– Вроде нет. А что?

– Твое одеяло. Такое делают в случае ожогов, поднимают его, чтобы дать им зажить. А что это такое у тебя на голове?

– Тебе полное название или прозвище?

– Без разницы.

– Это стереотаксический нейрохирургический ориентирующий каркас.

Бейл пожал плечами. Он не сразу осознал, что увидеть этот жест Таллен не мог.

– Я ничего не понял. То есть «ориентирующий» понял, и «каркас» еще, а все остальное – нет.

Таллен улыбнулся, и от этого движения кожа у двух серебристых прутьев, удерживавших клетку на его щеках, пошла складками. До Бейла вдруг дошло, что каркас вовсе не крепился к его голове. Он уходил вглубь нее, в самую кость. Два прута погружались в виски, а еще четыре – в затылок. Голова Таллена, как видел теперь Бейл, была подвешена в блестящем экзоскелете. Углы его и стыки раздувались от портов и гнезд. Еще Бейл заметил, что подушки Таллену не досталось, и признал про себя, что и нужды в ней не было. Зрелище было жуткое. Только нижняя челюсть оставалась свободной.

– Адское устройство, – сказал он.

– Это хирургическая приблуда. Меня неврологически картировали, оборудовали ей и залатали. Могу делать что угодно, кроме как двигаться. Не возражаешь, если мы сменим тему?

– Конечно. Ты хоть что-нибудь помнишь из того, что случилось?

– Да, немного. Нам можно об этом разговаривать?

– В смысле, по закону? – спросил Бейл. – Тот парень мертв. Мы можем говорить.

– Зачем он это сделал?

– Он это не только с тобой сделал. Убил десятерых. – Бейл вспомнил, что ему говорила Рейзер. – Может, и больше. Наверное, он был психом, но, похоже, чертовски организованным. В общем, раз он мертв, то дела нет и адвокатов тоже, так что можем общаться спокойно. Если ты не возражаешь.

– Кое-что я помню. Слушай, мне тебя не видно. Ты можешь сесть передо мной?

Бейл, хромая, подтащил стул к изножью койки Таллена, чтобы оказаться в поле его зрения. Очертания каркаса под одеялом напоминали гроб.

– А докуда эта штука идет? – спросил Бейл.

– До бедер. В каждом позвонке есть по гнезду. – Таллен нахмурился, и кожа его лба заметно надвинулась на височные прутья. – Точнее, в каждом позвонке по два гнезда. А в каждой мышце – по миоэлектрическому имплантату.

– У тебя повреждены нервы?

– У меня мозговая травма, – ответил Таллен. – Нервно-мышечные нарушения. Позвоночник и голова не шевелятся, ничего не чувствую.

– И это тебе поможет?

– Если сработает.

Бейл кивнул.

– И когда ты узнаешь?

– Когда они решат мне сообщить.

Бейл фыркнул.

– Медики?

– Юристы.

– Ты вообще двигаться не можешь?

– Клетка слишком тяжелая. Я как жук на спине.

– А руки?

– Прикованы к клетке. И ноги тоже. Говорят, это для моей же безопасности. Так что по-настоящему у меня только челюсть двигается. Чтобы можно было стонать. – Он сделал долгий поверхностный вдох и застонал, а потом спросил: – Тебя когда-нибудь ранили, Бейл? В смысле, серьезно ранили?

– Кроме этого раза? Да. Резали, стреляли, били. Но не так, как тебя.

– Они тебя меняли, эти раны? – спросил Таллен своим монотонным, невыразительным голосом.

На мгновение Бейл поразился тому, насколько глупым был этот вопрос, заданный человеком, которому никогда уже не стать прежним.

– Внутри? Не знаю. Не знаю, каким я был до того, как меня в первый раз ранили. Не уверен даже, помню ли. Работать в Паксе – это как быть солдатом, со временем наращиваешь панцирь, учишься не думать. Это помогает держаться. – Бейл не знал, что еще сказать. Он не очень понимал, как говорить с Талленом. С паксерами и криминалами он общаться умел, но мир Таллена, где все люди сложны по-своему, был вне его компетенции. Не понимая, как найти к нему подход, Бейл подумал о Рейзер. Ее мир был ближе к миру Таллена, но с ней Бейл разговаривать мог. Вдохновение пришло внезапно: он представил, о чем могла спросить Таллена Рейзер, если бы очутилась здесь, и задал этот вопрос сам:

– А ты чувствуешь, что изменился?

– Да. Чувствую. Но не понимаю как. В смысле, я вспоминаю – и замечаю провалы. Воспоминания есть, и они возвращаются, но не кажутся настоящими. А дело в том… – долгая-долгая пауза, – …в том, что я, к которому они возвращаются, – уже не тот я, который это пережил. Я смотрю на вещи, а они выглядят нереальными. То есть реальными, но реальными по-другому. Это не кажется тебе бредом?

Бейл ничего не ответил; он оглядывал пустой проход, уставленный ширмами и незанятыми койками. Пищала и чирикала машинерия, моргали люмы. Как будто вечеринка давно закончилась, а гирлянды еще горели.

– Ну, ты сам спросил, – сказал Таллен.

– Так расскажи мне, что ты помнишь. О нападении, я имею в виду. – Ему было легче задавать паксерские вопросы, а Таллен, кажется, не возражал.

– Я помню, что видел нож. Он был размытый. Видел как на стоп-снимке, словно он застыл в его руке. Я перевел взгляд с его лица на нож и пока смотрел, почувствовал боль от первого удара. С задержкой, как свет и звук, понимаешь?

– Вспышка и взрыв. Я знаю. – Бейл посмотрел ему в глаза. Таллен не мог повернуть голову или выдать себя, скрестив ноги и почесав подбородок, так что Бейлу оставались только глаза, но в них он видел тревогу. Таллен явно что-то помнил. Достаточно, чтобы запутаться, и недостаточно, чтобы разобраться.

– Может, тебе не стоит об этом думать, – сказал Бейл. – Знать – не всегда хорошо. Говорят, что воображать хуже, чем знать, но это не всегда так. Уж поверь мне.

– Нет. Я должен узнать столько, сколько смогу, – ответил Таллен. – Посмотри на меня. Лежу тут и не могу пошевелиться, и даже прошлое уже не то, оно то ли пропало, то ли стало не совсем моим. Если я узнаю, то хотя бы смогу это контролировать. – Голос его стал громче, и Бейл впервые почувствовал в нем травму, беспомощную, саднящую, запоздалую панику.

– У тебя бывают непроизвольные воспоминания? – спросил Бейл. Дурацкий вопрос, подумал он немедленно, однако Таллен уже открыл рот, чтобы на него ответить.

– Шаги, – пробормотал Таллен. – Не помню где. Кажется, я возвращался с берега. Помню опустевшие улицы, но не помню, когда это было. Шаги, нож. Начинаю поворачиваться, потом удар в бок. От удара я вскрикиваю. Каждый раз чувствую это как на самом деле. Если бы на мне не было этой хреновины, я бы корчился. – Кожа вокруг прутьев натянулась и снова расслабилась. – А ты помнишь, Бейл?

– Нас этому учат. И обычно у нас есть связь с Воксом, хотя в этот раз у меня ее не было. – По глазам Таллена он понял, что слово «Вокс» ничего ему не говорит. – Вокс – это центральный командный и архивный пьютер Пакса. Он все записывает и дает нам рекомендации. Но мы обучены помнить. Цвета, позиции, движения…

– Я имею в виду тебя, Бейл. Ты помнишь меня?

– Я уже говорил, что тебя не видел. Даже не знал, что ты там был. Меня интересовал только У.

– Кто?

– Мы называем убийц «У». Паксерский жаргон. Я ничего про тебя не знал. Ты ведь понимаешь, да? Ни в какой момент. Тебе разве не говорили?

Таллен долго, медленно выдохнул. Вздох, догадался Бейл. Без движений все читалось куда сложнее.

– Я просто спросил, – сказал Таллен.

Бейл подумал, что стоит сменить тему.

– Ты спрашивал меня о памяти. Вот что я тебе скажу. Людей запоминаешь в основном по походке, а не по лицу или росту. – Он вспомнил, как рассказывал об этом Рейзер и как она это записывала. – Походку узнаешь издалека. Она обычно очень заметна. Люди этого не осознают.

– Я не видел, чтобы кто-то приходил и уходил. Только то, что он там был. Помню боль. По крайней мере, мне кажется, что я ее чувствовал. Я уже ни в чем не уверен. Даже в последовательности событий. А может, я просто вспоминаю не в том порядке. Даже улица звучит не как улица. – Он замолк. Бейл уже привыкал к паузам. Таллен был словно водитель, останавливающийся на каждом перекрестке, чтобы убедиться, что все чисто. И вот он снова поехал: – Говорят, точных воспоминаний нет. Вспоминая, ты искажаешь. Добавляешь, фильтруешь, лжешь себе сквозь время.

– Вот об этом, Таллен, Юстиксу лучше не знать. – Бейл выдавил улыбку. – Расскажи кому-нибудь из Юстикса – и у нас процент арестов сразу рухнет.

– Моя мама говорила, что ни одна женщина не стала бы рожать второго ребенка, если бы помнила родовые муки, – сказал Таллен. Очередная пауза. – Когда он ударил меня в первый раз, я перевел взгляд с его лица на нож. Ни в том ни в другом ничего особенного не было. У него была многодневная щетина. Волосы немытые. Кажется, он был высоким, но, может быть, я падал на спину и смотрел вверх. У него за спиной, видимо, был щит – это было похоже на огромный нимб. Он казался невероятно ярким. Нож выглядел маленьким и тонким, но говорят, что он был длинный, какой-то обвалочный, судя по ранам. Они глубокие. Я видел хирургическую графику, реконструкцию…

– Таллен, ты уверен, что хочешь об этом говорить? Обо всей этой головняковой фигне?

– Эта головняковая фигня мне помогает.

– Знаешь, ты ведь плачешь, – сказал Бейл. – Разве это помощь?

– Слушай, у меня от этого шея чешется, а вытереть ее я не могу. Поможешь?..

– У тебя над койкой требование сохранять изоляцию. Хочешь, я кого-нибудь позову?

– Вытри мне щеку, Бейл. Никто из нас не умрет, если ты это сделаешь.

Бейл неловко подошел к Таллену. Вблизи стала видна избороздившая его правую щеку сетка широких шрамов, уже бледневших, и длинная, похожая на серп дорожка швов, которая шла от левой брови до кончика уха, скрывалась за ним, снова появлялась на краю нижней челюсти и сбегала вниз по шее. У ключицы Таллена аккуратные стежки заканчивались и начинались скрепки. Там, где они не до конца стянули плоть Таллена, виднелись буреющие сгустки крови, а под ними – тусклый блеск металла.

Прежде чем Бейл дотянулся до лица Таллена, зазвучал сигнал, и рядом возникла медсестра, вырвавшая у него салфетку и заоравшая:

– Какого черта ты творишь?

– Вытираю ему лицо.

– К нему вообще нельзя приближаться. Что, табличку слишком маленькую повесили? И уж точно нельзя его трогать. – Медсестра в профессиональной ярости повернулась к Таллену. – Теперь ты. У тебя тут прав нет. Если хоть одно входное отверстие инфицируется, отвечать будешь ты. Я знаю, что ты в курсе, так что не пырься на меня так, мистер Таллен. Я из-за тебя работу терять не собираюсь, как бы сильно ты ни хотел умереть. А ты, мистер Бейл, видишь вот эту линию на полу? Эта линия значит, что нельзя за нее заходить. Эта табличка значит, что нельзя трогать пациента. Ты здесь только потому, что врачи думают, будто это вам обоим поможет, но выкинь что-то подобное еще хоть раз, и вас обоих изолируют. Слышали?

Она вытерла Таллену лицо, огибая прутья, потом взяла вторую салфетку, чтобы с такой же тщательностью протереть каркас.

Бейл посмотрел ей вслед.

– Вот это вот – медсестра?

– Это медсестра компании. Она присматривает за их вложением.

– А почему она говорила, что ты хочешь умереть?

– Просто фигура речи.

Двенадцать. Алеф

КлючСоб 14: прибытие

Выход из гиперсомнии не был похож на обычное пробуждение. Я сел, немедленно придя в себя, увидел прямо перед собой глаза капитана под кустистыми бровями и вздрогнул. Отодвинулся от него, огляделся и увидел, что остальные капсулы еще не открыты. Капитан разбудил меня первым.

Он внимательно смотрел на меня.

– Ты в порядке?

Я кивнул.

– У меня никто никогда не оставался в rv с включенным мозгом дольше чем на полдня. Ты провел так весь срок. Уверен, что все в порядке?

– Все нормально.

Стоявший рядом с ним техник передал мне мою одежду, и я натянул ее, пока Жанкиль будил Пеллонхорка, который поднялся, дрожа, и быстро оделся.

Жанкиль собрал нас у капсулы Гаррела, и ее гладкая выпуклая крышка откинулась, прочертив на потолке дуги отраженного света. Капитан выглядел напряженным. Наконец капсула открылась до конца, прошло несколько секунд, и еще несколько. Гаррел оставался совершенно неподвижен.

Жанкиль нервно отступил от капсулы, и я сделал полшага к двери, потом еще полшага. На меня никто не смотрел. Техник склонился над застывшим телом Гаррела, замер, а потом внезапно упал лицом вперед. Я был больше сосредоточен на двери, через которую собирался ускользнуть, но его вопль приковал меня к месту. Я увидел, как Гаррел приподнялся, рванул техника на себя и обхватил его шею рукой. Ноги техника плясали в воздухе. Он пытался освободить шею из захвата, но она была плотно зажата сгибом руки солдата.

После того как вопль техника резко оборвался, в комнате не осталось ни звука, если не считать гудение кондиционера. Гаррел медленно и осторожно поднялся, закрываясь от Жанкиля тихо задыхающимся техником. Не сводя с капитана глаз, он аккуратно вышел из капсулы. Техник уже не боролся. Его обмякшие руки и ноги неловко соскользнули с края капсулы, подошвы шлепнули об пол. Гаррел держал тело между собой и Жанкилем.

Капитан вновь обрел голос.

– Все в порядке, Гаррел, – сказал он. – Смотри, они оба живы. И ты тоже.

Гаррел позволил технику соскользнуть вниз. Казалось, что только случайно голова несчастного, вместо того чтобы удариться о металлический пол, упала на ногу солдата.

Капитан долго и тихо выдохнул. Гаррел размял плечи и обошел капсулу, чтобы встать рядом с нами и осмотреть меня с Пеллонхорком, словно проверяя груз. Он был голым, и нагота его была невероятна. Когда он двигался, канаты и сплетения экзомышц играли у него под кожей, словно нити воздушного змея в ураган. От взгляда на него захватывало дух: он был так красив, что мне понадобилось время, чтобы заметить – гладкость экзомышц простиралась до его бедер и ниже. Между ног, в паху, у него не было корня. Не было ничего.

Это может показаться странным – с этой необычной точки обзора мне так и кажется – но я не был испуган или шокирован. Я был молод, и в том возрасте, когда сама идея секса казалась мне пугающей. Мы с Пеллонхорком смотрели на секс в порносфере, но в основном это был бесконечный парад женщин. Хотя мужчины нам тоже попадались. У гееннцев были определенные взгляды на женщин, но отношение к мужчинам было куда более суровым. Только жена мужчины могла касаться его корня. В школе и в церкви нам показывали картинки с восставшими мужскими корнями и рассказывали, насколько они мерзостны. Нам внушали, что соприкосновение с мужским семенем смертоносно для любого другого мужчины и что только брак делает его яд безопасным для одной-единственной женщины – для жены.

Мы с Пеллонхорком видели в порносфере и настоящий секс, мужчины с женщиной, и больше всего мне в нем нравилось то, что в процессе корень мужчины скрывался из вида. В это время они, мужчина и женщина, выглядели вполне гладкими. Таким же гладким было тело Гаррела.

Молчание нарушил взрыв кашля и икоты, а потом – звуки рвотных позывов, и техник кое-как встал на четвереньки.

– Надо было поднять меня первым, – холодно сказал Жанкилю Гаррел. – Не мальчиков.

– Я чувствовал, что будет безопаснее, если ты увидишь их сразу, как только откроешь глаза. Прежде, чем сделаешь какую-нибудь глупость. – Капитан взглянул на техника и добавил: – И мне стало гораздо легче, когда я удостоверился, что с ними все в порядке, прежде чем тебя выпустить.

Я посмотрел на лицо капитана и увидел, что бремя нашей с Пеллонхорком безопасности давило на него так же ужасно, как и на Гаррела.

– До порта остался час. Мы все живы. Перекусите чем-нибудь. На этом я с вами прощаюсь. – Сказав это, Жанкиль кивнул и ушел, прихватив с собой техника. Больше я его не встречал.

КлючСоб 15: Пеко

Спуск с быстрохода на платформу, а с нее – на планету, оказался таким же простым, как подъем. В ангаре нас встретил изящный серый циклолет, и Гаррел, забираясь внутрь, сказал пилоту:

– Макси, рад тебя видеть.

Макси был немного похож на самого Гаррела – до того, как все пошло прахом. Он осмотрел Пеллонхорка, меня, вернулся взглядом к Гаррелу и сказал:

– Пристегивайтесь. – А потом, усмехнувшись, добавил: – Тебя тоже неплохо увидеть, мужик.

Гаррел испустил долгий усталый выдох.

– А он так же будет думать?

– Ну, мальчик у тебя. Не твоя вина, что твое задание превратилось в спешную эвакуацию. Хочешь рассказать мне, что случилось?

Циклолет легко оторвался от земли, почти без всякого шума. Стремительно взлетел и повернул влево. Я выглянул наружу и задохнулся от нашей скорости и от высоты.

– Может, мне лучше поберечь все это для встречи с ним? – спросил Гаррел.

Макси пожал плечами:

– Он, наверное, уже за нами наблюдает.

Они умолкли. Циклолет мчался вперед.

Я начал расслабляться. Мы, похоже, прибыли на маленькую планетку Пеко. Я предположил это по грязновато-белой оболочке стратосферы, когда мы спускались, а зеленоватый от носимых ветром цианобактерий воздух подтвердил мою теорию, как только циклолет покинул ангар. И теперь мы неслись над местной столицей, Пековином, которую я опознал по снимкам из Песни. Под нами был промышленный район, а впереди показался финансовый сектор.

Я нашел всю информацию у себя в голове такой же, какой она была в Песни. Все, что увидел во сне, я помнил вплоть до мельчайшей детали, в том же порядке, в котором находил. Я мог пролистывать данные на огромной скорости, прыгать между ними, смотреть их в обратном порядке. Я мог работать в несколько потоков, идущих словно бок о бок, чтобы сравнивать противоречивую информацию или делать выводы. Объем знаний казался поразительным, но на самом деле, конечно же, то, что хранилось у меня в голове, было лишь долей доли процентного пункта от всей информации, что на тот момент содержалась в Песни.

Пеко изначально была планетой акционерного общества – точнее, большим астероидом. На ней были залежи минералов и основанная на них обрабатывающая промышленность. Я знал ее валовой планетарный продукт и статус ее планетарного долга. Я знал, что здание с высокими арочными дверьми, рядом с которым мы медленно опускались на землю, было штаб-квартирой Планетарного банка Пеко. Я знал его объявленную прибыль и знал, в каких местах суммы не сходятся. Аномалии сияли в моей голове как огни.

Я расслабился потому, что знал: ПБП – это центр империи Итана Дрейма. А значит, Пеллонхорк был в безопасности. А для меня Дрейм, окажись он моим спасителем или похитителем, был все-таки лучшим вариантом, чем Лигат.

Гаррел хлопнул ладонью по ладони Макси и выбрался из циклолета первым, вместе с Пеллонхорком. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы взять пьютер, и к тому моменту, когда мои ноги коснулись земли, Гаррел и Пеллонхорк уже исчезли. Из арочной двери на меня смотрела женщина. Она была высокой и одетой в идеально облегавший фигуру пепельно-серый костюм, который выглядел так, словно она не смогла бы сесть, не разорвав его.

Больше не было никого. Я перехватил пьютер поудобнее. Она посмотрела на него, потом на меня и сказала:

– Меня зовут Мадлен. – Она напоминала мне женщин, которых я видел в Песни; улыбка у нее была натянутая и функциональная – скорее судорога, чем улыбка. – А ты, должно быть, Алеф.

Она сделала непонятный мне жест, и мы прошли в атриум банка.

Атриум был так высок, что я едва охватывал его взглядом, и укрыт листвой папоротников и плющом, змеившимся по стенам и потолку. Пели птицы, пахло чем-то сладким и чистым. Он был зеленым и восхитительным. Я споткнулся, не в силах отвести взгляда.

– Это все ненастоящее, – отчетливо сказала Мадлен.

Я понимал это, конечно, но мне хотелось, чтобы оно было настоящим. Хотелось, чтобы, пусть всего несколько мгновений, нечто невозможное побыло реальным. Я предчувствовал, что у меня уже никогда не будет такой возможности – верить вопреки фактам. Фактов во мне было уже слишком много. В Песни я встречал только наружные виды банка. Все детали его внутреннего устройства были засекречены, и атриум некоторое время пробыл неизвестной величиной.

Мы прошли по иллюзорному Эдему к лифту. Дожидаясь его, я спросил:

– А что с Пеллонхорком? Где он?

– Он еще не готов к встрече с отцом, – ответила Мадлен.

Двери лифта открылись. Когда он начал движение, я проверил таймер на своем хрономе. Подъем на девяносто четвертый этаж занял двадцать три целых и две десятых секунды. Все это время Мадлен разглядывала ногти и возила губами по своим белым зубам. Я следил за числами на дисплее, подсчитывая степени ускорения и замедления, вычисляя скорости. Точная высота банка была мне неизвестна, но я знал, что в Пековине восемьдесят два здания с таким количеством этажей.

– На какой мы высоте? – спросил я у Мадлен, когда открылись двери.

Она недоуменно на меня посмотрела:

– А ты не видел? Девяносто четвертый. Верхний этаж. Я думала, ты очень умный.

– Я не об этом спрашивал. Я спросил, на какой мы высоте? Сколько метров?

Мадлен закатила глаза и вздохнула.

– До этажа, на котором мы находимся, или до верхушки здания?

Она посмотрела мимо меня, и я повернулся, чтобы увидеть, что привлекло ее внимание.

Вживую Итан Дрейм поражал. По его бритому черепу тянулась ото лба широкая впадина шрама, а глаза были удивительными, близко посаженными и глубоко утопленными, с узкой и насыщенно-синей радужкой. Дрейм почти не мигал. Он был намного выше моего отца, и я увидел Пеллонхорка в его привычке бессознательно складывать ладонь в кулак. Но улыбка у него была непринужденная и широкая. Мне было очень тяжело понять, как он умудрялся всегда быть таким, как этого требовал момент, невзирая на любые другие события. Его способность концентрироваться на том, что важно, отметать помехи, была невероятной.

– Алеф, – сказал Дрейм. – Мальчик Алеф. Хорошо.

Он повернулся и провел нас в кабинет. Одна из стен была стеклянной. За ней лежал финансовый район. Когда свет падал на голову идущего Дрейма, озаряя ее под разными углами, шрам, казалось, то углублялся, то исчезал.

Усевшись за огромный стол, Дрейм передразнил меня, изобразив мой голос.

– Сколько метров? – Он жестом пригласил меня сесть напротив. – Твой отец задавал подобные вопросы.

Он пристально посмотрел на меня – мальчика – и в этот момент я осознал, что вся эта забота была направлена совсем не на его сына, а на меня.

– Мадлен, добудь ему… чего ты хочешь, парень? Воды? Сока?

– До этажа, – сказал я. – От нижнего до верхнего.

Я до сих пор иногда так делаю, даже теперь, много лет спустя. Когда меня одолевает стресс или тревога, я ухожу в статистику. Но в тот момент это была не просто тревога. В гиперсомнии я разом, без перерыва, впитал больше необработанной информации, чем когда-либо до или после этого, и до меня только что дошло, что я больше не увижу родителей, а этот человек, который в какой-то степени повинен в их смерти, остался единственным, кто обо мне позаботится.

Теперь воспоминания о первой встрече с Дреймом вызывают у меня легкий стыд. Но она закрепила у Дрейма и Мадлен впечатление обо мне как о ребенке-машине, с предсказуемостью механизма, его простыми преимуществами и слабостями.

– Я не знаю, – сказал Дрейм. – Добудь ему ответ и сока. И поскорее.

Мадлен не сдвинулась с места. Она плотно сжала свои ярко-розовые губы и уставилась на Дрейма.

Он смягчил тон:

– Мадли, пожалуйста.

Она развернулась и ушла. Мы ждали ее возвращения в тишине.

– Двести шестьдесят три метра и девяносто четыре сантиметра, – сказала она, принеся стакан красного ветчинного сока. Кончики пальцев у нее были круглые и непривычные к работе, как у ребенка, а вот костяшки – белые. Она взглянула на меня и улыбнулась. Но, как и прежде, улыбка была далека от искренней, и даже от порносферной. – Не считая ковра, – добавила она, словно желая помочь, но совершенно нелюбезным тоном.

– В лифте ковра нет, – сказал я.

Дрейм рассмеялся:

– Нет смысла перед ним язвить. Он как пьютерия. Слова его не проймут.

– Да в чем смысл этого дурацкого вопроса? – рявкнула она.

Дрейм посмотрел на меня.

– В том, чтобы получить ответ, – сказал я.

Мадлен резко поставила передо мной стакан, сок выплеснулся и растекся по столу густой лужей. Я провел по ней пальцем, словно приказывал расступиться водам Красного моря, и облизнул его. Мадлен снова сверлила меня глазами, и я решил о ней больше не думать.

Это было глупо. Я считал ее кем-то вроде официантки. Я и понятия не имел о том, что такое «любовница» и какой властью она обладает. Впрочем, я знаю, что чересчур сильно себя виню. После двух недель в Песни доставшаяся мне от матери ограниченная чуткость укрылась в глубине моего сознания. Прежде я смог бы, пусть и кое-как, понять Мадлен. Мама начинала обучать меня нужным техникам. Я исследовал бы тон, которым говорила Мадлен, и ее слова, и их контекст; я пришел бы к выводу, что она использовала сарказм, отреагировал соответственно и, возможно, не нажил бы себе подобного врага.

Но не исключено, что она сразу вознамерилась стать мне врагом. И наши отношения были предопределенными. Как судьба, если вы в нее верите. Хотя я ни во что не верю.

– Алеф, – сказал Дрейм, как только она ушла. – Мне жаль твоих родителей. Мы с твоим отцом были очень близки.

– Он никогда о вас не рассказывал. И даже не упоминал.

– Это было из уважения, Алеф. Ты мне не поверишь, но я буду скучать по нему так же, как ты.

– У меня с собой пьютер.

Этого Дрейм не ожидал. Он, должно быть, думал, как и насколько быстро сможет меня к этому подвести; сейчас я могу анализировать его действия, но тогда это было для меня совсем не так очевидно. Даже внутри программы «ПослеЖизнь» невозможно по-настоящему заглянуть в прошлое, потому что факты, если ты к ним хоть как-то причастен, перестают быть фактами. Возможно, озарения, посещающие меня при взгляде в прошлое, смешиваются с моим тогдашним восприятием. Вспоминая минувшее, вы изменяете его в своей памяти, а еще изменяете себя сегодняшних. Это еще одна логическая цепочка. Или логическая петля. Все здесь должно быть совершенно правдиво – природа программы «ПослеЖизнь» и нейрида такова, что я не могу солгать или что-то выдумать – и все же…

– Твой отец всегда был со мной прям. Надеюсь, у нас будут такие же отношения, Алеф. Ты дружишь с моим сыном, как я дружил с твоим отцом. Он когда-нибудь рассказывал, как мы познакомились?

Я хотел повторить то, что уже говорил, – что мой отец никогда, ни разу не упоминал о существовании Дрейма, и поэтому не мог рассказать мне о том, как они познакомились, – но не стал. Я сказал:

– Нет.

Дрейм провел пальцем по луже сока, превратив мой минус в знак умножения, и сказал:

– Мы учились в одной школе. Над ним издевались. А я плохо успевал.

Мне было неинтересно. В любом случае мой отец был мертв, так что для него лучше было бы вообще никогда не встречаться с Дреймом. Зачем мне знать о плохом? Я положил ладони на пьютер и сказал:

– Вы хотите, чтобы я его для вас открыл?

Мой разум начинал очищаться. Необходимость затуманивать его убаюкивающим щелканьем фактов и вычислений отступала, и я снова мыслил четко.

Дрейм сел прямо и посмотрел на меня так, словно в вопросе таился подвох.

– Да.

– Мне нужно что-нибудь, чтобы с ним работать. Что-нибудь побольше.

Он позвал людей. Я объяснил, что мне нужно – монитория и пьютерия, – и все было доставлено. Они не смотрели на меня и не удивлялись, что им отдает приказы мальчишка. Работники ушли, но я чувствовал, что кто-то остался и стоит ровно позади меня. Оглядываться я не стал.

Я вывел информацию на стену. Данных было множество. Я видел их впервые, так что мне понадобилось время, чтобы в них разобраться и организовать так, как было удобно. Краем глаза я видел, что Дрейм за мной наблюдает, и заметил, как его взгляд метнулся мне за плечо. Там определенно кто-то стоял. Я был уверен, что это не Мадлен.

Я передвигал числа по экрану, аккуратно соединяя их с хронологией транзакций и вспоминая налоговые последствия межпланетных денежных переводов. Я видел, чем занимался мой отец, как он перемещал деньги и заключал договоры, пользуясь преимуществами разных законодательств. У меня в голове были все законы и постановления, и я видел, как умен был мой отец, а еще замечал совершенные им ошибки, упущенные им возможности.

– Это для тебя скучно, парень, – сказал в конце концов Дрейм. Он взял управление пьютером в свои руки, с трудом раскапывая хранившуюся там информацию, всматриваясь в нее. Я видел, что кое-что он понимает. Я считывал это по манере его обращения с данными точно так же, как считывал выражения и настроения по голосам и лицам. Принципы анализа для меня идентичны. А вот он был совершенно неспособен меня прочесть. Я уверен: он думал, будто моя неподвижность означает, что я озадачен или скучаю.

Я ткнул пальцем в монитор и вынес предложение. Дрейм остановился, нахмурился и спросил:

– Уверен?

И снова посмотрел мне за плечо, на этот раз дольше.

– Смотрите, – сказал я и все ему объяснил. Это был не более чем сравнительный расчет процентных ставок, из которого следовало, что трансферт будет выгоднее, несмотря на некоторые убытки.

Дрейм нахмурился еще сильнее.

– Твой отец такого никогда не предлагал. Ты точно уверен?

Я не ответил.

– Конечно, ты уверен, – пробормотал он. – Так почему твой отец этого не замечал?

– А вы его спрашивали?

Он прищурился.

– Ты что, пытаешься?.. – Он осекся. Заговорил тише: – Нет. Конечно не пытаешься. Ты на это способен не больше, чем он.

Провоцировать его было рискованно, но я кое-что из этого вынес. Я понял, что, хотя моя способность к сопереживанию, пусть ограниченная и выработанная тяжким трудом, и может оказаться так же полезна для выживания, как эффективность моего мозга, но, если я позволю Дрейму ее в себе разглядеть, пользы это мне не принесет.

За спиной послышалось явственное движение. Потребовалась вся сила моей воли, чтобы не обернуться. Я услышал, как открылась и закрылась дверь, и в следующее мгновение Дрейм сказал:

– На этом все, парень.

КлючСоб 16: Соламэн

Ни с Пеллонхорком, ни с его отцом я не встречался после этого еще долго. Мне предоставили маленькую комнату, где я спал и ел. И блуждал по Песни.

На второй день в мою комнату неспешно вошел мужчина и встал, сощурившись на меня, как будто думал, что я не вижу, как он это делает. Он был странным – низенький, бочкообразный человек с черными волосами, намасленными так, что они казались вылепленными из глины. Побыв минуту объектом внимательного изучения, я поздоровался и стал ждать ответа. Ответа не было.

– Здравствуйте, – повторил я неуверенно. – Я – Алеф.

– Алеф, да, да-а-а, – пробормотал он, все еще щурясь на меня. – Что значит имя, что значит это имя, имя-буква, имя-символ, символ имени, но ведь они все – символы, эти имена, знаки поименованных, мое имя Соламэн, и что же оно значит, интересно, хмм?

Я не знал, ждут ли от меня ответа. Он склонил голову, по-видимому потерявшись в мыслях. Я заметил на его правой щеке пятно, неровное и чуть выпуклое, прямо под глазом. В остальном лицо у него было гладкое, без морщин, как у ребенка.

– В Балаболии был Соламэн, – сказал я наконец.

– Мудрый человек, достаточно мудрый, но недостаточно, хмм? – Он переступил с ноги на ногу, как птица. – Недостаточно, хмм? Есть ли что-нибудь еще, интересно?

Я подозревал, что он обращается ко мне, но ничего не понимал.

– Соламэн, – сказал он. – Значит ли это, что он всего лишь человек? Видишь это?

Мне нечего было ответить. Что происходило? Говорил он с собой или о себе?

– Он не видит, но можно ли его научить? Возможно, увидит это – может ли Соламэн быть единственным человеком или человеком света, человеком звезд? – Он рассеянно коснулся пальцем пятна на щеке и потер его, потом заметил это и убрал руку от лица.

Я все еще ничего не понимал. Я мог дать ему тысячу имен – Соламэнов, которых нашел в порносфере, – но чувствовал, что он не это имеет в виду.

– Не видит, совсем не видит, – пробормотал Соламэн, потом снова заговорил громче: – Как насчет этого? Прочитай задом наперед – почти «безымянный», хмм? – Он пощелкал языком и нахмурился. – «Namalos», «nameless»? Безымянный? Видит ли он? Достаточно ли там внутри, есть ли что-то, до чего Соламэн может дотянуться? Может, это стоит мальчик-архив, мальчик – каталог и калькулятор? Этого недостаточно, нет. Соламэн не может с этим работать. Словарь – не основа симфонии.

– Соламэн – это «также человек».

– Так же? – Он перестал переминаться и стал хитро прислушиваться. – Так же, говоришь? В каком смысле? Человек так же, как и символ? Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду «также» в смысле «тоже». «Тоже человек». Если переставить буквы, из «sola» получится «also» – «тоже».

Соламэн просиял.

– Аааа. Да, действительно. Левой, правой, левой, правой, отправляемся в поход, – пропел он себе под нос, дергая головой из стороны в сторону. – Хорошо. Ха. Может, у нас и получится маршировать в ногу, у тебя и у меня. – Он легонько постучал меня по голове и отошел, чтобы снова меня осмотреть. – Тут у нас не просто словарь, а может, и не просто фокусник. Следуешь за мной, хмм?

Я подумал, что смутно понимаю, о чем он говорит.

– Загадки. Логические пути, – сказал я. – Мне нравятся логические пути.

– Логика, да, но логика – всего лишь трамплин, Алеф как «алеф» – трамплин алфавита. – Его руки порхали. – Будем маршировать, а потом, возможно, и прыгнем. Соламэн станет для Алефа трамплином, и какие будут кульбиты!

Вот так началось мое настоящее обучение.

Проходили недели и месяцы. Я чувствовал себя все увереннее рядом с Соламэном и впитывал все, что он мне говорил. Я научился думать. Я научился формулировать свои мысли и проверять идеи, исследовать данные и применять теории. Я начал понимать разницу между информацией и знанием, между теорией и фактом.

Во многом он походил на моего отца. Разница была в том, что Соламэн не так хорошо умел экстраполировать и вычислять. Но там, где дело касалось систем, где участвовали логика и язык, он мог видеть связи между совершенно разными, казалось бы, частицами информации. Учиться этой словесной логике у Соламэна было словно учиться пьютерной логике у отца. Настолько же захватывающе. Я обнаруживал, что улыбаюсь, и прерывал его, крича:

– Да! А это значит…

Соламэн откидывался на спинку стула и улыбался, и позволял мне закончить, в точности как мой отец. И я чувствовал свою связь с Соламэном так же, как со своим отцом, Савлом, в подобные моменты.

Это было странно. Иногда, когда я сидел с Соламэном и голова моя пылала от жара этого понимания, я чувствовал, что по одну руку от меня стоит отец, а по другую – мама, почти касающаяся рукой моего плеча, и я знал, что они улыбаются. Потом Соламэн говорил:

– Алеф?

А я отвечал:

– Прости. Я просто задумался.

И мы продолжали.

Соламэн также учил меня законам. Я узнавал об их логичности и нелогичности, о том, что они одновременно молот и клинок. Я научился поворачивать их так, чтобы они говорили то, что от них требовалось. И еще я научился бухгалтерии, и тому, что законы подчиняются ей, что деньги повелевают законами, и что и то и другое необходимо для поддержки иллюзорного равновесия Системы и реального равновесия власти.

Иногда он меня испытывал.

– Вот ситуация, Алеф. У тебя винокурня на Пеко. Ты производишь кокосовый бренди. Высококлассная штука. – Он погладил подбородок. – На нее есть спрос на Хладе – бессмысленное местечко, но отличный рынок для сладкого забвения. Скажи мне, Алеф, в какое время года ты будешь экспортировать свое сладкое забвение с Пеко на Хлад?

Он ждал моего ответа. Пятно на его щеке стало меньше, чем в день нашей первой встречи, и бледнее окружавшей его кожи, казавшейся воспаленной. Я гадал, что это такое.

– Во время прилива на Хладе, но только раз в три года.

– Интересно. Почему во время прилива?

– Спуск через атмосферу труднее и теряется тридцать три процента груза, но во время прилива Хлад снижает налог на импорт на восемьдесят процентов для поощрения торговли.

– Но почему раз в три года? Почему не каждый год?

В его голос закралась нотка удивления, и я подумал, не сделал ли ошибку.

– Я отправлял бы на Хлад только излишки. Кокосовый бренди хорошо продается по всей Системе. Невзирая на налоговые послабления, невыгодно перенаправлять легко продающийся товар на Хлад.

– Тем не менее, как ты говоришь, излишки остаются. Если возить их на Хлад ежегодно, можно избежать затрат на складское хранение здесь, на Пеко.

– Пеко до сих пор обитаема всего на двадцать три процента. Затраты на хранение пренебрежимы, если использовать неосвоенные земли.

Соламэн разочарованно покачал головой.

– Неосвоенные земли небезопасны. Они ядовиты и не охраняются. Там не работают законы. Поэтому никто не хранит там товар. – Он сказал это так, словно заканчивал разговор.

– Возможно, Соламэн, – ответил я, – но Пековин постоянно разрастается. Ты строишь склад в относительной близости и принимаешь риски. Часть продукта заберет планета, часть – воры, но, когда Пековин дотуда дотянется, твоя земля будет инкорпорирована и начнет стоить гораздо больше. – Я убедился, что привлек его внимание. Идея со складом возникла у меня сразу, как он обозначил условия задачи, а детали появлялись, пока я говорил. Конечно, я все еще мог ошибаться. В голову приходили новые переменные, и нужно было либо отбрасывать их, либо использовать. – Если ты пользуешься землей вне текущей обитаемой зоны, то получаешь льготы на освоение, а если ты отстроишься на этой земле и будешь ей пользоваться десять лет до ее инкорпорации в Пековин, то она твоя без налога на непредвиденную прибыль.

Соламэн медленно кивнул:

– Ты и это знаешь?

Числа вспыхивали у меня в голове, пока я их проговаривал:

– Последние десять лет Пековин разрастается в среднем на десять метров и десять сантиметров в год. Последние пять лет среднее значение составляет десять метров восемьдесят сантиметров. Если допустить экспоненциальное увеличение этого роста и рассчитывать на преференции через десять лет, то получается, что нужно построить склады в одном километре восьмистах метрах от нынешней границы, чтобы максимизировать налоговые льготы и минимизировать самые значимые факторы потерь. Это выгодное вложение.

Соламэн подмигнул мне правым глазом.

Нет. Он не подмигнул. От движения губ у него дернулось пятно на щеке и слегка натянуло веко. Раньше я этого не замечал.

– Все куда сложнее, Алеф, – сказал он, – но ход твоей мысли верен. Ты коснулся примерно восьми процентов переменных и еще не до конца понимаешь налоговые последствия, но ты пытаешься. Вернись к своему трехлетнему плану экспорта и объясни его.

Мне не казалось, что он меня отчитывает. С отцом было так же: каждый раз, когда я думал, будто вспорхнул на несколько ступеней вверх в его учебном плане, он показывал, насколько велик еще предстоящий мне путь. Мысль о том, что есть нечто большее, ви́дение его, всегда меня поощряла. Я сосредоточился и сказал:

– Продажи на Хладе больше, если там знают, что бренди попадает к ним только раз в три года. Это повышает цену. С каждым годом на складе собирается все больше излишков, и каждые три года их становится достаточно, чтобы заполнить ЗвездоГруз.

– А почему тебе нужен именно ЗвездоГруз?

– Потому что это самое крупное грузовое судно. Дешевле использовать один ЗвездоГруз, чем десяток кораблей поменьше. Рентабельность больше.

Соламэн покачал головой.

– Только не на Хладе, и уж точно не во время прилива. Уничтожь ветер твой единственный ЗвездоГруз – и у тебя больше нет товара. А ты не застрахован. Никакой страховщик не прикоснется ни к чему летящему на Хлад в сезон прилива. С малыми кораблями выгода больше. – Он был мной недоволен и не скрывал этого. – Взгляни на статистику рисков, Алеф. Обращайся с числами по-взрослому.

Он меня бранил, но тем не менее это был первый раз, когда он назвал меня взрослым. Осмыслив это, я сказал:

– Нет. Посмотри на это в многолетней перспективе. За десять лет, потеряв всего один ЗвездоГруз, ты получишь бо́льшую прибыль. И учти еще один фактор. Пираты Лигата грабят один из десяти меньших грузовозов. – Я подумал о Жанкиле, вспомнил его напряженный голос и попытался представить, что он видел за годы своей жизни. – Лигат не трогает ЗвездоГрузы. Они слишком велики и хорошо вооружены, это не стоит риска.

Соламэн сурово на меня посмотрел:

– Это теоретическая задача, Алеф. Мы просто изучаем налоги и торговлю. Если мы вводим в уравнение Лигата, то придется учесть и то, что он заметит, как ты используешь ЗвездоГруз, и проследит его до Пеко. Его солдаты попросту наведаются к тебе на склад. Твой товар не доберется до корабля. Он возьмет свои десять процентов напрямую и, если повезет, всего лишь переломает тебе руки в качестве пени. Об этом ты не подумал, Алеф.

– Нет, подумал. И вообще, Соламэн, это не теория. Невозможно изучать налоги и торговлю в Системе, не учитывая Лигата и Дрейма. Я работаю на Дрейма. Лигат не осмелится вторгнуться в его дом.

Соламэн хихикнул.

– Лигат непредсказуем. Даже и не пытайся угадать, как он поступит. К тому же, Алеф, в задаче не было указано, что ты работаешь на Дрейма.

– Это константа, – ответил я ему. – Я об этом не забываю.

Тринадцать. Рейзер

ДАННЫЕ ЗАГРУЖЕНЫ, ПАМЯТНИК ОЧИЩЕН И ПЕРЕЗАПУЩЕН. ПРОЦЕДУРА ЗАВЕРШЕНА. ВЫ НЕ ИНИЦИИРОВАЛИ БОЛТОТРЕП, ПУСТЕЛЬГА ПРАХ. ЖЕЛАЕТЕ ПРИСТУПИТЬ К БОЛТОТРЕПУ?

– Я не в настроении, – сказала Рейзер.

РАССКАЗ О БЕЙЛЕ СОДЕРЖИТ ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ ПРОЦЕНТОВ ПОЗИТИВНЫХ ФАКТОРОВ. ОН ЗАВЕРШЕН?

– Нет.

– ТАЛЛЕН БЫЛ БЫ ХОРОШИМ СУБЪЕКТОМ.

На мгновение она оцепенела.

– Я не закончила с Бейлом. Даже имя ему не придумала.

ДАННАЯ ПРОГРАММА МОЖЕТ ПОДОБРАТЬ ЕМУ ИМЯ. ВАРИАНТЫ ИМЕН, ВЫБРАННЫЕ ДАННОЙ ПРОГРАММОЙ, ПОВЫШАЮТ ПОКАЗАТЕЛИ УДОВЛЕТВОРЕННОСТИ ЧИТАТЕЛЕЙ НА ТРИ ПРОЦЕНТА ПО СРАВНЕНИЮ С ВАРИАНТАМИ ПУСТЕЛЬГИ ПРАХ.

– Нет. – Рейзер взяла себя в руки. – Скажи мне, Синт, я познакомилась с Талленом и Бейлом, с обоими, – благодаря тебе, а потом и того и другого чуть не убили. Чертовски странное совпадение, ты не думаешь?

НЕТ.

– Ты не думаешь, что это странно?

НЕТ, ДАННАЯ ПРОГРАММА НЕ ДУМАЕТ. ОНА ПРОСЧИТЫВАЕТ ВАРИАНТЫ И ДЕЛАЕТ ВЫБОР. ВЫ НЕ МЫСЛИТЕ ЛОГИЧЕСКИ. ВЫ ПИСАТЕЛЬНИЦА. НАЗНАЧАЕМЫЕ ВАМ СУБЪЕКТЫ ВЫБИРАЮТСЯ ПО РЯДУ КРИТЕРИЕВ, ВКЛЮЧАЮЩИХ ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ РИСК ТРАВМЫ ИЛИ СМЕРТИ. ЖИЗНЬ БЕЙЛА ОТЛИЧАЕТСЯ КРАЙНЕЙ СТЕПЕНЬЮ РИСКА.

– В жизни Таллена нет никакого риска. У него никого нет. Он просто ремонтирует вещи. – Рейзер неожиданно представила его, стоявшего рядом с ней в баре, и вспомнила то редкое ощущение, что разговаривает с человеком не исключительно ради истории. Как открыто он улыбался, как интересовался ею; Рейзер ненадолго захватил их – она усмехнулась – их болтотреп. Когда в последний раз с ней такое случалось? Мигающий над ними сиреневый и лиловый свет, плавная музыка, кивающие и бормочущие мониторщики вокруг, и мгновение чистого эмоционального контакта с другим человеком.

А потом вошел Бейл и она начала работать. Наслаждаясь тем, что делает, да, но работать.

ВАШЕ ПОНИМАНИЕ СТАТИСТИКИ НЕДОСТАТОЧНО АДЕКВАТНО ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕГО ОБСУЖДЕНИЯ. ЖЕЛАЕТЕ ПРИСТУПИТЬ К БОЛТОТРЕПУ?

– Иди в жопу, Синт.

Она зашла в свой локус «ПравдивыхРассказов», где Синт подготовила список читательских вопросов, на которые нужно было ответить.

«Да, Иелизавель. Да, я скучала по ней, но это прошло. Такой накал эмоций [ссылка] невозможно поддерживать вечно. Для меня, по крайней мере, невозможно».

«Это хороший вопрос, РазДваТрип [ссылка]. Нет, я никогда не размышляю о прошлом. Как только рассказ закончен, я думаю о следующем».

«Привет, Роршвах. Самый страшный выбрать тяжело. Я несколько раз оказывалась на волосок от смерти. Но тот раз в узкотрубье [ссылка] порой всплывает у меня в голове, даже столько лет спустя. Это меня многому научило».

«Спасибо, Самоцельность, да, это [ссылка] было очень весело. Я рада, что тебе тоже понравилось. Лететь вслепую на чем угодно – всегда захватывающе, а когда оно настолько огромное – это что-то. Описать это тоже было очень непросто, и то, что это один из самых высокооцененных моих рассказов, для меня очень много значит».

«Привет, Времявышло. Спасибо за приглашение. Боюсь, что я не могу писать о ком захочу, хотя ты, судя по всему, очень классный. Я работаю на «Правдивые Рассказы», и у меня, конечно же, есть ИИ, отправляющий меня на задания. Да, я зову ее Синт. Мне повезло, что мой ИИ так хорошо меня знает. Но мы и работаем вместе уже почти десять лет. Да, конечно же, я расскажу Синт о тебе, так что все может быть».

«Привет, Вортик. Два вопроса? Ладненько, но только в этот раз. Как я вижу, ты новенький в мире Пустельги Прах. Итак. Как я получила эту работу? Что ж, если ты уверен, что такая жизнь по тебе, то вот информация по трудоустройству [ссылка], но если тебя интересую лично я, то мне просто повезло. Я не подавала заявление. Меня нашла Синт. Увы, никакой ссылки не будет, потому что я не очень люблю вспоминать о том времени. Может быть, однажды я к нему вернусь, а может, все это попадет в общий доступ, если у меня обнаружат подлинный нейрид и я окажусь в сарке. И твой второй вопрос: почему я пишу? Два слова: любопытство и неудовлетворенность. Конечно, если полистать мой архив, то окажется, что за прошедшие годы я давала множество разных ответов на этот вопрос. Все зависит от того, что я чувствую, когда меня спрашивают. Пока что для тебя все, но, пожалуйста, продолжай читать Пустельгу Прах!»

«Привет, Род/бродяга. Что я могу на это ответить? Пожалуй, что вы все – моя семья. Вы, и еще Синт. Хотя ее я ненавижу так же, как и люблю!»

Достаточно. Она разлогинилась, неожиданно утомившись.

Бейл и Таллен. Может, Синт права, и это просто совпадение. Рейзер не помнила, чтобы Синт когда-нибудь ошибалась.

Дельта

С такого расстояния, подумала Дельта, залив походит на примитивную симуляцию моря. В нем было столько сарков, что вода сделалась не более чем пенистой прослойкой между ними, а от вида их медленных колебаний мурашки шли по коже. Это были спящие, призванные голосованием, ожидающие, пока их подберут дроны, и погрузят в контейнеры, и доставят в больницы, где их оживят и вернут в Систему с новыми именами и биографиями, поскольку прежние их жизни были известны во всех подробностях.

Дельта и Бейл стояли высоко над городом, чуть ниже купола щита, глядя вниз и в сторону моря. Ветер избивал их.

– Ты мог оказаться вон там, Бейл, – сказала Дельта.

Он не ответил.

– Да что с тобой, Бейл. Ты жив.

– Знаешь, что мне на секунду показалось, когда я очнулся в больнице? Что я прошел через «ПослеЖизнь».

Она засмеялась.

– Прошли века, и ты в будущем. – Она скорчила притворно расстроенную гримасу. – А я умерла.

– Не одна ты. Все.

В доках медленно кивали ряды кранов, поднимая волны прибывающих сарков из воды и перебрасывая их в огромные контейнеры. Ветер приносил приглушенный шум моторов и периодический лязг металла о металл. Контейнеры перемещались на рельсовых тележках к станции и обратно, бесконечно прибывая и отбывая.

– Да и вообще, Бейл, кто бы стал голосовать за твое возвращение?

– Когда я сдохну, класть в сарк будет нечего, и меня это устраивает.

Дельта покачала головой.

– Я приходила повидать тебя в больнице. Была там, когда тебя привезли. Под вас с Талленом отдали целый этаж. Это было что-то. К нему одному целый отряд медиков приставили. Ты бы видел, какие они прибыли – тут тебе и перчатки, и форма, и пьютерия. Но что бы они для этого парня ни сделали – жизнь ему спас ты.

– Как скажешь. Я-то этого не помню. В больнице была куча монитории. Целые стойки. Поэтому и других занятых коек не было. Его врачи больше на техников были похожи.

– А чего ты ждал? Это нейрохирурги. – Дельта закрыла глаза, позволяя ветру резвиться на своем лице.

– Я никак не могу понять. Что там, в канализации, случилось, Дельта? Он собирался меня убить. Его ничто не могло остановить. Так почему я жив?

– Почему ты жив? Поверить не могу, Бейл! – простонала она. Ну почему он всегда такой? – Ты прикончил У. Дело закрыто. Возвращайся домой, отдохни месяц и выходи на работу. Разве это так сложно? – Она метнула в него яростный взгляд. – Там было скользко, и он потерял равновесие. Тебе повезло. И рефлексы у тебя хорошие. Ты успел его зарезать перед тем, как потерял сознание.

– Откуда ты это знаешь?

– Эксперты сделали реконструкцию. – Она пыталась оставаться терпеливой. Он должен ее услышать. – Хотя им пришлось нелегко. Там был бардак. Повсюду говно, и еще морской воды натекло. Но в конце концов они во всем разобрались.

Дельта понятия не имела, воспринимает ли Бейл ее слова. Он был невозможен. Всегда был невозможен. А она – дура, раз о нем беспокоится. Неужели она действительно думала, что пережитое может его изменить?

– А Таллен? – спросил он.

– Его серьезно порезали. Ему повезло так же, как и тебе. Даже больше – потому что на Хладе вела исследования эта команда нейромедиков.

– Зачем У его туда затащил? Рейзер говорит, он никого больше никуда не затаскивал.

– Он был сумасшедший. Кто знает? Дело закрыто. Пожалуйста, Бейл.

Огромные тени облаков гладили залив с сарками. Поднимались и опускались краны, ездили контейнеры, а вдалеке было море.

– Угу, – вздохнул Бейл.

Дельта расслабилась.

– Угу, – повторила она. Отсюда не было видно ни одной платформы. Они находились далеко, там, где ветер сражался с морем. На Хладе борьбой было все.

– Черт, да я же был пьян, – сказал наконец Бейл.

Она усмехнулась.

– Чистая правда.

– Мне не повезло. Как по-твоему?

– Ага, не повезло. – Она опомнилась и немедленно переспросила: – В смысле? Почему?

– Не знаю. Не уверен. Что-то тут не так. Как будто он хотел, чтобы я туда спустился, хотел, чтобы его преследовали. Как будто…

Он замолчал. Ветер принес от залива скрежет металла. Звук скорбно сошел на нет.

– Я сам посмотрю.

– Там закрыто. Ты что, не слушаешь меня? Бейл, ты постоянно лажаешь, и слажал в этот раз, но тебе повезло. Тебе улыбнулась удача, Бейл. Прими это. У поскользнулся на говне, ты – герой, а дело закрыто. – Она глубоко вдохнула; здесь, наверху, около щита, воздух отдавал аммиаком и обжигал горло. – Блин. Я знала, что так и будет.

– Что?

– Ладно. Я хотела по-хорошему. Почему ты на это не способен? Ты меня до чертиков напугал, ты знаешь об этом? Знаешь, как я беспокоилась? – Дельта уставилась на море. – Не знаю, почему мне не должно быть наплевать на тебя, если тебе наплевать на себя.

Он выпрямился, не в силах оставаться на месте. Дельта подумала, не собирается ли он уйти.

– Мы друзья, Бейл. Я не хотела рассказывать, но ты все равно от Навида об этом услышишь. Твое отстранение закончилось месяц назад. Сейчас ты в неоплачиваемом отпуске и под служебным расследованием из-за того, что был пьян на службе.

За спиной у Бейла было яркое небо, и Дельта не могла разглядеть выражение его лица. Она добавила:

– Это плохо. Но вернись домой, отдохни, и все будет хорошо. Навид так сказал. Пожалуйста, Бейл.

Он повращал руками, размял спину и плечи. А закончив, сказал:

– Ладно, я понял. Ты здесь, только чтобы передать угрозу, Дельта. Так вот, послушай. Я был не на службе. Это была чрезвычайная ситуация. Вокс мог меня не подключать, но не стал этого делать. И ты могла меня снять, но тоже этого не сделала. Выбора у меня не было, и ты это знаешь. Если бы я не среагировал на сигнал тревоги, меня бы наказали за это.

– Ты взял оружие, зная, что пьян.

– Оно не работало, помнишь? Ни на что не годилось. Если бы я знал, что так напился, то не стал бы его брать.

– Но ты не знал, а это еще хуже. Видишь, к чему я веду?

– Вижу, да. Как тут не увидеть.

– Пожалуйста, не надо так.

– Это официальная беседа?

– Нет. Бейл, прошу тебя…

– Хорошо. Тогда скажи мне только то, что не должна говорить.

Дельта повернулась к нему спиной. Вдали была транспортная станция, куда ездили и откуда возвращались тележки с контейнерами. Одну из больничных барж уже подготовили к старту, и она стала возноситься на своем огненном стебле под взглядом Дельты. Та уже готова была снова повернуться к Бейлу, рассказать ему о той ночи со своей точки зрения, но чего бы она этим добилась? Случай был странный, но подозрительного в нем не было ничего.

Баржа продолжала подниматься. Грохот донесся мгновением позже и звучал еще долго после того, как баржа превратилась в серое пятнышко, а потом и вовсе исчезла. Ветер принес капли воды, и Дельта вытерла их со щек.

– Черт, Бейл. Я тебе не намеки делаю. Расследованию конец, так что забудь о нем. Мы все сделали то, что сделали. Нам всем повезло. Просто будь героем, передохни и возвращайся на работу. Пожалуйста.

– Один последний вопрос.

– Только если действительно последний.

– Ты знаешь про Рейзер?

– Это не вопрос.

Да, Дельта знала про Рейзер. С тех пор, как та объявилась, Бейл тратил на нее все то свободное время, которое не проводил в Потоке. Это был первый раз, когда он оказался наедине с Дельтой, за… за какое время?

– Рейзер прилетела в Форпост незадолго до того, как все это началось. И была со мной вечером перед инцидентом с У. И ты о ней не упоминаешь. Каждый раз, когда разговор заходит о ней, ты утихаешь.

– Это все еще не вопрос.

– Дельта, тут что-то не так. Она паксер?

Дельта улыбнулась впервые с тех пор, как зазвучал тревожный сигнал.

– Иногда, Бейл, ты понимаешь все совершенно неправильно.

И ее безрадостный смех отозвался эхом, когда она зашагала вниз по склону.

Четырнадцать. Алеф

КлючСоб 17: прошлое и будущее

Постепенно меня вводили в курс деловой практики Дрейма. Процесс перехода был устроен изящно. Соламэн продолжал меня испытывать, и испытания становились все сложнее, каждая задача включала все больше факторов и переменных. Время от времени дополнительная информация, которую я просил, или мои решения удивляли даже Соламэна, и мне приходилось ждать, пока он ходил уточнять «подробности» у кого-то еще.

Шли месяцы учебы и бесед, и настал день, когда Соламэн объявил, что мне пора двигаться дальше.

– Я наслаждался, обучая тебя, Алеф, больше, чем ты можешь себе представить. Намного больше, чем ты можешь понять. – Я подумал, что на этом он остановится, но Соламэн кивнул самому себе и продолжил: – Твой отец тобой очень гордился. Он мне о тебе рассказывал. Он…

Соламэн остановился и взглянул на меня. Он немного прослезился, и я не понимал, почему. Слезы из левого глаза следовали контурам лица и скапливались в уголке рта, где Соламэн их слизывал, а вот слезы из правого глаза огибали пятно под ним – оно снова набухло – и исчезали, не достигая губ. Я был зачарован этим и немного напуган. Солоноватая жидкость скрывалась в глубокой трещине в щеке, которая раньше казалась мне всего лишь морщиной.

– Ты хорошо знал моего отца? – спросил я у Соламэна.

Ему понадобилось время, чтобы успокоиться. На монитории в углу комнаты были программы, которые мы использовали, решая задачи. Я играл с ними, дожидаясь его. Они были настроены на мои глаза, так что, включив мониторию тремя резкими движениями век, я мог вызывать и перемещать информацию множеством способов: моргая левым или правым глазом, надолго смеживая веки, вытаращиваясь. Когда монитория не использовалась, она блуждала в Песни. Соламэн считал предоставляемую ей стимуляцию бесценной.

– Ты очень мне его напоминаешь, Алеф, – сказал он, вырвав меня из поля финансовых данных. Я сморгнул их и обнаружил, что Соламэн все еще плачет, хотя сам он этого, похоже, не замечал. Его правый глаз и трещина казались частями замкнутого цикла слез.

– Расскажи мне о нем что-нибудь, – попросил я.

– А что ты хочешь узнать?

– Почему он отправился на Геенну?

После долгой паузы он вздохнул.

– Ты сам бы должен все об этом знать. Может, уже и знаешь.

– Я знаю, – ответил я твердо и неосторожно, – что Итан Дрейм – преступник, а мой отец на него работал. Почему он это делал?

Я никогда раньше не спрашивал об этом Соламэна, точно так же, как не спрашивал о жуткой отметине на его щеке. Я не хотел знать ответы. Ночь за ночью я лежал без сна в постели, пока не придумал и не отшлифовал безукоризненную историю. В ней мои отец и мать пытались вырваться из когтей Дрейма, но он их отыскал и стал шантажировать, угрожая смертью им и мне; а мой отец постепенно составлял досье на Дрейма, чтобы передать его Паксу. Но теперь я думал, что готов к правде.

– Да, – сказал Соламэн.

Он редко присаживался, предпочитая расхаживать, но теперь сел.

– Я начну сначала. Ты родился здесь, на Пеко, Алеф. Не на Геенне. Но на самом деле история начинается еще раньше, – начал Соламэн. – Твой отец был особенным.

Он говорил медленно, словно слова выходили из него с задержкой; он как будто формулировал их очень тщательно, на несколько предложений вперед.

– Он не очень хорошо понимал людей. А вот твоя мать его понимала, и они оба любили тебя, Алеф. Савл был совсем не похож на Итана. Его никогда не интересовали последствия выполняемой им работы. – Соламэн замолчал и внимательно осмотрел меня. – И не потому, что ему было все равно. Ты должен помнить, что он не мог проецировать тот объем чувств, которым обладал, куда-то за пределы своего ближайшего окружения. Ты понимаешь, Алеф?

Я не понимал, не до конца. Я никогда не слышал от Соламэна таких слов – об эмоциях. Похоже, он не имел в виду, что мой отец был плохим человеком или хорошим. Он имел в виду, что мой отец был прямолинейным человеком, о чем я знал, но Соламэн все усложнял, говоря, что он был не плох и не хорош. Мне хотелось, чтобы он был хорошим.

– Лигат с Итаном всегда были соперниками, но время от времени сотрудничали. И в один из таких случаев, еще до твоего рождения, когда твои родители жили на Пеко, Итан обманул Лигата, а Лигат ответил силой, после чего затаился. Какое-то время все было в хаосе, и понадобилось долгое время, чтобы бизнес восстановился.

Он замолчал, чтобы понять, следую ли я за ходом его мысли. Я спросил:

– А потом?

– Итан… ну, Итан Дрейм упрям. Он сказал твоему отцу, что хочет восстановить отношения с Лигатом, и поэтому твой отец разработал схему, которая принесла бы прибыль и Лигату, и Итану. Савл не нашел Лигата, но, отслеживая паттерны финансовых траншей, он в конце концов смог отыскать его семью. У Лигата были жена и пятеро детей.

Я кивнул, чтобы он продолжал.

– Савл думал, что Итан просто свяжется с Лигатом через жену и детей и помирится с ним. Вместо этого Итан их убил.

Перед моим взором неожиданно появился кабинет отца и мои родители за мгновение до смерти. Я закрыл глаза, чтобы этого не видеть, и вырастил дерево простых чисел, но листья его увяли. Соламэн дождался, пока я открою глаза, и сказал:

– Что ж. Твой отец неожиданно узрел последствия своей работы.

Он смотрел на меня, пока я не кивнул.

– Лигат объявил войну. Итан был вынужден окопаться и защищаться. У Савла случился нервный срыв. Мне пришлось работать за него, одному, но это было безнадежно. Мы нуждались в Савле, но Савл был ни на что не способен. Он был бесполезен для Итана.

– Ты? – спросил я. Соламэн казался мне просто моим учителем.

– Я был помощником твоего отца, Алеф. Я быстро соображаю, но по сравнению с ним я был как твой отец по сравнению с тем, кем ты можешь стать. Не знаю точно, что сломило Савла, смерти, или пьютерия войны, или масштабы перестройки, но он был сломлен, это точно. – Соламэн вздохнул, глядя в сторону. – Итан был занят своей империей, и твоя мать воспользовалась шансом сказать ему, что покидает Пеко вместе с супружником и сыном. Тебе был почти год, Алеф. Она заключила с Итаном сделку. Условием было то, что если Савл восстановится, то снова начнет работать на Итана, однако на Пеко они не вернутся. Она сказала ему, что если Савл отсюда не уберется, то никогда не придет в себя.

– Я не вижу различий. Здесь или на Геенне – какая разница? И почему Геенна?

– Твоя мать считала, что Геенна будет безопасным укрытием и от Лигата, и от Итана. И это, Алеф, было место, где никто бы не приметил тебя. – Соламэн почти улыбнулся. – Ты уже был явно необычным. Она выбрала Геенну с умом, Алеф. Если пьютерность Савла могла остаться незамеченной в любом месте Системы, то с тобой все было совсем по-другому. Было ясно, что ты быстро привлечешь к себе внимание, где бы ни рос. Она хотела, чтобы у тебя была наилучшая возможность жить нормально и незаметно, и это привело ее на Геенну. И еще Геенна научила бы тебя различать добро и зло. Это было важно для твоей мамы.

– Зло, – выпалил я, удивив своей резкостью как Соламэна, так и себя. – Добро и зло.

– Зло. Твоя мать не до конца понимала, насколько… насколько суровой будет жизнь на Геенне. Она воображала себе простоту. Ей там было тяжело. Но Савл хорошо адаптировался, а ты процветал, так что она смирилась.

– Ты знал ее так же хорошо, как и Савла, – отметил я.

– Да, а как же иначе? – Цикл слез запустился снова. – Скажи мне, Алеф. Как по-твоему, почему женщина, подобная твоей матери, может влюбиться в человека вроде Савла?

Любовь! Эта идея поставила меня в тупик. Да к тому же еще это слово произнес Соламэн, человек, во многом напоминавший моего отца. Я пожал плечами.

Но он подался вперед.

– Разве ты не видишь, Алеф? Разве ты не видишь?

Я понял, что это настоящий вопрос, задача, которую он передо мной ставит, подобная прежним, но совершенно иная. И я подозревал, что подсказка заключена в вопросе.

Я пристально посмотрел на него. «Разве ты не видишь?»

Я вернулся назад, к истокам. Как вообще она могла познакомиться с Савлом? Он провел свою жизнь здесь, с Дреймом, так что в этом месте они и должны были встретить друг друга. И она понимала его, а как можно понять такого человека, как Савл?

Это было связано со зрением.

Я начинал догадываться. Ответ был прямо передо мной: такого человека, как Савл, можно понять, если ты сам на него похож или знаешь кого-то, на него похожего. А поскольку она не была похожа на Савла…

«Разве ты не видишь?»

Я посмотрел на Соламэна, который все еще плакал правым глазом, хотя левый был сух. Я увидел его плачущим и представил свою маму плачущей. Всхлипывая, они одинаково кривили рот.

Я сказал:

– Она была твоей сестрой, Соламэн.

Он кивнул.

Прошла минута, прежде чем я смог спросить:

– Почему ты мне раньше не сказал?

Он положил руку мне на плечо. Это был первый раз, когда он меня коснулся. Мой дядя. Член моей семьи.

Это Соламэн стоял позади меня в тот первый день на Пеко, в кабинете Дрейма. Мой дядя.

– Я не знал, как ты отреагируешь, Алеф, – сказал он, продолжая мягко сжимать мое плечо. – Ты мог не обратить на это внимания, а мог совсем сломаться. Я не хотел рисковать. До самого недавнего времени мне было очень легко ничего тебе не рассказывать. Ты не выказывал интереса. Ты никогда ни о чем не спрашивал.

Я видел, как сходились детали – нет, я понимал. Подобное ощущение у меня было, когда Соламэн учил меня анализировать, размышлять. Оно было невероятным, сокрушительным. Как будто то, что я унаследовал от матери, наконец-то раскрылось во мне в полной мере – неожиданно, молниеносно. Савл был лучшим другом ее брата; конечно же, она в него влюбилась. Она понимала лучшее и худшее в нем и принимала все без остатка. Она даже смогла вынести ужасную закостенелость Геенны, поскольку уже была привычна к такой же неугасимой убежденности.

Все сходилось. И с моей гееннской нуждой в самобичевании, в следовании логическому пути, я заставил себя пойти еще дальше.

– Почему ты рассказываешь мне сейчас?

Но я знал ответ. Я ненавидел эту чудовищную способность понимать людей, переданную мне матерью. Я совсем ее не хотел. Легче было уйти в статистику, и теперь мне хотелось сделать именно это. Я представлял себе ряды чисел, но цифры разлетались в стороны. Удержать получалось только ужасные, безжалостные слова: меланома, саркома, метастазы. Песнь была полна ими и звучавшими вокруг них хорами рыданий.

Я спросил:

– Что у тебя на щеке, Соламэн?

Мой дядя ласково стиснул мое плечо, а потом убрал руку. Я все еще чувствовал призрак его прикосновения. Потом он прижал ладонь к щеке и ответил:

– Это моя смерть, Алеф.

И его слезы побежали по ней бесконечным потоком.

КлючСоб 18: этаж

После откровения о его болезни я довольно долго не видел Соламэна. Ошеломительный прилив человеческого понимания, нахлынувший на меня, после того случая спал, хотя еще несколько недель меня преследовали сны об отце и матери.

Я никому не мог рассказать об этих снах. Без Соламэна или Пеллонхорка собеседников у меня не было вообще.

Болезнь Соламэна выбросила меня в жизнь, для которой он меня готовил. Мне предстояло стать заменой своему отцу, а работой моей была максимизация доходов Дрейма. Я сидел над данными, пока они не сделались частью меня.

Возможно, я мог бы уйти. Мог бы сказать Итану Дрейму, что буду работать на него из другого места, только, в отличие от отца, исчезнуть бесследно.

Но получилось бы у меня? Я обладал знаниями и навыками, но это были навыки ума. Я не был практичен. Способен тщательно планировать, однако неуклюж там, где дело касалось реального, физического.

В любом случае, у меня никого не было. В живых оставались лишь два близких мне человека: Соламэн и Пеллонхорк.

И я хотел отомстить. Хотел обрушить свое возмездие на Спеткина Лигата. В то время я слишком боялся Итана Дрейма и не думал о том, чтобы выступить против него. Будь я старше, я мог бы рассуждать иначе, но я все еще был подростком и мыслил неумело. Мне пришлось ждать.

Когда я увидел Соламэна в следующий раз, он сказал, что настало время приступать к делу, и отвез меня на лифте туда, где, по его словам, было мое рабочее место. Говорил он чуть невнятно. Щека у него проседала, подтягивая глаз вниз, а губу вверх. Болезнь угнездилась в гайморовой пазухе и была подобна зыбучему песку, в который проваливалось лицо Соламэна. Мы об этом не упоминали. Я не спросил, лечится ли он. Если Соламэн не лечился, у него была на то причина, а если лечился, это явно не помогало.

Возможно, ему хотелось, чтобы я с ним об этом поговорил, но я не мог. Моя новообретенная эмпатия не была к этому готова. Я знал о смерти – я, в конце концов, провел детство, таская с собой маленький гробик, как делали все дети Геенны, и видел, как убивают моих родителей, – но не мог говорить с Соламэном о той, что ожидала его.

– Ты готов? – спросил он у меня возле двери. Чтобы говорить, ему приходилось напрягаться. Мышцы лица начинали отказывать, и он не мог держать рот закрытым, точно так же, как не мог моргать правым глазом. Из-за того, что росло в его пазухе, Соламэн звучал так, словно говорил против ужасного ветра.

– Да, – ответил я.

Он толкнул дверь.

Все бросили свои дела. Никто не смотрел на меня. Все смотрели на Соламэна.

Говоря медленно и так четко, как был способен, он представил меня команде, в которой мне предстояло работать. Представил по имени, а еще – как сына Савла. Потом назвал мне двадцать восемь их имен, одно за другим, и я запомнил все, но ни один из них, как выяснилось, не запомнил моего. На тот момент нас объединяло одно – мы все понимали, что Соламэн прощается.

Он, конечно, этого не сказал. Представил нас друг другу, а потом сообщил: «Меня не будет несколько дней. Пора от вас от всех отдохнуть» – и они кивнули.

Когда он повернулся, чтобы уйти, я последовал за ним, но он прошептал:

– Позже, Алеф.

Дверь тихо закрылась, оставив меня внутри, а его снаружи.

Я не помню остаток того дня. Но я познакомился с ними. Помещение, в котором мы работали, занимало целый уровень здания. Они – мы – называли его Этажом.

Я привык к нему не сразу. Некоторые из нас сидели, когда работали, некоторые непрерывно расхаживали. Разговоров было мало. Тридэ-монитория висела в воздухе, похожая на куски мягкого темного стекла, бледные числа и слова высвечивались на ней и гасли снова, когда информация менялась. Там были графики и карты, валютные курсы, биржевые курсы, индексы доходов и расходов. Для нас, двадцати девяти человек, имели значение только изменения; остальные данные мы в той или иной степени держали в головах. Одни специализировались на планетарной промышленности, другие – на законах, третьи на бухгалтерии и налогах и инфраструктуре бизнеса. Все умения и специальности пересекались, так что никто из нас не был одинок или незаменим и под рукой всегда находился кто-то с нужными знаниями.

Никто на Этаже никогда не встречался с моим отцом лично. Он общался с ними по монитории, из своего маленького офиса на Геенне (хотя они не знали, где он находится). По их первой реакции на меня я понял, насколько особенным был отец. Возможно, Соламэна больше любили, если это подходящее слово, но Савл был лидером команды, и я быстро понял, как им его не хватало.

КлючСоб 19: кружево

Мне понадобилось около недели, чтобы осознать общую ситуацию. Я представлял себе бизнес Дрейма как имеющее форму воронки четырехмерное кружево, постоянно отражающееся само в себе. Оно пленяло своей сложностью; измерения, в которых оно существовало, включали в себя регулирующие параметры, изменявшиеся от планеты к планете и с течением времени.

Кружево нуждалось в постоянной починке и переделке, и в сердце его были мы, двадцать девять человек, ощущавших, как вибрации налогового законодательства и экономические сотрясения и даже природные катастрофы передаются от одной нити к другой. Нашей работой было предвидеть то, что доступно предвидению, смягчать потери, чинить кружево, а также расширять его и даже укреплять.

Я никогда не брал на себя командования Этажом, но в течение нескольких недель все попросту приняли тот факт, что главенство перешло ко мне.

Я не размышлял о происхождении бизнес-возможностей Дрейма. Я замечал, конечно, что он покупал высокодоходные предприятия с минимальными затратами и что на рынках предприятий, в которых у него была доля, появлялось, стоило ему войти в дело, неожиданное стремление покупать их продукцию безо всякого желания сбить цену. Если бы вы ничего не знали об Итане Дрейме, то подумали бы, что он способен превратить в золото все, к чему прикасается. Если бы вы знали достаточно, то поняли бы, что он способен убить все, к чему прикасается.

Тем не менее в целом империя Дрейма действовала легитимно. Там, где это было выгодно для дела, законам подчинялись. Соламэн однажды говорил со мной об этом – по его словам, для большинства бизнесменов законы были дорогами на карте, тогда как для нас они были неровностями ландшафта.

Я не замечал течения времени. То, что казалось часами, было на самом деле днями, а то, что я считал неделями, оказывалось месяцами. Так прошли два года. В здании неподалеку у меня была однокомнатная квартира, где я ночевал. Это было все, в чем я нуждался. Иногда мне нужно было напоминать, чтобы я поел, а иногда я уставал настолько, что меня приходилось отводить в квартиру и укладывать спать.

Я начал бриться. Я ел и спал. Я работал на Этаже. У меня не было времени думать о своем, или, по крайней мере, я его себе не давал.

Конечно, это была преступная организация. Я никогда не считал иначе. Но я заменил некоторые избыточно прямые методы Дрейма орудиями экономики и закона. Он такое даже поощрял – там, где это понижало коммерческий риск. «Прямота», однако, была одним из любимейших слов Дрейма. Ему нравились подобные эвфемизмы. Они помогали ему чувствовать себя бизнесменом или политиком. Я стоял в его офисе в то время, как Дрейм вел – как он это называл — переговоры с – как он их называл – коллегами. У него был голос, способный таить в себе ужасающие глубины. Он был низким и сочным, почти монотонным, и Дрейм делал паузы между словами, чтобы стал очевиден их вес. «Я перейду к прямым действиям». «Я могу до тебя дотянуться». «Я упрям». Угрозы, заключенные в этих фразах, каким-то образом производили больший эффект, чем если бы он просто сказал «Я убью твоих родных», или «Ты никогда не укроешься от меня», или «Я не остановлюсь, пока ты не умрешь».

Но он понимал, что работа в рамках закона для него более выгодна. В прямых действиях содержался небольшой риск провала, и, чтобы его минимизировать, таким действиям следовало быть чрезмерными и бескомпромиссными, а это было дорого в плане как человеческого ресурса, так и процедур, необходимых для того, чтобы последствия никогда не стали предметом расследования.

И все же время от времени прямые действия использовались. Благодаря усилиям моего отца и Соламэна империя Дрейма была достаточно велика, чтобы продолжать расширение вполне законно, но Лигат не упускал ни одной возможности напасть на Дрейма – и наоборот – а Дрейм начинал скучать, если легальные пути расширения казались ему слишком медленными. Поэтому его бизнес продолжал расти, и расти стремительно, через деловые отношения, подкуп, убийства, а также безжалостную конкуренцию со Спеткином Лигатом.

Пятнадцать. Таллен

– Почему вы хотите работать на буровой платформе, мистер Таллен?

Говоря, Хуб размеренно вращал между пальцами ручку. Ручка выглядела острой, что, по мнению Таллена, было хорошо, а ее корпус был слегка ребристым.

Глядя на ручку, Таллен успокаивался. Этот корпус можно было удобно обхватить и с силой ударить, подумал он. И обнаружил, что трогает впадинку на грудине, в основании шеи. Он вдавил в нее кончик пальца. Воткнуть ручку глубоко, вот сюда, во впадинку, и она, возможно, достанет до сердца. Придется перехватить руку, вонзая ее, и использовать большой палец, чтобы одолеть последние несколько сантиметров…

Хуб странно на него смотрел.

Таллен уронил руку на колени и заставил себя сосредоточиться.

– Сформулирую иначе, – сказал Хуб. – Зачем «Ронену» вас нанимать?

– Я слышал, вы берете всех, кто хочет туда попасть.

– Нет, – ответил Хуб. – Вы слышали, что почти никто не хочет туда попасть. Вы слышали, что это тухлая работа, за которую берутся одни психи, и подумали: я-то не окончательный псих, они с ног собьются, чтобы такого найти. – Ручка щелкнула о стол. – Отчасти это правда. Психи часто приходят наниматься. – Он задумчиво оглядел Таллена. – Мы их не берем. Но есть небольшое количество людей, которые для этой работы подходят, и гораздо большее – тех, которые думают, будто подходят. Среди тех и других, безусловно, попадаются в той или иной степени сумасшедшие. Мы отделяем ненормальных от не слишком нормальных. Итак, вы думаете, что подходите нам?

– Да.

– Вы верите в какое-либо божество?

Таллен помотал головой.

– Некоторые до сих пор верят. Это не запрещено. – Хуб дал Таллену мгновение. – Даже не задумываетесь об этом?

– Даже не интересуюсь этим.

Хуб медленно кивнул. Таллен знал, что тот ждет, когда он разрушит молчание признанием, но признаваться ему было не в чем. Наконец Хуб сказал:

– И вы никоим образом не сумасшедший? Вы уверены? – Он убрал ручку в карман пиджака, все еще глядя на Таллена.

Таллен попытался поймать его взгляд. Его собственную ручку отобрали на входе, а другие острые предметы он пронести не пытался, однако между ним и Хубом стоял сувенир, уменьшенная копия платформы с острым буром, которым – Таллен был в этом уверен – получилось бы перерезать запястье. Он ничего бы этим не добился – недостаточно быстро и надежно – но хватало и возможности.

– У меня есть небольшая проблема, – сказал он. – Вы о ней знаете.

– Да. – Хуб снова кивнул. – У меня тут лежит бумажка. – Он постучал по столу, не отрывая взгляда от Таллена. – Справка от психиатра. Мне она говорит немногое, но вам придется пройти через меня, прежде чем наш штатный психиатр доберется до ваших нервных тиков, так что, может, объясните?

– Можно? – спросил Таллен и взял со стола сувенир. Тот удобно ложился в руку. Хуб откатился на кресле и выразительно уставился на потолок за спиной Таллена. Таллен задумался, как быстро кто-то окажется в комнате, если Хуб подаст сигнал. Он подозревал, что ничего не успеет заметить, прежде чем сзади на него обрушится решительный, возможно даже смертоносный, удар. Он покатал маленькую платформу в руке, потрогал пальцем острый бур, и утешительная мысль помогла ему расслабиться.

– На меня напали. Этот человек атаковал десятерых. Я был единственным, кто выжил.

– Об этом я знаю. Видел новости. Вам повезло, – сказал Хуб.

– Можно и так выразиться. Кроме физического вреда, мне был причинен еще и неврологический. Вам это уже известно. Вы правда хотите, чтобы я пересказал все по новой?

– Это будет не последний раз. Лучше привыкайте.

Таллен коснулся буром ладони.

– Меня, конечно, залатали, но, поскольку страховки, оказалось недостаточно, на лечение меня взяли только в качестве подопытного, на основании взаимного согласия. – Он улыбнулся Хубу. – Это значит, что я согласился in absentia на неконтролируемое лечение, которое «МедТех» предоставил мне бесплатно и без риска судебного разбирательства. В результате я жив и во многом улучшен. У меня значительно усилены проприорецепторы, восприятие большинства полезных для производства спектров, включая ионизирующее излучение, а также я обладаю рядом других особенностей, в том числе нейромышечными портами – я могу их вам показать, если хотите… – он замедлился, но Хуб покачал головой, – что делает меня идеальным для нейродинамической машинерии. Я полагаю, на ваших платформах стоят нейродинамические системы.

– Это не дает вам пропуска в «Ронен», мистер Таллен. Наших работников снабжают внешними системами. У вас она внутренняя, только и всего. Вы удобны, но не слишком особенны.

– Мне говорили, что я быстрее. Но как только я подключаюсь, то не могу отключиться. Контроля у меня нет. Для меня это проблема, для вас – преимущество. Мне придется доверяться тем, кто будет меня использовать.

Хуб кивнул:

– Вы решили довериться нам.

Таллен сжал модельку в кулаке и разжал его. На ладони появилась маленькая лужица крови. Он поставил модельку обратно на стол, оставив рядом с ней красный мазок.

Хуб смотрел на кровь, пока Таллен вытирал руку носовым платком.

– Хорошо. «МедТех» одарил вас всем этим, а потом отпустил. Почему? Они вложили в вас кучу денег. И выбрасывают их на ветер, потому что у вас, э, небольшая проблема?

Таллен пожал плечами. Хуб не мог не понимать, как это странно. Люди, подобные Таллену, – случаи согласия in absentia, внутри которых скрывалась техника стоимостью в целое состояние, – проводили всю жизнь, отрабатывая долг в исследовательских лабораториях, или сдавались «МедТехом» в аренду с посуточной оплатой компаниям наподобие «Ронена». Только не самому «Ронену», потому что он был скрытным, и выдвигаемые «МедТехом» требования по мониторингу приходились ему не по вкусу. Таллен все это изучил.

– Вы ведь знаете, что у меня за проблема. Она есть в документах, которые перед вами лежат.

– Притворимся, что я этого не понимаю.

– Вам не нужно беспокоиться, – сказал он Хубу. – Все работает. Это просто непредвиденный эффект. Навязчивое влечение.

Хуб откинулся на спинку кресла и начал качаться, и до Таллена дошло, что он действительно ничего не понимает.

Он дал Хубу время, чтобы тот попытался разобраться, почему медтеховцы выпустили такое вложение на волю. Они не казались слишком уж разочарованными. Ему сказали, что эксперименты не проваливаются никогда, – они просто дают новую ценную информацию.

А потом он склонился вперед, окунул палец в кровь на столе, прижал его к блокноту Хуба, оставив идеальный отпечаток, и сказал:

– Меня влечет к смерти.

Он еще не выяснил, как правильно об этом рассказывать. Реакция всегда была плохая, хотя Таллен обнаружил, что слово «смерть» воспринимается получше, чем «самоубийство». Раз за разом все шло одинаково. Одни начинали им живо интересоваться, требовали подробностей – что он думает прямо сейчас, что конкретно замышляет, пробовал ли уже что-нибудь сделать, – а другие испытывали омерзение. Любой диалог останавливался. Стоило кому-то об этом узнать, как все остальное моментально забывалось. Таллен вышел из больницы, подписав отказ от любых компенсаций со стороны «МедТеха», и попытался вернуться к работе, но обнаружил, что не может ни на чем сосредоточиться. Не может ни с кем говорить, не думая о том…

– О чем вы думаете сейчас? – спросил Хуб. – Прямо сейчас?

– На втором месте, с небольшим отрывом, – эта работа, – ответил Таллен. – Она мне идеально подходит. Я изменился, выписавшись из больницы. Я искал – и понял, что нуждаюсь именно в этом. Вы не представляете, насколько…

– А прямо сейчас?

– Я мог бы снова взять эту платформу и броситься с ней на вас. – Он заставил себя откинуться на спинку, бессознательно дрожа от возбуждения, от возможности, от адреналинового прилива. – Я бы не добежал, даже близко не подобрался бы… – Таллен взглянул на потолочные мониторы. – Вы бы сделали свой ход, и мне бы выстрелили в спину, а скорее всего, в голову. Со мной рисковать бы не стали, и неважно, что там в этой справке говорится о моей безобидности. – Его трясло от предвкушения. – Самоубийство, а не убийство. Вот к чему меня влечет. Я мог бы умереть в одно мгновение. Я мог бы это сделать. – Не в силах с собой совладать, он вновь медленно наклонился вперед и поднялся на цыпочки, наблюдая, как напрягается Хуб. – Вот о чем я думаю прямо сейчас.

– Но вы этого не сделаете.

Таллен подумал: он что, правда ожидает, что я скажу «нет» и откажусь от возможности?

Хуб не сразу это осознал.

– Хорошо, – сказал он. – Продолжим. Что вам известно о платформах?

– Я не думал, что должен знать так много.

– Не должны. Чем конкретно вы занимаетесь? – Хуб держал в свободной руке его заявление.

– Я наладчик. То, что слишком дорого или заморочно менять, я, возможно, могу починить. Хотя теперь мне, похоже, не хватает для этого сосредоточенности. После того, что случилось.

– Ясно, – сказал Хуб. – Вы знаете, почему мы требуем писать заявления от руки?

– Графология. Отсев психов вроде меня.

– Графология? – Он рассмеялся. – Нет. Мы так получаем ДНК. Помимо жизненного опыта мы исследуем и ваши генетические и эпигенетические императивы. Конечно, некоторые заявки приходят к нам чистенькими, из машины, но таких претендентов мы не рассматриваем. Знаете, что мы выяснили из вашего заявления?

– Что я претендую на работу на платформе.

– Историю этого отношения к жизни, да. Мы знаем о вашей жизни все. Как думаете, не эта ли жизненная позиция сделала вас жертвой нападения?

– Она не сделала меня… жертвой нападения, как вы это называете. – Таллен закрыл рот, осознав, насколько жаждет заполучить эту работу, пусть и не до конца понимая почему, а потом продолжил: – Мне иногда нужно время, чтобы подумать. Одиночество меня не тревожит и никогда не тревожило, но после этого я обнаружил, что хочу… Не знаю. Возможно, настало время перейти к чему-то новому.

– Но не к боговерию. Вы в нем не нуждаетесь? – Хуб посмотрел на потолок. – Один из критериев отсева – это теистические наклонности. Море влияет на людей. Дезориентация, масштаб, изоляция. Все это подталкивает некоторых к желанию во что-нибудь уверовать. Они не могут больше этого выносить. Иногда пытаются уничтожить платформу. Иногда спрыгивают.

– Только не я. Я чуть не умер, Хуб. Это заставило меня… заставило задуматься.

– Задуматься о чем?

– Я не хочу умереть.

Хуб выпрямился и рассмеялся.

– Вы не хотите умереть? Вы, Таллен? Вы хотите, чтобы я отдал приказ выстрелить вам в затылок – и не хотите умереть?

– Именно так, – сказал Таллен так спокойно, как мог. – Дело в идее. В понимании, что я могу это сделать, что это в моей власти.

– Понятно, – Хуб хохотнул. – И вы хотите работать на платформе из-за того… на самом деле из-за того, что не хотите умереть?

– Да. – Хотя, по правде говоря, Таллен до конца не понимал, почему хочет работать на платформе. Ему просто пришло в голову, что теперь он ни на что другое не годится.

– Черт побери, – сказал Хуб, вытирая слезинку. – Черт побери, Таллен, вы просто идеальны.

– Как я уже говорил, стоит вам меня подключить – и уйти я не смогу. Я думаю, эта штука, эта проблема, дает мне ощущение власти над собой. Вот как я это вижу.

Таллен снова взял маленькую платформу, и это, похоже, протрезвило Хуба.

– Ладно, – сказал он, вывел на стену изображение платформы и развернулся так, чтобы им обоим было его видно. – Это платформа в Южном море. Расскажите, что, по-вашему, вы о них знаете. Хотите тас?

– Да, пожалуйста.

– Подсластитель? – Хуб ухмыльнулся. – Может, смертельного яду? Или вы уже представили эту возможность?

– Я давненько выписался. Все шутки уже слышал.

– Не будьте таким обидчивым. Или вы просто меня провоцируете на… – Он провел пальцем по шее, высунув язык. Таллен закрыл глаза и открыл их, когда Хуб кисло пробормотал: – Тас сейчас принесут. Итак, платформы. Что вам известно?

– На дне моря есть разломы. Некоторые доходят почти до самого ядра. Платформы его находят, добывают и выкачивают.

В дверь постучали, в кондиционированную комнату ворвались клубы пара, и секретарь Хуба поставил на стол поднос, умело отводя взгляд от Таллена. Тот задумчиво прикинул, насколько серьезный ожог сможет себе устроить. Недостаточно серьезный. Боль его не интересовала.

– Продолжайте, – сказал Хуб.

– Ядро по трубам переправляется на берег. Это все.

– Всё, Таллен?

– Хотите, чтобы я рассказал вам об устройствах переработки?

– Все, что вы, по-вашему, знаете.

– Ничего не знаю. Все остальное – слухи.

– Так перескажите мне слухи.

– Говорят, что море предотвращает разложение. Поэтому люди хотят, чтобы их туда опускали после смерти, даже незарегистрированные, и поэтому же «ПослеЖизнь» сбрасывает туда сарки. Есть теория, что источник этих свойств моря – это ядро, просачивающееся со дна. Говорят, что платформы не просто добывают ядро, а отделяют и очищают предохраняющее вещество. Говорят, что «Ронен» раскрыл секрет вечной жизни.

Хуб изящно отпил из таса.

– И что вы думаете об этих слухах, мистер Таллен?

– Я не ученый.

– Но мнение у вас должно быть.

– В Песни полно россказней. Даже если в них есть какая-то правда, решение не может быть простым. Конца смерти не будет. Вмешаются деньги. Для меня ничего не изменится.

– Вы циничны. Может быть, на платформе вы окажетесь рядом с секретом вечной жизни. Вы об этом не думали?

– Сначала вы говорите, что я непригоден, потому что пытаюсь себя убить, а теперь я непригоден, потому что ищу бессмертие. Я не хочу ни того, ни другого, Хуб.

– Есть люди, готовые заплатить огромные суммы за этот секрет, если кто-то сможет его для них добыть.

– Подозреваю, что у вас эффективная система безопасности.

– Это не ответ, мистер Таллен.

– А вы не задавали вопроса, Хуб. Но деньги меня не интересуют. Я не промышленный шпион. Можете меня проверить.

– Как я уже говорил, мистер Таллен, мы вас проверили, а я в этом разговоре исследую ваши реакции, и наш психолог будет просматривать его запись и вести дальнейшую проверку. Мы свяжемся с «МедТехом». Предположительно, они в том числе опасались, что вы можете покончить с собой на их территории, и придется тратиться на юристов. А я опасаюсь, что вы можете устроить на платформе диверсию. Вы хотите устроить диверсию?

– Я думал, мы уже выяснили, что я не хочу умирать.

– Но все еще можете хотеть устроить диверсию. Одной женщине это уже пришло в голову – установить взрывчатку и броситься в море, воображая, что это сделает ее бессмертной. Логика сумасшедшей.

Таллен улыбнулся.

– Значит, ваша система безопасности дала сбой.

– Надо было сформулировать это иначе. Таковы были ее намерения. Доктор Вил раскрыл их на следующем этапе собеседования. Меня эта претендентка миновала. Лишь немногие добирались до платформы и успешно проворачивали что-то неожиданное.

– Я думал, многие из ваших работников гибнут на платформах.

– Это не неожиданность.

– Значит, вы ожидаете, что кто-то из них умрет?

– Мы ожидаем, что умрут все, мистер Таллен. Некоторые этого не делают, и это бонус. Каждый претендент – каждый успешный претендент – воображает, что станет исключением. Кроме, может быть, вас, учитывая ваше, э, состояние. У вас есть еще вопросы?

– Пока что нет.

– Потом возможности не будет.

– Значит, нет, – сказал Таллен.

– Хорошо. У вас есть родственники? Наследники?

– Нет. Никого.

– С этим всегда проще. Минимальная вахта – пять лет, возвращение в течение этого срока невозможно ни по какой причине. Мы слишком много на вас затрачиваем. Всю платформу и системы ее обеспечения придется настраивать под ваши неврологические и психические особенности. – Хуб покрутился в кресле и продолжил: – Прежде чем вы уйдете, позвольте вам кое-что показать. Это случилось недавно.

Таллен понял, что изображение на стене было совсем не стоп-снимком, только когда оно начало двигаться. Погода в районе платформы выглядела столь же непреклонной, как и она сама. Проливной дождь и тучи, похожие на куски кованого железа. Платформа казалась чуть покосившейся, но единственными неподвижными точками были края кадра, так что удостовериться в этом было невозможно; у моря не было видимой поверхности, оно взметывалось и рушилось в темные провалы, взбивая шапки белой, как лед, пены.

Внезапно платформа накренилась, вернулась в прежнее положение, но потом продолжила качаться. Тучи начали прибывать, а море вздымалось и опадало.

– Это засняли с ближайшей платформы, – сказал Хуб. – Изображение очищено, насколько возможно, но это происходило через пятьдесят километров моря и плохой погоды. На тот момент шторм длился около двух дней.

Буря продолжалась. Спустя какое-то время платформа начала качаться сильнее, а потом дала резкий крен. Вокруг нее взлетали в воздух черные точки – сарки, догадался Таллен. Еще через десять секунд платформа опрокинулась, распадаясь, и пропала. «Ярость и шум», подумал Таллен, и стал гадать, откуда знает эти слова. От какой-то женщины?

– В среднем мы вот так теряем по две ежегодно, – сказал Хуб. – Причиной гибели редко становится конструкция. Обычно дело в софте, то есть в вас, мистер Таллен. Все еще хотите работать на платформе?

– Да.

Хуб кивнул.

– Хорошо. Вы еще далеки от приема на работу, но я готов направить вас на предварительный осмотр у психолога. Прежде чем вы согласитесь, вы должны понять, что испытания предполагают высокий уровень непредвиденных последствий, а непредвиденные последствия означают инвалидность и/или смерть с вероятностью три и восемь процента. Риск целиком лежит на вас и не подлежит страхованию. Вы понимаете и принимаете эти условия?

– Я уже не подлежу страхованию.

– Пожалуйста, дайте ответ.

– Да.

– Ваше согласие записано и заверено. Теперь это договорное соглашение, мистер Таллен. Если по окончании испытаний и инструктажей вы будете в состоянии обеспечивать работу платформы, у вас будет один свободный день под нашим надзором, прежде чем вас отвезут на место работы. На платформе, из соображений безопасности, вы не сможете связаться с внешним миром иначе как через каналы компании и с согласия компании. Хотите что-нибудь уточнить или сказать?

Таллен ответил:

– Только то, что день мне не понадобится.

Шестнадцать. Алеф

КлючСоб 20: возвращение

С тех пор как мы прибыли на планету его отца, я видел Пеллонхорка лишь пару раз и мельком. Меня поглотили уроки Соламэна. Итан Дрейм не упоминал о Пеллонхорке, и все остальные тоже.

А потом я встретил его снова. У меня был долгий, почти девятнадцатичасовой рабочий день, и я устал.

Когда он пришел, я сидел за маленьким столиком в своей кухне. Я немедленно понял, что это он. Три – одинаковой силы и через равные интервалы – удара в мою дверь – так он всегда оповещал о своем приходе в дом моих родителей на Геенне. К третьему удару мое сердце колотилось.

Он выглядел бледным и заметно потерял в весе. Мне было неловко оттого, с каким напряжением он на меня смотрел, так что я представил себе успокаивающий, дрожащий блеск моего кружева. Но сквозь него я видел стоящего Пеллонхорка. Меня потрясло осознание того, что он никогда, ни на мгновение, не покидал моей головы, что он стал неотъемлемой частью меня.

– Проходи, – сказал я, а потом, когда он не ответил, добавил: – Где ты был?

Войдя, Пеллонхорк не стал садиться.

– Ты помогаешь моему отцу, да? – спросил он. – Как делал твой. И у тебя получается.

Я чувствовал, будто что-то упускаю. Впрочем, я часто это чувствовал, за исключением моментов, когда думал о кружеве.

– Да, – ответил я, пытаясь сохранять спокойствие. Теперь это было сложнее. Пеллонхорк послужил внезапным напоминанием о родителях, и внутри у меня закипело. – У меня есть пьютерия, способная производить в секунду столько вычислений…

– Заткнись, Алеф. Ты совсем не изменился. Мне надо с тобой поговорить.

Я посмотрел в сторону.

– Догадайся, какое число больше: количество вычислений, которое производит в секунду моя пьютерия, или количество…

Пеллонхорк издавал странные звуки. Я посмотрел на него и заткнулся. Плачущим я его еще не видел. Это вырвало меня из вычислений.

– Ох, бедный ты ребенок, – сказал я, инстинктивно припомнив, что делать. – Иди сюда.

Я протянул к нему руки, как столько раз делала для меня мама. Сначала Пеллонхорк стоял как вкопанный – что, интересно, он подумал при виде моей попытки по-матерински его утешить? – а потом рухнул в мои объятия.

Я не стал целовать его в лоб, как мама целовала меня, – да и не дотянулся бы, такой он был высокий, – но мы обнялись, и я почувствовал его слезы на своей щеке. Я ощущал странную цельность. Я знаю точно, сколько времени мы так простояли.

А потом мы отошли друг от друга.

– Я хочу поговорить, Алеф. Не здесь.

Я уже несколько месяцев никуда, кроме Этажа, не ходил с какой-то конкретной целью. Если я чего-то хотел, мне это приносили. Но время от времени я прогуливался, просто блуждал по улицам и смотрел, как вокруг меня разгорается и угасает день, пересчитывая людей, окна, машины, вычисляя и сравнивая.

Был поздний вечер, и над нами ярко горели уличные люмы. Пеллонхорк постоянно оглядывался, часто останавливался, окунаясь в свет витрин, и несколько раз возвращался назад, хотя было ясно, что он не заблудился и не собирается ничего покупать. Я спросил, в чем дело, а он просто ответил:

– Ни в чем. Привычка.

В конечном итоге мы зашли в маленький бар «Питейная». Там играла громкая музыка, а владелец, похоже, знал Пеллонхорка; он проводил нас к угловому столику. Пеллонхорк сел спиной к стене, постучал пальцем по столу.

– Тебе было когда-нибудь интересно, зачем мы прилетели на Геенну, Алеф? Мама и я?

Неожиданно ко мне возвратилось пробужденное вопросом воспоминание. Я, не забывавший ничего, чуть это не позабыл.

– Я однажды тебя спрашивал, – ответил я. – Когда ты только прилетел.

Музыка продолжала играть. Ритм был стремительный – почти жужжание.

– Правда?

Он тогда побил меня за этот вопрос.

– Разве ты не помнишь? – спросил я.

– Нет, – сказал он, не глядя на меня.

– После того, как Лигат… ну, после этого я предполагал, что твой отец пытался вас обоих от него спрятать.

– Он меньше угрожал бы нам здесь. – Пеллонхорк постоянно озирался. Я нервничал.

Он продолжил:

– Мой отец кое-что со мной делал. Думаю, ты можешь себе представить.

У меня в голове замелькали картинки из порносферы. Я вспомнил первый раз, когда мы с Пеллонхорком в нее погрузились в кабинете моего отца, и сайты, которые он мне показывал. Может, он говорил об этом?

– И маму он тоже бил. – Он рассказывал об этом поразительно спокойным голосом. Я узнал в нем собственную манеру разговора. Меня поразило, что он построил свою модель самоконтроля на основе моей.

– Мама сказала, что заберет меня от него, – говорил Пеллонхорк. – Она была единственной, на кого он обращал внимание, Алеф. Она была ему нужна. Он позволил ей увезти меня на Геенну, только чтобы не потерять ее навсегда. – Его голос дрогнул. – Но теперь она умерла, а я вернулся к нему.

– А Мадлен ничего не может сделать?

Он бросил на меня презрительный взгляд.

– Мадлен всегда хотела, чтобы отец принадлежал только ей. Но теперь, после смерти мамы, она получает то, чего заслуживает. Ему нужна та, кого он сможет бить, а не только трахать и осыпать деньгами. Теперь она для него – всё.

Он говорил об этом так, словно это было естественно, словно я мог это понять.

– Она винит в этом меня. Орет на него, а он… – Пеллонхорк посмотрел прямо на меня. – Он не всегда вымещает злость на ней. Он знает, что тогда она сбежит.

В резком свете бара Пеллонхорк выглядел пустоглазым и больным. Он сказал:

– Мы должны что-то сделать.

– Это не так просто.

Он рассмеялся так громко, что несколько людей оглянулись, но тут же повернулись обратно. Пеллонхорк перешел от страха к смеху моментально, и я был в недоумении. Я и забыл, как быстро у него менялось настроение.

– Что? – спросил я.

– Конечно же, это не просто. Мой отец все-таки тот, кто он есть.

Наконец я понял, почему мы пришли именно в это место. Пеллонхорк устроил так, чтобы здесь было безопасно разговаривать.

– Что ты хочешь сделать? – спросил я.

Он внимательно посмотрел на меня, склонился так, чтобы музыка окружила нас коконом.

– Он, по сути, убил твоих родителей. Как думаешь, может, нам убить его?

Меня затошнило. До того я и не подозревал, как сильно боюсь Дрейма. Я увидел, как нелепы были мои мысли о выжидании. Понял, что никогда не осмелюсь сделать ничего, что бы ему навредило. Ребенком я боялся Пеллонхорка, но этот страх был ничем в сравнении с ужасом перед Итаном Дреймом. И самым странным в этом было то, что лично мне Дрейм ничего не сделал. Угроза просто существовала. Это была память о его лице на том маленьком мониторе в офисе отца и моей неспособности выключить его или сбежать и голосе Итана Дрейма, который говорил: «Я могу до тебя дотянуться».

– Нет, – сказал Пеллонхорк после недолгого молчания и вздохнул. – Мы не станем этого делать, Алеф. Не беспокойся. Но однажды я себя покажу. Я докажу ему, что стою больше, чем он думает. Тогда его отношение изменится. – Он улыбнулся: – Я снова стану его сыном и со временем, в свое время, унаследую его империю. Как насчет этого? С этим поможешь?

Мое сердце начало успокаиваться.

– Да. Да. Помогу.

– Хорошо. Я знал, что могу на тебя положиться. Знаешь что, Алеф?

– Что?

– У нас с тобой особая связь. У моего отца такая была с твоим, а у меня – с тобой.

Я вспомнил, к чему связь моего отца с Итаном Дреймом привела его и меня, хотя и понимал, что Пеллонхорк имел в виду не это.

Он заказал алкоголь. Когда официант, расплескав содержимое, поставил стаканы на стол, мы отсалютовали ими друг другу и выпили.

– У меня больше никого нет, Алеф. Нам с тобой надо держаться вместе.

Я кивнул, раскрасневшись от алкоголя и этого возобновления нашей дружбы. Несколько минут мы сидели вместе, позволяя музыке грохотать вокруг нас.

– Итак. Чем ты занимаешься? – спросил я его, когда ритм сделался поспокойнее.

– Проверяю фирмы. Держу народ в узде.

– Уверен, что у тебя хорошо получается, – сказал я, ничего не имея в виду.

– Да, получается, – ответил Пеллонхорк, оглядываясь по сторонам. Мазнул пластежкой по терминалу, подождал, пока оплата пройдет, а потом сказал:

– Уверен, что у тебя тоже все получается. – Он осушил стакан и встал. – Рад был с тобой повидаться, Алеф. Скоро снова поговорим. Отцу об этом лучше не рассказывай. Но если он что-нибудь спросит, не отрицай, что встречался со мной, и скажи, что мы болтали о старых добрых временах. Заходи сюда пару раз в месяц. Пусть это станет привычкой.

И он ушел.

КлючСоб 21: я запутываюсь в кружеве

Кружево трепетало и росло. Я проводил дни в наблюдении за ним, а ночи – в размышлениях о нем, пытаясь избегать сна и приходивших с ним видений. Когда несколько ниточек в кружеве лопалось, я думал лишь о том, как их починить или соединить заново.

Я больше не задумывался о том, как могут применяться мои предложения. Стоило начать размышлять о тяжелых последствиях, о принуждении и вымогательстве, как мне виделся Лигат, убивающий маму и отца. Все, что, по моим представлениям, мог творить с людьми Итан Дрейм, я воображал случившимся исключительно с Лигатом.

Мне не трудно было вот так отводить взгляд. Когда рядом не было Соламэна, я мог почти полностью подавить унаследованную от мамы эмпатию.

Я был одинок, и это казалось неважным. Заменой дружбе с Пеллонхорком стали мои отношения с кружевом. Время от времени я вспоминал о Пеллонхорке, но его отсутствие не было значимым. Тот странный разговор в «Питейной», однако, запомнился мне. Время от времени я туда заходил – по вечерам, как он мне сказал, – садился в углу, выпивал стакан и уходил. Меня никогда не ожидало сообщение, и тот разговор превратился в странное, необъяснимое, но теплое воспоминание. В первые несколько раз со мной флиртовали барные девочки и мальчики, но я от них отмахивался, и на меня перестали обращать внимание. Я старался не думать о Соламэне.

Окраины кружева интересовали меня больше, чем середина. Это была его самая неустойчивая часть. Здесь нити лопались чаще, а разбираться с последствиями было сложнее. Иногда я предлагал решения, которые Дрейм отметал как нецелесообразные, а для Итана Дрейма это было редкостью.

Но в то же самое время без моей консультации появлялись новые якоря, и мне приказывали включать их в свои планы. Эти якоря чаще всего были на внешних, мелких планетах и лунах.

Однако я начал замечать все учащавшееся появление якорей в Райской Полосе, в кластере Вегасхриста. В основном я расширял бизнес в этом направлении, и, поскольку это была совершенно новая часть паутины и прочность ее была неочевидна, я предложил, когда мы будем включать в организацию новые компании, давать им ограниченную автономию и доступ к некоторому количеству рынков, также находившихся под нашим контролем. Таким образом мы позволяли им расширять собственный бизнес, что приносило прибыль и им, и нам. Дрейм, хоть и сказал, что это демонстрация слабости, согласился. Время от времени одна из компаний пользовалась этим в своих интересах или пыталась пользоваться, и мы ее закрывали. Такое случалось нечасто.

Казалось, дела шли очень хорошо.

КлючСоб 22: Пайрева

На Этаже была одна девушка, с которой я разговаривал чаще, чем со всеми остальными. Она появилась там через несколько месяцев после меня, и звали ее Пайрева. Она, как и я, больше интересовалась расширением сети, чем ее общей стабильностью и структурой. Мы обменивались идеями и улыбками. Я обнаружил, что ищу ее компании. Странным образом мне с ней было уютно. На Этаже начинали на нас поглядывать.

Раз в неделю я встречался с Итаном Дреймом. Обычно нас было трое: я, Дрейм и Мадлен, которая просто стояла сбоку от Дрейма со скучающим лицом. Время от времени к нам присоединялся кто-то из специалистов с Этажа, а вот Соламэн больше не появлялся. Чаще всего мы обсуждали мелкие проблемы и их решения, хотя порой возникали и настоящие трудности. Одна появилась, когда мы работали над Райской Полосой. Пайрева привлекла мое внимание, спросив, не случайная ли это аномалия. Мне понадобилось десять минут, чтобы осознать, что это не так. Я отправил Дрейму сообщение с просьбой о срочной встрече.

– Насколько это серьезно? – спросил он.

– Пока не знаю, – ответил я. – Может быть, я ошибся, а может быть, все очень плохо. Я не хочу делать этот выбор.

Дрейм рывком склонился вперед, и монитор уже серел, когда он сказал:

– Я жду.

Я позвал Пайреву с собой.

– Кто это? – спросил Дрейм. Свет из окна падал на его голову так, что шрам блестел.

– Ее зовут Пайрева. Она первая это заметила. Я хочу, чтобы она осталась.

Воцарилось тяжелое молчание, и я понял, что перешел границу.

– Пожалуйста, – сказал я.

Дрейм ничего не ответил, и я принял это за согласие. Его взгляд соскользнул за мое плечо, и я услышал, как открылись двери. Я обернулся и увидел Соламэна. Он был в кресле и выглядел ужасно. На правой части лица у него была какая-то пластиковая маска, а левую избороздили глубокие морщины. Он попытался мне улыбнуться, но улыбка совсем не удалась. Его кресло было полноценным медицинским устройством с мониторами над головой и трубками, уходившими в массивное основание. Мониторы были видны всем, кроме Соламэна. Было ясно, что от смерти он на этом не уедет. Почему-то больше всего меня расстроило то, что его черные волосы почти все выпали. Голова выглядела бледной и мягкой, как сыр.

Его кресло остановилось возле Дрейма.

– Продолжай, – сказал Дрейм.

– У нас проблема на небольшом участке Райской Полосы. У нескольких наших партнеров возникли трудности, в которых мы не можем разобраться.

Дрейм выпрямился.

– И поэтому ты поднял тревогу?

– Какие проблемы?

Я не сразу понял, что это говорит Соламэн, что это его невнятный голос сочится из-под края маски.

– Упала прибыль. Я не буду углубляться в подробности, если вы этого не захотите.

– Нет. Продолжай. – Дрейму никогда не нужны были подробности. Только решения.

– То, что мы наблюдаем, нелогично.

– Да, – сказала Пайрева, и я почувствовал, как ее пальцы коснулись моей руки.

Дрейм проигнорировал ее и продолжил смотреть на меня, все еще не выказывая интереса.

– Мы проверили статистику, чтобы убедиться, что это не ошибка. Могли быть неучтенные причины.

– И они нашлись? – спросил Дрейм. – Ты тратишь мое время?

– Они не нашлись.

– Ты связывался с компаниями? О каком их количестве идет речь?

– На данный момент о двадцати. Возможно, их больше. Все сложно.

Соламэн откашлялся – поначалу звук был человеческим, но закончился он чмоканьем трубки – и слабо сказал:

– Когда Алеф говорит, что все сложно, это значит…

– Заткнись, Соламэн. Я знаю, что это значит. Алеф. Ты обратился хоть к одной из этих компаний за разъяснениями?

Соламэн снова попытался вклиниться:

– Это…

– Я разговариваю с Алефом. Продолжай.

Соламэн пытался меня защитить, но в этом не было нужды. Он умирал и не мог освободиться от чувства ответственности за меня. Я хотел, чтобы он понял: всё в порядке, но здесь ничего сказать не мог. А может быть, все было и не в порядке. От прикосновения Пайревы меня било током.

Я сказал:

– Это шаблон. Они далеко от Пеко. Простите, но совсем без подробностей не обойтись. Все компании, о которых идет речь, находятся в нескольких днях пути от Вегасхриста.

Дрейм откинулся на спинку и рассмеялся. Это меня удивило. Вегасхристос был крепостью Лигата, точно так же, как Пеко – крепостью Дрейма.

– Кто-то забирает наш бизнес, – продолжил я, – и делает это очень незаметно и методично.

Дрейм кивнул:

– И к нам никто не обращался.

– Да.

Он чуть наклонился и спросил:

– И как именно это делается?

Он не был глуп. Он спросил не кто это делает, а как именно. Это очевидно делал Лигат. Никто другой не был настолько силен, и все происходило слишком близко к дому Лигата. Но компании были связаны друг с другом – это было основой империи Дрейма: каждая компания, которую он контролировал, должна была кормить другие и кормиться от них – и эти связи одновременно увеличивали прибыль и делали предательство сложнее. Если такое случилось и не было немедленно обнаружено, значит, здесь вовлечена другая крупная организация со своей инфраструктурой и методами убеждения. Это мог быть только Лигат.

Я ответил:

– Либо они боятся его больше, чем вас, либо считают его более надежным. Скорее всего, и то и другое.

– Алеф не это имеет в виду, – прошептал Соламэн.

– Тихо, Соламэн. Конечно, он именно это имеет в виду. – Дрейм уставился в окно, за которым то ли почти стемнело, то ли начинало светать, и небо было черным с фиолетовыми прожилками и совершенно беззвездным. В двадцати пяти днях сна отсюда был Спеткин Лигат.

– Пришли ко мне Беллегера, – сказал Дрейм.

Соламэн пошевелил пальцем, и его кресло рванулось вперед, по направлению к двери. Дрейм, сидя за столом, не спешил ее открывать, так что Соламэн чуть в нее не врезался. Когда он скрылся, Дрейм бросил на Пайреву странный взгляд, которого я совершенно не понял, и сказал:

– Ты, женщина, выметайся.

Пайрева подбежала ко все еще открытой двери и исчезла.

– Она не виновата, – сказал я. – И Соламэн тоже.

Дрейм заговорил тише:

– Хочешь, чтобы вина легла на тебя, Алеф? Ты об этом меня просишь?

Я неожиданно осознал всю силу его характера. Мне представился Пеллонхорк, колющий палкой мою ладонь, предлагающий ее проткнуть. Я не мог говорить.

Я снова вспомнил, что империя Итана Дрейма была создана этой невероятной способностью устрашать, этой способностью обещать смерть, а если нужно – а иногда и если не нужно – исполнять это обещание безо всяких мыслей об опасности или последствиях.

Но это была лишь часть его силы, потому что, показав мне эту свою сторону, он сразу же продолжил спокойным тоном:

– Ты правильно сделал, что не связался с предателями. Это хорошо. От тебя я именно этого и жду. Но женщина не могла знать, как надо поступить. Почему она сама ни с кем не связалась перед тем, как сказать тебе? Она дура? Может, мне от нее избавиться?

– Нет. Она хороша. – Это была правда. Пайрева не спугнула подозрительные компании только потому, что не была уверена. То, что она сначала обратилась ко мне, было лишь счастливой случайностью, но вот то, что она заметила эти признаки, говорило о таких проницательности и уме, которых я в ней и не подозревал. Возможно, я сам не заметил бы этого настолько быстро, если бы она меня не предупредила.

– Она очень хороша, – сказал я. – Оставьте ее.

Соламэн сказал бы избавиться от нее, просто чтобы меня защитить, но его в кабинете не было.

Мадлен усмехнулась.

Я понял, что Дрейм намеренно задал мне вопрос, пока не было Соламэна.

Пока я думал о Пайреве в этом новом свете и почему-то еще вспоминал, как блестят в движении ее светлые волосы, пришел Беллегер.

Семнадцать. Бейл

Бейл скатал одежду в комок, засунул в шкафчик и натянул летный костюм. Мышцы все еще побаливали. Хорошо было впервые после выписки вернуться к Потоку. Бейлу всегда лучше всего думалось здесь, а он должен был разобраться в том, что случилось в канализации.

Заняты были только восемь других шкафчиков. Неудивительно, учитывая сегодняшнюю погоду. Даже здесь, в раздевалке, в пятидесяти метрах от стартовых ворот, чувствовалась вибрация. Он опустил визор, глотнул очищенного воздуха, потом взглянул на данные по скорости ветра на основных виражах. Проверил плавники на предплечьях и надел перчатки. Разминая руки, залез под световой душ – проверить, нет ли прорех на костюме, – и нашел одну на костяшке: утечка выглядела как черный шип. Десять минут ушло на то, чтобы как следует заделать дырку, а потом Бейл снова принял душ. На этот раз костюм держал давление.

Бейл прошел по коридору. Воздух уже гудел, зажглось предупреждение о турбулентности.

Может, стоило взять с собой Рейзер. Он обещал ей полет в Потоке. Но за неделю, прошедшую с его выписки, она ни разу с ним не связалась. Может, не знала, что его выпустили. Может, это он должен был ей сообщить.

У входных ворот он почувствовал адреналиновый жар. Заглянул в головокружительную пустоту, шагнул с края и нырнул, выпустив шедшие от бедра до лодыжки плавники; воздушный поток сразу подхватил его и понес сначала вниз, а потом, медленно, вверх, к стартовым воротам и свободному ветру.

Размеренно работая плавниками, Бейл посмотрел влево и вправо, завизорил трассу за стартовыми воротами. Немногие сегодняшние летуны выглядели черными слезами на ветру. Сегодня никаких новичков. Ничьи медлительность или выпендреж не испортят полет. Он обещал быть хорошим.

В последние несколько мгновений входного планирования Бейл размялся, прочертил плавную змейку и сделал несколько легких кувырков. Визор считывал для него скорость ветра, подсвечивал течения и завихрения. Программа была настроена так, чтобы выдавать только приблизительные значения. Бейлу было все равно, что наименьшая скорость составляет триста километров в час, а наибольшая – триста двадцать восемь. Ему была важна только разница между ними, а сегодня она была одной из лучших в его жизни.

Неожиданно Бейла ударила мысль, что его могло здесь и не быть. Он мог умереть. На мгновение он завилял из стороны в сторону.

В воздухе повисло написанное светом предостережение. «ВПЕРЕДИ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ВЕРНУТЬСЯ».

Бейл стабилизировался, нырнул ровнехонько в первое «О» «ВОЗМОЖНОСТИ», сделал еще один кувырок и выровнялся. Миновал выходную трубу и пролетел сияющее кольцо стартовых ворот.

На левом бедре натянулась мышца, и Бейл, не задумываясь, напряг ее и чересчур резко ворвался в открытую трубу. Теперь он был в основной части Потока.

Входная турбулентность была жесткой, и первые несколько кэмэ он летел медленно, лениво покачиваясь из стороны в сторону, расслабляя потянутую мышцу и входя в ритм полета. Это было самое лучшее время – когда весь маршрут с его вечно изменчивыми течениями был еще впереди, сотни кэмэ развилок, поворотов и стремительных ветров.

Мимо промчался другой летун, более жадный до скорости, и Бейл узнал его по типичной расхлябанности, легкой неотрегулированности бедренных плавников. Кажется, парня звали Грейф. Бейл проследил, как тот несется ровно посередине трубы, достаточно быстро, но не рискуя по-настоящему.

Сзади никого не было, так что Бейл позволил ветру какое-то время нести себя, потом сделал несколько резких движений плавниками, парочку оборотов и винтов, пока не убедился, что с ногой проблем нет.

Детектор крови на очках зафиксировал пятна за спиной У. Щелк-щелк-щелк. Кровь Таллена? Но Таллена обнаружили в боковой трубе, а источник был дальше, по ходу главной. Может, очки заглючили. Не в первый раз. Но это была не единственная странность.

Похоже, нога пришла в порядок. Из-за маневров он немного замедлился, и мимо просвистел еще один летун, быстрее Грейфа. Очень быстро. Бейл, любопытствуя, переключил визор на точную информацию и отметил зеленые гоночные плавники и золотые НКЗ-подошвы ботинок летуна.

Бейл давненько уже не видел никого в НКЗ. Он снова расслабился, неспешно лавируя. Поток был отличным местом для размышлений.

Что-то в рассказе Таллена не сходилось. Бейл, скорее всего, не стал бы на нем зацикливаться, если бы Дельта не сказала ему забыть об этой истории. Она явно о чем-то умалчивала – в этом он был уверен. Таллен говорил, что нападавший был перед ним, а потом – что сзади. И с шаблоном нападений было что-то странное. Таллен стал аномалией в серии убийств. С другими все было четко: убил/скрылся. Из того, что Бейл успел вычитать в больничных документах, прежде чем персонал проверил его полномочия и перекрыл ему доступ, следовало, что У довольно долго играл с Талленом там, внизу, прежде чем выйти из канализации и начать свой загул. Если бы он не решил вернуться туда с Бейлом на хвосте, Таллен бы истек кровью, а может, пал бы жертвой крыс или сброса кислоты и исчез без следа.

В любом случае он оказался счастливчиком.

Бейл ввинтился в медленный слой, намереваясь лететь в нем, пока не найдет волну, чтобы прыгнуть, но в болтавшемся понизу мусоре, должно быть, оказалась какая-то магнитная дрянь, и, к тому времени как он дождался приличной волны и вырвался из нижнего слоя, у него не хватало скорости, чтобы легко преодолеть турбулентность. Он несколько раз перекувырнулся, выставил не тот плавник и вошел в ускоряющийся штопор.

Канализационные крысы. Конечно. Это могло бы объяснить неуместные щелчки.

Бейл подвигал плавниками и выровнялся. Он не был готов к Потоку. А визор показывал ему ошибку, которая выглядела как двигавшийся сбоку летун, только летун не сместился бы в сторону одновременно с Бейлом. Значит, причина не в магнитах. Он проверил все остальное, но программа работала нормально. Когда Бейл вильнул, ошибка – черная слеза – тоже вильнула.

Бейл резко бросился к стене и перевернулся. Слеза сделала то же самое. Только на этот раз на долю секунды позже. Какой-то придурок.

– Я не хочу играть, – сказал Бейл.

– А я хочу, – пришел искаженный ответ.

Летун был хорош. Может, опять тот парень в НКЗ. Он замедлился возле стены, дожидаясь, пока Бейл пролетит мимо. Похоже, он использовал имитатор, чтобы копировать движения Бейла и попытаться его запутать, а то и размазать по стене, но Бейл знал, как с этим справиться. Он сделал несколько простых движений, чтобы занять соперника. Близилась пятидесятикилометровая прямая, оканчивавшаяся развилкой.

Как только они вышли на прямую, Бейл рванулся к стене, прочь от преследователя. Тот не отставал. Бейл ускорился и полетел у самой стены, сражаясь с тягой, двигаясь прямо и быстро в гудящем воздухе. Визор выдал предупреждение об опасности столкновения, потом добавил к нему сигнал тревоги из-за того, что избыточное давление угрожало целостности плавников. Бейл отсчитал несколько секунд, а потом резко отвернул от стены, бросившись прямо на преследователя, одновременно выставив все спойлеры – на руках, ногах и бедрах – для максимального торможения. Второй летун сделал то же самое и на мгновение смог удержаться наравне с Бейлом, однако тот вдобавок к плавникам использовал еще и пристенную тягу и был ближе к стене.

При торможении на него нахлынула тошнота. Визор потемнел и прояснился, когда костюм запульсировал и обеспечил Бейлу приток крови и давления, уводя его с грани обморока. Он перешел на крейсерский полет и проверил мониторию.

Второй летун был далеко впереди, в левом канале развилки, которую Бейл выбрал для своего маневра. Да, это был парень в НКЗ, его золотые подошвы блестели. Идиот.

Бейл свернул вправо.

Он попытался вернуться мыслями к Таллену, но концентрации уже не хватало. Может, проблема все-таки была в самом Бейле.

Остаток полета прошел спокойно. Бейл подсознательно ожидал, что летун в НКЗ будет подстерегать его на выходе, но там был только Грейф. Они вместе вернулись в Форпост на шаттле и всю дорогу молчали, за исключением одного момента, когда Бейл спросил:

– Эй, Грейф. Ты сегодня кого-нибудь в Потоке видел?

– Пару человек. А что?

– А кого-нибудь в НКЗ? Золотых?

– Нет. А что?

Бейл смотрел, как мимо проносится Хлад. Он видел доки, а в них – кивающие краны, достававшие избранные сарки.

– Пытался меня подрезать, – сказал Бейл.

Грейф пожал плечами и выглянул в другое окно, за которым проплывали верфи. Бейл тоже посмотрел туда. Шипастые силуэты платформ на фоне неба походили на каракули, переписывавшиеся у него на глазах; дело было не только в движении шаттла, но и в находившихся на тонких распорках микростабилизаторах, которые постоянно подстраивались под ветер, не позволяя ничему попасть под его удары. Говорили, что каждая платформа стоит дороже, чем целый флот грузовых кораблей, – но, с другой стороны, одного полного бака ядра хватало, чтобы оправдать эту стоимость.

Грейф хихикнул, и Бейл спросил:

– Что?

– Ты отстраненный от службы паксер, Бейл, с проблемной историей. Теперь об этом знает весь Форпост. Не все считают тебя героем. Я слышал, ты был бухой. Говорят, что ты мог бы спасти того парня прежде, чем его порезали, если бы был трезвый. И ты воображаешь, что не привлечешь к себе внимания?

Шаттл затрясся и в конце концов протиснулся сквозь щит на территорию Форпоста. Грейф ушел, бросив на Бейла последний взгляд, а тот на мгновение задержался на площадке, думая о том, что случилось в Потоке. НКЗ и летный костюм. Этого парня несложно будет выследить. Его манера полета даже казалась смутно знакомой, хотя Бейл не мог вспомнить откуда.

Час спустя, прибыв в Пакс для встречи с Навидом, он все еще думал об этом. Можно проверить потоковые магазины… а потом что? Грейф правильно говорил: Бейла отстранили, а значит, он – легкая добыча.

Нет. Пока что пусть этого летуна заберет ветер. Не страшно, если Бейл его снова увидит.

А у него есть более неотложные проблемы. Навид будет на него бухтеть, но пока что Бейл – герой. Героя Навид подвергать взысканию не станет.

Бейл вдохнул, прежде чем открыть дверь. Он не был в кабинете начальника с прошлого отстранения. Для них это был практически ритуал. Навид отстранял его с предупреждением, а потом принимал назад с еще одним. На этот раз – Бейл был уверен – все пройдет гладко.

Навид сидел откинувшись в кресле и сложив руки за головой. По лицу его невозможно было что-нибудь прочесть.

– Рад тебя видеть. С возвращением, Бейл.

– Спасибо, сэр.

Навид выпрямился вместе со спинкой кресла.

– Ты что, меня только что «сэром» назвал?

– Да, сэр. Можно сесть, сэр?

– С чего вдруг? Ты никогда ко мне так не обращался.

– А вы никогда не поздравляли меня с возвращением, сэр.

– Ну-ка брось. Ну что, жив-здоров? Когда тебя выписали?

– Неделю назад.

Навид кивнул.

– Отдыхал?

– Тренировался. Разминал мышцы.

Навид продолжал размеренно кивать.

– Здесь, в спортзале? Я не слышал.

– В Потоке.

Навид поднял на него взгляд.

– Ах да. Никогда этого не понимал. Что вы там находите? В жизни дерьма недостаточно?

– Он голову прочищает.

– Ясно. Надеюсь, она теперь чиста. Сядь. Просто чтобы потом к этому не возвращаться – отчет ты, я так понимаю, читал.

Бейл сел.

– Только у меня есть несколько вопросов.

Навид вытер губы тыльной стороной ладони.

– Ты читал отчет?

– Вот поэтому…

– В отчете всё есть. Мы опознали У. Он был одиночкой. Вот и все. Пакс не готов и дальше тратить на это время. Ты понимаешь?

Это было жестче, чем ожидал Бейл.

– Таллен не вписывается, – сказал он осторожно.

– В жизни так бывает, Бейл. Она тебе не кроссворд с ответами в следующем выпуске. Жизнь – это бардак.

– Я всегда думал, что наша работа – разбираться с бардаком.

– Прибираться или следить, чтобы не мусорили, да. И мы это сделали. Хотя мне начинает казаться, Бейл, что ты – часть бардака. Чем ты занят? Разве офицер Керлью с тобой не встречалась? Она с тобой вообще разговаривала? Ты ее слушал?

– Да. О ней не беспокойтесь. Она по всем вашим пунктам прошлась. А у меня есть еще несколько вопросов.

Навид вздохнул.

– Я сделал все, что мог. Дело закрыто. Вокс доволен, а это значит, мы все довольны. Кроме тебя. Что тебе нужно, Бейл? День? Этого тебе хватит? Неделю? А может, сказать тебе, чтобы ты занимался этим в свободное время? О, но ты ведь так и делал, да? Несмотря на то, что сказала тебе офицер Керлью. – Он начал вставать, передумал и снова сел. – Знаете что, офицер Бейл? Я думаю, из этой ситуации есть лишь один выход. У вас ИД с собой? Дайте-ка я взгляну.

Неожиданно понимая, что уже слишком поздно, Бейл отодвинул свой стул и сказал:

– Сэр. Одного дня хватит. Мне только нужен доступ к архиву, чтобы кое-что проверить, и я закончу.

– Я знаю, чем вы занимались, офицер Бейл. Вы понимаете, что значит слово «оставить»?

– Да, сэр. Свободное время. Я просто думал…

– Это значит оставить в покое. Забыть. Вы что, не понимаете, когда вас предупреждают? Вас предупредили. Вы ничего не знаете. Думаете, я с вами просто болтаю? Давайте ее сюда.

Бейл перебросил Навиду свою пакс-пластинку. Навид взял со стола нуллер и дважды провел по ней. В первый раз она посветлела, во второй потемнела. Навид переломил пластинку пополам.

– Теперь запястье.

– Сэр?

– Вам больше не нужно меня так называть. Это в прошлом. – Навид поднес нуллер к кожэкрану на внутренней стороне запястья Бейла, включил его и стал смотреть, как маленький ридер обнаруживает и постепенно убивает установленный там пакс-пакет. Он наклонил нуллер, чтобы Бейлу было видно, как постепенно исчезает его работа, а значит, вся его жизнь.

АННУЛИРОВАНИЕ ЛИЦЕНЗИИ ПАКСА

ЛИКВИДАЦИЯ ДОСТУПА К ВОКСУ

ЛИШЕНИЕ ЗВАНИЯ ПАКСЕРА

Пока программа вела уничтожение, Навид сказал:

– У вас есть право оспорить это решение, мистер Бейл. Я думаю, вы понимаете, получится ли у вас чего-нибудь добиться.

УДАЛЕНИЕ ПЕРСОНАЛЬНОГО КОНТАКТНОГО СПИСКА

– Хотите оспорить его, мистер Бейл?

– Нет.

ПРОЦЕДУРА ЗАВЕРШЕНА. ПАКСПАКЕТ УДАЛЕН.

Слова исчезли.

– Мы еще не закончили, мистер Бейл, – сказал Навид. – Смотрите на экран, пожалуйста.

ДАННОЕ УСТРОЙСТВО МОЖЕТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНО ДЛЯ ХРАНЕНИЯ ПЕРСОНАЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИИ. ОТКАТ УСТРОЙСТВА К ПРЕДЫДУЩЕМУ СОСТОЯНИЮ ИЛИ ПЕРЕНАСТРОЙКА ЗАПРЕЩЕНЫ. ЛЮБАЯ ПОПЫТКА НЕМЕДЛЕННО ФИКСИРУЕТСЯ ПАКСОМ И КАРАЕТСЯ СМЕРТНОЙ КАЗНЬЮ.

Маленький экранчик посерел. Бейл прочистил горло и стал было убирать руку, но Навид остановил его:

– Подождите. Еще один момент.

ЗАРПЛАТА – ПОСЛЕДНЯЯ ВЫПЛАТА ОСТАВЛЕНА НА УСМОТРЕНИЕ НАЧАЛЬСТВА.

Экран погас; Бейл смотрел на свое голое запястье.

– Вот теперь мы закончили, мистер Бейл. Можете сдать свои униформу и оружие завтра. Оружие, разумеется, уже отключено, и в течение этого времени вы не можете использовать униформу и любые оставшиеся у вас материалы, чтобы выдать себя за сотрудника Пакса. Вы меня понимаете?

– Пожалуйста. Я…

– Вы понимаете меня?

– Да, сэр.

– Да, офицер, мистер Бейл.

Восемнадцать. Алеф

КлючСоб 23: Беллегер

– Беллегер, у нас возникла небольшая проблема, – сказал Дрейм.

Беллегер был солдатом. Человеком, который обеспечивал то, что Дрейм называл словом «дотянуться». Он стоял перед Дреймом, похожий на массивную тень. В здании поговаривали, что у него сломан речевой модулятор, и если его удастся починить, то люди смогут общаться с Беллегером или хотя бы заходить вместе с ним в лифт.

– Я не думаю, что Беллегер – это верное решение, – сказал я.

– Почему?

– Потому что этого хочет Лигат.

– Можешь расслабиться, Беллегер, – сказал Дрейм. – Ты не на параде.

Беллегер слегка изменил позу. Менее напряженным он выглядеть не стал.

– Лигат хочет, чтобы вы это заметили, – сказал я. – Он хочет, чтобы вы отреагировали.

– Он еще не знает, что я в курсе. Я не могу ему это спустить. Если спущу, он продолжит. Если начну действовать сейчас, на моей стороне неожиданность.

Беллегер спросил:

– Я вам нужен, мистер Дрейм?

От тембра его голоса меня бросило в дрожь. Даже Дрейм, казалось, на мгновение поморщился.

Мадлен сглотнула, пробормотала: «Я вам тут не нужна», – и быстро выскользнула из кабинета.

Дрейм посмотрел ей вслед, а потом приказал:

– Расскажи ему, Алеф.

И я все рассказал Беллегеру.

Когда я закончил, Беллегер полсекунды подумал, а затем прогрохотал:

– Все просто, мистер Дрейм. Сначала нужно решить, будем ли мы вообще действовать. Мы можем обойтись словами? Этого будет достаточно?

– Алеф?

– Нет. Это провокация. Он подготовил свою позицию. Не знаю как, но он будет готов действовать.

– Как он будет действовать, Беллегер? – спросил Дрейм.

Солдат не пошевелился и не стал колебаться. Я чувствовал странное сродство с ним. Он точно знал, как все это работает.

– У Лигата есть выбор. Он обеспечил ситуацию, в которой наш выбор ограничен. У него огромное преимущество, потому что ситуация – дело его рук, и разворачивается рядом с его домом. Вдобавок к этому у него больше контроля над пространством, как местным, так и в целом. Если мы будем нападать, то сможем это сделать лишь с одного направления, потому что с тыла у него неназываемая планета.

Близость неназываемой планеты давала Лигату преимущество. Никто не рисковал входить в ее территориальное пространство. Беллегер точно не рискнет быть атакованным с двух сторон. Лигат выбрал хорошую позицию для своей базы.

– Итак, арена принадлежит Лигату, и он будет готов. – Комната, казалось, резонировала с голосом Беллегера. У меня плыло перед глазами. Я никогда не слышал, чтобы он столько говорил, а он все продолжал: – Полагаю, он готов уже давно, мистер Дрейм.

– Вот как, Беллегер? Это интересно. – Дрейм вновь обратил взгляд на меня. – Алеф, он готов?

Это было неожиданно. Я не размышлял на эту тему. Моей задачей было контролировать бизнес Дрейма, не более.

– Не знаю. Я могу выяснить.

Дрейм ничего не сказал. Атмосфера в кабинете сгущалась. Снаружи темнело, фиолетовый цвет отступал перед черным. Вечер.

Я откашлялся:

– Я могу проанализировать факторы, связанные с рынками вооружений. Но любой запущенный мною активный поиск может сообщить ему, что мы уже знаем. До сих пор я не делал ничего необычного. Мы можем утратить элемент неожиданности. А это все, что у нас есть.

И даже этим мы обладали только благодаря Пайреве. Этого я не сказал.

Комната медленно успокаивалась. Тишина и неподвижность казались особенно глубокими. Дрейм кивнул.

– Наши варианты, Беллегер. Тебе хватило времени?

– Хватило. Есть два варианта. В первом вы отступаете, признаете потерю Вегасхриста и закрепляетесь на других позициях. Устанавливаете границы и усиляете их. Придется создать буферную зону и все в ней выжечь. Во втором варианте вы подготавливаете силовой ответ.

Оба они посмотрели на меня. Я согласно кивнул.

– Обрисуй силовой ответ, Беллегер, – сказал Дрейм.

– Он готов к схватке. Вы можете победить, но, если победите, потеряете в процессе почти все. Этот выбор стоит делать, только если вы готовы проиграть и считаете, что он не готов, что он блефует, ставя все на карту, и не способен этим рискнуть.

Меня мутило. Я не знал, голос Беллегера был тому виной или то, куда вели его слова. Дрейма ни то, ни другое не беспокоило. Мне хотелось присесть, но я не желал привлекать внимание Дрейма.

Беллегер спросил:

– У вас есть какие-нибудь свидетельства того, что это блеф? – Он подождал, а когда Дрейм не ответил, продолжил: – Лигат это начал. Он знает, о чем мы говорим. Он знает, что мы спрашиваем себя о том, верим ли, будто он готов всего лишиться. Он знает, что вы задаетесь вопросом, готовы ли сами всего лишиться.

– Это не совсем так, – сказал я.

Беллегер повернулся ко мне. Глаза его были абсолютно пусты.

– Продолжай, – сказал мне Дрейм.

– У нас есть одно преимущество. Лигат не знает, что мы говорим об этом сейчас. Нам повезло, что Пайрева наблюдала за Вегасхристом, когда ситуация переменилась. Мне кажется, из-за этого мы распознали ситуацию раньше, чем он ожидает. Если я проанализирую уровень активности, думаю, окажется, что он ждет нашей реакции через три, а может, и четыре недели.

Я завладел вниманием Дрейма.

– Мы можем предположить, – продолжил я, – что, когда Лигат будет полностью готов, он раскроет свои карты. А значит, пока что он не готов. Но уже близок к этому. Когда он закончит подготовку, то сделает что-то, что мы не сможем игнорировать, и будет способен разобраться с любым ответом.

Теперь Беллегер кивал. Из его глотки доносился рокот.

– Он будет ждать, что вы попробуете вернуть эти компании немедленно и открыто – и потерпите неудачу, – говорил я, – и что вы не поймете, почему. Он захочет, чтобы вы попытались еще раз и все равно провалились, а позже, только позже, осознали, что происходит что-то очень неправильное. Он захочет, чтобы тогда, когда будет уже поздно, вы попробовали отступить и поняли, что он вас перехитрил и сломал.

Беллегер хмыкнул. Звук был ужасающий.

Дрейм кивнул.

– Я потянусь за ним, а он отрубит мне пальцы. Потом схватит за руку и отрубит ладонь у запястья… – Почти минуту он смотрел в окно, на высокое бессеребряное небо, а потом сказал: – Но я уничтожу его первым. Беллегер, начинай подготовку.

Беллегер встал по стойке смирно, но не сдвинулся с места.

– Мистер Дрейм, – сказал солдат, и кабинет задрожал от его голоса. Мне показалось, что Беллегер собирается продолжить.

– Достаточно, – прервал его Дрейм. – Спасибо, Беллегер. Иди.

Солдат ушел.

Дрейм откинулся в кресле, а я попытался представить, что хотел сказать Беллегер. Дрейм уставился в бездонное небо и проговорил:

– Вот оно, Алеф. Вот что он имел в виду.

Я точно знал, о чем он. Я хорошо помнил слова Лигата. «Это только начало». Когда я смотрел, как Лигат убивает моих родителей, он уже это планировал. Я взглянул на лицо Дрейма. Оно было каменным и бледным. Он положил ладони на стол. Не думая о последствиях, я спросил:

– Что именно вы сделали с семьей Лигата?

Все еще глядя в окно, он тихо ответил:

– Я его осадил, вот и все. Я собирался подписать крупный контракт с третьей стороной, а он пытался его сорвать. Это был чистый бизнес. Я хотел послать предупреждение, но… – Он вытер рот тыльной стороной ладони. – Но, возможно, я перестарался. Смерти были ошибкой. Лигат – не бизнесмен. Он меньше, чем ничто.

Дрейм умолк.

Может, он и говорил правду. Значения это не имело.

– А теперь?

Дрейм встрепенулся.

– Лигат знает, что я не отступлю. В этом бизнесе нет такой штуки, как примирение, Алеф. Есть только смерть.

Я видел, что именно этого и хотел Лигат. В той залитой кровью комнате на Геенне, где умерли мои мать и отец, он сказал, что у него ничего не осталось.

– Вы сделаете именно то, чего он хочет. Разве вы не понимаете? – Голос у меня был резкий.

– Конечно. – Дрейм был спокоен. – У нас нет выбора, Алеф. Иначе никак. Этого не могло не случиться, и я должен был об этом знать. Неважно. Я ни разу в своей жизни ничего не терял, Алеф. Я уничтожу его и все, что у него есть. Я истреблю всякую память о нем, и будет так, словно он и не существовал никогда.

Эта целеустремленность устрашала. Дрейм говорил мне, что никогда ничего не терял. Он и правда в это верил? Я увидел этих двоих лицом к лицу, Лигата и Дрейма, и ко мне пришел ответ.

– Есть другой путь, – сказал я.

– Беллегер рассказал, какие у нас есть варианты.

– Он рассказал о своих вариантах. Есть еще один. И он лучше.

Дрейм побарабанил пальцами по столу.

– Продолжай.

– Помните, Лигат еще не знает, что его раскрыли. Если мы сможем его обнаружить, самого Лигата, и убить, все будет кончено. Это война между вами двумя, а не между организациями. Если он умрет, она закончится. После этого не уничтожайте то, что у него было, а целиком заберите себе. Вместо того, чтобы истреблять память о нем, перепишите ее. Для него это будет бо́льшим унижением, для вас – бо́льшей победой.

Повисло долгое молчание. Я проигрывал в уме собственные слова. Просматривал минувший час. За этот единственный час ситуация переменилась: от «все хорошо» до «всему конец». И еще я думал о Пайреве, с болезненным ощущением одновременной находки и потери. Ох, Пайрева.

Дрейм хмурился:

– Как мы это сделаем?

Он смотрел на меня. Неужели я на мгновение отключился? Не стало ли небо темнее?

– Алеф!

– Первым делом отзовите Беллегера. Мы не должны позволить Лигату догадаться, что нам что-то известно. Все должно быть внезапно. Просто отправьте людей, чтобы те попытались убедить компании вернуться к нам, как мы сделали бы обычно, а когда у них не получится, отправьте еще. Действуйте так, словно это простой бунт на местах и мы уверены, что можем с ним справиться. Как и ожидает Лигат. Пусть думает, будто он вас подманивает, будто у него есть еще время.

– Мы подарим ему это время.

– Мы тоже будем готовиться, только он об этом не узнает.

Я предлагал Итану Дрейму отправить людей на смерть. Это было похоже на мои обычные расчеты. Словно листья падали с числовых деревьев у меня в голове.

– У вас есть шпионы в его организации? – спросил я.

– О да, – сказал Дрейм и мягко впервые улыбнулся мне. – О да, мальчик мой.

– Они должны заранее узнать, где будет Лигат в конкретный день. И все. Это должна быть локация, до которой мы можем дотянуться. Пусть Беллегер подготовит команду, которая будет ждать там и убьет Лигата.

– И это всё? – Его лицо начало краснеть. – Это твой план? Говно, а не план. Лигат ныкается у себя на планете. Постоянно перемещается, но никогда с нее не улетает. Ничто не заставит его оттуда высунуться, ничто не поможет нам к нему подобраться. – Он откинулся назад, тяжело дыша. – Твой план не лучше, чем у Беллегера. Чтобы убить Лигата, придется уничтожить планету. – Он внимательно посмотрел на меня, чтобы увидеть, понимаю ли я, и продолжил: – Целую планету. Ты вообще представляешь, сколько это мне будет стоить?

Я пытался сохранять спокойствие. Говорить с ним было как находиться в свободном падении.

– Мы выманим Лигата. Выманим его с планеты.

– Я почти не покидаю планету. Он не делает этого никогда. – Дрейм терял терпение.

– Сделает, если будет уверен, что захватит вас. Если будет уверен, что Итан Дрейм окажется там, легко доступный, беззащитный.

Он открыл рот, потом закрыл и стал ждать.

– Заранее отправьте Беллегера с командой убийц. Храните это в строгой тайне. Это должно быть просто, поскольку Лигат не знает, что мы уже в курсе его намерений.

Дрейм кивнул.

– Вы поручите своим шпионам подкинуть Лигату информацию, будто ситуация плоха настолько, что вы прилетаете лично, втайне, чтобы понять, что происходит. Заставить нескольких людей передумать. Вы ведь так раньше поступали?

– Не настолько далеко. – Голос у него был ровный, но я чувствовал его подозрительность. – Никогда настолько близко не подбирался к Лигату.

– Для вас опасности нет, потому что вы не сядете на свой корабль.

– Продолжай, – сказал Дрейм.

– Лигат не сможет усидеть на месте. Он доберется дотуда раньше вас, а Беллегер окажется там раньше него и будет ждать.

Дрейм отъехал на своем кресле.

– Лигат может и устоять, – сказал он. – Или отправить куклу, как в прошлый раз.

Я постарался выкинуть прошлый раз из головы.

– По-вашему, он так и сделает?

Дрейм улыбнулся, обдумывая это.

– Нет. Он знает, что я куклами не пользуюсь. А его кукла провалилась. Он захочет убить меня лично.

– Я тоже так думаю. И он знает, что вы порой рискуете. – Я ответил улыбкой на улыбку, но осторожно, и добавил: – Вы даже сейчас думаете это сделать.

Его веселость иссякла.

– И все-таки он может не клюнуть. Что, если он не клюнет?

– У нас есть шпионы, которые нам об этом скажут. Но я думаю, что он клюнет. Я думаю, это в его натуре.

– Да, – сказал Дрейм с внезапной убежденностью. – Это так.

– А если он все-таки не направится в ловушку, мы сольем информацию, что вы отменяете полет и отказываетесь от бизнеса в этом районе. И вы это сделаете; вы оттуда уйдете. Помните, к тому времени Беллегер со своей командой уже займет позицию. Чем меньше будет оставаться до войны, тем дальше будет смотреть Лигат. Он забудет о том, что рядом с его домом.

– А Беллегер будет сидеть на его территории, – прошептал Дрейм, обращаясь скорее к себе.

– Именно…

– …и прощай, Спеткин Лигат. – Дрейм рассмеялся – поразительный звук. Я никогда не слышал от него такого смеха. – Ты превзошел отца, Алеф. О, насколько ты его превзошел.

Радость на лице Дрейма была такой, словно в одночасье воплотилось какое-то его потаенное желание. В этом выражении я заметил отблеск того, что им двигало. В тот момент ко мне пришла беспощадная мысль о моей матери, о том, что бы она подумала, услышав такие слова о ее супружнике и о сыне, и на ее лице я увидел отчаяние.

Я отогнал этот образ и сказал:

– Мы можем потерпеть неудачу.

– О нет. Я вижу Спеткина Лигата так же отчетливо, как и себя. – Дрейм повернулся к окну. Я не мог понять, на звезды он смотрит или на свое отражение. Он сказал: – Мы с Лигатом знаем друг друга так идеально, что его смерть будет в каждом зеркале, куда я загляну.

Он внимательно осмотрел свой кулак, словно тот был сделан из золота.

– Нет. Неудачи не будет, Алеф.

КлючСоб 24: задание

Прошло несколько недель. Теперь, когда я знал о намерениях Лигата, его приготовления было легче выявить. Я никогда не делал никаких запросов (и контролировал, чтобы никто их не делал), но отслеживал передвижения его транспортных флотов, покупку дополнительного топлива и места его хранения и фиксировал оружие, которое его компании покупали как посредники, но не могли найти, кому бы его перепродать. Я отмечал, где оно складируется. Постепенно я стал способен догадываться, где находится сам Лигат, а потом, по мере накопления данных, – предсказывать его передвижения.

Чтобы не встревожить Лигата, нам пришлось отправлять людей на смерть, но мы делали это осмотрительно. Я был осторожен и демонстрировал ошибки не только в Райской Полосе, но и в других местах. О болезни Соламэна было известно всем, и я позволял им думать, что его замена не справляется с обязанностями.

Лигат становился все более и более уверенным.

Беллегеру не нравился мой план. Он называл его нашим вариантом «альфа», но я знал, что он готов сделать его вариантом «бета».

Мы с Беллегером обсуждали варианты масштабного силового ответа в случае провала моего плана. Его военные стратегии были впечатляющи и подробны. Странно было вообще видеть пространство неназываемой планеты на карте, а тем более в виде непроницаемого барьера. Уже не в первый раз я попытался представить себе, как они там живут. Я прошелся с Беллегером по планам, подправляя их, чтобы не возникало трудностей с припасами и других проблем. Также я составил планы перестановок в бизнес-структурах Дрейма на случай подготовки к войне. Никаких действий не предпринималось, ничего не обсуждалось и не записывалось, но я готовился выводить деньги и требовать исполнения долга верности.

Положение пока что было не настолько плохим, как я поначалу боялся. Пусть Лигат уже и накопил значительные запасы транспорта и оружия, на этом этапе у него не хватало инфраструктуры, нужной для того, чтобы запустить сокрушительную атаку, которая быстро привела бы его сюда, на Пеко. Если бы она началась сейчас, самым вероятным результатом были бы изначальные огромные потери с нашей стороны, а потом – медленное противостояние на износ, из которого у нас была чуть бо́льшая возможность выйти победителями после вынужденного вмешательства нейтральных планет. Лигат должен был надеяться на то, что его первоначального нападения будет достаточно, чтобы одержать неожиданную победу. Прямо сейчас вероятность его успеха составляла сорок восемь процентов, но я был уверен, что смогу предсказать начало его вторжения за несколько дней, и это срежет еще несколько процентов вероятности. А пока Лигат ждал и готовился, мы должны были вскоре отправить Беллегера на позицию.

Это, конечно, было рискованно: чтобы Беллегер получил шанс втайне достичь места назначения и убить Лигата, мы давали Лигату больше времени на подготовку. А Беллегер мог потерпеть неудачу.

Дрейм с Беллегером быстро обменялись мнениями. Солдат не хотел руководить группой ликвидаторов на месте. Он чувствовал, что нужен здесь, для подготовки варианта «бета». Дрейм сказал, что ликвидаторами должен управлять Беллегер. Таким образом, лишь мы трое – Дрейм, Беллегер и я – будем знать, что именно происходит. А Беллегеру Дрейм доверял.

В конце концов тот согласился. Он видел красоту в моем плане – в том, что Лигат вообразит, будто не может проиграть, что в его отлете с Вегасхриста будет минимум риска и максимум преимущества.

Беллегер был профессиональным командиром и занимался не смертями, а статистикой. Мы с ним были не такими уж и разными. Он с командой из трех людей втайне покинул Пеко. Только Беллегер знал точно, куда они летят. Даже мы с Итаном Дреймом были не в курсе подробностей.

Мы выждали две недели, чтобы Беллегер занял позицию, потом подготовили «отбытие» Дрейма. Я начал организовывать его логистику на Этаже, обозначив место назначения, но не имя пассажира. Было достаточно очевидно, что подобные меры безопасности могут означать только одно: это Итан Дрейм.

Шпионы Дрейма не сообщали, что к Лигату утекла какая-то информация. Я подготовил к вылету быстроход Дрейма вместе с вооруженным до зубов эскортом, подобранным лично Беллегером, и организовал охрану на транспортной станции.

Спустя пять дней шпионы прислали шифровку, где говорилось, что Лигат знает о вылете Дрейма и ведет собственную подготовку.

Мы с Дреймом ликовали.

В день его «вылета», на рассвете, здание покинул небольшой вооруженный конвой, взмывший в бледные небеса. Даже я не знал, как и в какой момент Дрейм тайно присоединился к нему, а потом – еще более тайно – покинул его. Всем говорили, что связаться с ним невозможно. Я, как обычно, продолжал работать на Этаже, где все немного утихло. Отчасти потому, что не было Дрейма, а отчасти – потому, что и Мадлен тоже отсутствовала.

Мадлен. В план, конечно же, были посвящены не трое, а четверо.

Девятнадцать. Таллен

В приемной не было ничего, кроме высокой зеленой стойки. Когда Таллен прошел через дверь, из нее выдвинулся защитный экран из тонированного стекла и уперся в потолок, защищая секретаря от посетителя.

– Я пришел к Вилу, – сказал Таллен. Он взглянул на информационный стенд. «РОНЕН – ГОТОВЫ ЛИ ВЫ К ВЕЛИЧАЙШЕМУ ИСПЫТАНИЮ?»

Мужчина за серым стеклом опустил взгляд.

– Вы – Таллен?

– Да.

– Слышал, что вы плоховато выглядите, но не думал, что настолько. Проходите.

Помещение совсем не походило на офис Хуба. Это было что-то среднее между хирургическим кабинетом и лабораторией физика. И человек, смеривший Таллена взглядом из-за тускло-серого металлического стола, тоже ничем не напоминал Хуба. Он был низкорослым и круглолицым, с пухлыми руками и обкусанными ногтями.

– Мистер Таллен, меня зовут доктор Вил. Директор Хуб допустил вас ко мне, а это обычно значит, что вы уже, по сути, работник «Ронена». Но не всегда. – Вил что-то записал, потом взглянул на Таллена и сказал: – Я заберу нож, который вы держите в правой руке, и второй, из кармана. Спасибо. Без них вас одолевает тревога?

– Нет. Я приспосабливаюсь.

Вил запер ножи в ящике стола и сказал:

– Это нам нравится, мистер Таллен. Мы тоже умеем приспосабливаться. – Он убрал со лба прядку. На самом краю высокой линии роста волос он задел рукой что-то незаметное. Таллен не мог понять, прибор это или опухоль.

– Как я понимаю, у вас есть ряд имплантатов, – сказал Вил. – Я должен проверить, не подсунули ли вам что-нибудь неуместное. Присядьте, хорошо?

Вил обошел стол и поднес сканер к глазам Таллена.

– Посмотрите на свет, пожалуйста. Спасибо. А теперь другим глазом. Хорошо.

Он указал на гроздь мониторов и сказал:

– Внимательно следите за происходящим. Пожалуйста, говорите все, что вам захочется сказать, в любой момент. Не обращайте на меня внимания.

Голос Вила был лишен интонаций настолько, что казалось, будто сам доктор исчез из комнаты. Таллен сосредоточился на основном мониторе, который делила пополам жирная горизонтальная линия. Вскоре линия задрожала и расщепилась на две, одна из которых сдвинулась вверх, а другая вниз, так что ему пришлось выбрать, за какой следовать взглядом. Он выбрал верхнюю. Она тоже раздвоилась.

Голос Вила продолжил:

– Вы будете удаленно подключены к пьютерии платформы. Нет, не надо на меня смотреть. Мне не нравятся ваши имплантаты, мистер Таллен. Хубу нравятся, но он о думает о бюджете.

– У меня нет мотива…

– У ваших имплантатов может быть какая-то функция записи или хранения информации. Я проверяю, не являются ли они чем-то большим, чем кажутся, и не предустановлено ли на них что-нибудь. Я проведу вас через серию повторов и стимуляций, чтобы проверить реакции. Увидеть, как вы реагируете и сколько усваиваете, сознательно, бессознательно и, возможно, как-то иначе.

Таллен поймал себя на том, что его взгляд скачет вверх-вниз, от линии к линии. Когда она раздвоилась, секунду назад? На верхнюю или нижнюю он тогда смотрел?

– Почему вы мне это рассказываете, пока я занят? – Он отвел взгляд от линии, сосредоточился на пустой области. Не предвидит ли он что-то? Пустая часть экрана оставалась пустой. Ему было жарко. – Вы хотите, чтобы я налажал. Хотите меня вышвырнуть. В этом дело?

– Если вы нечестны, мистер Таллен, то да. Вы нечестны?

На нижнем мониторе появились слова. Они немедленно привлекли внимание Таллена.

«ИГНОРИРУЙТЕ ЛЮБОЙ ТЕКСТ. СОСРЕДОТОЧЬТЕСЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО НА ЛИНИЯХ».

Он вернулся к линиям, заметив краем глаза, что слова погасли и появились другие. Он не смог не посмотреть туда снова.

«НЕ ЧИТАЙТЕ ЭТО ИЛИ ТО, ЧТО ПОЯВИТСЯ СЛЕДОМ».

– Это глупо, Вил. Вы заставляете меня провалиться.

– Не отвлекайтесь, мистер Таллен. Итак, все, что я вам здесь рассказываю, конфиденциально. Оно будет стерто из вашей памяти, стоит вам провалить проверку. Вместе с памятью вы можете потерять и другие функции мозга. Если понадобится, я также отключу ваши имплантаты. Вы знаете, как мы добираемся до ядра? Как мы его обрабатываем?

Линии сменили цвет, с черного на синий и желтый.

– А я должен? – спросил Таллен. Цвета поменялись местами. Таллен держался синего.

– В практическом плане – нет. В психологическом – да. Как вы знаете, на дне моря находятся резервуары газа. В основании этих резервуаров часто присутствует слой реотита. Вы слышали о реотите?

– Все слышали о реотите, Вил.

«ЖЕЛТАЯ ЛИНИЯ СИМВОЛИЗИРУЕТ РЕОТИТ. НЕ СЛЕДИТЕ ЗА РЕОТИТОМ»

Линия, на которую он смотрел, исчезла. Таллен перескочил взглядом на другую, которая словно избегала его, прыгая и извиваясь.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он.

– Реакций. Знаете вы больше, чем я ожидал, или меньше? Расскажите мне, повторяются ли паттерны движения линий? Следуете ли вы за ними одинаково при каждом повторе? Расскажите мне о реотите.

– Идите к черту. Реотит – добываемое только на Хладе ископаемое. Это теплоизолятор. Им покрывают стены печей. У пожарных костюмы из реотитовых сплавов. Он используется в новейших двигателях космических кораблей.

«СЛЕДИТЕ ЗА СИНЕЙ ЛИНИЕЙ».

– Верно, мистер Таллен. Теплопроводность реотита исключительно низка. Реотит – это причина того, почему холодный резервуар газа, залегающий совсем неглубоко под морским дном, может находиться всего в сотне метров от жидкого ядра. Разница температур – примерно семь тысяч градусов. Следуйте за линией, мистер Таллен. Не рассказываю ли я вам что-то такое, что вы уже должны знать? Знаете ли вы это?

«ВЫ СЛЕДИТЕ ЗА НЕПРАВИЛЬНОЙ ЛИНИЕЙ».

– Вы следите за моей мыслью, мистер Таллен?

Монотонный голос Вила, казалось, слился воедино со словами на экране.

«НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ИГНОРИРОВАТЬ ТЕКСТ».

– Идите к черту. – Линия распалась на семь нитей, случайным образом пересекающихся и набухающих. Таллен позволил глазам расфокусироваться.

– А как насчет этого? Дно газового резервуара часто находится очень близко к верхней границе выхода ядра. Признак этого – присутствие реотита.

Таллен не мог вспомнить, слышал ли об этом хоть что-то.

– Мы обнаружили, что, если пробурить газовый резервуар и найти в нем реотит, дальше практически наверняка обнаружится ядро.

– А оно не становится опасным после разрушения реотита?

– А вы не знаете, мистер Таллен?

«ВЫ ВЕДЬ ЗНАЕТЕ, ДА?»

– Нет.

– Правда? Ядро стремительно остывает и самогерметизируется. Проблема на самом деле не в том, что ядро может извергнуться, а в том, что оно может быстро остыть в полости резервуара, образовав толстую и непроницаемую мантию. Твердое ядро нам не нужно.

– Тогда почему этого не случается, когда ваш бур проходит сквозь реотит?

– Потому что мы покрываем обсадные трубы реотитом. – Вил склонился вперед. – Наша цель – ядро, но ключ к нему – реотит. И все равно трубы иногда прорывает.

– Но ведь, как вы говорили, из-за падения температуры при прорыве они просто должны герметизироваться?

– Не моментально, мистер Таллен. Прежде чем это случается, происходит сильный выброс под давлением. Плотное перегретое вещество на огромной скорости. Газовый резервуар обычно эту скорость гасит. Труба – нет. Но это случается редко. А если случится, то сделать вы ничего не сможете. Вы погибнете, а платформа перестанет существовать. В самых экстремальных случаях, в зависимости от того, в каком месте прорвет трубу, в этом районе может испариться море. У нас есть спутниковая съемка такого события. Локализованное, сходящееся в точку цунами, словно кто-то выдернул пробку из ванны. Не буду вам показывать. То, чем вас пугал Хуб, по сравнению с этим – ничто. Эффект Кориолиса был интересный.

Таллен следил за линией. Теперь осталась только одна, мерцавшая то черным, то зеленым.

– Итак. Ядро заполняет баки – покрытые изнутри реотитом – и обрабатывается для температурной стабильности. Процесс устроен так, чтобы быть эффективным. Если возникнет проблема с баком, существуют системы экстренного сброса.

– А резервуары не влияют на остойчивость платформы, когда начинают заполняться?

– Изначально они заполнены специальной смесью, инертным материалом точно такой же плотности, как у ядра. Когда ядро заполняет резервуар, оно вытесняет смесь на дно моря. Остойчивость платформы никогда не меняется. Как только она начинает работу, свежее ядро заменяет обработанный материал. Это, конечно, не принимая во внимание дестабилизирующее воздействие моря.

– А что происходит с обработанным ядром?

– Оно поступает по морскому трубопроводу в портовые склады. Вопреки общественному мнению, его не используют для питания платформ. Было бы слишком опасно выбрасывать в атмосферу переработанное ядро. Вы спросите у меня, как мы обеспечиваем платформы энергией, или сами знаете?

Где-то на мониторе были слова. Таллен отводил от них взгляд. Перед внутренним взором у него был снег. Снег и… Он пропал.

– Я не знаю, – сказал Таллен. – Не помню.

– Я вам напомню. Когда мы выкачиваем ядро через резервуар, перед ним поступает газ. Его мы перенаправляем и используем для питания платформы и всех ее рабочих процессов. Это элегантная система, ничего лишнего. Таким образом, платформы обеспечивают себя сами. Только еду не добывают, но человек, которому она требуется, только один.

Монитория неожиданно посерела.

– Можете расслабиться, мистер Таллен.

– Уже все?

– Я вам скажу, когда будет все. Вы знаете, что может пойти не так на платформе?

– Сбой удаленной связи?

– Да. Но это вторично. Попробуйте еще раз.

– Отказ оборудования.

– Вторично. Еще раз.

– Разрушительная погода. Поломка бура.

– Все это вторично. Главная, основная проблема – это человеческие ошибки. Настроение, мистер Таллен. Вы впадаете в депрессию, не столь быстро соображаете. Это для нас неприемлемо. На платформах нам нужны стабильные люди, и нужно поддерживать их стабильное состояние. Мы предпочитали высокофункциональных аутистов, однако некоторые из них не умели отделять неважное от важного, не умели эффективно расставлять приоритеты.

– Вы помещаете одинокого человека на платформу сроком на пять лет и больше, как у него может не бывать перепадов настроения?

– На платформе есть два специализированных челомеха. Они – не просто датчики сбоя оборудования. Они там еще и ради вас. Они напичканы терапьютерией и станут отслеживать и контролировать ваше неврологическое состояние. Они будут оценивать ваше настроение и корректировать его.

– Как они это делают?

– Узнаете, если попадете на платформу. – Вил сел за стол. – Это закрытая комната, Таллен. Это значит, что она не прослушивается и не просматривается. – Он потянулся и зевнул. Неожиданная модуляция в голосе доктора удивила Таллена. – Мы почти закончили. Послушайте меня. Все не вполне так, как я вам сказал. Вы все еще можете не попасть на платформу, но из «Ронена» вам уже не уйти.

– Я и не хочу.

– Нет. – Вил сложил руки за головой. – Вы не типичны, мистер Таллен. «Ронен» взял вас на работу, но я не знаю, почему вы здесь. Не знаю, почему вы хотите здесь быть, и не знаю, почему Хуб пропустил вас ко мне. Мне известно об одержимости самоубийством. Я не могу в ней разобраться.

– Как и те, кто мне ее обеспечил.

– Вы знаете, сколько времени большинство людей выдерживает на платформе?

– Если они переживают первую вахту, то на вторую не просятся, так? У них уже достаточно денег.

– Мы никого не пускаем на вторую вахту. Вот в чем правда. Если они возвращаются, то возвращаются близкими к сумасшествию. Время от времени кто-то остается на платформе после первых пяти лет. Никто не продержался дольше семи. Все еще хотите туда? Я просто любопытствую.

– Да.

Вил пожал плечами.

– Ладно. Вы этого добились. Вы допущены.

– И?

– И все. Мы закончили.

– Все? Но вы же всё это знаете – о том, как люди там сходят с ума. Вы убедились, что я пригоден. Теперь вы должны меня подготовить. Разве не это ваша задача – после того, как вы меня приняли?

– Нет, мистер Таллен. К платформе подготовиться невозможно. Вы можете провести там год, день за днем, и думать, что все уже знаете, а следующий день и все последующие дни покажут вам что-то новое, что-то худшее. Я могу вас только предупредить. Так что, если хотите быть готовы – слушайте меня. – Он стукнул пальцем по краю стола и сказал: – Три пункта. Первый: вы к этому не готовы.

– Подготовить меня – ваша задача.

– Нет. Вы никогда не будете готовы, и последняя часть моей задачи, если вы проходите, заключается в том, чтобы заставить вас это понять. Раньше мы пытались тренировать людей, но это было хуже чем безнадежно. Если вы вдруг доходите до того, что решаете, будто готовы для платформы, – вы готовы только умереть.

Он снова ударил по столу.

– И это подводит нас ко второму пункту. Как только вы попадаете на платформу – это значит, что вы скоро умрете.

– Мне кажется, это очевидно, – сказал Таллен.

– Не умничайте, мистер Таллен. Вы не первый, и вы не умны. Сказать вам, как я понял, что вы не умны?

– Скажите.

– Потому, что вы вообще сюда пришли, зная, что все остальные говорят о работе на платформах, и до сих пор находитесь здесь. Были бы вы хоть немного умны – оказались бы где-то еще. Желание работать на платформе – это не признак ума и не признак храбрости. Ко всему прочему, вы еще и не боитесь. А это значит, что вы вдобавок тупы.

Таллен пожал плечами.

– Но все равно считаете себя умным. Что было первым пунктом?

– Я не готов.

– Да. А вторым – что вы скоро умрете.

Таллен склонился вперед и сам ударил пальцем по столу.

– А третий пункт?

– Не беспокойтесь о третьем пункте. Он самый простой. Мы занимаемся им прямо сейчас. Из-за третьего пункта вы здесь и сидите. Вы – чей-то третий пункт. – Вил дождался, пока Таллен продемонстрирует, что понимает. – Вы здесь, мистер Таллен, только потому, что погиб кто-то другой. И вот вам пункт третий: из-за вас погибнет еще и тот, кто придет за вами. Так что беспокойтесь только о первых двух.

– Итак, я не готов и скоро умру, – трезво сказал Таллен.

– Вы начинаете меня слышать. – Вил расслабился в кресле. – Теперь. Хотите что-нибудь сказать?

– Я не готов и отправляюсь на платформу, чтобы там погибнуть. Есть ли смысл в том, чтобы я что-то говорил?

– Это хорошо. Не говорите. Слушайте.

Таллен попытался сосредоточиться на ручке, которую психолог вертел в руках, думая, сможет ли броситься за ней. Вил все это время опережал его. Таллен подозревал, что доктор будет готов ко всему, что он может выкинуть. Он почувствовал, что начинает дрожать.

Словно подтверждая мысли Таллена, психиатр стиснул ручку в кулаке и сказал:

– Ваша платформа расположена в одном из худших регионов моря. Не знаю, что вы ему сделали, но Хуб вас явно невзлюбил. Протолкнул вперед и назначил туда. Буду с вами честен, мистер Таллен, вы едва проходите. Кишкой чую, что до чего-то не дотянулся, но… – Он вздохнул. – В любом случае, с вашим отношением вы не протянете достаточно долго, чтобы я успел подобрать вам замену. Вы все еще слушаете?

– Вы полны дерьма, Вил.

– Мистер Таллен, вы понятия не имеете, куда отправляетесь. Я пытаюсь вам помочь. Ваша платформа видала волны-убийцы высотой в пятьдесят метров, а приливные волны больше двадцати встречаются ей регулярно. Высота надводной части – сто тридцать, так что в непогоду вас периодически будет захлестывать.

– Почему ее не сделают выше?

Вил кивнул.

– Вы слушаете. Остойчивость. И она спроектирована так, чтобы выносить прямые удары айсбергов. Вы вооружены дробящими лучами – они работают автоматически, вы о них будете вспоминать, только если собьются настройки. Другое дело – сарки. Их в этот район приносит течением. Они защищены законом, так что вы не сможете их уничтожить, даже если они будут грозить целостности платформы. В плохую погоду они могут бить как торпеды.

– А что удерживает платформу на месте?

– Она полупогружная, а это значит, что она более-менее плавает. Представьте ее себе как воздушный шарик, привязанный ко дну моря. Она заякорена на основании кольцом из шестидесяти канатов. Основание весит около миллиона тонн. Оно никогда не сдвинется с места. По крайней мере, такие случаи редки. Расстояние от нижней точки платформы до основания – примерно пятьсот мэ. Канаты не рвутся. По крайней мере, такие случаи редки. В центре основания – устье скважины. Вы за мной успеваете? Не слишком много информации?

– Продолжайте.

– Платформа – штука очень простая. Помимо корпуса, есть только трубы и резервуары. Трубы забирают из скважины газ и ядро. Подводные резервуары вокруг платформы хранят газ и ядро, выкачанные из скважины. Ядро тяжелое, газ легкий. Ядро действует как балласт, газ поддерживает плавучесть. Перемещая их, вы обеспечиваете остойчивость. Проводите дебалластировку и перебалластировку, закачиваете или выпускаете газ, чтобы поддерживать нужную осадку. Инженеры говорят, что платформы изящны. Больше так не говорит ни один видевший их человек.

– Звучит просто. Я буду чувствовать, как она движется?

– Не должны. К вашим обязанностям относится обеспечение функционирования стабилизационной пьютерии, так что если почувствуете качку – значит, что-то не так. Вы выясните, как именно происходит ваша работа, когда доберетесь до места. Тренировка не нужна. Платформа сама обеспечивает себя водой и энергией, а о еде вам беспокоиться не нужно. Ее для вас будет более чем достаточно.

Вил поднялся и протянул Таллену руку, застав его врасплох.

– Я до сих пор вас не понимаю и знаю, что что-то проглядел. И мне совершенно не ясно, почему Хуб вас пропустил. – Таллену показалось, что было еще что-то, что Вил готов был сказать вместо того, чем завершил встречу. – Мы закончили.

Рейзер

– Привет, герой, – сказала Рейзер, когда на монитории возникло лицо Бейла. Потом, когда он не улыбнулся, добавила: – У тебя все нормально?

– Нет. Хочешь воздухом подышать? Ты где сейчас?

– В красном баре. Что случилось?

– Меня вышвырнули.

– Они постоянно так делают. – Она обхватила руками широкий белый тас, давая ему немного остыть, прежде чем проглотила каффэ залпом. Почувствовала стремительный прилив бодрости, но его было недостаточно. Глаза Бейла на экране были ясными, как у сосредоточенного пьяницы, и Рейзер не была к этому готова. Днем Бейл не пил.

– Это другое, – сказал он.

– Ты мне о чем-то не рассказывал? Ты что-то сделал?

– Ничего особенного. Работу.

– Я думала, у тебя отпуск.

– Я занимался ей в свободное время. Хотел, чтобы они предоставили мне один день рабочего. Один день.

– Черт, Бейл. Я думала, тебе сказали даже свое время на это не тратить. – Потом: – Ты уверен?

– Говорю же тебе. Я – всё.

Она почувствовала на себе взгляды немногих клиентов бара и понизила голос:

– Не может такого быть. Только не из-за этого. Кто-то просто сбросил кучу говна вниз по лестнице, а ты оказался ближайшим ведром. Как обычно, Бейл. Не принимай близко к сердцу. – Она попыталась широко улыбнуться, почувствовала, что вышло не очень, и сказала: – В этом твоя беда, ты все принимаешь близко к сердцу. И перебарщиваешь. Подожди недельку.

– Сегодня днем меня вызвал Навид. Я получил полный оклад за два месяца, половинный за шесть, и больше там не работаю. Они обрубили мне все связи.

К этому моменту каффэ разбудил ее достаточно, чтобы Рейзер поняла, что совсем ему не помогает.

– Бред какой-то. Ты должен это обжаловать. Они не могут этого сделать.

– Могут. Это не обычная фигня. Навид даст мне хреновую рекомендацию, если я буду искать работу здесь, на Хладе, а вот если улечу с планеты, то даст идеальную. Они не хотят, чтобы я держался подальше. Они хотят, чтобы я убрался.

– Это как-то связано с…

Бейл оборвал ее:

– Сможешь подойти на набережную через десять минут?

– Да. Увидимся там.

Она заплатила за каффэ и вышла из бара.

Это было неизбежно. Бейл постоянно сражался в безнадежных битвах и сам был безнадежным случаем. Рейзер думала, что успеет улететь с Хлада до того, как это случится.

Теперь, думая об отлете, она обнаружила, что воспринимает окружение так же остро, как и по прибытии. Странно, что со временем привыкаешь ко всему. Даже к Форпосту – невозможному городу на невозможной планете. Один сбой щита – и его сметет за мгновение, не оставив и следа. Хлад был более жесток и непреклонен, чем любая другая планета, на которой бывала Рейзер, а она перевидала большинство из них. Нигде в Системе от тебя не требовалось и малой доли того, чего требовал Хлад, чтобы просто продолжать жить, секунду за секундой. Если бы не платформы и не сарки, его бы оставили во власти тьмы и хаоса. Все остальные планеты потихоньку становились более пригодными для жизни, но Хлад продолжал соответствовать изначально полученному, придуманному второпях имени. Никто и не пытался обдурить людей, налепив на него жизнерадостный новый ярлык.

Рейзер шла по улицам, направляясь к набережной и Бейлу. Дневное освещение здесь всегда было совершенно одинаковым. Может, для того, чтобы создать какую-то иллюзию безопасности, предсказуемости следующего мгновения. И здания – вдали от моря – были однообразными. Таким образом, все сломанное сразу можно было заметить на общем фоне и обезопасить.

Обезопасить. Эта мысль напомнила ей об убийствах и снова привела к Бейлу.

Она чувствовала себя слишком близко связанной с этим делом. Конечно, оно ее интересовало, как могло быть иначе? Она пила с Бейлом в тот вечер. Она чувствовала себя причастной и даже немного ответственной, что, конечно, было ерундой. И уж точно ей не помогла встреча с Талленом, который лежал на больничной койке в той клетке-экзоскелете, словно обгладывавшей его, и мог двигать лишь нижней челюстью. От клетки, так похожей на каркас гроба, Рейзер бросило в дрожь. Уже не в первый раз она подумала, не приходят ли люди в сознание там, в сарках, крича, колотя в крышку своего гроба, словно в каком-то старом рассказе.

Кстати, о Таллене. Рейзер узнала, что его выписали из больницы, но в баре она его больше не видела и не представляла, где еще искать. Ей хотелось встретиться с ним. Зачем? Может, она теряет хватку. Сначала Бейл, потом Таллен.

Она зашагала быстрее. По мере приближения к берегу дома начали обретать характер – крепбетон покрывался щербинами и трещинами, высота зданий снижалась до двух, а потом и до одного этажа. Рейзер услышала шепелявый гул за несколько улиц, прежде чем показался его источник. Пройдя последнюю развалюху, она увидела Бейла, прислонившегося к невысокой ограде набережной, повернувшегося к ней спиной, глядящего на море.

Двадцать. Алеф

КлючСоб 25: новая смерть

Прошла неделя, за ней другая. Я чаще прогуливался по вечерам и заходил в бар, но вестей от Пеллонхорка не было. Мне вспоминались родители. Иногда я так сильно по ним скучал. Я часто думал о мамином печенье и играх с пьютерией в отцовском офисе. Вспоминал, как мы забавлялись с водой, создавая и рассчитывая ее сложные движения в ручьях и реках. Я до сих пор этим занимался, когда мне было особенно одиноко.

Конвой Дрейма должен был достигнуть места назначения за две недели. Самого Дрейма, конечно же, там не было, но он где-то скрывался, чтобы сохранить это в секрете.

Возможно, Лигат не клюнул на приманку. А может быть, улетел с Вегасхриста, но увернулся от команды Беллегера и вернулся домой в целости и сохранности. И об успехе, и о провале мы должны были бы уже знать: от Беллегера, в случае успеха, или от шпионов Дрейма в случае провала. Но было только продолжавшееся накопление сил и оружия в районе Вегасхриста и Райской Полосы, постепенный рост статистической вероятности стремительного успеха Лигата.

Потом вернулся Дрейм. Я узнал об этом, когда меня срочно вызвали в его кабинет. Он сидел там, словно никогда его и не покидал, а позади стояла Мадлен с той смесью издевательства и брезгливости во взгляде, которую приберегала для меня. Ее лицо с невероятной точностью совпадало со стоп-снимком, которым я пользовался на Геенне, обучаясь читать эмоции.

Дрейм был осунувшимся и бледным. Что-то случилось – в этом я был уверен.

– Он мертв? – спросил я.

Дрейм кивнул, но я не был уверен, что выражение его лица соответствовало такой новости. Он сказал:

– Значит, ты уже слышал.

– Нет, – сказал я. – До Этажа ничего не доходило. А что с Беллегером?

– Он не знает, Итан, – вклинилась Мадлен. – Он не знает, о чем ты говоришь. Он же недоумок. Посмотри на него.

– Вы говорите мне, что Лигат умер, – сказал я, проигнорировав ее. – А Беллегер? Он в порядке?

Дрейм покачал головой:

– Я ничего не слышал ни от Беллегера, ни от нашего шпиона. Нет, Алеф. Умер Соламэн.

Казалось, все вокруг меня поплыло. Я попытался это осмыслить. Мне вспомнилось, как он склонил голову и спросил у меня: «Что значит имя?» Ох, Соламэн, подумал я. Solicitous – заботливый. Solace – утешение.

Мадлен фыркнула:

– Он даже не знал, Ит. Посмотри на него, он слюну пустил.

– Соламэн умер, – прошептал я.

Я пытался думать о числах, но не мог. И плакал странно, как будто в то же время икал.

– Дай ему утирку, Мадли, – сказал Дрейм, но когда она сдвинулась с места, то оббежала стол и выскочила из офиса, захлопнув за собой дверь.

– Она расстроена, – сказал мне Дрейм. – Упокоение завтра. На Этаже у тебя отгул. Я за тобой пришлю. – Он посмотрел на меня. Неожиданно Дрейм показался мне старым. – Сначала твой отец, а теперь Соламэн. Может, и Беллегер тоже. Нам должны уже были что-то сообщить. Мне придется хорошо о тебе заботиться, Алеф.

КлючСоб 26: похороны, тайна, послание

Упокоение Соламэна было крупным событием. Близкая война не вторгалась в мои мысли. Перед глазами у меня постоянно возникал Соламэн и загадывал мне загадки относительно своего имени. Но ассоциировалось с ним у меня только одно слово – solitude, одиночество.

Один из бронированных циклолетов Дрейма подобрал меня у дверей здания. Мы летели конвоем, в первой машине – Дрейм и Мадлен, потом я, а потом все остальные. Всего циклолетов было восемьдесят четыре, плюс двести пятьдесят пять сопровождающих.

Я знал, насколько могуществен Итан Дрейм в числовом эквиваленте, но до похорон Соламэна никогда не видел эту мощь вживую. Весь город был перекрыт. Мы летели над миром, охваченным скорбью и страхом, а люди стояли на улицах в белых, как сверхновые, одеждах. Мы прошили границу города – от навалившегося давления циклолет закачало – и понеслись к смертеатру, где предстояло освободиться Соламэну.

Я видел похороны ребенком, на Геенне, – ритуалы, полные гимнов и прославления жизни вечной. Эти были совсем другими. Циклолеты приземлились в парке поблизости от смертеатра. Поскольку мы были вдалеке от города с его фильтрованным воздухом, пришлось установить временный щит, и он надоедливо шипел. Землю покрывали трещины и булыжники, хотя мелкую пыль сдуло. Я, помня Геенну, воспринял это как напоминание о мимолетности бытия. Полагаю, Дрейм видел в этом обычный факт, а Мадлен – угрозу для своих каблуков.

А что видел в этом Пеллонхорк?

Да, Пеллонхорк был там. Он прибыл к смертеатру на циклолете, летевшем сразу за моим. Когда он высадился, мы заметили друг друга одновременно, и оба отметили про себя, какую позицию в иерархии занимает другой. Он выглядел намного старше, и не только старше. Он сделал операцию – такую аугментацию делают солдаты, если могут себе это позволить. Его лоб выпирал вперед, кожа была натянута и блестела, а шагал он неловко. Пеллонхорк немного напомнил мне Гаррела, и я подумал, окажется ли тот сегодня здесь.

– Алеф, – сказал Пеллонхорк, подходя ко мне. – Сколько мы не виделись?

– Два месяца, пять дней…

Он рассмеялся, и я замолчал. Потом спросил у него:

– Ты знал Соламэна?

– Немного, – сказал Пеллонхорк, махнув рукой. – Теперь остались только я и ты, Алеф. – Он прищурился. – Ты знаешь, что выглядишь не очень?

К нам направлялась Мадлен. Она остановилась в нескольких метрах, быстро глянула на Пеллонхорка и сказала:

– Алеф, Итан хочет, чтобы ты сидел вместе с нами во время освобождения.

Я кивком пригласил Пеллонхорка, но Мадлен повторила: «Алеф», – таким тоном, что стало ясно – Пеллонхорк не приглашен.

Его лицо сделалось пустым.

– Я привез соболезнования от тех, кто не смог присутствовать. – Он показал ей маленькую пластинку.

Мадлен закатила глаза, указала в сторону арены для освобождений и сказала:

– Загрузи в мониторию вместе с остальными. Мы из-за них тут весь день проторчим. Найди себе место. – Потом она улыбнулась мне. Улыбка была настоящей, но я знал, что дело тут не во мне. Она предназначалась только для того, чтобы ее увидел Пеллонхорк.

Он повернулся и ушел, чтобы присоединиться к очереди людей, загружавших соболезнования в небесную мониторию.

Входом в смертеатр служила широкая арка, обрамленная словами: «После Смерти – Память». Пройдя через арку, мы назвали свои имена распорядителям, которые отвели нас к нашим местам в амфитеатре. Дрейм, Мадлен и я сидели в первом ряду, в нескольких метрах от арены, на местах для ближайшей родни. Я вдруг понял, что не представляю, есть ли у Соламэна еще живые родственники, кроме меня.

Я сел по правую руку от Итана Дрейма, Мадлен – по левую. Прошел где-то час, прежде чем все прибывшие вошли и расселись по местам; многие из них подходили к нам – ко мне так же часто, как и к Дрейму, хотя никто не сознавал, что мы с Соламэном родственники, – и говорили, как им жаль и что жизнь в памяти дольше жизни во плоти. В конце концов упокоитель призвал всех к молчанию и сказал: «Какими мы хотели бы стать, такими нас будут помнить» – и эти слова повторили по всему амфитеатру, хотя я проговорил их только губами. На Геенне они считались ересью. Даже теперь я, хоть ни во что и не верил, не мог заставить себя их произнести. Упокоитель дождался, пока стихнет эхо, и сказал: «Какими нас будут помнить, такими нас должны помнить». Амфитеатр повторил его слова. Я этого не сделал, но и не забыл их.

Перед нами простирался смертеатр, и рабочие готовили к старту маленькую ракету. Пока они этим занимались, небесная монитория ожила и в воздухе повисли записанные соболезнования с пластинок, дрожащие и призрачные на фоне временного щита. В основном это были краткие приветствия и воспоминания тех, кто знал Соламэна. Послания были от людей, живших по всей Системе (за исключением, разумеется, Геенны и неназываемой планеты), и в некоторых упоминался мой отец как близкий друг Соламэна, но никто не вспомнил о моей матери, его сестре. Дважды говорилось, что я был для него отрадой, отчего у меня жгло глаза и выступали слезы. Некоторые послания имели форму бегущих по небу слов, другие – произносивших речи лиц, нервных или скорбных.

А потом амфитеатр замер и полностью затих; в воздухе перед нами мерцало лицо Спеткина Лигата.

Я взглянул на Дрейма, который сидел как каменный. Он прошипел:

– Уберите его. Как он сюда попал? – Дрейм повысил голос, но его слышали только я и Мадлен, потому что изображение Лигата начало говорить. А потом Дрейм умолк и откинулся на спинку кресла. Это был верный поступок. Лучше было притвориться, будто он знал, что это случится. Я взглянул вниз и увидел рядом с мониторией людей, пытавшихся ее отключить.

– Ох, Итан, Итан! – сказал Лигат.

Итан сидел неподвижно. Мадлен заерзала, потом поморщилась и унялась. Я заметил, что Дрейм зажал ее запястье в кулаке, выкручивая его, удерживая ее. Мадлен побледнела.

– Ох, Итан. Сначала Савл, а теперь Соламэн. И, конечно же, ты потерял еще и жену, Итан. Я о ней почти забыл – впрочем, и ты тоже. – Пауза. – Мадлен, рад тебя видеть. – Изображение кивнуло, как будто было чем-то большим, нежели тридэ-образом. По амфитеатру пробежала волна шепотков, а затем вновь наступило молчание. Лигат продолжил:

– Я рад, что у меня есть возможность к вам всем обратиться. Как здоровье, Итан? Надеюсь, ты хорошо охраняешь своих оставшихся близких. Ты ведь не можешь себе позволить потерять еще кого-то, верно?

Я вспомнил отца Благодатного на гееннских похоронах, порицавшего близких покойного, предупреждавшего их об ужасах, которые ждут, стоит тем отойти от заповедей Балаболии.

– Кто присматривает за Алефом? А за Пеллонхорком, твоим сыном? Ты внимательно за ним наблюдаешь? Чьи интересы он оберегает?

Лицо Лигата раздулось, и он сказал:

– Каким тебя будут помнить, Итан. – Он блестел как полированная медь. – Вспомни о Савле. Вспомни о Соламэне. Их нет, их больше нет. И ты тоже станешь воспоминанием, Итан, и скорее, чем думаешь.

Раздутое лицо повернулось в одну сторону, потом в другую; изображение искажалось на фоне пробитого звездами неба.

– Все вы, собравшиеся в смертеатре, тому свидетели. – Его голос стал мягче. – Не один из вас уже со мной.

Настало мгновение совершенной тишины, а потом Лигат продолжил:

– До того, как сам Дрейм пройдет через освобождение, я приму и прощу тех из вас, кто захочет перейти ко мне. – Вновь молчание, после которого Лигат заговорил жестче: – Но думайте быстрее, потому что, как только Итан Дрейм упокоится в смерти, эта дверь захлопнется, и вы будете брошены на произвол судьбы.

Головокружительно вспенился свет, и Лигат исчез.

По всему амфитеатру заговорили люди.

Дрейм медленно поднялся. Болтовня стихла. Когда в воздухе вспыхнули новые слова соболезнования, Дрейм вытащил из своего длинного траурного пиджака пистолет, медленно прицелился в скрижаль проектора и выстрелил. Скрижаль треснула и лопнула, послание исчезло.

– Спеткин Лигат, – прошептал Дрейм. Ему не нужно было говорить громче. Других звуков в смертеатре не было – только шипение щита над нашими головами. Все слушали.

– Лигат говорит о памяти. – Дрейм рассек воздух рукой. – Но где он? Разве он здесь? Нет, его здесь нет.

Дрейм склонил голову набок, словно ждал, что ему возразят. Он раскинул руки:

– Мы собрались здесь ради нашего друга Соламэна. Ради Соламэна.

Некоторые закивали.

– Соламэна больше нет. Он стал воспоминанием. Но память о нем сохранится. Лигата здесь нет, так ведь? – Дрейм сделал глубокий вдох и проревел: – ЛИГАТ!

Он подождал. Тишина.

– СПЕТКИН ЛИГАТ!

Снова тишина.

Дрейм понизил голос:

– Его здесь нет. Разумеется. Он обещает вам, что скоро от меня останутся только воспоминания и что до этого вы можете присоединиться к нему.

Он подождал. Стояла полная тишина.

– Это легкое обещание, правда же? Оно ничего не стоит и ничего не значит. Ему нетрудно будет сдержать такое обещание. Он не нарушит его в течение всей своей жизни, потому что станет для меня воспоминанием раньше, чем я – для него. – Дрейм медленно, сдержанно оглядел амфитеатр, а потом медленно, сдержанно сказал: – Кто-нибудь здесь в этом сомневается?

Он ждал. Его спокойствие было поразительным.

Потом он прошептал:

– Обещание Спеткина Лигата стоит меньше его ссанья. Я дам вам обещание Итана Дрейма.

Он поднял вверх палец.

– Некий человек принес это сообщение на освобождение Соламэна. Может быть, я вычислил бы его, если бы не стал уничтожать проектор. Может быть и нет. Уничтожил ли я проектор в ярости? Нет. Рассказать вам, почему я это сделал?

Никто не двигался. Никто не осмеливался.

– Я уничтожил его, – сказал Дрейм, – чтобы сохранить в тайне имя этого человека; чтобы дать ему свое обещание. Вот оно. В отличие от Лигата с его ссаным обещанием безопасности для всех вас, я даю всего одному человеку, тому, который работает на Лигата, слово, что он может сейчас уйти отсюда в гарантированной безопасности. Слово Итана Дрейма.

Он был словно проповедник. «Слово», – сказал он, как будто это было тождество или доказательство. Как мог кто-то не поверить ему?

– Иди. Уйди живым и присоединись к нему. – Он помедлил, потом раскинул руки и сказал: – Или останься! Только приди ко мне позже, для личного разговора, и получи полное прощение. Все эти люди – свидетели тому, что я даю тебе слово, а я…

Я осознал, что голос Дрейма постепенно становился громче и теперь, на этих словах, достиг высшей точки крещендо:

– …никогда не нарушал своего слова.

Он был сообразителен и хитер, Итан Дрейм. Он обратил вторжение в свою пользу. Из вызова, брошенного на его территории вскоре после смерти одного из самых ценных его тактиков, он вывел доказательство того, что Лигат – не заслуживающий доверия трус, и того, что сам он – человек чести.

Естественно, никто не покинул амфитеатр, но самой остроумной частью был последний жест Дрейма. Конечно же, агент не примет предложение тайной исповеди и прощения, но все, кто присутствовал в смертеатре, подумают, что он мог это сделать. И если здесь было несколько людей Лигата, они перестанут доверять друг другу.

Дрейм позволил всему этому улечься в головах собравшихся, а потом спокойно сказал:

– Ну что, Лигат? Ты здесь? Нет? Что ты там говорил? Хмм? – Он приложил ладонь к уху, подождал и прошептал в пустоту слова, ясно прозвучавшие по всей арене: – Я не помню, что ты сказал. Ты почти не задержался в моей памяти.

Он вновь заговорил тверже:

– А после того, как я покончу с тобой, Спеткин Лигат, я покончу и с воспоминаниями о тебе. – Он поднял руки ладонями вверх, а потом внезапно перевернул их и сказал: – Не останется… ничего.

Бурные аплодисменты начались, когда он садился, и продолжались еще несколько минут. Церемония упокоения Соламэна казалась после этого спектакля незначительной. Ракета, шипя, взлетела, ее послеобраз ненадолго задержался на сетчатках как символ того, что Соламэн останется в наших мыслях, и на этом все закончилось. При всей их нелепости, я предпочитал помпезные гееннские похороны.

КлючСоб 27: доверие

Дрейм отбыл вместе с Мадлен. Когда я подошел к своему циклолету, около него стоял Пеллонхорк, небрежно прислонившись к черному изгибу кабины. Он сказал:

– Моя машинка сломалась. Я полечу с тобой. Сяду за штурвал. Твой пилот может подождать вместе с моим. – Говорить мне после этого было уже нечего, поэтому я сел и позволил ему поднять нас в воздух. Под нами из ворот смертеатра выплескивалась человеческая волна.

Когда мы поднялись над ареной, я спросил:

– Что с твоим циклолетом?

– Его вывели из строя. Умно.

Он взглянул на меня и увидел, что я не понимаю.

– Лигат намекает отцу, что один из нас – против него. Ты или я, Алеф. Если Лигат вынудит меня полететь вместе с тобой, отец задумается, не оба ли мы с ним в сговоре.

– Тебе необязательно было лететь со мной. Ты мог дождаться, пока твою машину починят, или вернуться с кем-то другим.

– Мы друзья детства. Было бы еще подозрительнее, если бы я этого не сделал.

Он был прав. Как всегда, опережал меня.

– Так кто это? – спросил я. – Кто доставил послание? Кто сломал циклолет? Кто шпион?

– Ты у нас мыслитель, Алеф. Мадлен?

– Она ничего с этого не получит. У нее уже есть всё.

– Лигат может ее шантажировать. Если это Мадлен выдала укрытие моей матери Лигату, чтобы ее убили…

– Ее лицо несчастно более пятидесяти процентов времени, – сообщил я. – Думаю, она была более счастлива в роли любовницы.

– Тогда она еще могла думать иначе.

Земля проносилась мимо. Недостроенные дороги, обнаженные трубы и кабели, серные бассейны.

– Может, нет вообще никого, – сказал я. – Лигат мог обмануть кого-то, кто пронес послание, ни о чем не подозревая, не зная даже, что делает это.

– Возможно. Отец в такое никогда не поверит. Скорее подумает, что это я. Может, оно так и было. Я не проверил все послания, которые принес. Будь я Лигатом – то использовал бы меня, если бы смог.

Я видел впереди щит Пековина, сверкающий словно гуща галактики. Мы уже подлетали.

– Твой отец велел мне взять отгул, – сказал я. – А тебе?

– Я сегодня снова улетаю.

Мы достигли щита, и, пробив его, Пеллонхорк развернул циклолет так, что нас трясло еще несколько секунд, и мы продолжили скользить по внутренней поверхности. Я знал, что в потоке силовых линий нас невозможно отследить. Циклолет содрогался. Я взглянул на приборную панель – там мигала надпись: «РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОКИНЬТЕ ЩИТ НЕМЕДЛЕННО». Пеллонхорк вел брыкающийся циклолет ровно вдоль щита безо всякой пьютерии. Голос у него был спокойный.

– У меня есть квартира, о которой не знает отец, – сказал он.

Я, съежившись, выглянул в окно. Мне хотелось закричать на Пеллонхорка: «Вылетай из щита!», – но я знал, как он на это отреагирует.

– Этот циклолет могут прослушивать, – сказал я настолько спокойно, насколько был способен. – Здесь могут быть уши.

– Здесь уже ничего нет. Я проверил, пока тебя ждал.

Слева, сквозь щит, я видел дрожащий смертеатр, их цвета разделялись и сливались. Справа был Пековин, он кренился и вращался, словно город из снов. Я сосредоточился на консоли, которая часто мигала надписью «ПОЖАЛУЙСТА, ПОКИНЬТЕ ЩИТ НЕМЕДЛЕННО» и пищала в такт миганию.

– Он начнет нас подозревать, – сказал я. – Возможно, это не лучшая идея. И я думаю, что меня вырвет, если только мы раньше не разобьемся.

– Тебя не вырвет. Тебя никогда не рвет.

Мотолет с визгом летел дальше, теряя высоту.

Меня вырвало после смерти родителей, и Пеллонхорк это видел. Ребенком меня порой тошнило от того, что он делал с животными. Он помнил лишь то, что хотел, но я помнил все.

Руки Пеллонхорка тряслись от натуги, удерживая рычаг.

– Отец всегда что-нибудь подозревает, – сказал он. – Он станет еще более подозрительным, если я не буду совершать подозрительные поступки. Я – дурное влияние, Алеф. И действовать должен соответственно.

Я закрыл глаза. У меня не получалось в нем разобраться. Так между нами было всегда. Я пытался получить из сложности простоту, а он превращал простое в сложное. Пеллонхорк был единственным человеком, когда-либо ставившим меня в тупик. Когда мы были детьми, его сложность происходила в основном из беспорядка в его голове, но теперь она казалась закаленной и осознанной.

Он направил циклолет вниз и вышел из щита в нескольких метрах над землей, резко и быстро, приземлившись на парковке возле жилого дома. Это была дешевая коробка из сборного бетона. Я понимал, чем Пеллонхорка привлек сборный дом. Там негде было укрыть жучки или камеры.

Его квартира была скудно обставлена; мы сидели на стальных стульях за стальным столом. Пеллонхорк подогрел саке и намешал в него порошкафф. Вкус был отвратительный.

– Неважно, кто предатель, Алеф, – заговорил Пеллонхорк. – Если это ты, мне не интересно.

– Это не… – начал я, но он заткнул меня жестом.

– Забудь, – сказал он. – Это не имеет значения. Хотя если бы это была Мадлен и если бы я узнал, что это из-за нее убили маму… – Он сжал стакан с саке и серьезно посмотрел на меня. – Мы с тобой в опасности, Алеф. Отец снова может повести себя глупо.

– Снова?

– Он убил семью Лигата. Ты ведь об этом знаешь?

– Это была случайность.

– Похоже, что нет. Лигат раньше сотрудничал с отцом. Совершил маленькую глупость, а отец о ней узнал – и совершил очень большую. И теперь мы имеем то, что имеем.

Он глотнул черного напитка, глядя на меня.

– Что нам делать? – спросил я.

– Жди меня. Не прекращай ходить в бар. Я буду на связи. – Он встал. – Это большая игра, Алеф. Самая большая. Ты можешь считать себя игроком, но это не так. И ты, и я – мы оба часть ставок. Никогда не думай иначе. – Он дождался моего кивка и сказал: – Я слышал разговоры о том, что в Райской Полосе, возле Вегасхриста, гибли люди, разорялись компании, а мой отец делал ошибки. Ты об этом что-нибудь знаешь?

– А ты откуда знаешь?

– Не пытайся со мной играть, Алеф. Знаешь, чем я занимаюсь? Где я был?

Я покачал головой:

– Никто не рассказывает.

– Я работаю в Райской Полосе. Туда меня отправил отец. Я делаю так, чтобы все шло гладко. Пытаюсь. – Он заглотил черный напиток и сказал: – Я знаю, чем занимаешься ты, Алеф: ты решаешь, что делать мне.

– Я об этом не знал. Не знал, что там ты.

– А зачем отцу тебе это рассказывать? Ты можешь начать за меня волноваться. Это может сказаться на твоих расчетах.

Я поднял взгляд, чтобы понять, не шутит ли он, но никаких признаков этого не увидел.

– Я что-нибудь должен знать? – спросил Пеллонхорк.

– В Полосе, неподалеку от Вегасхриста, может происходить локальный бунт, – сказал я осторожно. – Возможно, тебе стоит держаться оттуда подальше.

– Это всё?

Что-то в его голосе меня насторожило. Я спросил:

– А есть что-то еще?

– По всей Полосе ходят слухи, что Лигат забирает себе власть, город за городом. Я теряю влияние, и я теряю людей. Если ты что-то услышишь… если ты что-то узнаешь… ты ведь мне расскажешь, Алеф?

Я ничего не сказал. Меня колотила дрожь, и он не мог этого не видеть.

– Отец должен знать, что происходит, – продолжил он. – Если что-то случится, ты должен меня предупредить. Я его сын, Алеф, и это известно всей Полосе. На кону моя жизнь. Мне придется туда вернуться сразу после отлета с Пеко. Ты себе не представляешь, каково там. Я выживаю только благодаря оружию и соображалке. Я почти не сплю. Я – рука отца, Алеф. Там я силен только благодаря ему. Как только он лишится силы, я – труп.

Я знал, что он что-то от меня скрывает – точно так же, как знал, что сам скрываю правду от него. Но в то же время я доверял ему больше, чем кому-либо в своей жизни, кроме родителей. И я знал, что Пеллонхорк никому не доверяет больше, чем мне.

И тем не менее, несмотря на все это доверие между нами, мы больше ничего друг другу не сказали и разошлись.

Двадцать один. Рейзер

Что она могла сказать Бейлу? Что вообще тут можно было сказать?

– Таллен, – проговорил он, глядя в море. – Ничего не сходится.

Набережная уходила вправо и влево от них. Через каждые несколько метров стояли знаки, предупреждающие о море, о непосредственной его опасности и долгосрочных рисках.

– Бейл, ты свихнулся. Я думала, тебя уволили.

Он посмотрел на нее искоса.

– Таллен не укладывается в шаблон.

– Только потому, что не умер?

– Нет. Мы идентифицировали У. Его звали Эмел Флешик. Другие убийства, совершенные им в то утро, до сих пор не стыкуются с Талленом. От всего этого воняет дерьмом.

– Это было в канализации, Бейл. Чем еще там должно было вонять? Тебе нужно подумать о чем-то другом. Ты потерял работу и должен это принять. – Рейзер положила руки на теплую ограду набережной. День был хороший, в вышине сверкал щит, а за ним быстро проплывали облака. Чуть-чуть попахивало аммиаком, но больше ничем. – Ты спас Таллена. По-твоему, лучше бы он умер, лишь бы шаблон совпал?

Бейл начал идти. Они миновали нескольких людей, которые облокачивались на ограду, глядя на яркие краски моря и неба. Рейзер на автопилоте изучала выражения их лиц. Они выглядели ошеломленными. Так уж влиял на них Хлад.

Она спустилась за Бейлом на каменистый пляж по истертым ступеням. Жар немедленно просочился сквозь ее ботинки. Ближе к лестнице, там, где галька была сухой, ее цвета были приглушенными, коричневыми или серо-стальными, но дальше, под волнами прибоя, они поражали. Серно-желтые, кобальтово-синие и другие – насыщенные краски стихий, в сравнении с которыми Вселенная тускнела. Каждый раз, когда прибой отступал, горячие камни испаряли воду и великолепие выцветало. Каждая новая волна сдвигала гальку и рисовала новые яркие ленты. Даже с набережной это выглядело чудесно, но вблизи потрясало.

– Это прекрасно. – Она не смогла не сказать это Бейлу, как будто они были влюбленными.

Он остановился, поскользнувшись на камнях. Махнул рукой в сторону горизонта.

– К этому никогда не привыкаешь. Учишься отводить взгляд. В море или на город. Они… – он указал на тех, кто смотрел от ограды. – До них это еще не дошло.

– Мм.

Его лицо было помехой. Рейзер сказала: «Эй», – и осознала, что и сама делает то же самое – зачарованно пялится. Она перевела взгляд с Бейла на видное сквозь мерцающий щит небо.

– Мы сейчас на краю всего, – сказал он.

– Это я уже слышала.

Помолчав, он тихо спросил:

– Ты когда-нибудь перестаешь вести заметки?

Рейзер осторожно взглянула на него. Эти слова напоминали о том, что ей нравилось в Бейле: о том, как он круто менял курс прежде, чем перейти к делу. Он умел быть острым как лед. Она никого похожего не встречала, это точно. Раздражающий засранец.

– В каком смысле? – спросила она.

– Чем именно ты занимаешься, Рейзер?

Бейл был талантлив. Неожиданная прослойка сочувствия и эта непоколебимая сосредоточенность. Он мог бы достичь так многого. Рейзер могла представить его с какой-то настоящей жизнью, с кем-то, кто ее разделял…

– Нет, – сказал он. – Ты не останавливаешься вообще никогда. Даже сейчас ты это делаешь.

…но если бы он когда-нибудь добился такой жизни, то немедленно бы ее загубил. Она сердито – и не вполне понимая, из-за чего, – ответила:

– Нет, я не останавливаюсь. Ты прав. Но я тебя не сужу, Бейл.

– Тогда пойми меня. – Он зашагал вдоль берега. Рейзер пришлось потрудиться, чтобы догнать его, потому что она постоянно оскальзывалась.

– Скажи мне, чем ты занимаешься, – сказал он. – На самом деле.

У нее начинали болеть ноги и слезились глаза.

– Пишу. Я тебе все это уже объясняла. Я создаю истории, в которые можно поверить или хочется поверить. Ты слышал о «ПравдивыхРассказах»? Это я и еще куча народу. Я пробуждаю людей к жизни.

– А я пытаюсь разобраться в их смертях, – сказал Бейл. – Ты не можешь остановиться. Я не могу остановиться. С этим ничего не поделать.

– Пусть я думаю, что ты поступаешь глупо, – ответила Рейзер тихо, – но я всегда тебя слушаю. Ты говорил, что У – бывший солдат. Он не убегал, он двигался уверенно. Ты понял это по его следам. Он действовал по плану. Ты говорил, что непонятно, как настолько умелый человек может оставить след – след, из-за которого его загнали в тупик. Так что он, возможно, тебя подманивал. Ожидал, что убьет, но должен был знать, что ты лишь первый из тех, кто будет за ним охотиться. Он был психом, но не был непоследовательным. Эти качества необязательно сочетаются, точно так же, как психически здоровый человек не всегда последователен, однако последовательные психи всегда действуют согласно какому-то плану, согласно чему-то, что кажется им логичным.

– Ладно, ты и правда слушала.

– Так теперь послушай меня. Ты хочешь понять его план? Ты не сможешь, Бейл. Даже останься он жив, его план не стал бы тебе понятен.

Над морем вился и вихрился блистательный свет.

Бейл решительно замотал головой.

– Выживший…

– Таллен ничего не помнит, кроме невнятных обрывков. И полностью не вспомнит никогда.

– Откуда тебе знать?

– Память может тебя уничтожить, а может защитить. Судя по тому, что ты мне рассказал, забыть об этом будет для него только лучше.

– Память можно извлечь.

– Нет, – сказала она. – Вот куда ты клонишь? «ПослеЖизнь»? Доступа к данным «ПослеЖизни» нет, и ты это знаешь. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Не у каждого есть нейрид, и никто не знает, настоящий ему достался или плацебо. Никто не должен об этом узнать. Если доступ получит хоть один человек – надежда угаснет во всех.

Бейл склонился и оперся руками на колени.

– Черт. Если бы его раны были хоть немного хуже…

– Его бы положили в сарк, выбросили вон там и, может быть, загрузили бы в базу «ПЖ». Но анонимно. – Рейзер выставила ладонь, не давая ему себя прервать. – Критерии поиска намеренно ограничены. «ПослеЖизнь» – это тебе не база данных Пакса или Такса. И тот и другой пытались изменить это через суд, но ничего не добились. Информация о человеке впервые выкладывается не раньше чем через год и не позже чем через пять лет, случайным образом. Когда она появляется, опознать человека невозможно. Таллена бы категоризировали как лицо мужского пола, двадцати шести лет, без родителей, без партнера, без других членов семьи, без постоянного места работы, жертву почти фатального преступного нападения с необратимым на данный момент повреждением головного мозга плюс тем, из-за чего его в конце концов положили бы в сарк.

Она задумалась, насколько далеко может зайти, и решила выбить из Бейла весь воздух одним ударом.

– Ты думаешь, что сможешь по этому описанию вычислить одного человека? Под него подходят тысячи, Бейл. Это Система – в ней восемь миллиардов человек населения, не считая Геенны и неназываемой планеты, в «ПослеЖизни» зарегистрировано примерно восемьдесят процентов, рабочие нейриды есть, возможно, у двух процентов из них – ты следишь за моей мыслью?

– Числа всё меньше.

– Но все равно высокие. Из людей с настоящими имплантатами многие умрут необратимой смертью до того, как попадут в море. Жизнь нелегка повсюду, Бейл. Мы больше не на Земле. Взрывы, разрушение и гибель мозга, тысячи других непоправимых финалов. И вот из подходящих людей с имплантатами в сарках оказывается, может быть, шесть сотых процента.

Камни у кромки моря все переворачивались и переворачивались, цвет поверх цвета, бесконечно неповторимые. Рейзер взглянула на Бейла:

– Не так тебе казалось, да?

– Я думал, большинство людей зарегистрировано. Я думал…

– Это так. И, конечно, жизни необратимо мертвых тоже попадают в базу данных, если получается спасти нейрид. Им достается вечность, а мы можем познакомиться с ними, даже несмотря на то, что они не вернутся.

Рейзер взяла его за руку. Холодные, мозолистые пальцы.

– Это хорошо, Бейл. Без этого мы бы пропали. До этого мы пропадали. Это дает нам надежду, цель и общность. «ПослеЖизнь» не позволяет Системе развалиться.

– Но числа, – сказал он. – Я никогда серьезно не задумывался о числах.

– Ты не типичен, Бейл. Они пронизывают жизни и мысли большинства из нас. В море попадает всего лишь несколько сотен тысяч сарков в год, но большинство считает, что это неплохие шансы. Может, и так, если альтернатива – смерть.

Она решила, что этого хватит. Пришло время разочаровать его, но чуть нежнее.

– Суть в том, Бейл, что ты можешь искать десять лет и никогда не найти конкретного субъекта. Наверное, можно попробовать один из нелегальных поисковиков, но они все не работают.

Неожиданно в мысли Рейзер снова пробралась жизнь Ларрена Гэмлиэла и кусок металла, подброшенный и пойманный. Как же его звали? Мардл? Его могла отыскать лишь ее собственная память. Почему это ее не отпускает? Синт никогда прежде так себя не вела. Почему теперь? Может, она сломалась?

Бейл присел у яркой бахромы моря.

– Ты много знаешь о «ПослеЖизни».

– Я пишу для ПараСайта. Я знаю все, что можно знать о «ПослеЖизни». Можешь себе представить, как это для меня полезно? «ПослеЖизнь» ограничена и неидеальна, да, но в своих Жизнях она правдива и чиста. Может, это единственная в мире правдивая и чистая вещь. То, что есть на «ПослеЖизни», не запачкано ошибками памяти или прихотями рассказчиков наподобие меня. Рассказчики из моря не могут лгать. Это единственная в мире правда.

Если Рейзер во что-то и верила – то она верила в «ПослеЖизнь». Не в довески и ПараСайты, но во все ее чудесные, ужасные Жизни. Рейзер была ее идеальной приверженкой. Эта практически неиссякаемая сокровищница всегда могла ее успокоить. Для нее возможность возвращения значила не так много, как Жизни. Все, чего она хотела и в чем нуждалась, находилось там.

– Я постоянно ее использую, – рассказала она Бейлу. – Пытаюсь понять, как передавать правду. Человечность. Эти жизни.

Он поднялся.

– Этот убийца.

Рейзер чуть не заорала на него.

– Бейл, забудь о нем. Что, после той ночи преступления закончились? Что, у тебя работа заглохла? Убийца умер, и с ним еще десять человек, но Таллен жив, и это – благодаря тебе.

– Есть что-то еще.

– Всегда есть что-то еще. Ничто не замкнуто в себе. Убийцу сделали таким армия, или детство, или какая-то штука в мозгу. Это тебя не касается.

– План…

– Был только у него в голове, Бейл. Это был план долбанутого. – Она хотела вытрясти это из него, это дурацкое нежелание оставить непонятное в покое. – Ты никогда не найдешь здесь логики. Хочешь знать, что случилось? Я тебе скажу. Ему приказал мотылек, или отражение в окне, или облачко, или камень, или его мертвый брат, или пустой монитор, или рисовое зерно – разницы нет; что-то будничное или нелепое отдало ему приказ, ясный и подробный, убить десяток человек, а еще одного затащить в канализацию и нарезать из него ленточек ножом, а потом начать дырявить череп стамеской.

Бейл вновь зашагал по пляжу. Впереди виднелся уходивший в море забор. За ним из ограды выпирал высокий крепбетоновый отросток, скрывавшийся в воде. Хорошо, подумала Рейзер, отстававшая от Бейла на несколько шагов. Ему придется развернуться.

Все еще не сбавляя шага, он сказал:

– У тебя отличное воображение, Рейзер.

– Ты должен сдаться, Бейл. Разве ты не понимаешь?

– Зачем он затащил туда Таллена?

– Ты меня не слушаешь. Если бы ты знал причину, это бы тебе не помогло.

Он остановился, переступил с ноги на ногу и ответил:

– Вот что я знаю. Есть огромный разрыв между убийствами на поверхности и тем, что он вытворял с Талленом в канализации. Сверху все было быстро. Убил, скрылся, убил, скрылся. Но с Талленом все совсем иначе. И не только потому, что его не убили.

– Ты говорил мне, что эксперты доказали причастность У ко всем смертям. Ты нашел его рядом с Талленом. Разве это недостаточная связь?

Волнорез был все ближе. Скоро им придется уйти с пляжа.

– Экспертиза по большей части строилась на догадках. Покрытие камерами в Форпосте несистематическое, они толком не помогают. Мы не знаем, сколько Таллен там пролежал. Может, несколько часов. Мы уверены только в том, что Флешик оказался там как минимум за пару минут до меня.

– Мы знаем, что у Таллена была привычка ходить к морю по ночам. А что, если Флешик еженощно за ним следил, заранее выбрал его в жертву и затащил в один из канализационных люков за несколько часов до начала убийств. Таким образом, Таллен мог оказаться первым. Флешик сделал с ним то, что сделал, не получил того, чего хотел. Или, возможно, ему показалось, что получил. Таллен что-нибудь выкрикнул, Флешик подумал, что это значит «Поднимись наверх и прикончи десяток людей». В любом случае, он выходит и начинает убивать, а потом возвращается к Таллену, чтобы, не знаю, проверить, не изменилось ли от этого что-нибудь. Только следом заявляешься ты и спасаешь его.

– Это ты от балды наговорила? – спросил Бейл.

– Я об этом думала. А что, что-то не так?

– Хорошая теория. Но что, если У был не один? Что, если над Талленом поработал кто-то другой?

– Двое? – Рейзер остановилась. – А есть доказательства присутствия второго?

– Никто не видел, как Таллена скрутили и увели с улицы. Если человек был один, это дело небыстрое. Если он был, как ты говоришь, последовательным, то многое оставил на волю случая. Вдвоем все легче. И Таллен определенно помнит, что его ударили ножом. На улицах следов Таллена не обнаружили, нигде между пляжем и его домом. Должна была найтись огромная лужа крови. Но не было ничего.

Они уже были почти у крепбетонового отростка, преграждавшего им путь. Рейзер увидела лестницу, которая вела обратно на набережную.

– Давай поднимемся.

– Не сейчас. – Бейл принялся тяжело расхаживать по камням. Рейзер смотрела, как исчезают следы его ботинок, как легко, словно пузырьки воздуха, поднимаются камни.

– Следов нет, – сказал он. – Ты заметила, как мы шли? Как все ходят по камням?

– Что? – спросила Рейзер, а потом сказала: «О», – когда до нее дошло, что она постоянно неосознанно поднимает ноги, чтобы не увязать в гальке. Бейл прекратил делать то же самое и спустя несколько секунд начал очень медленно погружаться, остановившись лишь тогда, когда ушел по самые лодыжки. Он вытащил ноги из шелестящих камней и двинулся к отростку, говоря на ходу:

– Мы не можем узнать, где Таллен той ночью поднялся с берега. Мы понятия не имеем, каким путем он вернулся в город.

– Мне без разницы. Я устала.

Бейл указал вперед.

– Смотри.

Забор, ограждавший волнорез, был уже достаточно близко, чтобы Рейзер различила его титановые прутья, на концах расходившиеся тремя острыми шипами. За ним, рядом с волнорезом, из высокой ограды набережной выползал широкий изгиб видавшей виды трубы и исчезал в море.

– Сюда выходят канализационные тоннели, – сказал Бейл. – Стоки.

– Ты думаешь, он заволок Таллена в трубы отсюда? Не из города? Здесь же нет доступа.

– Ворота видишь? Аварийный вход. За ним, на верхушке трубы, люк. Туда можно затащить человека. Вдвоем так вообще легко.

– Здесь должны быть камеры.

– Перестали работать через неделю после установки, а с тех пор прошли годы.

Рейзер представила, как Таллен стоит здесь и смотрит на море, ночь за ночью. Оно было прекрасно в переменчивом свете – как металл, как бархат.

– И еще, – сказал Бейл. – С памятью у него беда, но он помнит шаги.

– И что?

– Их звук, каким Таллен его описывает, был не топотом и не стуком. – Бейл пошагал взад-вперед. – Он сказал, что это был хруст.

– Может, на улице был гравий.

– А берег поддерживает себя в чистоте. Никакой крови. Что угодно – все что угодно – проваливается, а камни очищаются друг о друга.

Рейзер отчетливо сознавала, что топчется на месте.

– Значит, Таллен даже не ушел с пляжа? Это возможно.

– Хорошо. Но зачем так поступать, если знаешь, что твоя цель движется к твердой земле? Тащить кого-то по этим камням очень трудно. И он услышит, как ты приближаешься. – Бейл снова потоптался на месте. – Может даже отбиться.

Рейзер взглянула в сторону набережной.

– Но наверху тебя скорее заметят. Тоже рискованно.

– Так поздно ночью? И ты же все равно псих, помнишь?

– Ты организованный псих, – сказала она. – Это не то же самое, что идиот.

Бейл ухмыльнулся.

– Возможно, достаточно организованный, чтобы не захотеть оставлять следов.

– И опять – какая разница? Спустя час или два он уже оставлял довольно заметные следы. Тебе никогда не понять его логики, Бейл.

Она поднялась следом за ним на набережную и посмотрела на трубу, шедшую по камням, уходившую под воду и примерно через сотню метров исчезавшую за щитом.

– А что насчет У? – спросила Рейзер. – Флешика.

– Все, что у него было, пропало. Комната выглядела так, словно по ней ураган пронесся. Он прилетел на Хлад два месяца назад. У нас есть только его прибытие и его смерть. Между этими двумя событиями он невидим.

– Ясно. – Она обдумала это. – Он был бывшим солдатом и психом. Параноидальное поведение объяснимо, и навыки у него были.

– Дело в масштабе, Рейзер, а не в самой идее. Нет ничего. Мы не просто не можем его ни с кем и ни с чем увязать. Мы его даже не видим. Он не ходил в бары, не покупал еды, не пользовался мониторией. Даже на поиск его комнаты ушла неделя, и то нам повезло. У него был оплачен еще целый месяц, но хозяина одолела жадность, он вломился к Флешику, увидел комнату такой, как я ее описал, и рассказал об этом кому-то, кто пересказал все паксеру, а тот разглядел связь. Чистая удача. – Он положил локти на ограду набережной, потом снова повернулся к Рейзер. – Ты это все записываешь, или как?

– У меня хорошая память. – Рейзер отбросила волосы с шеи и показала ему выпуклый шрам за ухом. – Дорогая.

– Как нейрид.

– Ты никогда не сдаешься, да? Нет. Это не органика, и он у меня не с рождения. Он просматривается на сканах, у него ограниченный объем, и он мешается.

– Как?

Поднимающийся ветер гнал пыль по мостовой.

– Ты правда хочешь разговаривать об этом сейчас? – спросила Рейзер.

– Почему бы и не сейчас. Ты никогда о себе не говоришь.

– А ты говоришь только о работе. Нас обоих это, кажется, устраивает. У тебя, правда, работы больше нет.

– Мне интересна твоя память. Я знаю, как дорого стоят памятники. Нам в Паксе их не ставят, а они бы пригодились.

– Для этого есть причина. Это не всегда удобно. Он записывает часть того, что я говорю, вижу и слышу. Без контекста. Поэтому Пакс ими и не пользуется. Синт – мой ИИ – берет все это, режет и использует как фон для рассказов. Памятник часто глючит. Может, у меня от него рак начнется.

Бейл хмыкнул.

– Мой ИИ очищает его в конце каждого дня. У меня к нему даже доступа нет.

– И сколько ты заплатила за эту дополнительную память?

Рейзер покраснела.

– Может, я просто переспала с парочкой людей. Иди в жопу, Бейл. – Она сердито посмотрела на него, хотя злилась в основном на себя, потому что не предвидела этого. – Я пишу рассказы. Ты это знаешь. Не под своим именем. Их можно найти по тэгу «Пустельга Прах», и мне хорошо платят. Настоящие деньги от настоящей корпорации. Я тебе все это рассказывала. «„ПослеЖизнь“ дарит вам жизни, но „ПравдивыеРассказы“ дарят вам истории». И все такое. Я…

Рейзер осеклась, неожиданно осознав, что он имел в виду совсем не это.

– Ты думаешь, я как-то с этим связана? Думаешь, я сообщница Флешика?

– Я видел наемных солдат с худшей подготовкой, чем у тебя, – сказал Бейл ровно. – Ты много путешествуешь, Рейзер. Только для того, чтобы писать рассказы?

– Я же сказала. За это платят. Хочешь подробностей?

– Да я проверял. – Он покачал головой. – И люди отдают за это деньги?

– Они подписываются.

– Они подписываются на «ПослеЖизнь», – сказал Бейл. – То, что делаешь ты, прицепляется сверху за еще несколько бедолларов в месяц.

Он навел справки. Этого стоило ожидать. Ветер теперь казался холоднее, и Рейзер подняла воротник пальто.

– Не просто прицепляется. Ты умеешь быть говнюком, Бейл. То, что люди видят на «ПослеЖизни», не часто их радует. Восемь процентов аудитории заходят прочитать один из моих рассказов прежде, чем отключиться. Моих – и тех, что написали другие. Они помогают людям почувствовать себя лучше. Это что, плохо? – Она набрала в грудь воздуха. – Я все еще под подозрением? На каком основании?

– У Таллена заканчивался ежегодный отпуск. Обычно он уезжал. Одной из последних вещей, которые он сделал, прежде чем пойти прогуляться и чуть не погибнуть, была регистрация на «ЗвездныхСердцах». Еще одном ПараСайте «ПослеЖизни».

– И ты связал это со мной? Бейл, да вся Система сидит на «ЗвездныхСердцах». И в любом случае, на них я не работаю. – Рейзер сбавила ход. – Он там делал что-то конкретное?

– Женщину искал – вот и все.

– Ответ получил?

– Нет. Два вечера спустя он вышел на улицу – и здесь многоточие.

– И как это связано со мной?

– Я должен был тебя расспросить.

– Ты умеешь быть не только говнюком, но и невыносимым, Бейл. – Она подождала. – Так что, я не под подозрением?

– Ты чертовски подозрительна. Ты разговаривала с Талленом в больнице. И уже его знала, да? Но не упоминала об этом.

– Красный бар – популярное место. Я его там видела. Вот и все.

Рейзер чувствовала, как у нее начинают гореть щеки. Синт свела ее с ними обоими. Неужели здесь что-то неладно? Она чуть было не рассказала Бейлу том, что Синт может быть с этим связана, но это только распалило бы его паранойю. Вместо этого Рейзер сказала:

– Я работаю на «ПравдивыеРассказы». «Звездные Сердца» – совсем другая организация. И привязывать ее к нападению, не говоря уже обо мне, – изрядная натяжка. – Она глотнула воздуха, пытаясь успокоиться. – Ты говорил, что Эмел Флешик был хорош.

– Он был лучше, чем хорош. Я тоже бывший солдат, но так скрываться меня никогда не учили.

– Чем он занимался после армии?

– Найм и охрана, в основном, – ответил Бейл. – Не так много выпивки и наркоты, как можно было подумать.

– Наемники очень разным трюкам учатся. – Рейзер задумалась. – И охрана. Он работал охранником в инфотехнической индустрии? Конечно, там. Кто еще нанимает таких людей? И он, конечно же, был параноиком, как и вся индустрия, и следовал своему безумному замыслу. Ничего особенно интересного тут нет. Просто ненормальный с ненормальными планами.

Они медленно шли по набережной.

– Хорошо, – сказал Бейл. – А что, если это был не его план? Что, если это еще чей-то план, Рейзер?

– Мой, ты имеешь в виду?

Бейл не ответил.

– Это была шутка, Бейл.

– Я серьезно.

– Наверное, это возможно – два параноидальных психопата, подпитывающих друг друга. Но мне кажется, они скорее бы сорвались друг на друге, и один бы убил другого. Флешик прилетел на Хлад один?

– Мы и Флешика только потому опознали, что у нас был его труп, а потом нам повезло, так что откуда мне знать? Но нет, никого подозрительного. Не считая тебя.

– И, полагаю, вы проверили прошлое Таллена, а не только его последние действия. Ты ведь об этом не думаешь, а? Он не может быть этим твоим вторым психом?

– Таллен – просто несчастный одиночка.

Рейзер взглянула на Бейла, но тот, похоже, не понимал, что описывает себя. Она посмотрела назад, на канализационную трубу. Двое легко могли затащить туда Таллена.

– Все равно, если даже какой-то другой сумасшедший еще на свободе, ты сделал все, что мог. Пакс тебя назад не примет. Здесь ты остаться не можешь. Может быть, это и хорошо. Они тебе услугу оказывают, Бейл. В другом месте ты сможешь об этом забыть и начать все сначала.

– Я об этом подумаю. Может, и останусь. Я к этому месту привык.

– И чем ты станешь заниматься?

– Я знаю Поток. Там бы я поработал.

– Ты ведь не бросишь это дело, да?

– Хочешь полетать со мной в Потоке, Рейзер? – спросил он.

Она вздохнула, потом усмехнулась:

– А ты как думаешь?

Двадцать два. Алеф

КлючСоб 28: конец плана, начало плана

На какое-то время суматоха улеглась. Пеллонхорк снова исчез. Ему потребовалось бы примерно две недели, чтобы вернуться в Райскую Полосу. Каждую ночь той недели мне снились он и наше детство на Геенне. Снились предательство и наказание. Я знал, что должен был рассказать ему правду – что по возвращении его может встретить смерть. Отец Благодатный назвал бы это грехом упущения.

Две недели прошли, а за ними еще несколько дней, и я начал успокаиваться.

А потом Дрейм вызвал меня в свой кабинет. Даже через комм я услышал, что что-то неладно. Дрейм жестом приказал мне сесть. Он сказал:

– Лигат прислал мне сообщение, Алеф.

Он не стал ждать, просто вывел его на большой монитор.

Меня трясло. Я знал, что увижу, и знал, что во всем этом виновен сам.

Показалась голова Лигата.

– У меня есть кое-что твое, Итан. Интересно, можешь ли ты догадаться что. Я надеялся вернуть это лично, но ты не прилетел, чтобы его получить.

Монитор очистился.

– Это все? – спросил я. – Больше ничего?

Он кивнул.

– Что он заполучил?

– Не знаю. Мой шпион молчит. И… – Он умолк. Это было на него не похоже.

– А Беллегер? – напомнил я.

Дрейм сделал глубокий вдох.

– Беллегер может сам о себе позаботиться. Он выйдет на связь, как только доберется до Лигата. – Он сглотнул. – Теперь мы пойдем по плану Беллегера, Алеф. Никаких больше разговоров. Твой план провалился, я его потерял.

Я не понимал, о чем он.

– Вашего шпиона? – спросил я. – Вы думаете, он поймал вашего шпиона?

– Да плевать мне на шпиона. Я даже не знаю, кто он. Но связным у него был Пеллонхорк, и он исчез.

– Пеллон… – Теперь я понимал или думал, что понимаю. Лигат раскрыл шпиона, и через него заполучил Пеллонхорка. И я в этом был виноват в той же степени, что и Итан Дрейм. Дрейм его не предупредил, и я тоже.

Несколько дней спустя прибыла посылка. Она была адресована лично Итану Дрейму. Ее просветили и просканировали и принесли в его кабинет, а Дрейм вызвал меня, чтобы увидеть, как он ее вскроет. Сам он, конечно же, знал, что внутри, благодаря сканированию, а я – нет.

Содержимое посылки было обернуто в ярко-желтую подарочную бумагу, а под тонкой бумагой скрывался запаянный термостабильный герметичный полиэтиленовый пакет с пометкой «ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ – ТРАНСПОРТИРОВКА ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ОРГАНОВ».

Дрейм разрезал пакет карманным ножом. Внезапное снижение давления сопроводилось шипением газа, и мы оба затаили дыхание от вони, когда голова тяжело выкатилась на стол и легла на левое ухо.

Дрейм кончиком ножа повернул голову к себе. У нее были пустые глазницы и распахнутый рот. Наружу вываливался язык – так мне показалось – и он был странно раздутым. На самом деле, конечно же, это был совсем не язык.

Дрейм потыкал голову. Если не считать запаха, она казалась свежей. Сгустки крови отваливались, показывая, как сильно изуродовано лицо. Скулы были сломаны, большинство зубов – выбиты, так что узнать человека было тяжело, но это был не Пеллонхорк. Я понял это немедленно. Я знал, что Пеллонхорку сделали обрезание.

– Беллегер, – прошептал Дрейм.

Тем вечером я провел на улицах несколько часов, а потом отправился в бар. Спустя час туда вошел Пеллонхорк и уселся рядом со мной.

– Привет, Алеф.

Я не удивился тому, что он здесь. Не думаю, что в тот момент я мог удивиться хоть чему-то.

– Как отреагировал отец?

– Ты знал?

– Ходили слухи.

– Думаю, твой отец ожидал, что это окажешься ты.

– Значит, он был разочарован.

Я засмеялся. Это было безумием. Все это было безумием.

– Разве ты с ним не говорил? – спросил я, отсмеявшись. – Что ты здесь делаешь? – Я не мог остановить поток вопросов: – Как Лигат добрался до Беллегера? Что случилось со шпионом Дрейма? Как ты выбрался из Полосы?

Он покачал головой и заказал пару напитков. Мы выпили их, ушли и быстро добрались до дома Пеллонхорка. Я хотел немедленно все узнать. Я не мог ждать. Пеллонхорк шел то быстро, то медленно, проверяя, не следят ли за нами. Он выглядел совершенно спокойным.

– Что ж, – сказал он мне, как только мы сели за его маленький столик. – Никакого шпиона нет. То есть шпион моего отца – это я.

– Ты? Ты близок к Лигату?

– Очень близок. Даже отец не знает. Мне понадобилась на это куча времени, Алеф. Несколько лет. Я – часть его победы. Идеально, правда же? Собственный сын Итана Дрейма, обратившийся против него.

Я увидел свое кружево и все понял.

– Это ты отдал ему Райскую полосу.

– И это еще не все, Алеф. Идея тоже была моей. Целиком.

У меня шла кругом голова.

– Почему?

– Увидишь.

– Твой отец…

– Это все ради него, Алеф. Как мы договаривались, помнишь? Чтобы я доказал, что чего-то стою.

– Вот так? Уничтожив его?

– Не говори ерунды. – Он помолчал. – Почему ты меня не предупредил? Я дал тебе возможность.

– Я… – Но, разумеется, ответа у меня не было.

– Ты его боялся. Это нормально, Алеф. Я должен был знать. – Он посмотрел на меня и снова отвел взгляд. – Я догадывался, что ты заметишь, как разворачивается план Лигата, и что отец пошлет команду, чтобы его убить. Найти Беллегера было несложно.

– Ты сдал Беллегера Лигату?

– Мне нужно было, чтобы он полностью мне доверял.

Я все еще видел голову Беллегера с пенисом во рту, лежавшую на столе в кабинете Итана Дрейма.

– Я не понимаю.

– Я обещал Лигату отца. Приманка такая же, какую, как рассказал мне Беллегер, вы запланировали для Лигата, только гораздо лучше. – Он ухмыльнулся. – Лигат собрался на Пеко.

– Я в это не верю. – Мне казалось, что мир закручивается вихрем и ускользает от меня. Все это было совершенно логично и в то же время безумно.

– Послушай меня, Алеф. Новый дом отца. Он до сих пор туда летает каждый месяц?

– Да.

– Тогда на этот раз приведи его сам. Я буду там с Лигатом. Он не может решить, что будет слаще – заставить меня убить отца или сделать это самому. Ты не представляешь, Алеф, насколько он возбужден. Оттого, что сможет наложить руки на отца. – Он в восторге шлепнул меня по плечу, до неприятного сильно. – Алеф, он говорит мне: «Я до него дотянусь».

Пеллонхорк заметил, как я на него смотрю.

– Конечно, все будет не так. Не глупи. Я приведу Лигата к отцу. Я докажу, что чего-то стою, Алеф. На этом все закончится. Я покончу со всем, и отец это увидит.

Такого выражения на его лице я еще не видел. Я не сомневался, что он говорит мне правду. Я всегда замечал, когда он лжет, и сейчас он не лгал.

– Сколько времени тебе понадобится, чтобы привезти сюда Лигата?

– Он уже в моем корабле, стоящем на транспортной станции. Я здесь вне подозрений. Никто не станет обыскивать мой корабль.

Я не сразу понял, что именно он сообщил мне настолько небрежно. Лигат был здесь, на Пеко! Я взял себя в руки и сказал:

– Твой отец отправится в новый дом завтра утром, а потом через месяц. Мы сможем сделать это тогда.

– Нет. Нужно сделать все завтра.

– Завтра? – Меня настигла паника. – Подожди…

– Я готовился к этому очень долго, Алеф. – Пеллонхорк говорил все напряженнее. – Ждать рискованно. Все уже решено. Лигат нервничает. Я рассказываю тебе, потому что ты мой друг. Я тебя ни о чем не прошу. – Он смягчился. – Тебе не нужно делать ничего. Я буду готов до вашего прибытия. Только ты и отец, ясно?

Я кивнул.

Я согласился. Стал частью этого.

Мне снова представился Соламэн, наклоняющий голову, задающий свои загадки о словах, и мысленно я отвечал ему: «Solution – решение. Solve – разрешить».

Двадцать три. Таллен

Пилот рокота просунул голову в проход капсулы и сказал:

– Мне дали добро на вылет, буровик. Три минуты. Я не должен тебе этого говорить, но сейчас самое время сказать «нет». Как только мы взлетим, станет поздно. У меня не хватит топлива, чтобы нас обоих довезти обратно.

– Знаю. Я готов. – Таллен перебирал ремни привязи, проверяя, нет ли узлов. Они были влажными и попахивали кислятиной.

Пилот кивнул.

– И это последний раз, когда я вижу тебя лицом к лицу. Стоит нам подняться в облака, и ты – всего лишь груз, который нужно сбросить. Меня волнует только моя машина. Усек?

– Усек.

На этот раз пилот улыбнулся.

– Ладно, проверь все и залезай в привязь. Затяни ее так туго, как сможешь. Порядок высадки помнишь?

– Да.

– Нервничаешь?

– Нет.

– А надо бы. Постарайся не заблевать ремни.

Пилот надвинул на лицо маску, и Таллен увидел себя, растянутого на изогнутом черном стекле пилотского шлема. Он набросил и затянул привязь, потом проверил все еще раз. В ее запахе он опознал старую рвоту и нашел его почти успокаивающим. Когда он попытался встать, неожиданная тяжесть легла на плечи и бедра. На ноги он поднялся только с третьего раза.

– Сиди ровно, пока не поднимемся, и не делай резких движений во время полета. Машина тонко настроена, и мне не нужен болтающийся груз. Слышишь?

– Да.

– Неразговорчивый ты. Среди вас вообще болтунов мало, но ты – ты вообще замороженный. Это всегда так или доза реальности подействовала, а?

– Мне хватило одной дозы реальности, спасибо.

Таллен не видел за щитком лица пилота и не мог прочитать растянутого и отраженного выражения на своем. Он не понимал, спокоен он или попросту пуст.

Пилот подождал еще немного, а потом сказал:

– Хорошо. – Он кивнул, и его визор швырнул отражение Таллена через маленький грузовой отсек. – Когда будет пора, вставать не надо. Просто наклоняйся вперед, как делал в сим-высадках. Как только откроется дверь, адреналин все сделает сам. Так. Когда долетим, я поднимусь и буду держаться так высоко, как позволяет топливо. Это значит, что падать тебе дольше, зато больше вероятность, что ты вообще попадешь в сетку. Я на высадке потерял только одного.

– А для тебя высота безопаснее.

– И это тоже, ага. – Комм отключился и снова включился; голос пилота был чуть тише, когда он сказал: – Мне положено сказать, чтобы ты попытался отдохнуть, но это никому не удается. Мониторию включить, или ты предпочитаешь не смотреть вниз?

– Я посмотрю.

– Ладно. – Он помедлил. – Уж прости меня, но ты ничего не принимаешь? Если ты под транками, у тебя соображалки на высадку не хватит.

– Я чист.

– Уверен?

– Я же сказал.

Пилот покачал шлемом.

– В общем-то, проблема не моя, но на вылете никто никогда не бывал таким спокойным. Что-то там творится, – сказал он, ткнув затянутым в перчатку пальцем в голову Таллена. После чего скрылся из вида и захлопнул дверь.

Чмокнул воздух, и у Таллена заложило уши. Как только он понял, что заперт в герметичном отсеке, застежки ремней врезались в его плечи и талию. Он все еще мог их поправлять, но не мог освободиться.

Рокот сотрясся и завибрировал, потом сильно накренился, стремительно поднялся и выровнялся. Включилась монитория, и перед Талленом предстал вид на Форпост с высоты. Он видел смутное дрожание купола, а далеко на западе – верфь с ее стаями клювастых кранов и мнимым беспорядком. Вскоре они оказались над морем, все еще набирая высоту, и вода стала рябой вуалью, серой на сером. Рокот поднялся еще выше, море сделалось похожим на матовый сланец, а потом они пробились через тонкий облачный слой в синеву. В нижней части монитора всплыли показания приборов:

«СКОРОСТЬ ПОЛЕТА 285КМ/Ч, РВП НА ПЛАТФОРМУ 5Ч48М.

ТУРБУЛЕНТНОСТЬ 0,67, ПЕРЕГРУЗКА В ПРЕДЕЛАХ 2,6 ЖЕ».

Неожиданно ослабла привязь.

«ФИКСАЦИЯ ОСЛАБЛЕНА. ВАМ НАСТОЯТЕЛЬНО РЕКОМЕНДУЕТСЯ РАЗМЯТЬСЯ».

Таллен с трудом поднялся. Подошел к кабине, но страховочный трос остановил его в метре от двери. Он вернулся назад и обнаружил, что привязь не позволяет ему подходить к фюзеляжу ближе чем на метр в любом направлении. Таллен побродил взад-вперед, потом снова сел и поправил ремни так, чтобы ему было как можно удобнее.

На монитории ничего не было. Рокот накренился, и Таллену пришлось побороть приступ тошноты, сглатывая желчь. Привязь, стягивающая плечи, породила воспоминания о больнице, и, закрыв глаза, он увидел лица в масках, людей, глядящих на него, поднимающих его, удерживающих его, чтобы связать ремнями – нет, завязать бинты, – и себя самого, вопящего от невыносимой боли. Это было в больнице? Казалось, его воспоминания перемешались.

Тяжелый гул мотора ввинчивался в его череп. Таллен хватал губами воздух и пытался избавиться от новых воспоминаний: звук шагов, а потом жгучая боль в боку и взрыв в голове. Он помнил, что кричал…

Потом настало мгновение полнейшей тишины, немедленно сменившееся ровным и громким рокотанием машины, которая резко нырнула и легла набок. Привязь туго натянулась, выдавливая из Таллена дыхание. Он отыскал взглядом мониторию, сосредоточился на ней. Что-то воняло.

– Эй, груз. Проснулся?

Море под ними было уже не серым, а мешаниной белой пены и черных теней. Таллен облизнул губы. Вкус у них был мерзкий.

– Проснулся, я спрашиваю?

– Да. – Таллен чуял рвоту. Он весь перепачкался в ней, и она уже начинала подсыхать.

– Как ты там?

– Кажется, я проблевался.

– Ты это сделал, еще когда мы из облаков не вышли. Я тебя предупреждал. Как на платформе-то выживать собираешься? Ты орал и дергался. Ну, пытался. Помнишь хоть что-нибудь?

– Я… Нет.

– Говорил я, что ты слишком спокойный. Говорил же, да?

– Что я кричал?

– Понятия не имею. – Пилот отключил связь, потом вернулся. – Ни разу еще не возил психически здорового буровика. – Пауза. – Мне пришлось тебя газом утихомирить. Вынужден спросить: ты еще такое выкидывать планируешь? Я бессознательный груз раньше не сбрасывал, но в руководстве такой раздел есть.

– Я в порядке. – Таллен вытер губы тыльной стороной ладони. – Когда мы будем на месте?

– А мы на месте. На мониторию посмотри.

Море корчилось и вставало на дыбы, и Таллен увидел на мониторе платформу, рванувшуюся вправо, влево, а потом на мгновение замершую в центре. Море захлестывало ее корпус, стирая его и вновь открывая. Платформа казалась хрупкой и крошечной.

– Готов?

– Нет. Подожди. – Таллен натянул шлем и застегнул его на шее, проверил ботинки. Рокот заложил вираж. – Я сказал, подожди.

– Высадка через десять, девять, восемь…

Пропихнув руки в перчатки, Таллен сжал кулаки и почувствовал, как зафиксировались краги, запечатав его в костюме для высадки как раз в тот момент, когда привязь начала притягивать его к двери. Костюм раздулся и повысил давление; Таллен крякнул.

– …Три, два…

Когда дверь отъехала в сторону, Таллен ощутил кислый вкус воздуха в шлеме.

«Склонись и перевались через край», – вспомнил он, попытался принять нужное положение, но не смог. У него не получалось думать, и он просто смотрел, как трос перевязи натянулся над его головой, а потом пол исчез, и Таллен вылетел из рокота и закачался в пустоте. Только это была совсем не пустота: мощные удары воздуха швыряли его из стороны в сторону и дышать было невозможно.

И еще он приходил в себя в больнице, хотя воспоминания снова перепутались, это было до больницы, и он глубоко вдохнул газ, чтобы не выныривать, не желая вспоминать, но глоток шлемового воздуха вернул его к безумному ветру, игравшему им, словно ураган – перышком; трос лопнул, и Таллен падал.

А потом его рвануло вверх, когда привязь приняла на себя его вес. Таллен огляделся, сбитый с толку, и увидел тонкую нить троса, уходившую к еле видной серой точке рокота.

Он посмотрел в другом направлении. Вниз? В симах всегда ощущалась четкая разница между верхом и низом, кораблем и морем, но здесь были только нависающие формы, расплывчатые колонны и распорки. Не было ни неба, ни моря, только грохот черной воды, одолевавшей само притяжение. Таллен не понимал даже, падает он все еще или нет.

Вскоре его ноги в чем-то запутались, и он забился в панике, пытаясь высвободиться, забыв о симах, но все вокруг него внезапно сделалось темным как смерть, а то, что поймало его, взбиралось вверх по ногам, захватив к тому же и руки, и была это, как понял Таллен, ловчая сеть.

Он был в ловчей сети. Платформа поймала его.

Дрожа, но, припомнив наконец тренировки, он нащупал на сетке ближайший карабин, защелкнул его на привязи, и неожиданно все стало совсем как в симах. Он проверил привязь, поискал и нашел еще два карабина и неожиданно услышал в шлеме голос, отчетливый, несмотря на гул ветра:

– Добро пожаловать на платформу, мистер Таллен. Пожалуйста, отцепите десантрос, и я подниму вас на борт.

Голос был мягким, бесполым и невероятно успокаивающим. Таллен отцепил трос и посмотрел, как тот поднимается вверх и исчезает. Он поискал в небе рокот, неожиданно захотев что-нибудь сказать пилоту, но сделать это было невозможно, да Таллен и не знал, что именно сказать.

Сеть поднялась и обволокла его. Ощущение было совсем не таким, как от привязи, фиксировавшей его внутри корабля. Таллен чувствовал, будто его обнимают, укрывают и защищают. Он ничего не видел. Ветер унялся и стих до отдаленного шепота, и Таллен закрыл глаза и заплакал.

– Вы пробудились?

Таллен чувствовал, что плывет, хотя не знал, реально ли это ощущение. Он открыл глаза, но они отказывались фокусироваться. Две фигуры, не более чем приземистые матовые пятна, мерцали в изножье кровати – жесткой кровати – на которой он лежал. Таллен резко вдохнул и вдруг замер, боясь обнаружить, что снова стал пленником больничной клетки. Он зажмурился и стал слушать, как ему казалось, разговор двух медиков.

– Это странный вопрос. Если он пробудился, неглупого ответа не существует. Если нет, задающий чувствует себя нелепо.

– Мы не можем чувствовать себя нелепо. Мы не можем чувствовать ничего.

– Ты звучишь нелепо. Он пробудился. Вопрос его пробудил.

Не открывая глаз, Таллен пошевелил пальцами на руках, потом на ногах. Ему ничего не мешало, хотя его намерения и последующие движения казались независимыми друг от друга. Что-то было неправильно. Что-то неврологическое. Операция, которую над ним провели, не удалась.

– Его пробудил мой голос, а не вопрос.

Таллен осторожно поднес руку к лицу и ощупал нос и щеки. На этот раз движение воспринималось нормально, а никакой клетки не было. И боли тоже. И все равно он чувствовал себя рассинхронизированным. В голову пришла расплывчатая мысль, что ему, возможно, стоит запаниковать. Таллену показалось, что он смеется. Почему?

Он разжал веки, но глаза не могли сфокусироваться в окружавшем его ярком свете. У него внутри словно бы все замедлилось.

Но голоса казались успокаивающими, как ловчая сеть. Зрение наконец начинало работать нормально.

Один из пары сказал:

– Доброе утро, Таллен. Мы надеемся, что полет был беспроблемным.

– Мы думали, что вам не помешает небольшой отдых, – добавил другой.

Прежде чем он успел осознать что-то помимо того, что они оказались челомехами, их внешние образы начали меняться. Лица появлялись и исчезали, казалось, случайным образом, их черты разнились от обыденных до поразительных. В одном из них Таллен на мгновение узнал себя, а рядом – друга детства, мальчика, о котором он до этого момента совершенно не помнил. Лица продолжали сменяться, исчезая сразу же, как только он на них реагировал, и Таллен задался вопросом, не контролирует ли он это каким-то образом.

Спустя несколько минут процесс замедлился. Лица задерживались на одну-две секунды. Промелькнул циничный паксер из больницы, тот, что спас Таллену жизнь, а рядом с ним, одна за другой, две женщины, приходившие этого паксера навестить.

Был и еще кто-то, кого Таллен узнал, но этот исчез слишком быстро, чтобы он успел заметить что-то, кроме натянутой улыбки, хоть она на мгновение и породила в нем подлинный ужас. Презентации всё менялись. Вот Голомэн, а вот психолог из «Ронена», Вил. Возвращались и прежние лица со слегка измененными глазами и улыбками, и Таллен заметил, что образуются различные варианты пар.

Пока смена лиц замедлялась, комната входила в фокус.

– Вот так, – сказал один из челомехов, склонив голову.

Второй спросил:

– Как я выгляжу?

Только они больше не были челомехами. По крайней мере, не походили ни на каких прежде виденных им челомехов. Они смотрели на Таллена, но он не был уверен, что говорят они с ним. Они казались полностью зацикленными на себе.

– Вы кто? – спросил Таллен.

Они смотрели на него ожидающе. Таллен понял, что угадывает их имена, как будто уже их знал.

– Я – Лоуд.

– А я – Беата.

Их имена зафиксировались в памяти Таллена, и в тот же момент комната сделалась настолько четкой, что заметна стала каждая шероховатость на выкрашенных в изумрудно-зеленый стенах. Таллен слышал далекое сухое шипение шумоизоляционной системы, чувствовал движение корпуса по волнам и мог точно отличить его от сопротивления якорей платформы.

Он осмотрел челомехов. Они отличались такой же идеальной детализацией, как и стены. Лоуд был крепко сложенным, с тенью небритости, мужчиной, с глубоко посаженными глазами и широкой улыбкой. Его густые каштановые волосы блестели. Куртка и штаны были ему маловаты. Беата, женщина, была такой же высокой, как Лоуд, но хрупкой, с изящными точеными чертами лица. И ошеломительно зелеными глазами. У нее были короткостриженые черные волосы и длинные пальцы.

– Мы выглядим как подходящая компания? – спросил Лоуд.

Беата рассмеялась.

– Вы – голо? – спросил Таллен.

– Не полностью, – ответила Беата, – но частично. Ничто не однозначно.

– А если я вас потрогаю?

– Вы можете попытаться. Мы – ваш интерфейс. Мы – часть платформы, – сказал Лоуд.

– И вы теперь тоже, – сказала Беата.

Челомехи, осознал он, подключились к нему через его имплантаты.

– Вы голодны, – сказал Лоуд. – Желаете что-нибудь съесть? Возле двери стоит аппарат питания. Одежда тоже есть.

Они оставили его. Таллен минуту посидел на краю постели, смакуя почти абсолютную тишину, потом встал и осмотрел себя в ростовом зеркале на стене.

Не так плохо, подумал он. Голова его выглядела немного деформированной: титановые пластины выпирали из-под кожи там, где волосы не могли полностью их скрыть, лоб был асимметричен, нос сплющен и сдвинут влево, а левая глазница скошена и вдавлена. Просвечивал металл. Повернувшись боком, Таллен заметил легкий сколиоз там, где неврологические имплантаты были установлены неровно.

Неважно. Здесь его не увидит никто, кроме челомехов.

Но что будет после?

Таллен не хотел об этом думать. Ему и так-то было плохо, а мысль о каком-то «после» делала еще хуже. Не поэтому ли он оказался здесь? Он отчаянно хотел сюда попасть, но теперь, по прибытии, чувствовал растерянность.

Таллен обнулил зеркало.

«После» было еще далеко. Ему не нужно было об этом думать. Таллен сел за металлический столик и стал есть, как не ел уже много недель. Репа, рыба, овсянка с чили. Запив все это пивом, он поднял стакан к свету, осмотрел, заключил, что разбить его не получится, и сбросил в плавильню вслед за миской и вилкой. Нож он вытер дочиста и положил в карман.

Челомехи не ждали его за дверью. Слева и справа было одно и то же – узкий коридор, с обеих сторон уходивший из маленького круга яркого света, в котором стоял Таллен, в темноту. Таллен пошел направо, и с первым же шагом рельсовые лампы на потолке озарили ему путь. Он оглянулся и увидел, что тусклый свет позади сменился темнотой. Энергия тут зря не расходуется, подумал он.

Первые несколько метров его ботинки неприятно гремели по ребристому стальному полу, но к тому времени, как Таллен подошел к первой развилке коридора, шаги уже звучали так, будто он тихо ступал по утоптанной земле. Металлический пол не изменился. В ушах у Таллена что-то защекотало, зазвенело – и утихло. Техника настраивала его восприятие.

Приняв решение неосознанно, он свернул налево, потом направо, привыкая к тому, как освещение реагирует на его взгляд. Десять минут спустя он этого уже не замечал. Через каждые десять метров ему попадались мехкоммуникационные решетки на уровне пола, через каждые двадцать – индикаторы переборок и хлоп-щиты. Единственные таблички висели на коробах хлоп-щитов, и написано на них было одно и то же: «ГАРАНТИРОВАННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ ДАВЛЕНИЮ НЕ БОЛЕЕ ОДНОЙ МИНУТЫ». Они должны были защищать от напора воды, понял Таллен. И на платформе толку от них было мало.

Он ходил часами. Коридоры расширялись и сужались, меняли направление и уклон. Таллен чувствовал, как в голове у него автоматически складывается карта. Но, хотя отыскать дорогу к изначальной комнате не составило бы труда, он не представлял себе, где именно находится. Комната, в которой он проснулся, была для него единственным ориентиром, а он не знал, в какой части платформы она расположена. Не хватало контекста; Таллену было нужно море. Иногда он чуял его запах и все чаще замечал, что все поверхности влажны или мокры, но понятия не имел, под уровнем моря находится или над ним, в сердцевине платформы или в ее скорлупе.

Таллен продолжал идти. Проходили минуты, а может, часы. Он почти не сбавлял шага. Ему встречались вертикальные лестницы и однообразные секции длинных провисающих цепных мостов. Он обнаружил, что, если остановиться перед дверью, она откроется; он находил пьютерию и машинерию, склады и ремонтные помещения, кишевшие мехами-ползунами. Иногда он смотрел на какой-нибудь предмет, и в голове сразу всплывало его название. Темные склады зажигали свет, демонстрируя ему ряды мотор-генераторов, стеллажи с дросселями и дроссельными манифольдами. Таллен понятия не имел, для чего они нужны, но опознавал их безошибочно.

Нет… все было не так. Он все-таки знал. Вид предмета вызывал слово, а за одним словом приходили другие. Но знание было как будто не связано со своим источником. Оно было словно неожиданно припомненный сон, лишенный контекста и идеальный. Внезапно ощутив головокружение, Таллен споткнулся и врезался в стену. От удара не возникло ощущения контакта, зато почувствовался острый фиолетовый запах. Таллен потер плечо, и запах стих до зеленого.

А потом плечо стало просто болеть, и он снова потер его и вспомнил о расплывчатых очертаниях Беаты и Лоуда, приобретавших форму у него на глазах.

Все это – он знал – было подстройкой платформы под него, и его – под платформу. Тепло взбегало по позвоночнику, будто судорога или музыкальный аккорд.

Он продолжил идти с возросшей уверенностью. Наплывали и уходили запахи масла и дыма. Таллен предполагал, что они реальны. Выдвижные мосты подъезжали к его ногам и с шипением убирались обратно, как только он сходил с них. Однажды коридор распахнулся вширь, и Таллен замер на площадке обслуживания, глядя вниз, на уходивший, казалось, в никуда ряд вертикально поставленных труб пятиметрового диаметра. Со своего места он насчитал две сотни.

Таллен ушел с площадки и продолжил путь, радуясь возвращению в коридоры, стен которых можно было коснуться. У него начинала болеть голова – видимо, последствия полета на рокоте.

Крошечные мехи, одноделы и наладчики, постоянно шныряли по коридорам, останавливались для получения указаний у комм-решеток и продолжали путь или поворачивали назад. Таллен поглядывал на них, постепенно замечал, что их становится больше, но далеко не сразу понял, что за ним собрался хвост примерно из дюжины, а поняв, почувствовал внезапный прилив тошноты и, рыгая, остановился у двери.

Когда дверь открылась, наладчики проскользнули мимо него внутрь, к ряду пьютеров. Взгляд Таллена привлекла висевшая в противоположном конце комнаты сложная монитория, с ее разнообразными примочками и вариантами развертки.

Боль пульсировала от затылка до висков. Таллен не мог отвернуться от монитории. На периферии зрения мошками плясали наладчики. Одна часть монитории казалась ярче других. Уставившись в нее, Таллен почувствовал, как загудела вся его голова. Он увидел на дисплее дождь и двоящееся изображение, и его едва не вырвало.

Большинство наладчиков убрались от монитории и покинули комнату, а оставшиеся машины выбросили кабели, сплетая паутину между друг другом и стеной.

Голова Таллена готова была взорваться. Комната померкла, и он мог видеть только сияние мигрени. Вихрь света в его черепе сжался и сфокусировался, и Таллен различил в нем детализированный геометрический узор.

И узнал его. Хотя прежде Таллен его и не видел, но понял, что смотрит на чертеж платформы с обозначениями всех ватерлиний и палубных линий, всех плоскостей, кривых и пересечений. Он видел подводную скважину, трубопровод, каскад вспомогательных труб и генераторы, грохочущие в приземистых балластных башнях.

Ноги отказались повиноваться Таллену, и тот соскользнул вниз по стене, а когда он достиг пола, чертеж качнулся, перевернулся и увеличился, пока наконец-то не показалось твердое ядро его тошноты, сияющее и очевидное на плане.

– Понтон, – прохрипел он.

Понтон? Который?

Он пытался ответить, не зная, откуда приходят эти вопросы и ответы. Как вопреки такой боли ему удавалось мыслить столь ясно?

Номер четыре. Но не днище и не килевой пояс. Обшивка была цела. Его голова пылала.

Тогда где?

Таллен едва не всхлипывал. Он тряс головой, но боль и сияние делались только отчетливее.

Вот! Теперь он видел, что это киль. На длинном гребне бокового киля четвертого понтона образовалась микротрещина. Вот.

Он стиснул веки, и тугой шов боли в его черепе начал постепенно расходиться.

Вот.

И беспамятство пришло, чтобы спасти его.

А потом вернулось сознание.

Зажмурившись от воспоминаний о боли, Таллен почувствовал, как ветер бьет и облизывает его, прежде чем ощутил что-то еще. Потом появились запахи – поразительная шафрановая горечь и обжигающая едкая острота моря.

Тогда Таллен открыл глаза, и при виде его – такого бескрайнего и близкого, вздымающегося и рушащегося – завопил от восторга. Твердые как лед брызги обдавали его лицо, море оглушало. Между громогласным низвержением воды и ее отступлением можно было разглядеть неровный металл палубы.

Таллен попытался посмотреть вниз, но он не мог, не мог шевелиться вообще – только слегка двигать подбородком.

Он вернулся в клетку.

Двадцать четыре. Алеф

КлючСоб 29: к дому

Итан Дрейм сидел, расслабленный, у себя в кабинете.

– Я готов, – доложил я ему. – Циклолет ожидает.

Он махнул рукой, чтобы я сел в кресло.

– Торопиться незачем.

– В чем дело?

– Кое-что изменилось, Алеф, – сказал Дрейм. – Не надо так беспокоиться. Я знаю, что ты не любишь перемены. Ты такой странный парнишка. Сегодня с нами полетит Мадлен. Это будет сюрприз для нее.

– Мадлен? – Это было плохо. Пеллонхорк ее не ждал. Я обещал ему, что нас будет только двое. Я не знал, что делать.

– О, – ответил я. – О, вы уверены?

– Ей захочется составить планы. Выбрать цвета, ковры. Дом уже почти к этому готов. Когда-то она должна о нем узнать, и этот день – сегодня. Но ничего ей не рассказывай. Я хочу, чтобы это был сюрприз.

У меня колотилось сердце и крутило живот. Я понятия не имел, что мне делать. Пеллонхорк сказал вести себя как обычно, но я не мог представить, как отреагировал бы на это в обычный день. Я сказал:

– Там восемьсот пятьдесят тысяч квадратных метров пола, и…

Итан Дрейм рассмеялся.

– Все-таки, Алеф, ты похож на отца.

Эти слова немного меня успокоили. Я был не против того, чтобы он так говорил. Может показаться странным, но между нами было что-то вроде близости. Он мне доверял, а под конец дня, я знал, станет мной гордиться. Я подбадривал себя мыслью о том, что наличие Мадлен – это всего лишь вариация алгоритма.

Мадлен вошла в комнату в вихре духо́в. Она выглядела недовольной. Дрейм поймал мой взгляд и покачал головой, чтобы я молчал.

– Что такое? – спросила она отрывисто. – У меня дела.

– Мы летим на прогулку, – сказал Дрейм.

– Куда?

– Это сюрприз. Приятный.

Она смерила меня взглядом.

– Что, с ним?

– Да, – сказал Дрейм, немного повысив голос.

Мадлен посмотрела на него и явно передумала начинать ссору.

– Куда мы летим?

– Я сказал, это сюрприз. Собирайся, мы будем ждать тебя в циклолете.

Мы с Дреймом спустились к выходу на посадку. Мадлен долго к нам не присоединялась, и я начал нервничать.

– Успокойся, Алеф, – сказал Дрейм. Его терпение было на исходе, и мне от этого стало только хуже.

– Может, нам стоит сегодня слетать вдвоем, – предложил я. – А ее возьмем в следующий раз.

Без всякого предупреждения он размахнулся и ударил меня по шее ребром ладони. Я рухнул на колени, задыхаясь, и все еще икал, когда Мадлен вошла в кабину и села. Нас обоих она игнорировала.

– Поехали, – сказал Дрейм пилоту.

Мы летели в молчании. Я уже пришел в себя, когда мы достигли внешних земель и циклолет дрогнул, а его двигатель завыл. Мадлен увидела, что я смотрю на нее, улыбнулась с притворным сочувствием и сжала колено Дрейма. Тот выдохнул и успокоился, как будто оставил свою злость в городе.

Когда мы снижались, я осматривал окрестности в поисках циклолета Пеллонхорка, но не увидел его среди строительной машинерии. Там были только привычные мешалки, экскаваторы и генераторы.

– Ты дергаешься, Алеф. Что с тобой сегодня?

– Я думаю о Лигате, – ответил я.

– Ты уже ничего не изменишь. Решено – значит, решено. А сейчас мы здесь, так что будь здесь.

И вновь меня поразило, что Дрейм умел вот так от всего отключаться. Когда он на чем-то сосредотачивался, вся его энергия была направлена на это дело, а потом он мог забыть о нем в одно мгновение.

Мы плавно снизились, и перед нами открылись внешние ворота ангара. Пилот приземлился посередине шлюза, и ворота снова закрылись.

Мы выбрались из циклолета и встали в гудении фильтрованного воздуха. Дрейм потянулся и спросил:

– Где Маккел?

Маккелом звали прораба. Он всегда приходил встретить нас в шлюзе.

– Мы задержались, – ответил я. – Он, должно быть, занят.

Мне пришло в голову, что я понятия не имею, как Пеллонхорк собирается все это устроить.

– Где мой сюрприз? – спросила Мадлен. – Тут грязно.

– Да что с тобой, Алеф? – сказал Дрейм. – Ты меня раздражаешь. Тебе в сортир надо, или что?

– Я не люблю опаздывать. Вы же знаете.

Пока Дрейм отошел к панели комма и что-то в нее говорил, Мадлен стояла на месте, поджав губы. На ней был длинный плащ, солнечно-красный, а ботинки ее блестели так, будто кто-то их только что вылизал.

– Не пялься на меня так, Алеф, – буркнула она. – Это противно. Ты хоть представляешь себе, какой ты противный?

– Да ну к черту, – сказал Дрейм. – У них обед, наверное.

Он открыл дверь вручную.

Никого не было. Мы прибыли почти на час позже, чем я пообещал Пеллонхорку. Они с Лигатом, должно быть, уже ушли, сдались. Как бы Лигат ни доверял Пеллонхорку, он был далеко от дома.

Мадлен ахнула:

– Что это?

Дрейм моментально повеселел. Я остался стоять в тени шлюза, а они пошли вперед, к свету внутри.

– Это наш дом, Мадли, – прошептал он.

Захваченный ее восторгом, Дрейм забыл обо мне. Мадлен подошла к нему, прижалась и взяла за руку, и, хотя я видел только их спины, было ясно, что она трется промежностью о его ладонь. Они неловко сдвинулись с места. Через узкие просветы между ними я видел, как она сжимает его корень, тянет Дрейма за него вперед. Один раз Мадлен оглянулась, заметила меня и улыбнулась. Хотя бы она не забыла, что я здесь. Адресованная мне улыбка была неприятной.

Между корпусом изолирующего ангара и стенами дома был широкий коридор. Там стояли в ожидании маленькие краны, мешалки и другая строительная машинерия, лежали мешки предкатализированного крепбетона и плиты неполированного мрамора. Вокруг суетились несколько мехов-ползунов, но во время наших с Дреймом визитов вести работу было запрещено, чтобы мы могли инспектировать дом спокойно. Но все равно обычно неподалеку сидели рабочие, ожидавшие, пока мы улетим. Сегодня казалось, что нет никого. Только затхлый запах стройматериалов и мелкая пыль, парящая в воздухе. Дрейм и Мадлен скрылись.

Я не понимал, что делать дальше. Предполагалось, что Пеллонхорк окажется здесь, как только циклолет приземлится в шлюзе, и сразу же сделает то, что должен сделать, но мы опоздали, и с нами прилетела Мадлен. А здесь больше никого не было.

– Алеф!

Я вскрикнул. Не смог сдержаться. В панике огляделся по сторонам, но никого не увидел.

– Наверху!

Я задрал голову. Итан Дрейм высовывался из окна на втором этаже. Пиджака на нем не было, одежда была помята.

– Когда я вернусь, кому-то переломают ноги. Как думаешь, здесь так всегда, когда нас нет? Не удивительно, бог их побери, что стройка так затянулась.

Он к чему-то повернулся и скрылся из вида. Настала тишина, а потом послышался долгий и низкий стон удовольствия. Мадлен успокаивала его.

Возможно, Дрейм был прав. Возможно, рабочие отлынивали. Они не знали, кому строят дом. Даже Маккел думал, что клиент – я, а Дрейм – какой-то посредник, который на меня работает. Я начал обходить здание в поисках людей.

Дом был четырехэтажный, со скошенными внешними стенами и выступающей крышей, а также балконами, башенками и арками. У него были фальшивые и настоящие окна, фальшивые и настоящие двери, фальшивые и настоящие стены. Были потайные комнаты, о которых знали только Дрейм, я и архитектор. Под домом уже начинали рыть тоннель. Должны были появиться еще и площадка для рокотов, защитные системы военного образца и бункеры.

В дальнем конце ангара находилась казарма рабочих. Стандартной практикой было привезти их в закрытых кораблях с других планет Системы, чтобы между местом найма и внутренностями этого ангара они не видели ничего. Никто не работал дольше месяца. Одежду, в которой они прилетали, сжигали по прибытии, а перед отлетом выдавали им новую. Я задумывался, какие слухи могут ходить по Системе, но подозревал, что строители хранили молчание, которого от них требовали. Как-то раз Дрейм сказал мне, что, когда транспорт возвращался в исходный пункт, одного случайно выбранного рабочего казнили в предостережение остальным.

Дверь в казарму была закрыта, но не заперта. Я толкнул ее и прошел в длинный узкий коридор.

Это было не более чем временное жилище, выстроенное на скорую руку, с холодным освещением. Где-то впереди я слышал шум воды. Маятниковая дверь вела в столовую; когда я вошел, заиграла и стихла хриплая музыка. Внутри никого не было – только длинные столы и скамейки. Кое-где на столах все еще стояли тарелки. Пахло подгорелой едой и дешевыми приправами. Кто-то расплескал напиток: лужа его была на столе, рядом с разбитой бутылкой, а еще одна – на полу. Я дрожал, опасаясь даже двигаться, чтобы не был слышен звук моих шагов. Все это было нелогично.

Покинув столовую, я заставил себя продолжать поиски. Похоже, во все помещения казармы можно было попасть из этого единственного коридора. Шум воды был все еще впереди, но я боялся отходить слишком уж далеко от относительной безопасности ангара.

Стараясь ступать как можно тише и чувствуя себя на грани обморока, я подошел к следующей комнате, набрал в грудь воздуха и медленно отворил дверь.

Из-за моей спины в комнату ворвался клинок света. Это была общая спальня, и в ней было очень темно. Осознав, что мой силуэт четко виден на фоне света, я снова закрыл дверь и в нерешительности остановился снаружи. Мне показалось, что я видел на койках фигуры, тела спящих. Может, они и спали. Может, все было настолько просто. В ангаре не было дня и ночи, только работа и отдых. Возможно, у рабочих был перерыв. Некоторые, наверное, мылись в душе, плеск которого слышался дальше по коридору, перед сном или после сна, а остальные были здесь. Да, сказал я себе. Все именно так.

Я снова открыл дверь спальни и на этот раз осторожно вошел внутрь, быстро закрыв за собой дверь. Я встал, прислонившись к ней спиной, чувствуя, как бьется сердце, давая глазам привыкнуть к мраку.

Почти на каждой кровати кто-то лежал, и мне стало легче дышать. Вот они где, просто спят. Помещение было длинным, вдоль стен шли ряды коек, и у каждой стояло по стулу и тумбочке. Это напомнило мне церковь на Геенне – койки, будто ряды скамей, и могильная тишина. Я посмотрел в дальний конец, почти ожидая увидеть амвон, но, конечно же, там ничего не было.

Я переступил с ноги на ногу, пол заскрипел, и на одной из дальних коек кто-то пошевелился и издал звук. Я чуть не засмеялся от облегчения. Это был храп.

Я видел уже получше. Фигуры спящих были неподвижны, и мне пришла в голову абсурдная мысль, что неподвижны они чересчур. Может, их опоили снотворным? Храпящий беспокойно ворочался, и я знал, что мне придется на него взглянуть, но сначала подошел к ближайшей койке. Лежавшая там женщина свернулась калачиком на боку и укрылась одеялом до подбородка. Я мог различить в темноте очертания ее лица. С виду все было в порядке, но казалось, что с ней что-то не так. Я не стал ее трогать.

Должно быть, их все-таки опоили. Пеллонхорк сделал это, чтобы никто не мешал его замыслу.

Я двинулся посередине прохода, чувствуя сильную тревогу. Мне очень хотелось разбудить их всех криком, и в то же время хотелось уползти прочь. Но я не делал ни того ни другого, а вместо этого считал свои вдохи. Когда я приблизился к храпящему, он медленно повернулся ко мне и что-то пробормотал на почти-языке говорящих во сне. Не думая, я перестал считать и сказал:

– Что?

Он отвернул голову и пробормотал что-то еще. Слов все еще было не разобрать. Я осторожно коснулся плеча спящего, чтобы разбудить его, надеясь разобраться, что же здесь происходит, – и резко отдернул руку.

Ладонь у меня была мокрая, а пальцы липкие. Он вздрогнул, повернулся, и у него на шее запузырилась кровь, а потом он испустил долгий булькающий выдох, показавшийся мне бесконечным.

Я отшатнулся и упал, едва сдержав крик. Горло мужчины было перерезано от уха до уха.

Я выполз из спальни на четвереньках и вслепую бросился, спотыкаясь и сдерживая тошноту, дальше по коридору к последнему помещению. К душевой.

Шум воды был оглушительным, и воздух заполняли горячие клубы пара. Я рыгал и думал только о зарезанном рабочем. Меня стошнило в раковину, после чего я смыл кровь с руки, ополоснул лицо, а потом провел ладонью по запотевшему стеклу и уставился на свое отражение. На мне крови больше не было, но сквозь пар я увидел, что стены густо измазаны красным, а на полу валяются окровавленные полотенца.

Кто-то еще делал то же самое, что и я. Кто-то еще смывал здесь кровь, и смывал, и смывал, и смывал.

Это сделал Лигат, сказал я себе. Только Лигат был на такое способен. Не Пеллонхорк. Я развернулся и бросился по коридору, прочь из казармы, захлопнул за собой дверь, а потом рухнул на землю и зарыдал.

Я вспоминал смерть родителей. Горло у меня сдавило так, что едва получалось дышать. Я пытался выдавить шепот, но не был способен даже на это. Ярко освещенный, лишенный теней ангар был почти невыносим после темноты в спальне, а тишина внушала ужас.

В конце концов я встал и подсчитал число кирпичей в доме и вычислил, сколько на него уйдет раствора и мрамора, и общий вес всего этого, а потом медленно пошел обратно.

– Алеф! Ты где был? Я тебя звал.

Я подавил вскрик. Это был Дрейм, он, как и в прошлый раз, выглядывал из окна, как будто время здесь стояло на месте. На мгновение я подумал, будто вообразил себе все, что видел в казарме рабочих. За плечом Дрейма неожиданно появилось еще одно лицо, но это была всего лишь самодовольно усмехающаяся Мадлен.

– Поднимайся, – сказал мне Дрейм и скрылся.

Я замешкался, не понимая, что случилось с планом. Все умерли, но конец ли это? У меня было жуткое ощущение, что я привел сюда Итана Дрейма – и себя – на смерть. Может, Лигат понял, что это ловушка для него. Тогда он убил Пеллонхорка, прежде чем сбежать, и оставил тело, чтобы Дрейм его нашел, точно так же, как оставил тела рабочих. Может, Пеллонхорк лежал среди тех трупов в спальне.

Может, Лигат все еще был здесь.

Я как будто во сне подошел к двери дома и переступил порог. Слева и справа от меня виднелись гнезда для лучевых сенсоров, которые должны были распознавать определенные типы оружия и коммов. Сенсоры установить еще не успели.

Холл был просторным и длинным. Пол укрывала пленка, делавшая мои шаги бесшумными. По левую и правую руку были приоткрытые двери, возле которых она собралась гармошкой. Я подошел к широкой спирали лестницы и начал подниматься, задевая ногами кое-как уложенную на ступеньках пленку. Поднимаясь по длинной пологой кривой, я оглядывался, но никого не видел, а шаги мои были неслышными.

На втором этаже я прошел по галерее к хозяйской спальне. Я надеялся, что Дрейм закончил сношать Мадлен. Дверь была закрыта, и я постучался. Стук был приглушенным. Костяшки пальцев запачкала пыль, и я вытер ее о брюки. Они были едва заметно забрызганы кровью.

– Заходи, Алеф.

Я нервно толкнул дверь, гадая, что могу понять по голосу Дрейма.

– Ей нравится, – сказал Дрейм, подтягивая брюки. – Правда же, Мадли?

Мадлен улыбнулась.

Он коснулся ее руки.

– А теперь устроим нормальную экскурсию. – Он усмехнулся и прошептал ей, как будто меня там не было: – И спасибо тебе, Мадли, за мою персональную маленькую экскурсию.

Она изобразила фальшивый голос:

– Кажется, вы повидали уже все, сэр. Но если захотите взглянуть на что-нибудь снова…

На самом деле они меня не игнорировали. Им нужно было, чтобы я наблюдал за их флиртом. Неожиданно я отчетливо понял, что без труда считываю нюансы их выражений и интонаций, считываю каждый их взгляд и движение. Так внимателен я не был никогда: все, на что я смотрел, делалось резче и ярче, а время текло медленнее.

– Веди нас, Алеф, – приказал Дрейм.

Я повернулся и вышел из комнаты, сказав:

– Начнем сверху.

Я продумывал самый оптимальный маршрут по дому. Отсюда мы должны были подняться на крышу и постепенно спускаться вниз. Я поднялся к следующему пролету лестницы. Мадлен и Дрейм не издавали у меня за спиной никаких звуков, и я оглянулся. Они стояли на галерее и смотрели вниз. Мое сердце екнуло. Овладев голосом, я крикнул:

– В чем дело?

Дрейм медленно поднял голову и посмотрел на меня, а потом снова опустил взгляд.

– Мадлен думает, он должен быть бледно-зеленым.

Он взял ее под руку, и они стали подниматься. Я снова начал дышать. Здесь не было других людей, кроме нас. Живых, по крайней мере. Лигат наверняка не стал бы ждать так долго. Но я не мог себя в этом убедить.

Я быстро поднялся на крышу и открыл дверь на площадку для циклолетов. Там не было ничего, кроме слоя пыли. Я подождал, а когда Дрейм с Мадлен вышли на площадку, я обвел ее движением руки и сказал:

– Нам пора уходить. Мы провели здесь дольше, чем я предполагал. Мы должны вернуться.

– Алеф? – резко спросил Дрейм. Он прищурился на меня, оттащил Мадлен от двери и захлопнул ее пинком, оставив нас снаружи. – Ты все утро был какой-то зашуганный. Я думал, это твоя обычная херня, но нет. Что, черт возьми, не так?

– Мы провели здесь пятьдесят восемь минут, – сказал я. – Тур займет как минимум сорок пять, даже если мы не будем останавливаться. В доме двадцать три комнаты, лестницы и коридоры…

– Алеф, захлопни пасть. Каждый раз, когда ты начинаешь мямлить про цифры, это значит, что что-то не так. Что происходит? – В руке у него был пистолет. Дрейм поднес дуло к моему виску и прижал, вдавливая в кожу. – Отвечай сейчас же.

– Подожди, Итан, – вклинилась Мадлен. – Как он тебе расскажет, если ты его убьешь?

– Это сюрприз, – сказал я. Голова у меня тряслась и билась о дуло. Я не мог держать ее спокойно. Дрейм обхватил мой череп второй рукой, крепко зажав голову между ладонью и пистолетом. Я продолжал: – Здесь должен быть Пеллонхорк. Он собирался заманить сюда Лигата, чтобы вы смогли его убить. Это был подарок для вас. Но мы опоздали. Лигат, должно быть, сбежал. – Я облизнул пересохшие губы. Это не помогло. – Здесь все умерли. Он их убил.

– Дерьмо. – Дрейм пнул дверь. – А Пеллонхорк? Где он?

– Думаю, Лигат убил и его.

– Дерьмо, – повторил Дрейм. Он отбросил меня, встал на колени, подполз к краю площадки и заглянул вниз. Мадлен упала плашмя и выругалась. Дрейм изучил землю внизу и оттолкнулся от края.

– Так, – сказал он. – Мы уходим. Алеф, ты до сих пор жив только потому, что оказался слишком тупым, чтобы задуматься, что в этом было не так. – Он проверил пистолет. – Мадлен, что у тебя с собой?

– Ты же знаешь, что у меня с собой, Итан. – Она попыталась улыбнуться, но голос ее дрожал.

– Так доставай и целься в сраную дверь. Нашутишься, когда домой вернемся, если вернемся. Раз уж Лигат такой идиот, что сюда приперся, ему не хватит одной только смерти моего дурака-сына, чтобы уйти. Алеф, у тебя оружие с собой есть?

– Нет.

Он покачал головой.

– А мы на долбаной крыше. Отсюда не уйти иначе как через дверь.

Мы все посмотрели на дверь.

Двадцать пять. Бейл

Магазины товаров для Потока разместились между верфями и космопортом. Здесь были продавцы летных костюмов, ремонтные будки, специалисты по коммам, дизайнеры костюмов и плавников, а дальше, за магазинами, длинным рядом на самом краю щита, стояли баки.

В этих баках Бейл учился летать в Потоке. Они были расставлены по размеру, от камер, где учились парить и поворачивать, до труб в половину кэмэ, где можно было на мгновение ощутить – почти полноценные – радость и ужас реального полета.

Фасадом бакам служило прочное стекло, а стены были из керамикамня. Край щита шел прямо по крышам, чтобы можно было пропустить внутрь ветер Хлада.

Бейл направлялся к магазинам, но не смог сперва не посмотреть на баки. В одном из полукилометровых была группа синхронных летунов, нечетких и искаженных толстым стеклом, стрелами проносившихся справа налево и обратно; когда они приближались к стенам, бак переключал для них направление ветра. Их движения были идеально слаженны, как будто они летали в связке. Собравшаяся возле бака толпа кивала и вздыхала. Бейл постоял и немного понаблюдал за выступлением, за этим косяком рыб в густой воде, бездумно плававших из конца в конец.

Бейл не понимал, зачем быть частью формации. В чем суть? Он вернулся к магазинам и отыскал тот, что был ему нужен. Название вспыхнуло над дверью, запечатлевшись на сетчатке, так что увидеть его можно было только закрыв глаза.

«Быстрее!»

Витрина имитировала бак. Выглядело неплохо, но это была не более чем коробка для новичков с легким ветерком. В витрине трепыхался летун, пробовавший световой костюм. Мерцание и вспышки огоньков на костюме не помогали ему казаться более умелым, чем на самом деле. Он мотался из стороны в сторону, отскакивая от стекла.

«Быстрее!» обслуживал богатеев и их детишек. Это был магазин для выпендрежников, которые пару раз в году летали в баках и даже там держались середины. Бейл носил дешевый костюм. Он сам его чинил и сам настраивал коммы. Он вошел внутрь, как раз когда витринный летун, шатаясь, выбрался наружу, стянул костюм, перечислил плату за полет женщине за стойкой и ухромал из магазина. Она посмотрела ему вслед, потом без всякого выражения взглянула в глаза Бейлу.

– Много у тебя витринных летунов? – спросил он.

– Может, и ты из них. Только староват вроде.

– Не из них.

– Жалко. Витрина мне приносит больше, чем все остальное. Так что, ты просто мечтаешь о ветре?

– Я слышал, что сюда ходят за НКЗ. Что у тебя есть?

– НКЗ? Ты знаешь, что это такое? – Хозяйка махнула рукой, отметая вопрос. – Неважно. Вон там.

Бейл оглядел узкий стеллаж с прозрачными обувными коробками; в каждой висела в гельвоздухе пара НКЗ. Пятнадцать – основных цветов, еще пять серебряных и одна пара золотых.

– Золотые, – сказал он. И, пока она спускала одинокую коробку, спросил: – Их много покупают?

– Золотые? Нет. – Она подумала. – Но за прошлый месяц взяли две пары. Один и тот же покупатель. До этого – не помню. – Она перевернула коробку. Ботинки плавали внутри, ловя свет и отражая его в сотню раз ярче.

– Что за покупатель? Помнишь его?

– Он говорил, ему нужно что-то особенное. Я сказала, что эти – лучшие. Это так. Хочешь, продемонстрирую?

– Да.

– За показ двадцатка. Будешь покупать – вычту. Все еще хочешь?

– А сколько за ботинки?

– Три сотни.

Он посмотрел на коробку.

– Три, говоришь?

Хозяйка взяла коробку и начала отворачиваться.

Бейл поднял руку.

– Покажи.

– Сначала покажи двадцатку.

Он отдал ей свою пластежку. Она убедилась, что деньги прошли, сказала: «Спасибо, мистер Бейл», – а потом достала из кармашка на коробке маленький футляр и осторожно вытряхнула из него себе на ладонь серый металлический диск, не притрагиваясь к завитку блестящего золотого листка, заключенного в его центре.

– Смотри внимательно, – сказала она. – Ты дорого за это платишь.

Хозяйка переложила диск на стойку, взглянула на Бейла, а потом нежно коснулась самого края листка кончиком пальца. Весь листок немедленно сделался матово-черным.

– Видел? – спросила она.

– Ага.

– Остаток демонстрации проводить или вернуть тебе десятку и отпустить? Я обычно таких предложений не делаю, только выглядишь ты уж очень жалко.

– Продолжай уже.

Она вынула из футляра второй диск и подошла к витринному баку, вставила диск в дверь и выдвинула его на самую середину витрины с помощью скелетоподобного манипулятора. Когда ветер начал крепнуть, манипулятор задрожал.

– Слушай, – сказала хозяйка. – Как ты должен знать, под воздействием ветра материал ведет себя иначе. В безветрие чувствительность ботинок максимальная. Другие НКЗ можно потрогать, и они удержат цвет. Но не золотые. Одно прикосновение к подошве, как я тебе показала, и весь ботинок чернеет. Это в безветрие. На ветру молекулярная структура меняется. – Она поиграла с настройками витрины, добавила к ветру щебня и позволила ему осыпать диск, потом отключила ветер и достала диск, осторожно передав его Бейлу. Металл покрылся глубокими вмятинами, но листок в центре оставался первозданно-золотым, гладким как линза.

Бейл мазнул кончиком пальца по листку. Тот немедленно почернел.

– Как я уже говорила, – сказала хозяйка, – они – лучшие. Я не возвращаю деньги из-за нечаянного прикосновения. Можно их застраховать, но это не окупится. Все еще заинтересован?

– Ты ему именно такие продала?

Она сбросила мертвые диски в огнеурну и кивнула.

– А раньше его видела?

Она показала ему коробку.

– Покупать будете, мистер Бейл?

– Буду. Он в придачу к ним еще что-то брал?

– Тогда двести восемьдесят. Он взял костюм. Сказал, что несколько лет не был в Потоке. Но костюм взял быстрый и точно знал, что ему надо, – какие плавники и срезаки.

– А в витрине он костюм опробовал?

– Нет. Сказал, будто уверен, что все припомнит сам. Ты тоже костюм ищешь?

– Он твердыми заплатил, да? Без пластежки. Ты деньги в банк уже отнесла?

– Это законно. Ты из Пакса?

– Не сегодня. Здесь камеры есть?

– Обычно. В тот день у нас напряжение скакнуло.

Бейл непринужденно кивнул. Тот парень либо заплатил ей за удаление записей, либо сам их стер.

– Наверное, ты его не узнаешь, если снова увидишь.

– Нет.

– Это мой старый приятель. Давненько с ним не виделись. Я просто хотел узнать, не сильно ли он изменился. – Бейл передал ей свою пластежку. – Выше меня. Раньше был шатеном. Он все еще шатен?

– Я не заметила. – Проводя платеж, она сказала: – Он говорил, что кто-нибудь может зайти. Я обычно держу одну пару золотых; поставки приходится ждать долго. Но он сказал сразу заказать еще. Видимо, для тебя.

Бейл взял коробку. Ботинки мягко колыхались в гельвоздушном наполнителе.

– Значит, он оказал услугу нам обоим.

Хозяйка снова оживилась.

– Уверен, что костюм тебе не нужен? Могу показать, какой он взял.

– Нет. Думаю, это всё.

Перед тем как отдать ему пластежку, она сказала:

– Ах да, было же еще и сообщение. Странное такое. Он сказал передать только тому, кто купит ботинки. Просил сказать тебе, что надеется использовать только одну пару. – Она посмотрела на Бейла, чтобы понять, увидел ли он в этом какой-то смысл, и добавила: – Я уверена, что запомнила точно. Ты что-нибудь понял?

– Да. Он тронутый немножко.

Она впервые улыбнулась. У выхода Бейл обернулся и спросил:

– Тот старый ожог у него на правой руке – он до сих пор им светит?

– Да, – ответила она. – Эй, мне еще таких ботинок заказать?

– Я бы не стал торопиться.

Таллен

– Как вы? – спросил Лоуд.

– Вы молодец, – сказала Беата. – Вы пережили экскурсию.

Таллен скатился с кровати и налил себе выпить. От напитка попахивало морем.

– Вы удивлены? – спросил он.

Челомехи выглядели почти осязаемыми, их облик закрепился. Если прищуриться, они казались настоящими. Людьми.

– Нет, мы благодарны, – сказал Лоуд. – Благодарны вам.

– И за вас, – сказала Беата.

Таллен сел на стул. Он был уверен, что в прошлый раз стула в комнате не было.

– Насколько все это реально? – спросил он.

– Это реально полностью, – ответил Лоуд.

– Если это прекратится – значит, вы умерли.

– Головная боль. Объясните.

– Головная боль – ваш инструмент. Понтон был поврежден недавно. Мы оставили трещину, чтобы вы ее обнаружили. Ваше испытание.

Одной только осязаемости не хватало. Смесь заботливости и отстраненности в челомехах начинала его раздражать.

– Предположим, что повреждения не было. Тогда вы сами создали бы проблему?

– Проблема есть всегда, – ответила Беата.

Напиток отдавал морем. Таллен отбросил кружку, но вкус оставался во рту и в носу.

– Мне снилось море, – проговорил он. – Я снова был в медклетке.

– Это была не медицинская клетка, – сказал Лоуд. – Она нужна для вашей защиты. Вы были на палубе. Там находится открытая капсула, предназначенная для таких сеансов.

– Это было на самом деле? – Он закрыл глаза, вспоминая.

– Да, – сказала Беата. – Это была награда. Море для вас – нечто особенное. Ваша сенсорная адаптация включает его обостренное восприятие, чтобы оно могло придавать вам сил.

Таллен потер глаза.

– Но вы особенный, Таллен, – сказал Лоуд. – Уникальный. То, что с вами сделали, придало вам крайнюю чувствительность. Это больше, чем преимущество. Гораздо больше. Вы должны быть осторожны.

– Простите, – сказал Таллен. – Вы неясно выражаетесь. Вы похожи на людей и говорите предложениями, но они не до конца стыкуются. Из-за этого мне кажется, что со мной что-то не так.

– Мы это знаем. Мы просим прощения.

– Дело не в вас. Дело в нас.

– Я предпочел бы видеть вас такими, какие вы на самом деле, – попросил он. – Ваш облик сбивает меня с толку.

Беата и Лоуд посмотрели друг на друга.

– Это пройдет, – сказали они.

Бейл

– Привет, Дельта, – сказал стоявший в коридоре Бейл.

– Что ты здесь делаешь, Бейл?

– Прощаюсь с подругой. Навещаю ее дома. Ты ведь не на дежурстве, а? – Она замялась, и он добавил: – Я знаю, что не на дежурстве. Оно кончилось час назад.

– Ну заходи, только ты ведь знаешь, что я не могу с тобой разговаривать. – Она выглянула в коридор, прежде чем закрыть за Бейлом дверь.

– Тогда слушай меня. Последняя жертва, помнишь? В переулке. Я был пьян. Ты должна была меня снять. Почему ты этого не сделала?

Дельта села за крошечный столик и отодвинула в сторону миску с завтраком.

– Ты бы меня не послушался, как никогда и никого не слушаешься. Как сейчас. Уходи, Бейл. Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Достаточно было всего лишь отрубить мне связь.

– Нужны были все. Мне сказали оставить тебя. Оставить всех.

– Кто тебе сказал меня оставить?

– Я сказала «всех», а не только тебя, Бейл. Я спросила, отключить ли тебя, а мне ответили «оставь всех». Я за тебя беспокоилась.

– Кто это сказал? Ты с самого начала странно со мной разговаривала. Говорила называть тебя офицером Керлью.

Дельта встала, унесла миску на кухню и поставила в раковину. Бейл последовал за Дельтой.

– На той неделе у нас были наблюдатели из Управления. Лезли во все дыры. Появились за неделю до этого случая.

Бейл встал прямо за ее спиной.

– Наблюдатели? Я об этом не знал.

– Команда инспекторов. Проверяли порядок работы и все остальное. Когда начался инцидент, они были на месте и следили за всем, что мы делали. Сказали, мы хорошо справились.

– Хорошо? Я там, внизу, был без оружия.

– Знаю. Это был бардак. Но команда нормально к этому отнеслась. Сказали, чтобы Навид не слишком строго с тобой обходился. – Вода заполняла раковину, поднимая с собой миску. Дельта утопила ее пальцем.

– Это Навид отправил тебя ко мне в больницу?

– Нет, я пошла туда сама. Я знаю, какой ты. Не хотела, чтобы ты нажил себе еще больше проблем. И чувствовала себя виноватой. Если бы ты меня послушал, то до сих пор был бы паксером. За это я вины чувствовать не буду, Бейл.

– Проверяющие – они были там всю ночь или пришли как раз перед тем, как все началось?

– Они были там все время. Черт, Бейл, я тебя знаю как облупленного. Ты думаешь, они заранее были в курсе? Думаешь, они устроили это в качестве испытания, чтобы создать повод тебя вышвырнуть? – Она покачала головой. – Ты слишком много думаешь. Они были там днем и ночью, всю неделю, проверяли распорядок, камеры, выезды, патрули. Днем и ночью. И наши архивы – они прошерстили всё. Рутинная инспекция, не больше.

– Почему я не знал, что они здесь были?

– Это была тайная проверка. Ничего нового. Так что работа по возможности велась как обычно.

– Слухи всегда просачиваются.

Дельта подтолкнула его к двери.

– Они тоже так сказали. И сказали, что, если слухи просочатся и на этот раз, мы потеряем работу. Я не хочу терять работу. Пожалуйста, уходи.

– Они уже улетели?

– Кажется, да. Всего хорошего, Бейл.

Рейзер

Рейзер проснулась с образом подброшенного сверкающего куска металла в голове и произнесла имя вслух. Чорст Мэрли! Вот о ком напомнил ей Ларрен Гэмлиэл.

Найти Мэрли в Песни не составило труда, и на ее вызов ответили через две секунды.

– Эй, Рейзер, хорошо выглядишь. Странное совпадение. Я как раз о тебе вспоминал.

Сам Мэрли выглядел не слишком хорошо. Кожа у него покрылась пятнами, щека дрожала.

– Я несколько дней назад смотрела историю кандидата на «ПослеЖизни», и он напомнил мне тебя. Может, ты тоже это видел и подумал обо мне?

– Нет, – сказал он и рассмеялся; тот благодушный смех, который она помнила, искажался теперь дребезжанием. – Кто вообще захочет ко мне возвращаться? Я бы не захотел.

– Его звали Ларрен Гэмлиэл.

– Дай-ка проверю. – Голова Мэрли ненадолго скрылась из вида. – Не-а, у меня такого в голосовании не было, и поиском он не находится. Сама знаешь, они иногда все это подгоняют под конкретного человека. Я потом поищу, проголосую за бедолагу. Ты где сейчас?

– Хлад. В Форпосте.

– Шутишь? Как ты узнала, что я здесь? – Он покачал головой и сказал: – Я думал, ты никогда не возвращаешься к старым историям.

– Не возвращаюсь. Странно, что ты здесь. Слушай, у меня сейчас нет времени на разговоры, но как ты тут оказался?

– Работа. Зачем еще мне сюда прилетать? Хотя знай я, что здесь будешь ты…

Рейзер перебила его:

– Ты говорил, что вспоминал обо мне. Почему?

– Мы много разговаривали о подводных путешествиях, помнишь? Я учил тебя управлять подлодками? Так вот, я только что собрал и продал три машины для экстремальных подводных условий, и теперь у меня есть еще один клиент, который ждет одноместную лодку, очень похожую. И вот я сижу, вспоминаю о тебе из-за этого и…

– Что за клиенты?

Мэрли покачал головой.

– Не смог бы рассказать тебе, даже если бы знал.

– Когда ты получил эту работу?

– Первый заказ – несколько месяцев назад. Второй – несколько дней назад. Большая спешка. Да еще, как я сказал, сразу после того, как я закончил с другими подлодками для другого клиента. Видимо, слава растет. Никогда не бывал так занят.

– Второй клиент. Это был личный разговор?

– Большинство разговоров у меня идут через виз-комм, но этот шел через зашифрованную сеть.

– Как с ИИ?

– Это был не ИИ. Но да, похоже. А что?

– А первый клиент?

– Рейзер, ты нарываешься. Криминалы или наемники, это точно. И хватит вопросов. Ты говорила, что не возвращаешься к старым историям.

– Нет. Послушай, Мэрли, мы можем увидеться? Как в прежние времена?

Он рассмеялся, а когда закончил, губы у него дрожали еще несколько секунд.

– Прежние времена кончились.

– Тогда в память о добрых временах. У нас ведь были добрые времена, правда? Где ты?

– Готов поспорить, у тебя так со всеми старыми персонажами. Я недалеко от верфей. Оборудовал себе местечко за хостелом «Платформа на плаву». Рад буду повидаться, Рейзер.

Она обнулила комм и нащупала за ухом бугорок памятника. Значит, Мэрли был здесь. Неужели это всё совпадения? Она подумала о Таллене. Было бы хорошо с ним увидеться, но это уже невозможно.

Таллен

Раньше, в Форпосте, когда он еще не представлял, что будет жить на одной из них, Таллен видел платформы на верфях. Они были неподвижны и абсурдно велики. На земле их невозможно было охватить разумом – краны, лебедки с их огромными колесами и храповиками, нависающие палубы, вышки, тросы, барабаны и буры. Платформа больше напоминала остов низкоорбитального дока, чем что-то еще. Живя в Форпосте, Таллен легче мог представить их вращающимися в пустоте космоса, чем в морской пучине.

Но в тесноте своей клетки на палубе этой платформы, промокший, и исхлестанный, и почти захлебнувшийся, и восторженный вне всяких пределов, Таллен понимал, что только здесь она и уместна. Это была противоположность космоса. Платформа переполнялась вещами и событиями. На палубе, которую захлестывала вода, были закреплены пирамиды бурильных и обсадных труб. В небе раскачивались стрелы кранов, а само небо так сильно истекало водой, что Таллен не мог понять, где оно заканчивается и начинается море.

Теперь, спустя месяц, ему казалось, что он начинает сходить с ума. Каждые два дня он обходил всю платформу целиком, чередуя подводную и надводную части. Он был настроен на ее системы контроля и управляющую пьютерию таким образом, что малейшая неполадка вызывала у него головокружение или тошноту, боль в животе или судороги в ногах и руках или зубную боль, и, в зависимости от своего текущего положения, Таллен понимал, в чем проблема и где она возникла. Его постоянная свита наладчиков собиралась в этом месте и занималась починкой.

– Не понимаю, зачем вам нужен я, – сказал Таллен челомехам. – Ваши системы и так замечают всё.

– Да, но не всегда достаточно быстро, – ответила Беата. – Бывают мелкие проблемы, незаметно прогрессирующие изъяны, как на боковом киле в вашем испытании.

Он насупился, не в силах вспомнить.

– Каком испытании?

– Да, – сказал Лоуд. – С трудностями разобраться тем легче, чем раньше их замечаешь. Если они внешние, мелкие проблемы могут быстро перерасти в крупные. А крупные нужно выявлять немедленно. Пьютерия на это способна, но при таком уровне сложности человеческий мозг эффективнее и экономнее.

– Поэтому нужны вы, Таллен, – сказала Беата.

– Или кто-то другой, – сказал Лоуд.

Таллен обнаружил, что, пока челомехи говорят, он дергает головой то в сторону одного, то в сторону другого. Это было почти гипнотическим. Постоянное переключение внимания изводило его. Оно мешало ему мыслить ясно.

– Мы знаем, что жизнь здесь вас истощает, – сказала Беата. – Сконцентрированность. Боль. Со временем они на вас повлияют.

– Они повлияют на вашу работоспособность, – сказал Лоуд. – Но вы лучший, кого мы видели. Вы словно созданы для этого. Ваша неврологическая аугментация и наши системы существуют почти в симбиозе. Вы невероятно быстры.

– Пожалуйста, не говорите со мной так, – пробормотал Таллен. Он попытался встать, но он уже стоял.

– Хотя вы более чувствительны, чем бывает обычно, – сказал Лоуд. – Мы не знаем, протянете ли вы дольше по этой причине.

– Или меньше, – сказала Беата.

Таллен засунул руку в карман и сжал рукоятку ножа. Тот странным образом утешал, хотя откуда он взялся, Таллен не представлял. Он собрался с мыслями и спросил:

– Но почему здесь больше нет людей? Это ведь было бы разумно. У меня была бы компания, а у вас – замена.

– Возникают конфликты. Это ни разу не срабатывало. Увы, побочный эффект человечности.

Он поискал на лицах челомехов выражения, но их там не было. Хотя иногда бывали. И еще челомехи всегда стояли на одном и том же расстоянии друг от друга и на одном и том же расстоянии от него.

– А что происходит ночью, когда я сплю? – спросил он.

– Мы ходим вами. Ваша работа не останавливается, – сказала Беата. – Это эффективно. Море не останавливается. Оно тоже эффективно.

– Как видите, мы также вознаграждаем вас, – сказал Лоуд. – Море, похоже… – Он взглянул на Беату.

– …похоже, увеличивает вашу эффективность. Больше, чем у всех предыдущих людей.

– Мы этого не понимаем, – сказал Лоуд. – Это видится нам нелогичным.

– Но нам многое видится в вас нелогичным.

– Во мне или в людях? – спросил Таллен. Он заметил, что начинает имитировать их лишенную интонаций манеру разговора.

– Да, – сказал Лоуд.

Они продолжали его поощрять или поддерживать. Каждые несколько дней он просыпался и снова обнаруживал себя на палубе, лицом к морю, и на какое-то время это его подкрепляло.

Беата и Лоуд встречались с ним ежедневно. Таллен пытался обращаться только к Беате или только к Лоуду, но, что бы он ни попробовал, они оба отвечали на его реплики.

– Могу я говорить только с одним из вас? – сказал он Беате. – Мне это не нравится. Вы выглядите по-разному, но этого мало.

– Нет, – ответила Беата. – Цель раздвоения – удерживать ваше внимание и дефокусировать агрессию. Но мы принимаем совет.

– Расскажите нам, Таллен, как вы себя чувствуете? – сказал Лоуд. – Вы можете это описать?

– Вы контролируете мое состояние, – обратился Таллен к Беате. – Вы должны знать.

– Все равно расскажите, – сказал Лоуд.

– Может мне отвечать тот, к кому я обращаюсь? Это приемлемо?

– Человеческий контакт важен, – сказала Беата. – Он необходим для вашего психологического благополучия. Также озвучивание своих чувств помогает процессу самопознания. Оно дает ощущение сопричастности.

– Вы не люди, Беата.

– Несмотря на то, что вы это знаете, вы все равно разговариваете с нами как с людьми.

– Хоть и не так много, как нам хотелось бы, – добавил Лоуд.

Таллен обхватил голову руками.

– Я чувствую себя ненормально. На палубе мне хорошо, но это проходит. И это не счастье. Это не настоящее чувство.

– Нет, – сказала Беата.

– Вы можете объяснить, что кажется вам ненормальным? – сказал Лоуд.

– Когда я обхожу платформу, я знаю, где нахожусь в каждый конкретный момент, я знаю, куда я иду и где еще не был. Знаю, что за каждой дверью, мимо которой я прохожу. Но не могу вспомнить, где только что был. А сейчас, как ни пытаюсь, не могу представить, где что находится. – Он почувствовал влагу на глазах. – Я могу думать только о море.

– Но море вам все равно нравится, – сказала Беата.

– Да. Но я не могу ни на чем сосредоточиться. Сначала мог, немного, но теперь не чувствую связи ни с чем, кроме него.

Беата и Лоуд посмотрели друг на друга. И сказали:

– Вам надо поспать, Таллен.

После этого они давали ему море чаще. Таллен привык засыпать, просыпаться, глядя на море, и снова засыпать. Все остальное время занимала ходьба. Он обнаружил, что думает о море всегда, когда перестает думать о платформе. Иногда приходили мысли о Форпосте, но в виде далеких неясных воспоминаний. Его жизнь свелась к бесконечной ходьбе, усталости и боли – и лечению морем. Время от времени он ощущал мигрень, не имевшую отношения к платформе, или чувствовал необъяснимую злость или радость. Иногда он плакал.

Однажды Таллен нашел в кармане нож и не понял, откуда он там взялся. Он едва не выбросил его, но почему-то не смог этого сделать.

Двадцать шесть. Алеф

КлючСоб 30: очередная смерть

Дрейм сказал:

– Ладно, Алеф, открой дверь правой рукой. Я хочу, чтобы ты загораживал проход. Держи руку выше, я буду целиться из-под твоей подмышки. Жди моего сигнала.

Я ждал. Две целых и две десятых секунды. Я чувствовал, как в подмышке копится пот.

– Давай.

Я потянул на себя дверь. На мгновение она застряла, а потом внезапно распахнулась и громко ударилась о стену: бах! За ней никого не было.

– Хорошо. Опусти руку и спускайся по лестнице. Иди ровно и быстро. Если замедлишься или остановишься, я решу, что ты – пешка Лигата, и Мадлен тебя положит. Мадлен, ты слышала?

– Да, Итан.

Я уже шел. У са́мой лестницы я споткнулся о пленку и растянулся на полу. Мадлен выстрелила поверх моей головы, и в лестничном колодце загрохотало эхо. Я поднялся и посмотрел на нее.

– Мад, я сказал убить его, а не предупреждать, – тихо сказал Дрейм.

– Я и пыталась его убить.

– В следующий раз не промахнись. Алеф, пошел. Смотри под ноги.

Чтобы вернуться на первый этаж, нам понадобилось полчаса. Входная дверь была приоткрыта.

– Алеф, это ты ее так оставил? – спросил Дрейм.

– Да. Именно в этом положении.

Он сурово посмотрел на меня и сказал:

– Хотя бы на это ты годен.

Дрейм выглянул наружу, посмотрел вправо и влево. Рабочие проложили к шлюзу дорогу длиной около пятидесяти метров. Она целиком просматривалась из дома. Дрейм не торопясь посмотрел вверх и вниз. Внутренняя стена ангара была безликой. На этом куске дороги машинерии не было. Угрозу для нас представляла только стена дома.

– Вот как мы поступим, – сказал Дрейм. – Алеф, пойдешь первым. Прижимайся к стене дома, чтобы, если там кто-то есть, они не могли увидеть тебя, не высунувшись. Что бы ни случилось, не останавливайся. Доберись до шлюза и открой его. Я буду тебя прикрывать. Когда откроешь, махни рукой. Готов?

– Да.

– Тогда вперед.

Я побежал, ударяясь рукой о стену особняка Дрейма; мои шаги отдавались эхом. Казалось, я никогда не доберусь до шлюза – а потом я очутился перед ним, наваливаясь на его задвижку, толкая тяжелую дверь. Открыв ее до середины, я обернулся и махнул. Дрейм подтолкнул Мадлен к открытому коридору, и она побежала ко мне. У нее был широко раскрыт рот. Ее обувь не годилась для бега. Она не сводила с меня глаз, но в них не было никакого выражения. Полагаю, она пыталась не думать о том, насколько сейчас уязвима. Но ничего не случилось. Она проскочила мимо меня в шлюз. Я не сводил глаз с дороги.

Я махнул Дрейму, и он, пригнувшись, выскочил из дверей и быстро, размашисто побежал, держась стены, но постоянно меняя скорость. Добравшись до меня, он остановился у открытой двери и снова приставил пистолет к моей голове.

– Если бы ты все еще не был мне нужен, Алеф, то умер бы прямо здесь. Понял меня?

Я кивнул. Он взял меня за руку, ухватил мизинец и с силой потянул назад, так что я завизжал.

– Когда мы вернемся, я его отрежу. Чтобы ты не забыл. – Он отпустил мой палец. – А если бы ты мне не нравился, я бы тебя и сожрать его заставил.

Дрейм внимательно посмотрел на меня, чтобы я убедился, что он не шутит, а потом переступил порог. Глядя в темноту, неожиданно подняв пистолет к поясу, он спросил:

– Мадли?

Вдруг я понял, что свет в шлюзе должен был загореться сразу же, как только нарушилась герметичность. И что звук открывания задвижки был неправильным.

Дрейм остановился рядом со мной, щурясь в темноту шлюза.

– Что?

Дверь врезалась в него и опрокинула. Дрейм все еще сжимал пистолет и поднял его, когда Лигат – я видел, как он припадает к земле, сверкая глазами, – выстрелил. Длинная бусина света в темноте была стремительна и ослепительна.

Сначала я подумал, что Дрейм выронил пистолет, но, когда лампы в шлюзе вспыхнули, увидел, что упала его рука, отстреленная у запястья. Он прижал культю к боку, останавливая поток крови, и потянулся за упавшим оружием другой рукой, но Лигат отбросил все еще зажатый в кулаке пистолет Дрейма ногой. Дрейм тотчас же вскочил и бросился на Лигата.

Я все еще стоял у двери, ошеломленный. Даже числа меня покинули, и я видел эту сцену так, словно она была наложена на тридэ-сетку. Я наблюдал за прямыми и кривыми движений, выстрелов, фонтанов крови, падения руки с пистолетом, а потом их скачков по полу, Дрейма, неловко врезающегося в Лигата, который пошатнулся, но восстановил равновесие перед тем, как Дрейм снова на него кинулся.

Лигат с размаху ударил Дрейма в челюсть рукоятью пистолета, замедлив его, но не остановив, прицелился и стал стрелять по его коленям, сначала дробя их, а потом обращая в месиво, одно за другим, пока Дрейм падал на землю.

Итан Дрейм был невероятно упрям. Даже теперь он не издал ни звука. Когда ему изуродовали ноги, он рухнул бесшумно, не отводя глаз от Лигата, поддерживая свой вес целой рукой и все еще прижимая культю к боку, по которому расплывалось кровавое пятно. Казалось, будто он копается у себя внутри.

– Привет, Итан, – сказал в конце концов Лигат. Он тяжело дышал, но улыбался, и в уголках его глаз виднелись морщинки удовольствия. – Нечего сказать? Может, хотя бы с сыном поздороваешься? – Он сделал указующее движение головой, не сводя с Дрейма глаз.

Я обернулся – до этого я стоял неподвижно, и шея у меня хрустнула от напряжения – и увидел Пеллонхорка, стоящего в углу шлюза.

Он был жив!

У его ног лежала без сознания Мадлен. Когда Пеллонхорк склонился и без труда поднял ее, она застонала, ее веки задрожали и внезапно оказались открытыми. Пеллонхорк выпрямился, обхватил ее шею рукой и надавил.

Я не понимал, что происходит. Я пытался сопоставить это с планом. По плану Мадлен не должна была здесь находиться.

Она попыталась вцепиться в его руку, но ей не хватило сил. Ее рот открывался и закрывался. Я заметил, насколько красная у нее губная помада. Впервые за все это время наступила такая тишина, что было слышно, как в шлюзе гудит кондиционер. Он был одной громкости с хриплым дыханием Мадлен. Ее лицо было бледным и становилось все бледнее. Она уронила голову, и ее глаза начали закрываться.

– Здравствуй, отец, – сказал Пеллонхорк. – Алеф, вы опоздали. Я уж забеспокоился.

– Мадлен… – начал я. Пеллонхорк поднял вторую руку, и я увидел в ней нож, лезвие которого было тусклым и перепачканным кровью. Я вспомнил о телах в спальне рабочих.

– Мадлен, да, – сказал он. – Я все думал, как мы будем с ней разбираться, но вы прихватили ее с собой. Спасибо, Алеф. Все-таки это стоило ожидания.

Он продолжал давить ей на шею, пока Мадлен совершенно не обмякла. Дышала она неглубоко, но дышала. Пеллонхорк пристально смотрел на отца.

– Итак, – сказал Лигат беззлобно. – Как же мы все это устроим? Пеллонхорк, ты говорил, что хотел бы, чтобы твой отец увидел смерть Мадлен. Можешь расслабиться, Алеф. Ты доказал свою верность. – Он ухватил пистолет поудобнее. Я услышал скрип – это металл скользил в его потном кулаке. – Итан, я знаю, что свою жизнь ты вымаливать не будешь, но, уж конечно, попросишь сына пощадить твою любовницу. Кто знает? Он может оказаться великодушен.

Дрейм, как мог, изменил позу и, осторожно протащив культю через грудь, зажал ее подмышкой. Казалось, будто он облачен в кровь. Он ничего не говорил. Его взгляд не оставлял Лигата.

Пеллонхорк управлял дыханием Мадлен с помощью руки: его локоть напрягался и расслаблялся, удерживая ее на грани забытья. Она была в сознании, но сил на сопротивление у нее не было.

– Ты меня разочаровываешь, отец, – сказал он. – Мадлен, ты не разочарована?

Она заплакала. На ее лицо было страшно смотреть – глаза закрывались, а потом неестественно распахивались, когда он давал ей вдохнуть, ноздри раздувались, зубы были оскалены, а язык начал вываливаться. Дышала она хрипло, и я был уверен, что у нее повреждена трахея. Пеллонхорк прижимался к ее щеке своей, мечтательно прикрыв глаза. Подобные выражения я видел в порносфере, когда мы с Пеллонхорком впервые ее исследовали. Мы видели их вместе, не понимая, на лицах сношающихся мужчин и женщин.

Лигат помедлил, возможно так же пораженный, как и я, и сказал:

– Пожалуйста, Пеллонхорк, не будем отвлекаться.

Пеллонхорк слегка, почти изящно, приоткрыл рот и ослабил захват. Мадлен подняла голову, ее щеки снова начали расцветать, и она неуверенно перенесла вес на ноги. Вид у нее был потерянный и потрясенный, тело начинала бить дрожь. Мадлен держалась обеими руками за руку Пеллонхорка, чтобы не упасть. Когда она выкрутила шею, чтобы взглянуть на него, он взялся ладонью за ее лоб и потянул голову Мадлен назад, сначала мягко, а потом более решительно, пока у нее не натянулась кожа на горле. Он смотрел ей в глаза.

Смотрел прямо в них. Казалось, он чего-то ждет.

– Пеллонхорк… – сказал Лигат.

Мадлен вздохнула и попыталась сглотнуть, от движения кожа ее натянулась еще туже, и именно в этот момент Пеллонхорк поднял руку, ровным и глубоким движением перерезал ей горло и уронил ее.

Когда кровь брызнула и начала падать слабеющей параболой, Пеллонхорк наклонился к струе и вытянул язык, словно какое-то насекомое.

Все это время я ничего не делал. Я не утверждаю, что невиновен. Я не могу объясниться. Я уже видел слишком многое.

«Я должен». Вот что я думал тогда – что должен что-то предпринять. Что ничего не делать – значит быть ничем. Но я не мог. Я пытался выкинуть из головы картину того, что только что сделал Пеллонхорк, но она только присоединилась ко всем остальным сценам, которым я был свидетелем.

Мне пришло в голову, что в конце концов, в конечном итоге, я – просто животное, и не более. Мы все были животными под тонким налетом эволюции.

Я вспомнил Геенну – неожиданно и с ужасной тоской. На Геенне все было так просто. Это было мое детство. Я хотел заплакать, но не мог. Я хотел упасть на колени перед отцом Благодатным и попросить о прощении, как будто священник мог его мне даровать. Я хотел, чтобы Мадлен была жива. Я хотел, чтобы мы с Пеллонхорком снова стали детьми. «О Геенна!»

– Что ж, Итан, – говорил Лигат. – Твой сын хотел убить тебя сам. Я его понимаю, но сказал «нет». Это удовольствие – мое.

Пеллонхорк смотрел на отца. Должно быть, я пошевелился и привлек его внимание, потому что он кивнул мне, словно я подал условленный знак, а потом указал на Лигата. Я не представлял, что он имеет в виду, но увидел, как он держит нож – приготовленным к броску. Я чувствовал, как ужасно колотится мое сердце. Я ничего не понимал.

Лигат поднял пистолет и направил на живот Дрейма.

– Я почти не хочу тебя убивать, Итан, – сказал он. – Я так долго ждал. Давай проверим, смогу ли я тебя разговорить. Маленькая демонстрация отчаяния напоследок.

Он сжал пистолет крепче, и Дрейм издал тихий звук. Слышать, как Итан Дрейм скулит, было ошеломительно.

Я едва не крикнул Пеллонхорку, чтобы тот бросал нож, но он выжидал.

Лигат улыбнулся.

– Вот так… – начал он.

Содрогнувшись от усилия, Дрейм вытащил культю из-под мышки и рассек ею воздух. Поток его крови хлестнул Лигата по лицу, и тот вскрикнул, ошарашенный и ослепленный. Он начал бешено стрелять, никуда не попадая, потому что Дрейм распростерся на полу.

И снова я мог бы что-то сделать, но не сделал ничего. Я смотрел, как Пеллонхорк наконец-то бросает нож движением, больше похожим на легкий взмах. Клинок погрузился в плечо Лигата, и того скрутило от боли. Пеллонхорк рванулся вперед и ударил Лигата кулаком в лицо. Тот рухнул как подрубленный и больше не двигался.

Пистолет Лигата отлетел к Дрейму, который потянулся за ним.

– Не та рука, отец, – сказал Пеллонхорк. Он подобрал оружие, а Дрейм вяло засунул истекающее кровью запястье обратно под мышку. Он сильно побелел и дрожал. Лужа крови под ним расползалась. Пеллонхорк опустился на колени и сказал:

– Знаешь, отец, я сделал все это для тебя. Я привел сюда Лигата для тебя. Все, что я делал в жизни, было для тебя. Всегда.

Я едва расслышал, как Итан Дрейм прошептал:

– Ты убил Мадлен.

– Мне пришлось, отец, – ответил Пеллонхорк. – Только не принимай это за извинение. И так было сложно убедить Лигата, что все это вообще безопасно. Когда вы с Алефом опоздали, он чуть меня не прикончил. А когда вы прилетели, мне пришлось снова завоевывать его доверие. Мадлен была очевидным инструментом. Ты же понимаешь.

Глаза его безумно сияли.

Содрогаясь из-за потери крови, Дрейм пробормотал:

– Надо… надо было просто его убить. Я покончу с этим. – Он протянул слабую руку, чтобы Пеллонхорк отдал ему пистолет. Сил у него не было, и я видел, что уверенности не было тоже.

– Нет, отец. Ты не сможешь. – Пеллонхорк склонился и взял здоровую руку отца, сжал ее, а потом тихо добавил: – Точно так же, как я не мог убить тебя, отец. Никогда бы не смог.

Взгляд Дрейма метнулся в сторону и обратно. Он сделал короткий вдох и на выдохе произнес единственное слово:

– Сын…

– Ты давно меня так не называл. Правда, отец? – Пеллонхорк потянул его за руку, словно помогая встать, и снова отпустил. – Ох, ты не можешь подняться, да? И, думаю, никогда не сможешь. Тебе нужна помощь врача, а я боюсь, их поблизости нет. Почему бы тебе не подождать с Лигатом, пока мы с Алефом сгоняем за помощью? Ты потерял много крови, так что можешь и не дотянуть.

Дрейм больше не пытался разговаривать. Он плотно зажал запястье под мышкой и уронил голову. Дышал он сипло.

– Хитрость в том, чтобы не терять сознание. Используй боль, – посоветовал Пеллонхорк. – Считай секунды. Вот что я всегда делал, отец. Я ее использовал. Насчитал, должно быть, миллионы. Ты хоть раз слышал, как я считаю?

Он достал из кармана моток тонкой веревки и несколько пластиковых петель. Это были кабельные стяжки, и я впервые осознал, что Пеллонхорк подготовился ко всему. Он поднял ноги Лигата, просунул их в одну из петель и затянул ее на лодыжках, щелкая фиксатором, а потом связал ему руки за спиной. Кряхтя от натуги, Пеллонхорк отволок безвольное тело к стене и привязал ножную стяжку веревкой к высокому крюку, потянув за нее так, что ноги Лигата оказались высоко над полом.

Итан Дрейм уселся в луже крови – своей и своей любовницы – и неожиданно посмотрел на меня. Я ничего не мог ему сказать. Не знаю, понимал ли он, что Пеллонхорк обманул меня точно так же, как обманул всех остальных.

Закончив с Лигатом, Пеллонхорк подтащил отца к стене, у которой лежал труп Мадлен, и привязал его здоровое запястье к ее запястью. Он не просил меня помочь. Работая, он казался полностью отсутствующим, а Дрейм не сопротивлялся и не пытался снова заговорить с ним.

Наконец Пеллонхорк потянулся, раскинув руки, и распахнул рот в широком зевке. Он взглянул на меня и сказал:

– Пойдем, Алеф. Время – наш враг.

Лигат начинал шевелиться, катаясь и дергаясь, точно личинка. Он поднял голову, сначала неуверенно, а потом со внезапной настороженностью, обнаружил высокую привязь и тщетно попытался встать. Я видел, как до него дошло, что он никогда не сможет этого сделать с так высоко задранными ногами. Я видел, как Лигата поразила безвыходность его положения.

Я перевел взгляд на Пеллонхорка. Он был спокоен и непроницаем. Что он такое? Что создало подобного человека?

Пеллонхорк недолго понаблюдал за Лигатом.

– Пойдем, – сказал он. – Не стой там просто так, Алеф. Я не могу со всем справиться сам. Лигат, мы постараемся не задерживаться. Не истекай кровью слишком быстро, папа, хорошо? Помощь может успеть вовремя. Всегда ведь есть надежда, правда?

Я взял себя в руки и последовал за ним, пытаясь мыслить ясно. До двери было пятнадцать шагов, но числа не помогали. Я не мог избавиться от мыслей, копившихся у меня в голове, от запоздалого понимания, что именно я увидел в той спальне.

Лигат и Пеллонхорк собрали рабочих вместе, заставили их лечь по койкам и укрыться одеялами с головой. Сказали им лежать спокойно, молчать и ждать, и тогда все будет хорошо. Только вместо того, чтобы запереть их и уйти, Лигат и Пеллонхорк тихо прошли от койки к койке, стягивая одеяла и перерезая им глотки, одному за другим, пока все они не умерли и не затихли. Все, кроме одного. И смерти эти были излишними. Я спрашивал себя: кому принадлежала эта идея, Лигату или Пеллонхорку? Но, разумеется, ответ я уже знал, пусть даже Пеллонхорк и сказал бы, что сделал это, доказывая свою верность Лигату.

Мы вышли через внешний шлюз, надев маски. Его циклолет оказался спрятан среди транспорта для рабочих. Мыслями я все еще был в спальне. Числа не могли увести меня от размышлений.

– Я поведу, – сказал мне Пеллонхорк. Мы взмыли в небо, головокружительно быстро. – Теперь мне нужно, чтобы ты пошел в бар и оставался там два часа. Выпей каффэ, постарайся не заснуть. Прибывает часть моих людей, и мне нужно сосредоточиться. Потом отправляйся на Этаж и успокой своих. Они сейчас заперты. Так для них безопаснее. Все равно возникнут трудности, я уверен.

Этот тон был мне незнаком. В Пеллонхорке всегда присутствовало напряжение. Он никогда не расслаблялся. Пока мы были в шлюзе, он владел собой, но был возбужден. А теперь был спокоен полностью. На мгновение я подумал, что его сделали куклой и со мной говорит кто-то другой, но в душе я знал, что это тот Пеллонхорк, каким он всегда готовился стать. Внизу проносилась земля.

– Скажешь им, что отец улетел и не вернется. – Он помолчал. – Нет. Скажи, что он может не вернуться. Пусть привыкают постепенно.

– Твой отец… – начал я.

– Ты справишься, Алеф. Он нам больше не нужен. Его время вышло. Это наше время. Оно долго не наступало, но его стоило ждать.

Мы подлетали к щиту. Я спросил:

– А что с организацией Лигата?

– Проведем слияние. У меня все есть – планы и данные. Я перешлю их тебе на Этаж. Лигат помог мне их подготовить. Конечно, он ожидал немножко другого повода для объединения, но основание надежное. – Он отвернулся от консоли и улыбнулся мне. – Я в тебе полностью уверен, Алеф. Я всегда был в тебе уверен. Ты же знаешь.

Все вокруг нас было размазанным. Циклолет тряхнуло, и рука Пеллонхорка подпрыгнула на рычаге. Мы проскрежетали сквозь щит и провалились в очищенный воздух города. Пеллонхорк опускался по пологой кривой, снижая скорость до тех пор, пока мы не стали просто двумя анонимами в гражданском циклолете, ни в какое особенное место не направляющимися. Он передал управление пьютерии, откинулся в кресле и помассировал шею.

– Хороший день, – вздохнул он, а потом бодро добавил: – Отличный дом, Алеф. Твой прораб был так добр, что провел для нас экскурсию. Когда его достроят?

Двадцать семь. Рейзер

В ночь перед тем, как отправиться с Бейлом летать в Потоке, Рейзер не могла заснуть, поэтому она работала. Ее всегда успокаивало ведение заметок от руки. Так было надежнее, но к тому же что-то особенное виделось ей в том, как ручка бежит по бумаге, а одни и те же слова всегда выглядят немного по-разному. На монитории слова становились всего лишь информацией.

Они в любом случае становились ей в тот момент, когда «ПравдивыеРассказы» сливали наблюдения Рейзер со всеми остальными фрагментами, не только используя их напрямую, но также изменяя детали, чтобы создать новую информацию. Авторы «ПравдивыхРассказов» писали главные истории сайта, но их дополнительные записи и данные памятников становились семенами тысяч других Правдивых Рассказов, которые ежемесячно синтезировала пьютерия. Иногда Рейзер думала, что для «ПравдивыхРассказов» ее заметки ценнее, чем сами рассказы.

Она пожевала кончик ручки, гадая, что на самом деле думает Бейл о том, как она зарабатывает на жизнь. У нее не получалось выкинуть его из головы. Что же в нем было такого?

Рейзер вернулась к тексту, написанному, когда она думала, что его убили. Обычно она могла вытянуть из человека все истории за несколько часов, а теперь тратила неделю на один-единственный текст. Да и с тем лажала. Никому не нужно было такое количество подробностей. Читатели хотели что-то узнать, но еще они хотели ясности. Хотели, чтобы хорошее ярко сияло, а от плохого воняло злом. Хотели правосудия и наказания, хотели улыбаться в финале и убедиться, что, какой бы тяжелой ни была сейчас жизнь, в конце концов все станет вот так.

И еще читатели «ПравдивыхРассказов», похоже, хотели соприкоснуться с рассказчиком. Личным подходом Рейзер было вписывать себя как автора, как Пустельгу Прах, в свои истории; выдавать часть приемов, демонстрировать подписчикам, как это работает, как это строится, а потом – если повезет – все равно удивлять их в конце.

Рейзер пыталась представить, как на самом деле завершится история Бейла. Не так, как она намеревалась сейчас написать, это уж точно. В ее рассказе Бейл обыграет убийцу, спасет Таллена и разрушит план по уничтожению щита Форпоста.

К четырем утра она увидела, что рассказ хорош и лучше уже не станет. Оставалось только поменять имя Бейла. Она придумала что-то из трех слогов, с ударением на первом. Скормила рассказ тихо гудящему пьютеру, а следом отправила все свои заметки: куски разговоров, разрозненные описания мест, завтраков, и путешествий, и красок, и боли.

Спасибо, Рейзер. Материалы получены. Загружаю данные.

Она залила гущу каффэ ваводкой и остановила взгляд на пустой стене. Допустим, что Бейл прав, что У действительно работал не один. Стоило прийти к этому выводу – и история отлично сходилась.

Загружаю данные.

Если бы это писала она, то изобрела бы именно такого со-психопата, о котором говорил Бейл, и этим объяснила бы выживание самого Бейла – второй псих прикончил бы Флешика, когда тот собирался убить паксера. Это значило бы, что со-психопат был даже лучше Флешика, во что верилось с трудом. Но каковы были бы его мотивы?

Она залпом выпила шершавый коктейль и пожевала молотый каффэ. Это был всего лишь рассказ. В рассказах такое допустимо. Люди хотят верить. Пока ты их отвлекаешь и проворачиваешь все быстро, они это проглотят.

Данные загружены.

Пьютер перестал гудеть. Она установила соединение с памятником и стала ждать.

Данные консолидированы. Очищаю поле источника памяти. Ждите.

Рейзер снова взяла ручку и занесла ее над блокнотом. Наверное, она сможет из этого что-то сделать.

Очищаю поле источника. Ждите.

Не хватало только мотива, и он, конечно же, не мог не быть бредовым, потому что эти двое были психами.

И читатель почувствовал бы себя обманутым. Один психопат еще может сойти тебе с рук, но невозможно упихать в один рассказ двоих, как бы стремительно он ни развивался. Это как выбросить две шестерки.

Очищаю поле источника. Ждите.

Разве что они на самом деле не были психами. Ни тот ни другой.

Поле источника очищено. Спасибо, Рейзер.

Так в чем заключался мотив? Оставив ручку свисающей с губ, она потянулась очистить экран и замерла, глядя на формирующиеся там слова.

Критическая остановка.

Этого она раньше не видела.

Пожалуйста, не повторяйте, не прекращайте ведение записей и сочинение рассказа. Пожалуйста, соберите больше информации об этом субъекте. Спрос на материалы данной категории в настоящее время крайне велик. Пожалуйста, предоставьте больше информации. Данный субъект представляет крайнюю важность.

– Какой субъект? – прошептала она.

Субъект «Бейл».

Рейзер долго смотрела на инструкцию. Она прочитала эти два слова так, будто они просто сообщали ей, что сейчас популярны духоподъемные рассказы о Паксе, а потом так, будто они говорили, что «ПравдивыеРассказы» разглядели в истории Бейла что-то необычное. Нет, не «ПравдивыеРассказы». Что Синт что-то разглядела.

А потом она подтвердила получение указания, выключила защищенную мониторию и легла в постель. Ночью Рейзер проснулась, думая о Синт. Она попыталась вспомнить ту ночь, ночь, когда Таллен чуть не погиб, а Бейл его спас. Она помнила, как вернулась из бара, как говорила с Синт о Ларрене Гэмлиэле, но не могла вспомнить, как уснула. Не случилось ли чего-то еще?

Она вдруг похолодела. Существовала некая устаревшая технология. Рейзер слышала разговоры о ней, но не слышала, чтобы ей пользовались. Может, разгадка в этом? Неужели из нее сделали куклу? Синт вела себя странно. Может, ее программа взломана?

Нет. Это все была ерунда. Никто и никогда не помнит, как засыпает. Паранойя Бейла была заразна.

Таллен

– Мы беспокоимся о вас, Таллен, – сказал Лоуд.

– И из-за вас, – сказала Беата.

Таллен пытался удержать глаза открытыми. Он не должен быть настолько уставшим. Зачем они его разбудили? Он нуждался в сне.

– Какой сейчас день? – спросил он.

– Сейчас день, – сказала Беата. – Вы помните, что делали прошлой ночью? Или что делали последним?

– Пожалуйста, поговорите с нами, – сказал Лоуд. – Расскажите нам о платформе.

Он посмотрел на Лоуда, пытаясь сконцентрироваться.

– Когда я в клетке, я вижу колыбель сети. Я помню, как она меня поймала. Но когда я не в клетке, я этого совсем не помню.

– Но вы помните это сейчас, Таллен.

Он огляделся. Казалось, прошло какое-то время. На этом ли месте стояли челомехи еще мгновение назад?

– Что?

– Расскажите нам, что видите из клетки, – сказал Лоуд.

Таллен попробовал вспомнить.

– Я вижу на палубе козловые краны.

– Сколько кранов вы видите? – сказала Беата.

– Пять, – ответил он. – Между ними равные расстояния. Позади меня огражденный переход, ведущий прямо к клетке, и огражденные переходы, ведущие к кранам. Я вижу площадку для аварийной посадки и двери в жилые помещения и помещения для отдыха. – Таллен утомился и закрыл глаза.

Когда он их открыл, Беата стояла на месте Лоуда, а свет изменился. И, кажется, Таллен сидел в другой позе.

– Это хорошо, Таллен, – сказала Беата.

– Вы когда-нибудь вспоминаете, как попали в клетку? – спросил Лоуд. – Или покинули ее? И чешется ли у вас спина?

– Вы можете двигаться в клетке? – спросила Беата. – Можете повернуться?

– Вы же знаете, что не могу, – ответил Таллен. – Я прихожу в сознание уже там, а потом снова оказываюсь здесь. Я не помню, как попадаю в клетку или как покидаю ее.

– И все же вы видите так много, – сказал Лоуд, – и у вас чешется спина.

– Я правда в клетке? – спросил Таллен. – Она настоящая? Вы говорили, она настоящая.

– Клетка такая же настоящая, как и вы, Таллен, – сказала Беата, – а вы настоящий. Вы помните о платформе что-нибудь еще? Расскажите нам, что вы помните. Сейчас у вас чешется спина? Она чешется, когда вы вспоминаете?

Он помотал головой, но она прояснилась не до конца.

– Что вспоминаю?

– Да, Таллен, что вы вспоминаете? – сказал Лоуд.

– Я помню…

Но воспоминание ускользнуло.

Рейзер

Рейзер со взятым напрокат летным костюмом отправилась к Потоку на шаттле. Она прилетела на час раньше, но Бейл уже ждал на посадочной площадке.

– Я еще не готова летать. Хочу сначала осмотреться, – сказала она.

– Нет. Ныряем сразу. – Он оглядывался по сторонам, пока они шли – медленно, позволяя другим обгонять их. С того же шаттла сошли еще несколько пассажиров, и Бейл внимательно разглядывал каждого, когда они проходили мимо. Одни не обращали внимания, другие отвечали взглядом на взгляд, но ни один ничего ему не сказал. Когда Рейзер с Бейлом сошли с площадки, он спросил:

– Ты кого-нибудь узнала?

– Нет. А что?

Он искоса глянул на нее, а потом сказал:

– Может, я потом устрою тебе экскурсию.

По его лицу Рейзер увидела, что спорить не стоит, и пошла следом за ним по грубо вырубленному тоннелю с его смазанными стоп-снимками летунов, его списками побитых рекордов и погибших людей. Она думала о том, как «ПравдивыеРассказы» снова закрепили за ней Бейла, и чувствовала, что стоит ему об этом рассказать. Но его и так уже грызла паранойя, и что хорошего в том, чтобы ее подкармливать?

В раздевалке она сбросила одежду и начала натягивать взятый напрокат костюм. Она не знала, почему Бейл так торопится.

– Готова? – спросил он.

– Это ты мне скажи. – Рейзер покрутилась, чтобы он проверил ее плавники и тросы.

Он пробежался ладонями по ее рукам, а потом, медленно, по бедрам, и она на секунду закрыла глаза, ощутила тоску в груди и спросила себя, нет ли в конце концов для них еще хоть какой-то надежды.

Бейл отошел на шаг и спросил:

– Где ты брала костюм?

Нет, надежды не было.

– Магазин назывался «Несомые ветром», – ответила Рейзер. Она еще и взяла несколько уроков в баках – хотя Бейл и говорил, что это не нужно, если она уже пробовала симы – и показала себя не так плохо, потому что навыки в общем требовались те же, которым она обучилась, занимаясь шкурайдингом и каскадированием в других местах Системы.

– У тебя левый запястный плавник гравием ободран, – сообщил Бейл. – Видишь, неровный? Они должны были его отполировать, прежде чем сдавать тебе костюм. Если будешь им пользоваться, раскидывай руки шире. Зацепишься за край – можешь порвать костюм.

– Он застрахован.

– Думаешь, это смешно?

– Нет, Бейл. Порву костюм – значит, умру. Я знаю. Можно немножечко повеселее? Я должна была его проверить. Слушай, может, отложим все на пару дней?

– Нет. Просто будь осторожна. Главное – что тебя никто не видел. Ты просто вошла и вышла. Так?

Рассказ о баках ничего бы не исправил, поэтому Рейзер кивнула. И, может быть, она бы и сделала все именно так, как он говорил, если бы Бейл не был настолько упрям.

– В Потоке тебе нужно делать только то, что я говорю, – продолжал он. – Лети прямо и посередине. Держись центра. Если случится худшее, переходи на авто, и костюм тебя вывезет.

– Какое еще худшее? Я думала, ты показываешь мне Поток. Это просто развлечение.

– Нам нужно будет поговорить. – Он доставал прозрачную коробку. Рейзер увидела в ней золотые ботинки, которые словно парили. Волшебные башмаки, немедленно подумала она.

– Это твои, Бейл? – Она изобразила пальцами волшебные искорки, немного повеселев. – Я и не думала, что это в твоем стиле. А надевать ты их не собираешься?

– Не сейчас. Пойдем.

У ворот он снова проверил ее костюм и сказал:

– Войдешь на автопилоте. Когда скажу, перейдешь на автоматическое сопровождение.

Коробка все еще была у него в руках.

– Ты мне не расскажешь, зачем они? – спросила Рейзер. – Ты же уже надел ботинки.

– Они надеваются поверх моих. Это НКЗ. «Не касайся земли». Следуй за мной.

Она посмотрела, как он прошел ворота и нырнул во входной канал. Досчитала до десяти и нырнула следом, головой вниз, и ветер немедленно закрутил ее и выбил воздух из легких. Костюм направил Рейзер на верный курс. Восстановив дыхание, она попробовала обнулить авто и продержалась две секунды, прежде чем дрогнула, сбилась и дала автопилоту снова себя поймать.

В баках было иначе. В каскадировании и шкурайдинге было иначе. Это было восхитительно. Она завопила.

Бейл был далеко впереди. Рейзер увидела, как прямо в турбулентности он разорвал коробку и стал натягивать НКЗ, непрерывно кувыркаясь и возвращаясь на курс как раз в тот момент, когда казалось, что столкновение со стеной неизбежно. Рейзер чувствовала, как работают ее легкие. Мимо с воплем проносился ветер. Она вспомнила тренировки и поэкспериментировала с плавниками и щитками, вильнула влево и вправо, попробовала перевернуться и тут же начала падать, выровнявшись с помощью автопилота. Неровный плавник добавлял неустойчивости. Она убрала оба запястных плавника. Необходимости в них не было.

Бейл крутился как фейерверк, сражаясь со вторым ботинком. Рейзер поравнялась с ним и неожиданно услышала, как он извергает ругательства. Комм придавал его голосу металлический оттенок.

– В чем смысл, Бейл? Так же убиться можно.

– НКЗ надевают только в полете. – Он тяжело дышал. – Даже для этого ты должен быть хорош.

– А еще должен хотеть, чтобы все об этом знали. Ты не такой, Бейл. И не похоже, что ты настолько уж хорош.

Он опять выругался, закрутился и снова выровнялся, уже в обоих ботинках. За ними стелились нити содранной ветром краски, как будто у него горели подошвы.

– Если заметишь такую же пару, – сказал он, – у нас проблемы.

Рейзер увидела впереди последнее предупреждение. Бейл вошел в Поток первым, подошвы золотых ботинок превратились в две точки, а потом слились в одну, слишком яркую, чтобы исчезнуть, и Рейзер разрешила костюму нести себя следом за ним.

Теперь они были в основной части Потока. Костюм подстроился, повысил давление.

Это было потрясающе. Словно лететь в космосе на корабельной скорости, без одежды. Двигая плечами, она меняла траекторию полета, а виляя бедрами – переворачивалась влево или вправо.

– Это ты сама или костюм? – спросил летевший сбоку Бейл.

– Сама.

– Неплохо. Но не увлекайся. И будь начеку.

Рейзер отлетела от него, неожиданно взбешенная его постоянными разговорами о неприятностях.

– Тебе всегда что-то угрожает, да? Ты вечно в дерьме. Я сыта этим по горло.

Она растворилась в полете, медленно удаляясь от Бейла – по крайней мере, так казалось, несмотря на то, что стены проносились с такой скоростью, что выглядели гладкими, а комм отключился.

– Тебе нужно держаться рядом со мной, – сказал Бейл, неожиданно возникнув рядом. – Я ограничил радиус действия наших коммов пятью мэ. Это единственное место во всем Форпосте, где за нами не могут следить так, чтобы мы об этом не знали. Я расскажу тебе все, что узнал. О чем-то тебе может быть уже известно. – Он помолчал. – Я только до сих пор не уверен, не часть ли ты всего этого.

Ее сердце екнуло.

– Бейл…

– Слушай меня. Паксеры часто летают в Потоке. Несколько лет назад я ходил сюда с одним парнем. Очень умелым, но проблемным. Он покинул Пакс и Хлад и, как мы слышали, пошел в криминалы. Его звали Милласко.

Стены пролетали мимо. Она перешла на авто, переключив все внимание на Бейла.

– Когда я вышел из больницы, кто-то в золотых НКЗ подрезал меня в Потоке. А потом Навид, прежде чем меня вышвырнуть, сказал, что меня предупреждали.

– Дельта. Ты мне рассказывал.

– Нет, не Дельта. Навид не знал, что она мне что-то сказала.

– Значит, он имел в виду то, что случилось в Потоке?

– Думаю, да. Думаю, Милласко вернулся на Хлад. Он вечно форси́л в золотых НКЗ.

– Бейл…

– Думаю, он был партнером Флешика. Думаю, они с самого начала хотели меня в это втянуть. Совершили убийство рядом со мной, чтобы именно я за ними пошел. Думаю, это Милласко убил Флешика. Дельта говорила, что в Паксе была инспекция. Они всё заранее обо мне узнали. Понимаешь? Они пользовались камерами; они знали, что той ночью я пил.

– И поэтому виновата я? Это не я тебя напоила, Бейл. Ты сам справился.

Рейзер ждала, что Бейл рассмеется, но он молчал. Она вспомнила, как Синт приказала ей оставаться с ним. Но сейчас было не время об этом рассказывать. Рейзер подумала, не сказать ли ему, что ее, возможно, окуклили, но и этого сейчас делать не стоило. Вероятность того, что она могла быть как-то в это вовлечена, почему-то еще больше разжигала в ней злость на Бейла.

Минуту они летели в молчании, а потом Бейл сказал:

– Они бы все равно меня достали, хоть пьяного, хоть нет. В любом случае я вышел на улицу, а они использовали Дельту, чтобы завести меня в переулок, а оттуда в канализацию.

– Зачем им это делать, Бейл? Слишком сложно. Не вижу никакого смысла.

– Ты права. Я не настолько важная птица.

– Хотя бы об этом заблуждении нам беспокоиться не стоит.

К ее облегчению, он замолк. Рейзер обнулила авто и вошла в ритм маленьких вращений и поворотов, а Бейл держался рядом, повторяя и предвосхищая ее движения, указывая потоки и завихрения воздуха, позволяя ей окунуть туда плавники, чтобы научилась держаться подальше. Он следил за тем, как Рейзер выбрасывает тросы, чтобы снизить скорость, и убедился, что она знает, когда безопасно их сматывать без риска запутаться, а когда лучше обрезать и дать им распасться на ветру.

– Они так сделаны, – сказал он, – что распадаются на молекулы через полсекунды после того, как их обрежешь. У тебя на каждой руке и ноге всего по сто пятьдесят мэ троса, и на каждый выброс уходит в среднем десять, так что когда можешь – сматывай, а когда не уверена – не рискуй. Если кончится трос, то лететь просто неудобно, а вот если запутаешься – умрешь.

Она почти не слушала. Ей нравилось, как тросы выстреливают и тянутся за ней плавными кривыми, нравилось подгадывать их втягивание, его восхитительную отдачу, так, чтобы выравниваться после поворота. Ей нравилось абсолютно все.

– Неплохо получается, – сказал Бейл, и они полетели дальше, закручиваясь тугой двойной спиралью и снова разлетаясь. Несколько раз он отставал, ненадолго скрывался из виду, а потом вновь присоединялся к ней; в его отсутствие в комме не было даже фонового шипения. Рейзер была слишком сильно занята полетом, чтобы высматривать Бейла, и ей было слишком хорошо.

Потом он снова очутился сбоку и продолжил разговор:

– Убитые тоже значения не имели. Я их всех проверил. Они все – никто. И Таллен тоже никто. Почему ему позволили выжить?

– Бейл, просто уймись. Ты ненормальный. Давай просто насладимся этим.

– С ним всё по-другому. Он должен быть ключом, Рейзер. – Бейл вильнул в сторону и обратно.

– Все это бред, – сказала она, злясь на него за то, что он портил ей эту радость, и на себя – за то, что не сказала ему о своем возможном участии. – Хватит. Ты показал мне Поток. Из тебя получится отличный инструктор. А если кого недостаточно напугает полет, добьешь их своими байками.

– Я знаю, что ты с этим связана, Рейзер. Но не понимаю как. То, что ты меня здесь нашла, – это слишком большое совпадение.

– Случайность, Бейл, – нервно сказала она. – Ты подгоняешь те факты, которые тебе нравятся, под какую-то свою грандиозную фантазию. Это не лучше, чем Богом все объяснять.

– До того, как мы познакомились, ты говорила в баре с Талленом. Вы обсуждали «ПослеЖизнь».

– Все обсуждают «ПослеЖизнь». Я со многими о ней разговариваю.

– Но не со мной. Не так быстро.

– Мне казалось, что эта тема будет для тебя неудобной. Как будто я тебя допрашиваю. Бейл, я хочу вернуться.

– Мы не можем. Только вперед, до самого конца.

– Это глупо.

– Это испытание.

Она зацепила вихрь, закрутилась, выровнялась и сказала:

– Испытание? В смысле?

– Если ты причастна, Рейзер, Милласко не попытается тебя убить. Только меня, потому что я до сих пор задаю вопросы.

– А если я не причастна? – нервно спросила она.

– Тогда ты поймешь, что я прав.

– И как я это пойму?

– Легко. Если я просто алкаш, который потерял работу и не может с этим смириться, тогда почему нас преследует летун в золотых НКЗ?

Двадцать восемь. Алеф

КлючСоб 31: слияние

Из бара я отправился на Этаж, тот охраняли люди Беллегера, а в самом здании царил раздрай. Кто-то выходил из него, кого-то выносили. Некоторые были ранены, некоторые – мертвы. Все это спланировал и осуществил Пеллонхорк, а я ничего не заподозрил. Мое кружево ничего не предсказало.

Я оставался со своими работниками на Этаже, в то время как Пеллонхорк скармливал моей пьютерии данные о структуре организации Лигата. Пока мы упорядочивали информацию, я немного успокоился. В отличие от Пеллонхорка, который, казалось, не выносил покоя, я плохо справлялся с переменами. Но его доверие ко мне обнадеживало. Я был в безопасности и сохранил работу, пусть бремя ее и стало значительно тяжелее. И еще рядом была Пайрева. Похоже, она была особенно рада моему возвращению.

В первые недели мне казалось, что я утратил с таким трудом наработанную способность к эмпатии. Вместе с травмой тех нескольких минут в шлюзе ко мне во всех красках вернулась смерть родителей, и я не мог смириться с тем, что совершенно не предвидел действий Пеллонхорка.

Поэтому я работал. Задача была колоссальной сложности, и за это я был благодарен.

Пусть это и занимало много времени, инкорпорировать большинство компаний было легко. Как и при любом слиянии, возникал излишек рабочей силы. Бывали и недолговечные попытки перехвата власти на местах, и другие проблемы, требовавшие разрешения. Как только я их замечал, Пеллонхорк с ними разбирался. Несколько мелких компаний воспротивились – и исчезли быстро и бесследно. Итан Дрейм в подобной ситуации просто убил бы или покалечил нескольких человек и вернул бы компании в организацию, но Пеллонхорк убивал всех и уничтожал сами предприятия, невзирая на потери. Пошли слухи, что пощады не будет. Делать расчеты и экстраполяции стало проще. Кружево растягивалось и рвалось, но через несколько месяцев убытки закончились, и мы начали восстанавливаться.

Пеллонхорк объявил, что Лигат погиб в результате несчастного случая, а Итан Дрейм ранен и может не вернуться. Со временем «может не вернуться» превратилось в «не вернется», и все стало успокаиваться. В конце концов, эти организации привыкли к неожиданностям. С Пеллонхорком во главе атмосфера угрозы сохранялась, но было и ощущение абсолютной уверенности. При его отце всегда существовала опасность, что он сделает что-то неожиданное и чрезмерное. Он был вспыльчив. Его империя строилась исключительно на запугивании и смерти, а когда они не срабатывали, он исправлял это еще большим количеством того и другого. Дрейм всегда говорил, что в бизнесе можно преуспеть, если ты готов убивать без предупреждения и угрызений совести.

Пеллонхорк унаследовал безжалостность отца, но вдобавок научился тщательному планированию. И у него было кое-что еще – кое-что свое. Итану Дрейму хотелось только иметь больше. У его сына была конкретная цель.

Я в этом не сомневался. Она просматривалась в том, как Пеллонхорк без колебаний использовал своего отца против Лигата, а Лигата – против отца. Я такого не ожидал, и они тоже. Ни тот, ни другой не смогли прочитать Пеллонхорка, как и я. Но я ошибся, предполагая, что его цель – это власть и деньги. Все было не так.

Шли месяцы, а потом минул первый год правления Пеллонхорка. Мои чувства все еще были притуплены, зато мозг сделался острее, чем когда-либо.

На пути бизнеса постоянно вставали помехи, но серьезных среди них не было. То, что создало Пеллонхорка, создало и подражателей, но он был самым успешным, и к тому же то, что его породило, скорее всего, было уникальным совпадением исключительных элементов.

И я не слеп – и не был слеп – по отношению к тому, что являлся необходимой частью его замысла. Все держалось на моем уме. Раньше я обманывал себя, думая, что готовлюсь уничтожить его отца, а теперь говорил себе, что сдерживаю Пеллонхорка. Без моего влияния, убедил я себя, случилось бы невероятное кровопролитие.

Но в реальности, стоило мне на мгновение отвлечься от Этажа, я признавался себе, что боюсь своего друга больше, чем прежде боялся Итана Дрейма.

После того дня в особняке я никогда не говорил с ним о его отце и никогда не упоминал Лигата. Лигату не могло достаться легкой смерти, и было очевидно, что даже если Итан Дрейм не истек кровью там, где мы его оставили, Пеллонхорк обрушил на него давно ожидаемое возмездие за то, как ужасно он обращался с сыном.

Постепенно моя жизнь успокаивалась. Дружба с Пайревой становилась все крепче. Ей часто требовалась моя помощь, хотя обычно было ясно, что на самом деле она знает, что делать. Однажды мы ушли с работы вместе и тем же вечером переспали, а после стали все чаще встречаться за пределами Этажа. Наши отношения довольно быстро переросли из малозначимых для меня в очевидные для окружающих. Я, должно быть, оказался последним, кто осознал их подлинную глубину.

Все это время границы города подбирались к дому, который строил Итан Дрейм. В конце концов его накрыл городской щит, и Пеллонхорк переехал туда. Это событие освещалось по всей Песни и обозначило всесистемное признание его силы и влияния. Пеллонхорка называли успешным бизнесменом и предпринимателем. Обо мне тоже говорили – как о его неразлучном друге и партнере. Было и одно упоминание обо мне как о «сером кардинале», которое меня обеспокоило, и я сделал так, чтобы его убрали.

В жизни Пеллонхорка тоже были женщины, хотя долго не продержалась ни одна – в том или ином смысле. Он начинал заговаривать о вечности своей империи. И еще говорил о смерти в общем и о своей собственной, хотя особенного внимания я этому не уделял.

Мое кружево становилось все сложнее, и моя жизнь с Пайревой тоже. Пеллонхорк никогда о ней не упоминал, хотя я был уверен, что он знает о нашей близости.

Мой отец и Итан Дрейм всегда пользовались преимуществами разных законов на разных планетах, как делали и законопослушные бизнесмены, хотя диапазон их средств был уже нашего. Но Пеллонхорк пошел дальше, включая в свою организацию законодателей, чиновников и политиков. Дарил им деньги и прислушивался к ним. Когда у них возникали проблемы, эти проблемы решались за них. «Рад помочь». «Мы же друзья». Он ничего не требовал взамен, а потом просил их о маленьких, незначительных услугах, что им льстило, а затем – об услугах более щепетильных, за которые хорошо вознаграждал. И в конце концов они обнаруживали, что более крупные услуги оказывать не так и сложно, а награды за них значительны. А еще обнаруживали, что те люди из их окружения, которые могли бы воспротивиться некоторым из этих услуг, либо не противились, либо больше не существовали.

Пеллонхорк был в таких делах экспертом. Когда он хотел казаться остроумным, то называл себя дарвиновцем. Возможно, если бы меня не было, организация не продержалась бы так долго или не стала бы такой огромной. Но я следил, чтобы то, что мы делали, не угрожало стабильности в Системе. Скорее, наоборот, мы способствовали торговле и коммуникации. Никого не одолевала излишняя алчность – то есть одолевала, конечно же, многих, но никто из них не выживал. Организация была не паразитом Системы. Она была ее симбионтом.

Единственной угрозой всему этому была Песнь, переполненная фактами, выдумками и слухами. Информации там было почти столько же, сколько порнографии.

Оценить качество Песенной информации было невозможно. Были места, где ее просеивали и классифицировали как надежную или нет, но никто никогда не пытался исправить положение.

Наша организация росла. Только неназываемая планета оставалась вне пределов досягаемости, и меня это устраивало, потому что угрозы она не представляла. Обычно наши операции проходили успешно. Порой неудачные решения вызывали реакцию со стороны администрации или антикоррупционного комитета, и те действия, которые мы вынуждены были предпринять, задерживали нас или стоили нам нескольких человек. Но всегда находились другие люди. Всегда были жадность и страх.

Когда мне не спалось, а это случалось все чаще, я блуждал по Песни. Умственные силы у меня были неисчерпаемы. Песнь была огромным морем: здесь – бурлящим, там – спокойным, со своими глубинами и отмелями. Я качался на ее волнах часами. Я размещал где-нибудь частицу ложной информации и добавлял комментарии с одобрениями, поддержкой и подтверждениями, и подстраивал параметры использования Песни, чтобы эта информация становилась заметнее. А потом откидывался в кресле и наблюдал за происходящим.

Ночь за ночью я играл с Песнью. Заметив, что после порно самой популярной темой было здоровье, я нырнул в этот омут. Люди верили почти всем моим вбросам, стоило только изобрести подробности и подкрепить их парой краденых и адаптированных историй из чужой жизни. Чем больше медики что-то опровергали и отрицали – убедительно и с помощью фактов – тем больше их обвиняли в сокрытии правды. Новостники, заинтересованные только в рекламе, которую привлекали их сообщения, популяризировали мнение, что слухи могут оказаться реальностью.

День за днем, и неустанно, я работал. Забивал голову анализом, игнорировал реалии имплементации. Я обнаружил, что использую это слово в разговорах с Пеллонхорком. «Нам нужно имплементировать вот это».

Организация становилась все могущественнее. Я женился на Пайреве.

КлючСоб 32: счастье и ад

О моя Пайрева. Я начал чувствовать себя иначе. Я снова начал чувствовать. Мы на два дня покинули Этаж и проводили время в Виртуа. Это было странно. До этого я никогда не был вне Этажа больше одного дня. На второе утро мы проснулись, и она оседлала мои бедра и спросила:

– Как тебе, Алеф?

– Я люблю тебя, – сказал я.

Она рассмеялась. Ее смех напоминал включение монитории своим нарастающим, ширящимся звоном. После того как мы впервые занялись сексом, она задала мне тот же вопрос – «Как тебе?» – и я рассказал ей, как долго это продлилось (четыре секунды) и сколько толчков я сделал, прежде чем достигнуть разрядки (почти два). С тех пор я научился отвечать «Я люблю тебя» каждый раз, когда был в чем-то не уверен и готов уйти в статистику. Она сказала мне, что ей приятно слышать эти слова независимо от того, почему я их произношу. Я также научился держаться дольше и узнал, что количество толчков не настолько важно, как другие вещи, которым обучила меня Пайрева.

Она сказала:

– И я люблю тебя, Алеф, мой альфа, мой мужчина номер один.

Мы гуляли вместе. Она сказала, что я должен ее понимать, а я ответил, что понимаю.

Снова этот смех. О, ее смех.

– Нет, Алеф. Ты себе и не представляешь! Рассказать, что мне в тебе очень нравится?

Она сказала, что ей нравится, когда я беру ее за руку. Ей нравится встречаться взглядами. Ей нравится, когда я объясняю ей что-то медленно. Ей нравится, когда после того, как она мне что-то рассказывает, я не спрашиваю, зачем она это рассказала. Ей нравится, когда я не чрезмерно аккуратен, но при этом достигаю беспорядка, не расставляя предметы каждый раз в одной и той же асимметричной последовательности. Ей нравится, когда я принимаю пищу так, чтобы цвета смешивались. Ей нравится, когда я ставлю для нас будильник, хотя мне он никогда не был нужен. Ей нравится, когда я рассказываю ей о кружеве. Ей нравится, когда я рассказываю ей, почему что-то делаю с кружевом. Ей нравится, когда я рассказываю ей не слишком многое.

Она спросила меня, что мне нравится в ней. Я ответил, что мне нравится, когда она дает мне списки. И сказал, что люблю ее.

В Песни я читал о любви и пытался сопоставить с прочитанным свое понимание и опыт. Судя по тому, что говорили люди, это был своего рода рак эмоций. Я попытался разобраться в любви сам и решил, что до этого моя жизнь была онемевшей, но теперь, с Пайревой, онемение перешло в парестезию, и я задавался вопросом, приведет ли это к полной чувствительности.

Дни в Виртуа, вне Этажа, пролетели быстрее, чем я ожидал.

К нашему возвращению организация Пеллонхорка обзавелась прозвищем. Ее называли Шепотом. Шепот отдавал приказы политикам. Шепот контролировал вот этот город, и вон ту корпорацию, и администрату вот этих планет. Но Пеллонхорк в связи с ним не упоминался.

Большинство сплетен были правдивы. Политики прибывали в город встретиться с Пеллонхорком. Город был печально знаменит своей опасностью. Иногда они не возвращались.

Так, по крайней мере, я продолжал себе говорить. Но заметил, что думаю об этом вместо того, чтобы просто наблюдать или принимать, как делал всегда. Я отмечал количество наших партнеров, прибывавших на Пеко, чтобы повидаться с Пеллонхорком в его доме. Маленький кораблик, на котором он перевозил их туда из порта, назывался «Дарвин».

Впервые в жизни я обнаружил, что думаю о себе.

Я ужасно запутался, но продолжал работу. Начал понемногу рассказывать Пайреве о себе. О том, что делал и видел. Я плакал, а она говорила мне, что я не плохой человек.

Вспоминая это, фиксируя это, излагая, я рыдаю. Быть понятым, раскрыть худшее в себе и быть принятым. Это тяжело, но и хорошо тоже.

Я продолжал работать, но понял, что мне все сложнее отделять свою работу от того, как она сказывается на людях. Я хотел что-то с этим сделать, но не знал, что с этим можно сделать.

Пеллонхорк вызвал меня к себе в кабинет. Мы без особой необходимости поговорили о близящемся законодательном собрании на Приме. Там были люди, которым он доверял, и люди, которым он не доверял, и мы обсудили, кто проголосует так, как нужно нам.

– Халфжут, – сказал Пеллонхорк.

– Он наш. Мы это знаем.

– Да, Алеф. Но он дорогой. Думаю, после голосования я привезу его сюда.

– Зачем?

– Есть дельце, с котором он может мне помочь. Кое-что личное. Скоро будет новая партия для «Дарвина». Он может присоединиться к ним. – Пеллонхорк посмотрел на меня, ожидая, и на лице его было какое-то новое, непонятное выражение, и я почувствовал, что упустил нечто очень важное, и мир вот-вот изменится.

Я ничего не сказал, но почувствовал, что дрожу.

– Разве ты не хочешь знать, что я имею в виду? – спросил он.

– Ты сказал, что это личное, Пеллонхорк.

Я знал: он имеет в виду, что собирается убить Халфжута, который был развращенным и жадным человеком; однако Халфжут не отличался от множества других, так что я не придавал этому особенного значения. Пеллонхорк всегда был убийцей. В детстве расчленять животных для него было так же естественно, как есть. Я воображал себе, что, проводя необходимые бизнес-операции, он полностью удовлетворял это желание. Теперь я понял, что все было наоборот, что это стремление убивать было для него первостепенным. И я вспомнил смерть Мадлен, и то, как он подставил язык под фонтан ее крови.

– Это личное, да, – сказал он. – Знаешь что?

– Что?

– Я не смог бы без тебя жить, Алеф.

Имел ли он в виду просто, что организация бы без меня не работала? Скорее всего, это было так. Я с ужасом понимал, до какой степени мы связаны и всегда были связаны. Но зачем говорить об этом сейчас? У меня кружилась голова. Каждый раз, когда я думал, что знаю, о чем мы говорим, я ошибался.

– Ты единственный, Алеф. Я больше ни с кем не могу разговаривать.

– О. – Я знал, что близость для него была угрозой, и чувствовал себя в невероятной опасности, точно мне улыбались, прежде чем ударить ножом.

– Ты вспоминаешь Геенну, Алеф?

Я подумал, что его настроение, возможно, переменилось, хотя никогда не мог полностью довериться своему пониманию подобных вещей. И осторожно сказал:

– Иногда. Это было давно. – Я видел, что этого ответа ему не хватило, и добавил: – Ты говоришь о своей матери?

Он выглянул в окно, где заходящее солнце обращало животы облаков в золото.

– Она в раю, – ответил он.

Сначала мне показалось, что я неправильно его расслышал.

Пеллонхорк посмотрел прямо на меня.

– Она с твоей матерью. Не уверен насчет твоего отца. А ты как думаешь?

– Я… я об этом не думаю. – Я понятия не имел, что еще сказать.

– Ты веришь в ад, Алеф?

Неожиданно я превратился в ребенка, стоящего перед отцом Благодатным, зная, что каждый ответ неверен, а вопрос – всего лишь прелюдия к порке. Голова у меня шла кругом. Лучше всего было сказать «да» и вытерпеть только милосердную боль.

Пеллонхорк очень мягко повторил:

– Я спросил, веришь ли ты в ад, Алеф? – Он сложил губы и тихо причмокнул.

Я напрягся, зная, что не могу ему солгать. Мне случалось видеть, стоя в этом кабинете, как он вот так допрашивает людей, негромко повторяя вопросы и изображая поцелуи. Меня поражало, что они безо всякого давления рассказывали ему то, что совершенно точно означало их смерть. Теперь я и сам это почувствовал.

– Нет. Не верю.

– Рая без ада не бывает, Алеф, – спокойно сказал он.

Я почти его не слышал. В ушах у меня ревело.

– Ты какой-то странный, Алеф. Совсем на себя не похожий.

– Мне нужно присесть, – сказал я.

Пеллонхорк указал на кресло, и я рухнул в него. У меня колотилось сердце и сжимался желудок. Я видел, что умру здесь.

Он запустил руку в карман. Я, как мог, пытался сосредоточиться. Пеллонхорк достал свой нож, тот маленький красный карманный нож, который был у него на Геенне. Он вращал его в руке, и плоский обух закрытого клинка блестел.

– Что будет, Алеф?

– О чем ты? – Я не мог оторвать глаз от ножа. Через мгновение он его раскроет. Это был ритуал. Демонстрация ножа, первый маленький надрез на правой щеке.

– Когда я умру. Что со мной будет?

– Ничего, – сказал я настолько ровным голосом, насколько был способен, глядя на нож. – Ничего не будет. Это конец.

– Нет. Чему нас учили на Геенне. Отец Благодатный. Ты это помнишь. Я знаю, что помнишь.

– Вымысел, Пеллонхорк. Смерть похожа на сон, вот и все.

Нож все еще лежал у него на ладони, нераскрытый.

– Мой отец подарил мне его.

– Да. Ты был так счастлив. Я помню, как ты открывал посылку.

– Конечно помнишь.

Он сжал нож в кулаке и посмотрел в окно. Солнце зашло, и облака были безжизненными.

– Он подарил мне этот нож. Мой отец. – Он глубоко вдохнул и снова повернулся ко мне. – Нельзя ничего никому вернуть, Алеф. Невозможно. – Он крепко зажмурился. – Особенно кровь. Ее уж точно.

– Пеллонхорк…

– Говоришь, она похожа на сон? – Его лицо исказилось чувствами. – Мне снятся сны. Я не хочу видеть их вечно.

Он разжимал и сжимал кулак, снова и снова.

– Ты осознаешь, что видел сон, только когда просыпаешься, – сказал я. – От этого сна пробуждения нет. Все будет хорошо. Это не похоже на гиперсомнию.

Я пытался успокоить его, и я ждал, когда он раскроет нож.

– Нет, – сказал Пеллонхорк.

Он снова отвернулся и уставился в окно. Опускалась ночь, и в городе зажигались огни, словно пиксель за пикселем. В верхних слоях атмосферы копилось напряжение, воздух был синюшного оттенка. Масочная погода. Я смотрел, как лицо Пеллонхорка отражается в стекле, как раньше смотрел на лицо его отца. Он раскрыл нож и раз за разом поворачивал его. Небо темнело, отражение в стекле становилось все отчетливее. Шло время.

Я пытался что-то сказать, но в горле у меня был ком. Я даже сглотнуть не мог.

Он протянул руку с ножом к своему отражению в окне и сделал быстрый выпад, а потом коснулся пальцем щеки, отвел его и внимательно на него посмотрел. Повернулся, выставил палец в мою сторону и спросил:

– Видишь? Ты видишь, Алеф?

Не зная, что еще сделать, я кивнул. Нож был все еще раскрыт, но рука Пеллонхорка расслабилась и упала. Я ждал, что он снова заговорит, но больше Пеллонхорк ничего не сказал. Он вернулся к столу и сел за него, отложил нож и уронил голову на руки. Спустя какое-то время его дыхание сделалось медленным и ровным.

Я просидел тихо, с промокшими подмышками, очень долгое время, а потом начал вставать. Кресло скрипнуло, и я замер, согнувшись, где-то посередине между сидячим и стоячим положением. Дыхание Пеллонхорка потяжелело, но вскоре снова успокоилось. Я не шевелился, пока у меня не заболела спина. Пеллонхорк больше не двигался. В конце концов я выпрямился и ушел.

Двадцать девять. Рейзер

– Видишь его? – спросил Бейл.

Рейзер вывернула голову и увидела человека в таком же черном костюме, как у Бейла. Когда он вильнул в сторону, она заметила гладкий блеск каблуков НКЗ. Несмотря на костюм, ветер вдруг показался ей очень холодным.

– Ну что? – сказал Бейл.

– Все не так, как ты думаешь.

– А как тогда? – Не дав ей ответить, он исчез, взмахнув плавниками и блеснув золотом, а следом за ним мимо Рейзер пронесся его двойник с золотыми подошвами.

Прежде чем он ускользнул из пределов захвата, она переключилась на имитацию и, рванувшись следом за Милласко, почувствовала, как плавники прижались почти вплотную к костюму; от ускорения кружилась голова. Но ее костюм был не так хорош, как у них, и вскоре Рейзер отстала от Милласко, а программа имитации отключилась, как только он вышел из радиуса захвата и спустя мгновение скрылся из вида. Как и Бейл.

Поток выпрямился. Она продолжала лететь быстро и заметила впереди две золотые точки, а затем еще две; пары сближались. Она выругалась. Бейл будет уверен, что она в союзе с Милласко. Ему и в голову не придет, что Милласко может собираться убить их обоих, что логичнее будет сначала прикончить самого Бейла, а потом вернуться за более легкой жертвой.

Глупый, глупый Бейл.

Они скрылись в маленьком тоннеле слева, так быстро, что Рейзер едва не просмотрела их маневр и даже с такого расстояния и с запасом времени чуть не пролетела мимо поворота, тяжело врезавшись в стену и изрядно перепугавшись.

Между ними теперь мелькали вспышки огня. Сначала Рейзер подумала, что это блеск ботинок, но нет, это было не так: они взяли с собой оружие.

Значит, Бейл не сомневался, что это случится, и оказался прав. Рейзер кричала ему, но он был далеко за пределами радиуса связи, да и вообще, который из них – Бейл?

Тоннель сужался, и Рейзер переключила костюм на авто, переместилась в центр и сосредоточилась на летевших впереди. Ее рука стала хуже двигаться и начинала болеть. Должно быть, она серьезно ушиблась о ту стену. Рейзер чувствовала себя идиоткой из-за того, что кричала, как будто крики могли пересилить настройки комма.

Она все еще не могла разобрать, кто из них Бейл. Впереди был огромный круг непроницаемой темноты, а ветер замедлялся. Должно быть, Поток становился шире. Двое летунов разлетелись к противоположным стенам, все еще стреляя друг в друга. А потом стрелять продолжил только один.

Рейзер приближалась к ним, но не понимала, кто есть кто. Потом, слева от себя, она увидела рассекающий воздух трос и подумала, что его выбросил Бейл. Она сложила плавники и направилась к нему. На ее плече погасла трубка, и Рейзер заметила направленный на нее маленький черный кружок дула. Она отдернулась в сторону, и полоска света едва разминулась с ее бедром.

Не Бейл. Она начала поворачивать ко второму летуну и крикнула ему:

– Всё в порядке. Я с тобой!

– Рад слышать, – донеслось из комма, только это был не тягучий выговор Бейла.

Рейзер замедлилась. Это Бейл в нее стрелял.

Что происходит? Может, он просто предупреждает, чтобы она держалась подальше.

На мгновение ей показалось, что она различает их, но летуны сблизились, и Рейзер лишилась всякой уверенности.

Впереди был долгий вираж. Один из летунов выбросил трос и сместился к внутренней стене, закувыркался в облаке гравия и снова выровнялся, оставаясь рядом со стеной; второй в это время держался середины трубы и пульсировал светом. Камешки разбивали луч на ослепительные угольки.

Изгиб сужался, и Рейзер свернула к внешней стене, работая плавниками на лодыжках, чтобы снизить скорость, и выпустив трос, чтобы затормозить еще сильнее. Это было опасно. Она чувствовала, как ее грудь пульсирует под давлением костюма. Она поздно вышла из поворота и почти не замедлялась. Летун у внутренней стены был дрожащим пятном, уносящимся прочь от летуна в центре, который все еще удалялся от Рейзер.

Тот, что у внутренней стены, уже исчез за поворотом.

«Скорость тьмы», – подумала Рейзер и прошептала себе:

– Нет.

Она обрезала трос и отчаянно заработала плавниками, пытаясь не отставать от второго летуна.

Вираж, казалось, длился вечно. Она вышла на прямую и увидела, что Бейл – это должен быть Бейл – далеко опережает летуна в середине и несется по прямой. Рейзер вспомнила, что он говорил ей о скорости тьмы и о смерти. Она представляла, как это случится. Его траектория выхода была сбита на несколько градусов. Он направлялся к стене.

– Бейл! – бессмысленно крикнула она, когда летун в середине выпустил в него непрерывную огневую спираль.

Летя против ветра, вьющийся пламенный шнур медленно нагонял Бейла. Тот не менял направления и летел прямо, не отворачивая от стены, не уклоняясь от приближающегося потока огня из пульсера.

Он вышел на скорость тьмы и перешагнул край, потерял сознание. Его ждала гибель.

– Бейл, – снова крикнула Рейзер, когда он одновременно с петляющей нитью света ударился в стену и исчез в ослепительном выбросе камней и пламени.

Тот, что летел посередине, пронесся мимо стремительно распускающегося бутона обломков и развернулся, выбросил несколько тросов и затормозил, казалось, полностью, хотя стены все еще проносились мимо них обоих.

Он ждал ее. Бутон впереди терял форму и осыпался. Внутри него вспыхивали и умирали огненные прожилки.

Бейл, неожиданно подумала она, уверенная в этом и не уверенная. Это был Бейл.

Рейзер дрейфовала к нему, отчаянно выкрикивая его имя. Бейл должен был выжить. Она не могла его потерять.

– Бейл, все хорошо. Я с тобой. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Ответа не было. Она была недостаточно близко, чтобы комм включился.

Он выгребал против течения, как будто это не требовало никаких усилий. Рейзер вдруг засомневалась. Действительно ли это костюм Бейла? Ветер скрадывал детали. Ясно виделся лишь двойной отблеск золота.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать о той ночи, Бейл, но я с тобой, – проговорила она.

Комм шипением оповестил о контакте.

– Нет, ты пока еще не с ним.

– Милласко, – прошептала она.

Обломки камня за его спиной уже почти унесло течением, и остался только пыльный туман. Они с Милласко пролетели мимо.

Рейзер выбросила все тросы вправо и стала грести прочь от него, повернув так резко, что у нее потемнело в глазах. Импульс Милласко пролетел вплотную к ее костюму. Бейл вколотил ей в голову, что достаточно малейшего разрыва, чтобы ветер разодрал весь костюм. Если это случится, ее смерть прилетит быстрее, чем на скорости тьмы.

Милласко развернулся следом за ней. Рейзер вращалась и виляла, глядя, как импульсы рассекают потоки ветра вокруг нее, но не могла его стряхнуть. Он был так близко, что через комм слышалось его дыхание.

А потом Рейзер услышала, как кто-то сказал:

– У тебя на хвосте, Милласко.

Не тень, но еще один летун, вынырнувший из рассеивавшегося облака пыли возле стены. И, как у сказочного принца, ноги его были обуты в золото.

– Бейл! – завопила Рейзер.

– Теперь мы друг другу верим, да? – послышался его голос.

Она крикнула:

– Да, Бейл!

Милласко разворачивался, и Рейзер поняла, что Бейл не может в него выстрелить, потому что боится попасть в нее. Но она видела, что если не атаковать сейчас, то Милласко спокойно сможет выстрелить в него.

– Бейл! Стреляй!

Бейл не стал этого делать, а срезал к другой стене, чтобы найти угол, с которого не заденет ее, однако Милласко перемещался вместе с ним, используя Рейзер как защиту и прицеливаясь. В остальном он ее игнорировал, полагая, что угрозы она не представляет.

Это мы еще посмотрим, подумала Рейзер и настроила имитатор на Милласко, зная, что этого он не ожидает. Его рука дрогнула, компенсируя легкий толчок установки связи, и он прошептал:

– Умно, но так ты останешься ровно там, где мне нужно.

– Бейл! – крикнула Рейзер. – Уходи сейчас же.

Он не послушался. Но Рейзер все еще могла спасти их обоих. Она знала это. И подняла свой срезак, нацелив на руку, в которой Милласко держал оружие.

Милласко оказался слишком быстр и выстрелил в Бейла прежде, чем она успела выпустить трос. Рейзер снова прицелилась и выбросила его.

Грудь Бейла взорвалась беззвучно – слышен был только шум ветра. В одно мгновение его тело словно вырвалось из костюма и разлетелось облаком крови и плоти. А потом остались только две золотые капли, которые унеслись прочь и исчезли.

Рейзер поняла, что Бейл пожертвовал собой, чтобы она смогла разобраться с Милласко, но тот уже разворачивался, нацеливая свою ленту, чтобы отбить выпущенный из ее срезака трос.

Она дернулась в сторону, все еще привязанная к нему имитатором, и небольшого рывка оказалось достаточно, чтобы сбить траекторию его ленты, пролетевшей мимо ее троса. Трос обвил руку Милласко, и тот выругался. Его начало закручивать.

Да, подумала Рейзер. Она почувствовала, что повторяет его движения, и обнулила имитатор, оставив Милласко кувыркаться привязанным к ее тросу.

Он все еще был рядом с ней.

– Все не так просто, – прохрипел он.

Не обрезав трос, она не могла справиться с ним. Но это освободило бы руку с пульсером.

Выбора у нее не было. Трос пришлось обрезать.

Милласко, борясь с ветром, повел пульсер в ее сторону. Рейзер была достаточно близко, чтобы увидеть выражение его лица сквозь визор. Радужки цвета индиго и блеклая улыбка. Краем глаза она видела, как пульсер разворачивается к ней, как тупой угол становится острым, приближаясь к нулю градусов.

– Вот и все, – сказал Милласко. – Деваться некуда.

Все казалось таким медленным. Пульсер почти достиг цели. Рука Милласко была тверда и почти не колебалась под ветром.

– Нет, – сказала Рейзер и выпустила в него все, что смогла, – бурю из сохранившихся тросов и лент.

А потом сделала то единственное, чего он не мог ожидать. Бросилась прямо к нему.

Милласко взмахнул руками, когда Рейзер обоими кулаками врезалась в его визор, и ударил ее по шлему стволом пульсера. Он ухватил ее за талию и пнул, но его тонкие НКЗ оказались бесполезными.

А потом Рейзер почувствовала, как его рука нащупывает аварийный клапан ее костюма.

Почувствовала рывок, такой сильный, что он выбил из нее дыхание.

– Раз, – прошептал Милласко.

Она немедленно поняла, что это значит. Чтобы выпустить воздух из костюма, клапан нужно было дернуть трижды. Он только что начал снимать предохранитель. Рейзер попыталась оттолкнуть Милласко, но его захват был безжалостен. Мимо пронеслось облачко пыли и камней. Рейзер ощущала нестерпимую скорость и в то же время – абсолютную неподвижность.

Она вскинула руку и ударила Милласко наотмашь. Его голова дернулась, и он на мгновение дрогнул, а потом ухмыльнулся и стабилизировался. Облачко исчезло.

– Давай. Бей меня. Сделай так, чтобы я тебя запомнил.

Он снова дернул клапан на ее талии. На этот раз она почувствовала, как что-то подалось.

– Два, – сказал он. – Предохранитель снят. Скажи «до свидания».

Рейзер снова размахнулась и ударила со всей силы, в этот раз подняв поврежденный запястный плавник.

Милласко не видел заостренного края плавника. Рейзер почувствовала, как он снова ухватился за клапан.

Они кувыркались в центре тоннеля, снова и снова, как распаленные любовники. Рейзер хекнула, собрав все силы, плавник врезался в визор Милласко и соскользнул по нему. Ничего не случилось. Визор оказался слишком крепок. Инерция удара потащила ее руку по гладкой металлизированной щечной пластине и увлекла до самого подбородка, но плавник не пробил ни одну часть шлема.

Милласко не отпускал ее. Он сказал:

– Тр…

Рейзер почти не сознавала, что ее запястье соскальзывало все ниже, пока плавник не уперся в воротник костюма и не разрезал его вместе с шеей Милласко.

Он замер. Его глаза выпучились. Руки на талии Рейзер ослабли.

Она не меняла положения, и давление ее запястья было единственным, что сохраняло Милласко жизнь. В его расширенных глазах Рейзер читала полное понимание. Обезумевший тоннель вращался вокруг них.

Когда Рейзер начала отводить руку, он прижался к ней головой, пытаясь прожить хоть на секунду дольше.

Она позволила ему.

– Кто тебе платит, Милласко?

Он попытался заговорить, но изо рта выходила только кровь, чертившая спирали внутри его шлема. Его глаза начали кровоточить.

– Скажи, а то я тебя отпущу.

Он ответил кровью. Дожидаясь признания, Рейзер почувствовала копошение на талии.

Милласко ничего не пытался ей сказать. Он собирал силы, чтобы в последний раз рвануть ее экзоклапан.

Рейзер выдернула руку из разреза на его шее и увидела, как он немедленно выплеснулся наружу, расползаясь в клочья и цепляясь за вьющиеся остатки ее тросов и лент.

– Это тебе за Бейла, ублюдок, – всхлипнула она, хотя от Милласко не осталось ничего, что могло бы ее услышать.

Она обрезала все тросы, отпустила костюм с остатками тела Милласко и стала вращаться, вращаться, вращаться…

Тридцать. Алеф

КлючСоб 33: болезнь

Когда я вернулся к Пайреве, меня трясло. Я не смог утаить от нее то, что случилось.

– Что мне делать? – спросил я.

Она массировала мне плечи, прогоняя напряжение.

– Для начала тебе нужно понять, чем он занят. Он хочет, чтобы ты о чем-то узнал. Тебе не может угрожать опасность. Ты его старый друг.

– Никто не в безопасности от него, Пайрева.

– Если так, то это еще важнее. Разве нет?

Она, конечно же, была права. Пока Пайрева спала, я проник в его пьютерию, обнаружил записи убийств в его доме – это было несложно, он не слишком старательно их прятал – и всю ночь смотрел их. Утром я не стал рассказывать об этом Пайреве. Сказал, что, как обычно, лазал по порносфере. Наша с ней шутка. Я пошел на работу, но не мог сконцентрироваться на деле.

Следующей ночью и той, что была после нее, я продолжил смотреть убийства Пеллонхорка. Под конец у меня получалось воспринимать их так, как было бы до знакомства с Пайревой: без эмоций.

Все убийства происходили в одной и той же комнате. Я опознал в ней маленькую операционную рядом с медицинским блоком, который он оборудовал в своем доме. Там были операционные столы, наркозные установки и всевозможные инструменты. Некоторые из них были промышленными. При убийствах присутствовали врачи. Их лица всегда были скрыты масками, но я видел за пластиковыми визорами широко распахнутые глаза.

Несмотря на обстановку и инструменты, убийства не были чистыми. Пеллонхорк подводил своих жертв к порогу смерти, потом заставлял врачей привести их в чувство и начинал допрос:

– Что случилось? Что ты видел? На что это было похоже?

Каждый раз ответы приводили Пеллонхорка в ярость. Если полумертвые люди еще были способны на связную речь, они не говорили того, что он хотел услышать, поэтому он обвинял их во лжи и снова брался за инструменты, пока наконец всякая связность не пропадала и он, крича, не позволял им умереть. Это повторялось раз за разом и не переставало быть устрашающим.

В операционной было две двери. Одна была входом из основной части медблока, а вторая вела в маленькое закрытое помещение, комнату rv, которая, как я раньше предполагал, никогда еще не использовалась. Во время перерывов, ожидая, когда медики приведут жертву в чувство, Пеллонхорк заходил туда. Он всегда проводил там не менее получаса и всегда выходил успокоившимся.

Я исследовал записи и понял, что в комнате rv не было камер. Неясно было, использует ли он установленное там оборудование, чтобы экономить свое время, или просто сидит в тишине. Я обратился к Песни за подсказкой и, обнаружив, что это довольно частая фантазия, которая изредка все-таки воплощается в реальность, решил, что он, скорее всего, там онанирует.

Это объясняло и отсутствие камер, особенно ввиду того, что во всех остальных помещениях дома они были. Я не стал бы об этом больше думать, но однажды заметил, что, когда Пеллонхорк вышел из комнаты rv, его руки были забрызганы кровью. Я отмотал запись и обнаружил, что заходил он туда чистым.

Я вернулся еще дальше, пересмотрел все случаи, когда он пользовался комнатой, и увидел, что на его хирургическом халате не раз появлялись новые брызги крови поверх тех пятен, что он посадил в операционной. Я пересчитывал их.

Пайреве я ни одну запись не показал и не особенно вдавался в детали, но убийства мы в конце концов обсудили.

– Может, он режет себя, – сказала она неровным голосом. Я удивился, насколько это ее потрясло, хотя она отлично знала о его подходе к бизнесу.

– Зачем ему это делать?

Она скорчила гримасу.

– Он может себя ненавидеть. Такое часто бывает.

– Только не Пеллонхорк. Он ненавидит всех остальных.

– Всех, кроме тебя, Алеф. Но это все равно может быть ненависть к себе.

– Или он просто сумасшедший.

Я сказал это впервые. Пайрева побледнела, и я склонился над столом, чтобы коснуться ее руки.

– Я не серьезно, – сказал я. – И вообще, не беспокойся. Здесь нет камер. Я регулярно проверяю. Мы можем говорить, что захотим.

После этого разговора я вернулся к архивам особняка, чтобы отыскать съемки монтажа комнаты rv, и обнаружил подробности установки двух капсул. В записях дома и циклолета были лакуны, которые в конце концов привели меня к реанимационному отделению городской больницы. Я отыскал тот день в больничной пьютерии и обнаружил, что там все стерто.

Я был уверен, что что-то упускаю, но не мог перегибать палку в поисках. Любое серьезное расследование вполне могло стать причиной контррасследования, которое не привело бы ко мне, потому что я был для этого слишком осторожен, но дало бы Пеллонхорку понять, что за ним шпионят.

Еженедельные встречи с Пеллонхорком становились все напряженнее. Я был уверен, что у меня на лбу написано: я все знаю. Но он был погружен в себя и немногословен, и, как только мы заканчивали говорить о делах, я быстро уходил.

Так я сбегал от него три недели подряд. В конце нашей четвертой встречи он остановил меня в дверях.

– Алеф, вернись и сядь. Мы еще не закончили.

Я сел. Стук моего сердца едва не заглушал его слова.

– Случилось кое-что важное. Случилось недавно. Я сказал бы тебе раньше, но предпринимал меры, и времени у меня не было. – Он нахмурился и решительно заявил: – Я не собираюсь умирать, Алеф.

Я замер. Неужели он думал, что я намереваюсь его убить? Не хотел ли он убить меня? Я не знал, что делать.

– Ты, кажется, не беспокоишься, Алеф. Тебе разве не интересно?

Я не собирался задавать ему вопросы. Он хотел именно этого – чтобы я сам себя завел в какую-то ловушку.

– Умирают все, – сказал я. – Средний возраст смерти в Системе составляет примерно пятьдесят один год и пять месяцев. Дольше всего живут обитатели Пены: их средний возраст смерти – пятьдесят…

– Да мне насрать. Я. Я. Мне двадцать пять лет и три месяца, и я не собираюсь умирать. Только не я. Богу Пеллонхорк не достанется, и Люциферу тоже.

Люцифер. Этого имени я не слышал со времен Геенны. Я не смог удержаться и спросил:

– О чем ты?

Он с силой потирал ладони. Они словно сражались одна с другой, пальцы шуршали, ногти царапали.

– Бог найдет выход, Алеф. Ему придется.

– Я не понимаю.

– Это ведь Он нас создал, так?

– Отец Благодатный говорил, что да. – Я осторожно нащупывал путь, удерживая числа в узде.

– Если я умру, Алеф, умрут все. Все. Он же не позволит такому случиться, правда? – Пеллонхорк пристально смотрел на меня. – Это ведь логично, да? Он не должен позволить умереть всем.

Мне следовало быть осторожным.

– Когда умирает каждый из нас, все остальные как будто уходят в ничто.

– Я не об этом, – жестко сказал он. – Он этого не допустит. Чтобы все умерли. Верно?

Он уже достал нож и раскрывал его. Я перевел взгляд с показавшегося лезвия на лицо Пеллонхорка и кивнул, спасая свою жизнь.

– Не допустит, – ответил я.

– Ха! – каркнул Пеллонхорк. – Да! Он у меня в руках.

Я никогда не видел его таким возбужденным. Пеллонхорк выдохнул – долгий, ужасающий звук – а потом, уже обычным тоном, сказал:

– Мне просто нужно было, чтобы ты это подтвердил. Кто, как не ты, а, Алеф? – Пеллонхорк подбросил нож высоко в воздух и без труда поймал за рукоять, все это время глядя на меня дикими глазами. Он убрал нож и продолжил: – Все устроено. Он знает. Все уже на месте, по всей Системе. Она полна семян.

Он резко замолчал и наступила тишина. В кабинете не было ничего, кроме тишины и его устрашающей улыбки.

Всего лишь сказав то, что я сказал, я совершил что-то ужасное. Стал причастен. Я знал это, хотя понятия не имел, к чему.

– О чем ты говоришь? – спросил я, собравшись с мыслями. – Что полно семян?

Пеллонхорк перешел на шепот.

– Об этом знаем только Он и я. Он найдет выход. Он пытается меня убить, но я Его переиграл. Теперь Он не даст мне умереть.

– Бог пытается тебя убить?

– Конечно, Он подсунул мне рак. По-другому у Него не получилось бы, потому что я слишком умен, так что Ему пришлось поступить вот так.

Он задрал рубашку, и я увидел у него на животе ее – темную, землистую, почти обыденную опухоль в окружении пошедшей неровными складками кожи. Пеллонхорк взял ее в руку – столько, сколько смог, – и сдавил так, что побелели костяшки пальцев. Излишек полез из кулака точно тесто. Я видел, как на лице Пеллонхорка проступает боль.

– Ох, Пеллонхорк, – начал я, но он отмахнулся.

– Нет, – Глаза у него были широко раскрытые и ясные. – Он думает, что дотянется до меня, но теперь Он поймет. О да. Он найдет способ меня спасти. Я все равно для Него слишком умен.

– Врачи…

– Говорят, что это неизлечимо. Оно у меня уже давно. Я знал уже давно.

– Насколько давно? Почему ты…

– Я знал, что не умру. Я думал, что Он отступится.

– Мне жаль.

Он уронил рубашку, скрывая рак.

– Не стоит. Он все исправит. Пора Ему начать отвечать за свои действия.

КлючСоб 34: боговерие и избавление

– Что он имел в виду? – спросила Пайрева. – Почему ты у него не спросил?

– Не знаю. Я не мог думать.

Она посмотрела на меня, не говоря того, что, я знал, было у нее на уме – ты не мог думать. Ты, из всех людей. Вместо этого она сказала:

– Он тебя контролирует, Алеф. Всегда контролировал. Ты делаешь все, что он тебе скажет.

– Но что мне делать теперь? Скажи мне ты.

Она подкатилась ко мне. Я почувствовал ее тепло в постели, в темноте, и обнял ее.

– Он на тебя полагается, Алеф, не так ли? Во всем.

– Не во всем. Не в этом.

Я слышал, как над нами трудится кондиционер.

– Ты говоришь об убийствах.

– Да.

– Тогда скажи это. Нужно это принять.

– Не в убийствах.

Я прижал Пайреву к себе. Ее кожа была мягкой, и прохладной, и успокаивающей.

– Во всем остальном – да, он полагается на меня, – сказал я, понимая, о чем она. – Ты хочешь сказать, что и в этом тоже? В случае с раком?

– Чтобы найти лечение, да. Поэтому он тебе и рассказал. Иначе он оставил бы это между собой и каким-то там своим богом.

– Просто Богом. Не каким-то и не своим.

Пайрева села. Я видел только ее силуэт.

– Алеф, ты же не веришь…

– Нет! Конечно же не верю. Но он, похоже, верит.

– Может, он видит в тебе агента Бога. А может, перестраховывается и полагается еще и на тебя, а не только на этого бога.

– Даже не этого бога, Пайрева. Просто Бога.

Она коснулась моей щеки теплой чашей ладони.

– Алеф, ты уверен, что ты не верующий?

– Пайрева…

– Я шучу. – Она поцеловала меня и скрылась под вздыбившимся одеялом.

– Так что там полно семян? – спросила она приглушенным голосом. – Во мне так никакого семени нет. Почему бы нам не исправить это прямо сейчас? А остальное попробуем исправить с утра.

КлючСоб 35: исследования Пеллонхорка

Утром нам возможности не представилось. Пеллонхорк послал за мной циклолет, и меня отвезли прямо к нему домой. Пилот отказался объяснить мне почему.

Я не был в этом доме уже давно. Посетил большую вечеринку в честь того дня, когда до особняка наконец-то добрался щит, но с тех пор – ни разу. Щит так и не зашел дальше боковых и задней стен. Пеллонхорк ему не позволял. Только фасад его дома соприкасался с цивилизацией. Задняя часть выходила на дикую местность.

Посадочная площадка располагалась с дикой стороны дома. За ее почерневшим и растрескавшимся крепбетоновым покрытием на несколько сотен метров протянулось подобие сада – сада, где росли волокнистая трава и деревья с изогнутыми в агонии стволами и похожими на резиновые лопаты листьями. Там были подернутые дымком пруды, алые булыжники и осколки опалесцирующего камня, и, хотя щит до сада не доставал, он был укрыт тонкой сетью из паутинной стали, чтобы удержать внутри скворбелок и скучаек, ворлов и ежужелиц, и комараков, которые ползали, бегали и летали в постоянной погоне друг за другом. Из-за сети создавалось впечатление, что сад принадлежит какому-то другому измерению. Визги и крики порой звучали почти по-человечески, и время от времени я по прилете был свидетелем того, как стая животных дерется из-за какой-то добычи.

В этот утренний час площадка была в глубокой тени дома. Пока пилот заходил на посадку, я осмотрел стоявшие под нами машины. Ничего, размерами подобного «Дарвину». Циклолет взбаламутил воздух, и ограждение заколыхалось, а сад за ним расплылся и восстановил свои очертания. Одно из животных покрупнее встало и посмотрело на меня. Из его пасти что-то свисало.

Пеллонхорк встретил меня у двери, небритый и взбудораженный.

– Заходи, – сказал он. – Хочу тебе кое-что показать.

– Это правда нельзя отложить? Я еще не был на Этаже.

– Ничего нельзя отложить, Алеф. – Он уже удалялся. – Я хочу показать тебе, как я думаю.

– У меня к тебе тоже есть несколько вопросов. – Я попытался нагнать его, пойти рядом с ним, но Пеллонхорк шел все быстрее и держался по центру коридоров. Вскоре я понял, что мы направляемся к медицинскому крылу. – Куда мы идем?

Он не ответил. Врачей не было видно. Я начал потеть, и у меня зачесались подмышки.

– Пеллонхорк, мне нужно сообщить Пайреве, где я. – Во рту пересохло, и пришлось облизнуть губы. – Если меня не будет на Этаже, она станет беспокоиться.

– Ты со мной. С чего ей беспокоиться?

Он распахнул дверь и наконец-то подождал меня.

– Вперед, Алеф.

Я не ожидал, что там будет так ярко. Огромное колесо светильников нависало над центральным столом и несколькими толстошинными каталками, укрытыми синей пластиковой пленкой, которая неровно вздувалась и топорщилась. Пол сверкал. Сливаясь со стенами, он плавно загибался вверх. Я начал размышлять о математическом аспекте изгибов. На полу были обустроены блестящие металлические стоки, закрытые мелкой сеткой и тихо свистящие. Я взглянул на мониторию, часть которой узнал. ЭЭГ, ЭКГ. Там были операционные мониторы для дистанционного управления аппаратурой и сама аппаратура с ее ручками, и микроскопами, и тачпадами, и капельницами, и аспираторами, и помпами. Я заметил диспенсеры перчаток (пяти размеров), антисептиков и субстанций, не обозначенных иначе как символами яда или кислоты. Тридцать настенных блоков питания располагались на равном расстоянии, пятью группами по шесть штук. Мотки трубок в стерильных упаковках, хирургический лазер, ультразвуковые дезинфекционные ванны, два больших вакуумных автоклава. Коробки с иглами разной длины и толщины и контейнеры для отходов с надписью «ОБРАЩАТЬСЯ ОСТОРОЖНО». Другие надписи: «НЕ ТРОГАТЬ!», «НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ВТОРИЧНО!», «ТОЛЬКО ДЛЯ ОРГАНИЧЕСКИХ ОТХОДОВ!», «ТОЛЬКО ДЛЯ НЕОРГАНИЧЕСКИХ ОТХОДОВ!», «НЕ ПОДАВАТЬ РАЗРЯД, ПОКА НЕ ЗАГОРИТСЯ КРАСНАЯ ЛАМПА!», «СТЕРИЛЬНО – НЕ КОНТАМИНИРОВАТЬ!», «СМЕРТЕЛЬНО…».

– Алеф! Ты меня слушаешь?

– Прости. Да.

– Мне нужно, чтобы ты сосредоточился. Несосредоточенный, ты для меня бесполезен.

Я сосредоточился.

– Я тут проводил кое-какие исследования. Это пока не важно. Важно то, что здесь. – Он указал на дверь в комнату rv. – Заходи.

Я вспотел еще сильнее. В комнате было слишком жарко. Я не хотел знать, что за дверью. Я вспомнил о животном снаружи, о том, что было в его зубах.

– Я…

Я почувствовал, как пол уходит из-под ног, как меня ловят руки, а потом – ничего.

– Выпей.

Голос Пеллонхорка доносился издалека. Не думая, я отпил. Сладко.

– Еще немного.

Я оттолкнул стакан.

– Что это?

– Газировка. Ты потерял сознание, Алеф. Ты хоть завтракал? Я скажу, чтобы принесли.

Я сел, в голове у меня понемногу прояснялось.

– Где мы?

Но я знал, где оказался. Комната была пустой, за исключением двух капсул rv, стоявших бок о бок. Сюда уходил Пеллонхорк в перерывах между пытками и смертью.

– Это комната rv. На случай экстренных ситуаций. Отец предназначал ее для себя с Мадлен.

– Зачем ты сюда приходишь?

Я понял, что сказал слишком много.

– Зачем ты меня сюда привел, я хотел сказать. Ты говорил, что это важно.

Он еще немного на меня посмотрел, а потом сказал:

– Гляди. Я их модифицировал. – У него в руках был джойстик. – Видишь?

Капсулы начали двигаться в унисон, округлые изголовья поднимались, пока они не приняли вертикальное положение. Капсулы медленно развернулись друг к другу. Работа механизмов, с их стержнями, опорами и шарнирами, выдвигающимися из пола, зачаровывала, скольжение и наклон были прекрасны. В конце концов две огромные капсулы застыли, словно два салютующих стража-великана.

В последний раз я видел оборудование для rv так близко на корабле, который перевез нас с Геенны на Пеко, и на мгновение ощутил странную ностальгию.

Это было удивительно. Даже в то мгновение ужаса и незнания память подхватила меня и унесла в прошлое, туда, где кончилась моя невинность. Где я впитал в себя Песнь. Моим образованием после родителей занимался Соламэн, но повзрослел я в одном из этих гигантских герметичных лож, куда можно удалиться от мира, чтобы уснуть, или подумать, или поплавать среди фантазий миллиардов других людей.

Эти две капсулы отличались от стандартных не только способностью вставать вертикально. Большинство других были гладкими, точно коконы, с петлями на одном боку и сделанными из металла. На этих были едва заметные контуры стилизованных бедер и коленей, рук, плеч и ступней. Над плечами верхушки капсул были темными, выполненными в виде шлемов с визорами.

Нет, я ошибался. Это были не просто украшения. Я с ужасом увидел, что визоры были полупрозрачными. И, как полумесяц в ночном небе, за каждым из них проглядывало чье-то лицо.

Тридцать один. Рейзер

Рейзер смотрела на ПравдивыйРассказ. Теперь, когда Бейл был на самом деле мертв, история выглядела ничтожной. Уцелев в канализации, он стал казаться бессмертным.

Она чувствовала себя опустошенной, ручка была слишком легкой и незнакомой. Как будто не существовало никакой реальности, стоившей описания.

Рейзер отняла руку от страницы, оплакивая всеобщую безнадежность, оплакивая смерть Бейла, а потом утерла глаза.

Все не безнадежно. Должен быть выход.

Улицы в этой части Форпоста освещались плохо, а дороги были разбиты. Рейзер заметила, как в дыру в мостовой занырнула крыса; во рту у нее что-то шевелилось. Повсюду буйно росли сорняки, а немногие фонарные столбы перемежались с умирающими деревьями. Видимо, паксеры не так много зарабатывали, чтобы жить где-то еще. Как писатели. Она миновала небольшой ряд магазинчиков и пунктов выдачи, группу ремонтных ларьков и один бар. У бара она едва не остановилась. Было холодно, и только она шла по улице пешком. Мимо пронеслись несколько стремглавов, один развернулся на месте и стал кружить около нее. Рейзер прижала куртку рукой, чтобы ездок заметил рукоятку пистолета, и он унесся прочь под рев движка.

Дельта жила в ячеечной многоквартирке – металлическом конструкторе, почти не модифицированной версии стандартной комплектации, которую Рейзер встречала – и в которой жила – по всей Системе. В подъезде воняло. Подошвы прилипали к лестнице. От других ячеечников этот отличали только камеры, поскрипывавшие, когда объективы поворачивались, отслеживая ее путь по коридорам. Это напоминало Рейзер о старом-старом немом фильме, который она видела в архивах, о покрытых царапинами кадрах со стеной, по которой тянулся ряд живых рук с факелами, освещавшими героине путь по мрачной галерее. Но здесь магии не было, и уж точно не было героини.

Она склонилась к решетке комма на покрытой вмятинами металлической двери и сказала:

– Дельта Керлью? Могу я с вами поговорить? Я хотела сказать спасибо.

Паксерша едва дала Рейзер время пройти внутрь, прежде чем захлопнуть дверь.

– Я не сделала ничего заслуживающего благодарности, – сказала она.

– Сделали. Недавно, у Потока. После того как Бейл… – Она не смогла договорить. – Вы могли задержать меня дольше.

– Пакс мог задержать. Не я. Не надо подлизываться. Я тебе не подружка. Зачем ты сюда пришла?

Рейзер заметила, как Дельта сжимает и разжимает кулаки, и ответила:

– Мне больше не к кому обратиться. Пожалуйста.

Она заметила в далеком окне свое отражение. Какой бы разбитой и вымотанной она себя ни чувствовала, на ее лице это почти не проявлялось. Каждое утро прошедшей недели она выныривала из беспокойного сна в слезах, чувствуя хватку Милласко на своей талии и видя его лицо, залитое кровью.

– Садись, если хочешь, – сухо сказала Дельта, уходя из комнаты туда, где, по воспоминаниям Рейзер, всегда располагалась маленькая кухонька. – Я делала каффэ.

Оставшись в комнате одна, Рейзер принялась рефлекторно составлять ее описание. На полках были разрисованные цветами банки и сувениры из путешествий: вездесущие безделушки из обсидиана, лампа, набор маленьких мисок из зеленой глины. На стенах висели квалификационные аттестаты об оружейной подготовке и прочие паксерские документы. На всех была подпись «Навид» – так звали того раздражительного офицера, который прилетел, чтобы взять у нее показания относительно гибели Бейла.

Рядом с аттестатами был узкий шкафчик, где под стеклом хранился маленький матово-черный пистолет. Рейзер рассматривала его достаточно долго, чтобы взглядоуловитель заметил ее внимание и затуманил стекло. На противоположной стене висела ромбом погашенная монитория, в углу которой мигал овальчик синего паксерского цвета.

Типичное обиталище паксера, едва обжитое место ночевки, где вещицы на полках выставлены скорее для отчетности, чем для придания уюта. Бейл даже таким не заморачивался, но все равно это была всего лишь демонстрация того, чем паксерша забивала периоды вынужденного простоя.

Нет – в комнате было еще кое-что: в углу, доходя до самого пола, висел занавес из металлических цепей, закрывавший что-то похожее на буфет. Рейзер бездумно коснулась гладкого металла, и цепи отъехали в сторону.

В комнату выплеснулся ярчайший свет. Рейзер ахнула и сделала шаг назад, а когда глаза привыкли, увидела стеклянный аквариум, полный ослепительных камней.

Они были чарующе красивы. Должно быть, их собирали на берегу. Вывоз этих камней с Хлада считался преступлением, и Рейзер была уверена, что даже уносить их с пляжа незаконно. В аквариуме что-то двигалось, тревожа воду и закручивая вихри красок.

Рейзер встала перед аквариумом на колени.

– О-о, – протянула она. Между камней метались маленькие красногубые рыбки с алой чешуей и ультрамариновыми плавниками.

В комнате не было больше ничего настолько же поразительного, как аквариум. Рейзер встала и снова огляделась, но немногочисленные шкафчики и стулья, металлический столик и тщательно прибранный письменный стол в противоположном углу были непримечательными, хотя теперь она заметила на столе несколько рамок со снимками людей, которые под ее взглядом делали какой-нибудь жест или смущенно улыбались.

Рейзер снова коснулась занавеса, и он задернул аквариум. Комната потускнела. Рейзер забрела в маленькую кухню и увидела, как Дельта достает из шкафчика тасы. Их там было не меньше десяти, и по столько же тарелок и мисок. От их вида у Рейзер сдавило горло, и она задумалась о том, каково это, когда есть люди, которые могут прийти к тебе вечером, просто чтобы поболтать, поесть и выпить. Задумалась о Бейле и о себе. И почему-то еще о Таллене.

– У тебя что-то болит?

Она непонимающе воззрилась на Дельту, которая бесстрастно добавила:

– Я думала, ты плачешь.

– Нет.

– Хорошо.

Дельта продолжила заниматься каффэ.

– Я не люблю, когда на меня пялятся, – сказала она.

– Простите. – Рейзер вернулась в комнату. Окно выходило на заваленный мусором пятачок земли, за которым были стена еще одного ячеечника и дорога. Все это было бесцветным.

Дельта поставила тасы на стол со стуком, заставившим Рейзер вздрогнуть, села на стул и сказала:

– Ну?

– Вы с Бейлом были друзьями, – начала Рейзер, усаживаясь напротив Дельты.

– Не такими, как ты с Бейлом.

Рейзер глубоко вдохнула.

– Вы правы, совсем не такими. У нас ничего не получалось. Мы с Бейлом друг друга использовали. С вами у него было по-другому. Он мне о вас рассказывал.

– А теперь, когда его нет, ты хочешь использовать меня – так, что ли?

– Нет. – Рейзер закрыла глаза и содрогнулась, увидев смерть Бейла в Потоке. – Он очень много о вас говорил.

– Не трать время. – Дельта откинулась на спинку стула. – Мы обе знаем, зачем ты пришла. Так озвучь это, будь так любезна.

– Мне жаль. Правда.

– Мне плевать. Правда. Ты хочешь, чтобы я тебе помогла, – я помогу, в память о нем. Не ради тебя. Больше ничего не жди.

– Послушайте, – сказала Рейзер. – Может, я и виновата в его смерти. Я должна была ему поверить, но не сделала этого. Мне жаль. Он был хорошим человеком.

– Хорошим человеком. – Дельта помолчала, а потом устало проговорила: – Нет, только не Бейл. Он умел быть туполобым говнюком. И по большей части был им.

Рейзер потянулась к ней через стол, но Дельта отдернулась и сказала:

– Не пытайся сделать себе легче. Ты можешь оставить Хлад, пойти дальше. Я – не могу. И не смей чувствовать себя такой виноватой. У тебя нет права на вину. Это я его в это втянула, а не ты. Я послала его следом за У. И знаешь, что меня убивает? Что он пошел к тебе.

– Он пытался пойти к вам.

– Не слишком-то и пытался. Ты его не знаешь. Он настойчивый. – Дельта зажмурилась. – Не знала. Ты его не знала.

– Он бы вернулся к вам, – тихо сказала Рейзер. – Знаете, почему он пошел ко мне? Он думал, что я с этим связана. Он не просто подманивал Милласко – он проверял меня.

– Милласко?

– В моих показаниях. Вы разве не читали?

– Нет. Незачем.

– Узнать, как умер Бейл. Вам не интересно?

– Мне нужна веская причина, чтобы это прочитать. Так устроен Пакс. – Дельта закусила губу. – Бейл тебя проверял?

– Да. И, возможно, был прав, – ответила Рейзер. Она чуть не упустила момент, когда взгляд Дельты метнулся к монитории. Понимая, что это значит, она сказала: – О. Вы записываете разговор.

– Конечно.

– А комм работает? Трансляция ведется?

Дельта поколебалась:

– Нет.

– Пожалуйста. Я не знаю, что происходит, но если Бейл был прав, то его смертью все не закончится. Вам я доверяю, Дельта, но вы не можете пойти с этим ни к кому. Даже в Пакс. Бейл думал, что Пакс тоже может быть вовлечен.

– Это что-то новенькое, даже для Бейла, – сказала Дельта, но сказала тихо, а потом сделала несколько отточенных жестов в сторону монитории, которая загудела и стихла.

– Спасибо, – сказала Рейзер.

– Это не значит, что я тебе верю. Продолжай.

– Я не могу перестать об этом думать, – она покачала головой. – Мне кажется, что меня могли окуклить. Звучит глупо, но это все, о чем я думаю. Я каждый вечер контактирую со своим ИИ. Кто-то мог захватить мое тело и повести меня за Талленом.

Дельта не реагировала.

– Меня отправили на Хлад, в Форпост, как раз к началу этих событий. Даже дали задание найти Бейла и завязать с ним контакт. Это как минимум очень крупное совпадение. Я могу только предположить, что меня окуклили и использовали.

– Это Бейл так думал?

– Он больше склонялся к тому, что я участвую в этом сознательно. Я так и не успела сказать ему, что меня могли использовать как куклу.

Дельта оттолкнула тас.

– Куклу? – Она рассмеялась. – Да что ты знаешь о куклах?

– Я посмотрела в Песни. Я не могла найти больше никаких объяснений.

– У тебя сублимы в последнее время были? Двоящиеся воспоминания, например?

– Только про Поток.

– Если бы ты была куклой, было бы намного больше. Это полностью устаревшая технология. Куклы еще и медленные. Это, разумеется, нелегально, очень опасно для кукол и ненадежно. Даже Шепот ими уже почти не пользуется. Кукол делают, только когда нужен наблюдатель, которого не жалко списать, но это не тот случай. – Она пренебрежительно взглянула на Рейзер. – Нет, куклой ты не была. Но все равно, как ты и говоришь, это крупное совпадение.

Они умолкли. Дельта отошла от столика и тронула занавес. Когда он отъехал и в комнату ворвался свет аквариума, она заметила:

– Занавес перекашивается. Бейл вечно обещал его поправить.

Рейзер смотрела на рыб, мелькающих среди ярких камней.

Наконец Дельта сказала:

– Ты не можешь просто так это бросить. Или остаешься ради рассказа?

– Я хочу, чтобы смерть Бейла не была напрасной, – ответила Рейзер. – Да, я хочу написать рассказ, но еще хочу сделать что-то правильное. – Она не смогла подыскать нужных слов и только повторила: – Я хочу что-то сделать.

Дельта снова коснулась занавеса и не отводила ладони от металла, пока тот закрывался. В комнате потемнело. Дельта покачала головой:

– Ты хочешь что-то сделать, – издевательски передразнила она. – Блин. Бейл бы тобой гордился.

Внезапно разъярившись, Рейзер начала вставать, но Дельта сказала:

– Сядь. Хочешь что-нибудь сделать, писака? Так давай что-нибудь сделаем.

Вернувшись к себе, Рейзер зашла на «Правдивые Рассказы».

– Синт? Я собираюсь написать рассказ о Дельте Керлью. Привяжу ее к Бейлу. Мне кажется, получится хорошо. – Рассказ о Дельте мог сдержать Синт. Рейзер почувствовала, как очищается памятник, и вздохнула. Сил у нее не было.

МАТЕРИАЛ ХОРОШ, ПУСТЕЛЬГА ПРАХ, НО НЕ ПИШИТЕ О КЕРЛЬЮ.

– Не хочешь – не плати мне. Пять лет прошло. Мне давно пора в отпуск.

В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ ОТПУСК НЕВОЗМОЖЕН. РАБОТА С СУБЪЕКТОМ «БЕЙЛ» ЗАВЕРШЕНА УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО. ПОВТОРЯЮ, НЕ ПИШИТЕ РАССКАЗ О КЕРЛЬЮ. НАЗНАЧЕН НОВЫЙ СУБЪЕКТ.

Она уставилась на слова «завершена удовлетворительно» и прошептала:

– Да чем тебя кодировали, программа ты сраная?

ДАННАЯ ПРОГРАММА – ЭТО ПРОГРАММА, А НЕ «ТЫ». КЕРЛЬЮ – НЕ ВАША ИСТОРИЯ, ПУСТЕЛЬГА ПРАХ. ТЕПЕРЬ ВАША ИСТОРИЯ – ТАЛЛЕН.

– Таллен? Да ладно? Неужели? А ты знаешь, кто убил Бейла? Это не твоя ли история, Синт?

ТЕПЕРЬ ВАША ИСТОРИЯ – ТАЛЛЕН.

– Ты ведешь себя не как запрограммированный ИИ. Причем с тех пор, как я прилетела на Хлад. Почему ты не хочешь, чтобы я работала с Дельтой? Ты знала, что Бейла убьют?

ТЕПЕРЬ ВАША ИСТОРИЯ – ТАЛЛЕН.

– Я не буду ничего делать, пока не пойму, что происходит. И с Бейлом я тоже не закончила. Это ты подстроила его смерть? Его удовлетворительное завершение?

Экран остался пустым.

– Отлично. Иди к черту. Можешь повторять одно и то же сколько влезет, но делать я ничего не буду.

ДАННАЯ ПРОГРАММА СОЖАЛЕЕТ, ЧТО ВЫ НЕВЕРНО ИСТРАКТОВАЛИ СЛОВО «УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО». РАССКАЗ И МАТЕРИАЛ, СОБРАННЫЙ ПУСТЕЛЬГОЙ ПРАХ, БЫЛИ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫ. СМЕРТЬ БЕЙЛА НЕ БЫЛА УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫМ ИСХОДОМ.

– Нет, не была.

СМЕРТЬ ТАЛЛЕНА НЕ БУДЕТ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫМ ИСХОДОМ.

– Что? – Волосы у нее на затылке встали дыбом.

ДАННАЯ ПРОГРАММА ПРОАНАЛИЗИРОВАЛА ИСТОРИЮ БЕЙЛА И СЧИТАЕТ, ЧТО ТАЛЛЕН ПОДВЕРГАЕТСЯ РИСКУ И ЯВЛЯЕТСЯ ПОДХОДЯЩИМ СУБЪЕКТОМ ДЛЯ ПУСТЕЛЬГИ ПРАХ.

Рейзер медленно расслабилась. Синт была всего лишь глючным ИИ, а сама Рейзер была так одинока, что видела послания в звездах.

– Ты не слишком хорошо информирована, Синт, – сказала она. – Я о нем узнавала. Таллен на платформе. Я не могу с ним связаться. Никто не может.

ТАЛЛЕН ЗАРЕГИСТРИРОВАН НА «ЗВЕЗДНЫХСЕРДЦАХ».

– И что? – На мгновение от мысли о том, что Таллен кого-то ищет, ее сердце забилось быстрее. – И откуда ты это знаешь?

«ЗВЕЗДНЫЕСЕРДЦА» ЯВЛЯЮТСЯ ДОЧЕРНЕЙ КОМПАНИЕЙ «ПОСЛЕЖИЗНИ». У ДАННОЙ ПРОГРАММЫ ЕСТЬ ДОСТУП К ИХ БАЗАМ.

– Ты хочешь, чтобы я отыскала его на «Звездных Сердцах»? Мне не сделать рассказа из «Поиска Сердца».

ПУСТЕЛЬГА ПРАХ МОЖЕТ УСТАНОВИТЬ КОНТАКТ С ТАЛЛЕНОМ ЧЕРЕЗ ЕГО «ПОИСК СЕРДЦА». ТАЛЛЕН ЗАРЕГИСТРИРОВАН И ПОДВЕРГАЕТСЯ РИСКУ И ЯВЛЯЕТСЯ ПОДХОДЯЩИМ СУБЪЕКТОМ ДЛЯ ПУСТЕЛЬГИ ПРАХ.

– Данная программа кажется мне сентиментальной.

Послания в звездах. Ей хотелось бы, чтобы в звездах на самом деле были послания. Дух в этой машине. Что-нибудь там, вовне. Она и правда чувствовала себя одиноко. А Таллен?

ДАННАЯ ПРОГРАММА НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ИСТОРИЕЙ. ДАННАЯ ПРОГРАММА ЯВЛЯЕТСЯ СОБИРАТЕЛЕМ ИСТОРИЙ. ТАЛЛЕН ЯВЛЯЕТСЯ ПОДХОДЯЩИМ СУБЪЕКТОМ ДЛЯ ПУСТЕЛЬГИ ПРАХ. ПУСТЕЛЬГА ПРАХ ЯВЛЯЕТСЯ НАЕМНЫМ РАБОТНИКОМ. ДАННАЯ ПРОГРАММА ЛОГИЧНА. ПУСТЕЛЬГА ПРАХ РЕАГИРУЕТ ЭМОЦИОНАЛЬНО.

Рейзер надавила на глаза большими пальцами. Она вспомнила Таллена человеком в металлической клетке, лежащим на койке по соседству с Бейлом. Каково это, жить без малейшего движения, не иметь контроля? И помнить то, что, возможно, помнит Таллен. Рассказ из этого получился бы.

Но он не мог ничего вспомнить.

Рейзер посмотрела на экран, говорящий ей, что она реагирует эмоционально. Бейл захотел бы, чтобы она взялась за это задание и допросила Таллена.

А она хотела снова с ним поговорить. Дело было вовсе не в Бейле и не в истории Таллена.

– Ладно. Я попытаюсь с ним связаться.

ДАННАЯ ПРОГРАММА УЖЕ ИНИЦИИРОВАЛА РЕГИСТРАЦИЮ ПУСТЕЛЬГИ ПРАХ НА «ЗВЕЗДНЫХСЕРДЦАХ» С ПСИХОЛОГИЧЕСКИМ ПРОФИЛЕМ, ЗАТОЧЕННЫМ ПОД СОВПАДЕНИЕ С ТАЛЛЕНОМ. ДАННАЯ ПРОГРАММА ПОДТВЕРДИТ ЗАПРОС И ПЕРЕПРАВИТ ЕГО ТАЛЛЕНУ.

– А ты, я смотрю, времени не тратишь.

РЕШЕНИЯ ДАННОЙ ПРОГРАММЫ ЭКВИВАЛЕНТНЫ ЕЕ ДЕЙСТВИЯМ.

– А мои предсказуемы? Так получается? Ты знала, что я соглашусь.

РЕШЕНИЯ ПУСТЕЛЬГИ ПРАХ ВСЕГДА УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫ В КОНЕЧНОМ ИТОГЕ.

– Иди в жопу, Синт. Данная работница благодарит данную программу, – добавила она, чувствуя себя идиоткой из-за того, что растрачивает сарказм на пьютерию. Она закрыла контакт и едва успела заметить последнюю короткую фразу:

ПУСТЕЛЬГЕ ПРАХ СЛЕДУЕТ БЫТЬ ОСТОРОЖНОЙ.

Тридцать два. Алеф

КлючСоб 36: спасение

На стене светились монитория и показания приборов. Уровни немного не добирались до подсвеченных ячеек, обозначавших стабильную rv, и я подумал, не сломаны ли капсулы. Пеллонхорка это, похоже, не заботило.

По комнате было разбросано и другое оборудование. Инструменты, похожие на те, что были в соседней операционной, только лежавшие в беспорядке. Пеллонхорк что-то настраивал с помощью стенной консоли.

– Это потрясающие машины, Алеф, – сказал он, протянул руку и постучал кулаком по ближайшей капсуле. Та ответила глухим звоном. – Не просто бинарные переключатели: да-нет, заснул-проснулся, верх-низ… – Перечисляя, он щелкал пальцами. Остановился, потом щелкнул еще раз: – Жизнь-смерть. Все не так просто. – Он почти чувственно провел пальцем по изгибу бедра машины. – Не как с тобой, Алеф. – Он задумчиво взглянул на меня. – Хотя, конечно, ты не прост. Не во всем. Ты уникален, как я.

Когда я не ответил, он добавил:

– Мы с тобой не просто особенные. Ты же это понимаешь. Мы всегда это знали.

– Кто они?

– Прямо к делу, Алеф. Об этом я и говорю. Так вот, это тонкие и сложные устройства. Давай покажу. Если я сделаю вот так…

Как только визоры начали медленно откидываться, внутри началось движение. Голова слева задрожала и открыла глаза, те немедленно насторожились, стрельнули вправо, влево, а потом уставились вперед. Больше человек ничего сделать не мог, потому что голова его была плотно зафиксирована. Я взглянул на голову напротив, так же зажатую нащечниками. У двоих мужчин не было иного выбора, кроме как смотреть друг на друга.

Итан Дрейм и Спеткин Лигат. Они гримасничали, напрягая мышцы на щеках и висках в отчаянных попытках пошевелиться.

Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил у Пеллонхорка:

– Что ты делаешь?

Пеллонхорк насупился.

– Бывает ведь, что наукой занимаются только ради науки? Изначально человек не знает, зачем. Главное – задавать вопросы.

Глаза Дрейма были раскрыты так широко, что радужки почти терялись в этих белых озерах, а губы Лигата истончились и побледнели. Оба они дышали часто и мелко, почти шипели. Как будто проколотые. Атмосфера в комнате была ужасающая.

Я обнаружил, что шепчу:

– Какие вопросы?

– Хорошо. Начнем. Куда они попадут, Алеф? – Он помотал головой: – Нет. Это не первый вопрос.

В его руке очутился нож. Пеллонхорк раскрыл его, снова закрыл и начал подбрасывать и ловить, разговаривая при этом.

– Им больно. – Он говорил немного быстро, но в остальном почти непринужденно; нож с красной ручкой взлетал и падал. – Им очень больно, но достаточно ли этого? Вот первый вопрос. Достаточно ли боли?

Он убрал нож в карман и стал ждать моего ответа.

– Я не понимаю, – сказал я. – Я совсем ничего не понимаю.

– Смерть, Алеф, – нетерпеливо объяснил он. – Все дело в смерти.

Пеллонхорк машинально коснулся живота, и я понял, что все дело было в его собственной смерти.

– Тебе больно? – спросил я. – Есть болеутоляющие, лекарства…

– Нет!

Я попятился. Таким я его раньше не видел.

– Я говорю об их боли. Слушай меня, Алеф. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился. – Он раскрыл ладони и какое-то время на них смотрел. Я увидел на ладонях россыпи точек-шрамов, мертвенно-белых. Раньше я их не замечал.

Пеллонхорк сказал:

– Я пытался выяснить, что случается после смерти, но пока еще не узнал. – Махнув в сторону основного медблока, он продолжил: – Он не позволяет мне увидеть. Я подхожу к самой грани, но Он всегда отбирает их у меня, как раз когда я… – Его недолгое спокойствие улетучивалось. – Мне нужна секунда, еще всего одна секунда. Нужно дать им подойти к вратам того места, куда они попадут, а потом вернуть их сюда. Я так близко. Я хочу, чтобы Он дал мне всего одну секунду.

На стене моргали огоньки.

– Здесь всё совсем по-другому. Куда они попадут, я знаю. Это чтобы спасти их, Алеф.

Я совершенно потерялся и перепугался к тому же, и отчаянно хотел сказать верные слова, хотя не представлял, какими они могут быть.

– Значит, им нужны операции. Ты пробовал…

Он утратил контроль над своим голосом:

– Ты меня не слушаешь. Чтобы спасти их. Чтобы спасти их!

Геенна. Мы вернулись на Геенну.

Вновь успокоившись, он заговорил, словно сам с собой:

– Если они испытают достаточно мучений сейчас, отменит ли это все, что они сделали? Страдания искупают грехи – это я знаю. Но какое количество страданий? Как мне узнать, Алеф?

Он смотрел на меня и ждал, и я вдруг понял, что он хочет от меня ответа. Логичного ответа. Расчета точной дозы мук.

– Мне… Мне придется об этом подумать.

– Хорошо. Да. Я знал, что ты можешь. Ты всегда справляешься. – Он сжал мои руки. Его хватка была холодной и влажной, от нее меня затошнило еще сильнее. – Выслушай мои мысли и скажи, не ошибаюсь ли я. Что мне нужно узнать, Алеф, так это могу ли я спасти их от ада.

Неужели он говорил мне, что беспокоится за них? Я не мог в это поверить.

– Не знаю, – сказал я. – Я правда не понимаю.

Он снова сжимал живот.

– Если я спасу их от ада, я совершу хороший поступок, да? Но хватит ли этого?

– Хватит для чего?

Вздох.

– Все просто, Алеф. – Как будто бы я был ребенком. В одно мгновение он меня умоляет, в следующее – почти кричит: – Сколько нужно хороших поступков, чтобы отменить все, что я сделал?

Наконец-то я понял. Конечно, ему не было до них никакого дела. Единственным, до кого Пеллонхорку было дело, – единственным, до кого ему вообще когда-нибудь было дело, – был он сам.

– Ада нет, – сказал я. – Тебя не наказывают. Ты должен это понять.

– Что ты говоришь? – Он повысил голос.

– Существование ада нелогично, Пеллонхорк. Мы умираем.

– И все на Геенне неправы?

Внезапно я понял, что он кричит на меня.

– Нет, – поспешно ответил я. – Конечно же нет.

И снова – как будто щелкнули выключателем – он успокоился.

– Именно. Давай-ка я покажу тебе кое-что интересное.

Он встал в узком проходе между двумя капсулами, лицом к отцу, и взглянул на консоль. На одном из мониторов выровнялась сейсмическая линия, и, когда она это сделала, лицо Итана Дрейма расслабилось, а дыхание стало легче.

– Так лучше, отец, не правда ли?

Дрейм кивнул, насколько был способен. Из уголков его рта вытекала слюна. Он прикрыл глаза.

– Он не разговаривал со мной несколько месяцев, – сообщил мне Пеллонхорк. – И до сих пор не принимает, что это для его же блага. Каждый раз, когда мы видимся, я предлагаю ему выбор. И Лигату, кстати, тоже. Слушай, Алеф. – Он снова повернулся к отцу: – Боль может уйти навсегда, отец. Тебе этого хочется. Я дам тебе умереть, а я знаю, как сильно ты хочешь умереть. Ты постоянно меня об этом просишь. Все, что ты должен сделать в обмен, – это попросить меня отпустить Лигата. Он выйдет из этой комнаты – это случится быстро – а ты сможешь умереть. Только скажи. Тебе всего лишь нужно посмотреть, как он уходит.

Пеллонхорк встал лицом к Лигату, чья боль явно не отступала. Лигат заскрипел зубами и выдавил одно слово. Я не сразу распознал в нем «пожалуйста».

Пеллонхорк вновь обратился к отцу.

– Он попросил тебя вежливо. – Ответа не было, и он ударил по капсуле ладонью. – Отец!

– Нет. – Дрейм облизнул губы и сказал: – Убей нас обоих. Пожалуйста, Пеллонхорк, сделай это.

– Нет, – прошипел Пеллонхорк. – Это не вариант.

А потом, к моему ужасу, Дрейм прошептал:

– Алеф? Это ты?

Мое дыхание пресеклось.

– Да, – сказал Пеллонхорк, взглянув на меня. – Он здесь.

У меня сжалось горло. Я знал, что Дрейм даже не видит меня, но был перепуган.

Пеллонхорк что-то переключил на консоли, и мониторы на стене моментально поменялись изображениями. Боль, казалось, перескочила, будто что-то материальное, с лица Лигата на лицо Дрейма. Дрейм испустил тихий, давящийся звук, замолчал, и я снова смог дышать. Пеллонхорк развернулся ко второй капсуле.

– Лигат. А как насчет тебя? Ты молил моего отца о милосердии. Будешь ли ты милосерден к нему?

Лигат едва заметно качнул головой. Щеки у него стали такими худыми и бледными, что под ними просматривался череп. Он собрался с силами и пробормотал:

– Я не, не… стану смотреть, как он уходит.

– Подумай. Если согласишься, то умрешь секундой позже. – Пеллонхорк посмотрел на меня, поднял брови и сказал Лигату: – Ты ведь не веришь в Бога? Я знаю, что не веришь. Так какая тебе разница? Боль закончится, и ты станешь ничем. – Он наклонился вперед и изучил лицо Лигата вплотную. – Отпусти моего отца. Попроси об этом – и получишь покой.

– Я. Не. Стану. Смотреть. Как. Он. Уходит. – Долгий дрожащий вдох – и: – Это он увидит, как я отсюда выйду.

Как будто говоря с ребенком – как только что говорил со мной – Пеллонхорк объяснил Лигату:

– Отец не сдастся раньше тебя. Ты это знаешь.

Лицо Лигата исказилось еще сильнее, а потом снова окаменело, и он прошипел:

– Я никогда не увижу, как он уйдет.

Пеллонхорк изменил настройки, позволяя обоим отдохнуть, освободившись от боли. Ни тот ни другой ничего не говорили. Шрам на голове Дрейма под этим освещением был настолько темным, что казалось, будто у него расколот череп.

– Видишь? – сказал мне Пеллонхорк, выходя из узкого промежутка, чтобы двоим пленникам пришлось смотреть друг на друга.

Я не сразу смог ответить. Я боялся, что Дрейм снова попробует со мной заговорить.

– Вижу что? – спросил я.

– Никто ни во что не верит.

Он постучал по консоли, и, как один, оба мужчины распахнули рты в ужасном вибрирующем крике. Казалось, прошла вечность, прежде чем опускающиеся визоры накрыли их головы и слышны остались только негромкий писк монитории, гудение кондиционера и хриплый звук моего собственного дыхания, а закрытые капсулы начали неспешное возвращение в состояние покоя.

– Вот, – сказал наконец Пеллонхорк.

Я смотрел на мониторию, где никакого покоя не было.

Когда мы вышли из комнаты, Пеллонхорк сказал мне:

– Проблема в том, что Он не позволяет мне узнать, что я могу сделать, чтобы освободиться от грехов. Он не хочет сотрудничать, и Он не отступается. – Пеллонхорк указал на комнату, из которой мы вышли; дверь с шепотом закрылась. – Я принял все разумные меры. Ты это видел. Он не внял.

– Ты говорил про какие-то семена…

– Да, Алеф. Как понимаешь, я не могу рассказать тебе, что именно я задумал. Ты, в конце концов, Его агент.

– Я? – Что он сказал? Может быть, я неправильно его понял. – Но Он же и так все знает, разве нет?

– Меня Он совсем не знает, Алеф. – Голос Пеллонхорка посуровел. – Если бы Он меня знал, то не стал бы этого со мной делать, правда же?

Тридцать три. Таллен

– Поступил запрос на коммуникацию с вами, – сказал Лоуд. – Как вы знаете, все контакты с внешним миром контролируются. Платформы, конечно же, уязвимы к электронным атакам, однако ваше благополучие важно для нас.

– И у вас есть права, – добавила Беата. – Права человека. При соблюдении оговоренных условий контакты для вас разрешены. Контакт должен проводиться на базисе вашей анонимности. Хотя вы прошли тщательную проверку, но тем не менее можете быть контаминированы.

Когда Таллен переводил взгляд с Лоуда на Беату и обратно, у него кружилась голова. Лица челомехов не плыли, но выражения их не совпадали со словами.

– Поскольку у вас есть неотъемлемое право использования «ПослеЖизни», вам также разрешен свободный доступ к ее безопасным ПараСайтам. Ограниченный свободный доступ, разумеется.

Помимо прочего, Таллен заметил, что в разговоре оба меха делали паузы там, где это мог сделать человек, размышляя или обдумывая ответ, однако продолжительность их пауз была строго одинаковая.

– Ах да, – сказала Беата, словно удивившись. – У вас контакт на «ЗвездныхСердцах». Поздравляю.

Таллену пришлось задуматься. Это было так давно. Наконец он вспомнил.

– Я зарегистрировался как раз перед… перед тем, как на меня напали.

– Мы знаем, – сказал Лоуд. Он заговорил быстрее, голосом, лишенным интонаций: – Ваша регистрация на «ЗвездныхСердцах» предварительна и анонимна. Мы подвергнем цензуре любое раскрытие служебной информации или информации, которая может помочь вас идентифицировать. Вы не можете запрашивать или предоставлять любую информацию, способную прямо или косвенно повлиять на ваше положение, например, информацию политического или коммерческого характера. Мы подвергнем цензуре любые подозрительные вопросы собеседника. Мы будем отслеживать воздействие любого диалога на вашу психологическую стабильность. Если нас что-то обеспокоит, мы оборвем связь без предупреждения. От вас не требуется формального подтверждения ознакомления с этой информацией, поскольку она содержится в вашем договоре. Это всего лишь напоминание и любезность.

– Это все? – спросил Таллен. Он смотрел на челомехов, как всегда не способный угадать, кто из них ему ответит.

Это оказалась Беата.

– Осталось только сказать, что мы чрезвычайно рады за вас. Это возможность извлечь пользу из драгоценного человеческого общения в контролируемых условиях.

Таллен чувствовал слабость. Платформа нуждалась в постоянном наблюдении, и ее метаболические сигналы опустошали запас его сил. Сейчас у него болела левая рука и щекотало в животе. Он зашагал по направлению к неполадкам, сопровождаемый мехами.

– Условия могут казаться невыполнимыми, – сказал Лоуд, – однако предоставленная вами информация о себе сохранилась, и вы можете вести общение на ее основе, как будто ваша жизнь с того момента не изменилась.

Таллен спросил себя, сколько сейчас времени. Здесь не было дневного света. Он спросил себя, не нужен ли ему отдых. Все казалось неправильным. Он ощущал все тело, но ни одно из этих ощущений не относилось к его телу.

– Но это же будет ложь, – сказал он Лоуду.

Беата ответила:

– В человеческом общении не бывает истины.

Рейзер

– Я думала, ты поможешь мне связаться с Талленом, – сказала Рейзер. – В чем дело, Синт?

Я АНАЛИЗИРУЮ ВАРИАНТЫ. ВОЗМОЖНО, ДЕЛО В ВАШЕМ ПРОФИЛЕ.

– Или в его.

Она вернулась к профилю Таллена, пытаясь связать его с мужчиной, которого видела на больничной койке, мужчиной, с которым поболтала несколько минут в баре незадолго до того, как на него напали, и который, как рассказывал ей Бейл, хотел умереть.

Никто и никогда не ответил бы ему. Синт переслала ей еще и черновики Таллена, и советы новому подписчику. Ему даже рекомендовали изменить текст, а он этого не сделал. Таллен был безнадежен. Он использовал нерекомендуемые слова, и шансов на ответ у него не было. И все равно, что-то в том, как он рассказывал о себе, привлекало Рейзер. Это ясно выраженная меланхолия.

Да, она хотела его узнать, и не только ради рассказа.

Дельта

Дельта стояла в дверях кабинета Навида. Начальника окружали монитория и папки с бумажными досье, в комнате воняло его лосьоном после бритья. Фоном слышался шепот коммов, усиливавших отдельные слова. «Инцидент». «Подозреваемый». «Задержать». «Подкрепление». «Срочно».

– В чем дело, офицер Керлью? – спросил Навид, не поднимая взгляда.

Она закрыла за собой дверь.

– В Бейле.

Теперь он посмотрел на нее.

– Давайте поговорим в тишине. – Он обнулил коммы, поудобнее устроился в кресле и сказал: – Итак, Бейл.

– После его смерти вы сами прибыли к Потоку брать показания у писательницы. Я хотела узнать, почему.

Навид нахмурился.

– Бейл был одним из нас. Если там что-то было неладно, я хотел лично убедиться, что это вскроется.

– И как, вскрылось?

– Нет. Это был просто несчастный случай. Надеюсь, вы не переняли его привычек. Дело закрыто. Это все, что вы хотели обсудить? – Он уставился на мониторию, как будто Дельта уже уходила.

– Дело в том, что она приходила ко мне с какой-то историей.

Он снова посмотрел на нее.

– Она писательница. – И сразу же добавил, уже строже: – Почему она пришла к вам? С какой историей?

– Она пришла ко мне, потому что я дружила с Бейлом. Говорила, что это был вовсе не несчастный случай.

– Нет? – сказал Навид.

По его лицу невозможно было что-то прочесть.

– Она сказала мне, что в Потоке был кто-то еще.

– А. – Теперь он был отчетливо раздражен. – Этот Милласко. Офицер Керлью…

Дельта поспешно продолжила:

– Сэр, мне кажется, Бейла могла убить она.

Навид резко выпрямился. Кресло под ним скрипнуло.

– О-о-о. Действительно?

– Да, сэр. Я знаю, что его смерть у нас числится как «несчастный случай/самоубийство», но по ее словам у меня создалось впечатление, что она как-то к этому причастна.

Навид побарабанил пальцами по столу.

– Я знаю, как вы были близки с ним, офицер. И при всех его недостатках Бейл был одним из нас. А когда бывал трезв – то и одним из самых лучших.

– Да, сэр.

– Позвольте, я расскажу вам, что случилось. Бейл отправился в Поток с писательницей. Не знаю почему, но возникла ссора. Нам известно, что у них были какие-то сексуальные отношения, которые закончились ничем. У нее отметины на экзо и такие ушибы, которых не остается от летящего гравия. Бейл погиб, а ее выудили из Потока едва живой. Нет никаких признаков того, что в этом участвовал кто-то еще. Никаких посторонних. – Он поиграл с кнопками настольного комма. – Возможно, что она, как вы и считаете, убила его, но достаточных улик не найдено. Бейл был очень хорошим летуном, а она – нет.

Он взглянул на Дельту и продолжил:

– Вы можете со мной не согласиться, но мне кажется, что ее костюм был поврежден, и Бейл пытался ей помочь. Она запаниковала, задергалась и дестабилизировала его. Не в первый раз человек гибнет, пытаясь помочь. – Навид пожал плечами. – Про Милласко она мне рассказывала. Я его помню: полный неадекват, ушел из Пакса из-за кучи взысканий – что-то вроде Бейла – но на Хладе он не был уже несколько лет. Я проверял. И убедительных подтверждений наличия второго трупа в Потоке не обнаружено – хотя, конечно, и от Бейла-то мало что осталось. На камерах тоже ничего – впрочем, в самом Потоке они уже несколько месяцев как не работают. – Он ненадолго закрыл глаза, вздохнул и добавил: – Что ничего не значит.

– Нет, сэр.

– Бейлова теория заговора зацепила ее воображение, – продолжил Навид. – После его смерти на нее навалились шок и чувство вины, и она свалила все на этого Милласко, о котором ей рассказывал Бейл. Она писательница; у писателей развитое воображение. – Он облизал губы. – Возможно, она даже в это верит. Оставьте этот случай, офицер. Это трагедия, а не преступление. Бейлу на роду было написано врезаться в какую-нибудь стену.

– Да, сэр.

– Быстрая смерть. Счастливчик.

Навид медленно встал и направился к окну.

– Подойдите сюда, офицер, – позвал он.

На улице за окном было людно. Киоски «Сделай-забери» торговали принтмассой, перекупщики барыжили тяжелой фармой. Тату-салон пытался привлечь прохожих безвкусными заманухами. Дельта охватила все это взглядом за несколько секунд, а потом Навид повел ладонью и затуманил стекло. Там, где была улица, нарисовался весь Форпост, картированный и сканированный.

Навид еще одним жестом увеличил берег. Он прогнал дисплей вдоль набережной. Вид рывками переключался с черно-белой живой трансляции на сепию архивных записей. Навид вызвал процентное соотношение. Оно колебалось между восьмьюдесятью пятью и девяноста процентами.

Навид невесело проговорил:

– Видите? У нас почти девяносто процентов покрытия камерами, но сколько мы видим на самом деле? Мы не видим намерений. Мы не видим невиновности. – Он еще немного помолчал и спросил: – Итак. На этом все?

– Почти, сэр. Небольшой момент, к Бейлу отношения не имеет. Как вы помните, я была в диспетчерской во время инцидента с Флешиком. Как я понимаю, инспекция завершена…

Его лицо прояснилось.

– И нам присудили десятизвездочный рейтинг. Да. Мы все можем собой гордиться. И утереть пот со лба. Можно вернуться к нормальной жизни.

Он убрал с окна данные, и в комнате посветлело.

– Да, сэр. Дело в том, что в заключении комиссии содержатся индивидуальные замечания, и я хотела узнать, нельзя ли на него взглянуть, чтобы оценить свои действия.

Навид постучал по стеклу пальцем.

– Знаете, офицер Керлью, вы одна из лучших моих диспетчеров.

– Спасибо, сэр.

– Последнее время выдалось тяжелым для всех нас. Теперь нам должно перепасть немного покоя. Если верить статистике, по крайней мере. – Он тяжело вздохнул. – Я скажу вам кое-что о нашей роли здесь, на Хладе. Пакс – это не всегда блестящий и чистый клинок правосудия. Это компромисс. Мы не способны достичь… – Он помедлил. – Безупречности.

Глаза Навида были закрыты, и у Дельты создалось ощущение, что он говорит сам с собой. Это были просто барные излияния паксера. Но она ждала. Неважно, насколько плохой выдался день, Навид никогда не ходил ни в какие бары. Дельта внезапно подумала, что вообще не представляет, какую жизнь ведет Навид вне Пакса.

– Нам приходится быть терпеливыми, – сказал он тихо.

Дельта попыталась представить, как он относится к «ПослеЖизни». Может, эта речь предназначалась совсем не ей, а голосующим из грядущих столетий, на случай, если он попадет в сарк? Дельта наслушалась подобных призывов к пониманию от арестованных криминалов, да и самой ей случалось делать подобные апелляции, как пьяной, так и трезвой. Она подозревала, что так поступало большинство. Исключая Бейла, конечно. Он всегда был чертовски самоуверен, и теперь даже «ПослеЖизнь» не способна была его вернуть.

Навид снова заговорил:

– Система пока далека от стабильности. Она еще молода. Распределение ресурсов между мирами неравное. Администрате нужен поток бедолларов, а с деньгами и властью управляться сложно. Да, существует значительная организованная коррупция, но Система нуждается в коррупции. Нуждается в коррупции, чтобы выживать. Чтобы развиваться. – Он потер глаза и взглянул на Дельту так, словно она появилась из ниоткуда. – Возможно, однажды мы достигнем такой стабильности, что можно будет разобраться и с коррупцией. Понимаете?

– Это всем известно, сэр.

– Но здесь, в Паксе, мы этого не признаем. За пределами этого кабинета вы никогда не услышите от меня таких слов. Наша работа – контролировать мелкую преступность, делать так, чтобы коррупция оставалась высоко и далеко. Мы просто подчищаем улицы и смотрим под ноги. Вот почему меня восемь лет назад отправили на Хлад – потому что я этого не понимал. Теперь я понимаю. Я не поднимаю взгляда. Время от времени мы устраиваем рейд в каком-нибудь баре, ставим клизму Дырке – вот, в общем-то, и все. То, что происходит здесь, сейчас… – Он помолчал. – Что ж. Оно в конце концов оставит нас в покое.

Он провел рукой по столу.

– Вы, офицер, вы можете оставить это позади. Я сделал для Бейла все, что мог, но он не желал этого видеть и не желал, чтобы его спасали. Я не знаю точно, что с ним случилось, и не вижу никакого смысла об этом думать. – Вздох. – Послушайте меня, Дельта. Это вам ничего не даст и, что куда важнее, никуда вас не продвинет.

– Нет, сэр. Я понимаю.

– Вам нужно решить, что вы хотите делать в этой жизни. Мне нравится на Хладе, потому что преступность здесь остается мелкой и мне не слишком многое приходится игнорировать. – Он снова бросил взгляд за окно, почти тоскливо.

Дельта кивнула.

– Да, сэр.

– То, что сейчас происходит, – сказал он, – закончится. Я не знаю, как и почему оно сюда пришло, но оно уйдет, и на Хладе все успокоится. Вы меня понимаете?

– Да, сэр, – ответила Дельта. – Прекрасно понимаю.

– Хорошо. – Он решительно встал. – Лично я хотел бы, чтобы вы остались на Хладе, но решение принимать вам. Я просто хочу, чтобы вы были в курсе сложностей продвижения по службе. Теперь, когда вас не отвлекает Бейл, я думаю, вы далеко пойдете.

– Спасибо, сэр. Я тоже так думаю, сэр.

– Хорошо. – Вид у него был одновременно обеспокоенный и спокойный.

– Так можно мне посмотреть заключение?

– Харв допустит вас к архиву на один час. Этого вам должно хватить.

– Да, сэр.

– Час пошел, офицер Керлью.

Она побежала.

Архив был двумя этажами ниже. Ходили слухи, что Харв там спал, что он проводил всю жизнь, превращая архив в виртуальный сад. Он болтал о сорняках и прополке. Никто не был до конца уверен, что это относится к документам. Пока Дельта была в воздушном душе, архивист помахал ей с экрана и она помахала в ответ.

Она устроилась перед мониторами, пока Харв, где бы он ни был, отыскивал для нее заключение комиссии. Возможно, Навид был прав; возможно, лучше было не поднимать взгляда. В общем и целом, Навид хорошо исполнял свои обязанности, он не терпел угроз и не брал взяток, как делали некоторые.

На мониторе возникла небритая физиономия Харва. Говорили, что уже долгие годы никто не встречался с ним лицом к лицу. Рассказывали, что он со временем изменил внешность и был теперь совершенно не похож на свой аватар.

– Вот оно, – сказал он, широко зевнув. – Не буду тебе мешать.

Он исчез на середине очередного зевка. Дельта верила, что Харв именно таков, каким себя показывает. Никто бы сознательно не выбрал себе такой образ.

Заключение открывалось на фоне колеблемого ветром поля лаванды, по которому фиолетовыми роршахами пробегали тени облаков. Было принято считать, что Харв помешанный.

Пока лаванда распускалась, а тени исчезали, Дельта представляла себя в сарке, где невозможно скрыть ни одну мысль и ни одно воспоминание. Она знала, что надо жить так, словно нет никакой «ПослеЖизни», или так, словно ее тело окажется невозможно сохранить, но не могла и вечно чувствовала себя виноватой, когда делала что-то, чего делать не стоило. Это было нелепо. Она, скорее всего, была не моральнее, чем Навид, и не менее добросовестна, чем Бейл.

Дельта задумалась, приходят ли люди в сознание в сарках. «ПослеЖизнь» утверждала, что это невозможно, но рассказывали всякое.

Тени ушли, ветер стихал. Лаванда была почти готова ко встрече с ней.

Дельта не могла изменить себя. Она такая, какая есть, и ничего тут не поделаешь. Возможно, «ПослеЖизнь» давала лишь слабую надежду, но иногда хватало и слабой.

Лаванда выцвела и исчезла. Дельта открыла заключение комиссии, промотала к анализу собственных действий во время инцидента, наложила на съемку комментарии инспекторов:

«…Здесь оперативнику Дельте стоило бы посоветовать сотрудничество с врачами скорой помощи вместо попыток анализировать паттерн, с чем гораздо эффективнее справляется пьютерия…»

Не останавливая видео, она запустила подпрограмму – Харв придал ей вид клумбы лопатообразных папоротников – и склонилась вперед, когда та открылась.

Вот оно: не итоговое заключение, а техническое вступление с подробностями процесса инспекции. Дельта начала проглядывать стены текста, не до конца понимая, что именно ищет.

Когда она взглянула на время, оказалось, что прошло полчаса, а она ничего не обнаружила. Это никуда не годилось. Что-то должно было найтись.

Она попыталась зарыться глубже, но все, что глубже, было для нее закрыто. Глаза щипало от пота. Она утерла его тыльной стороной ладони.

Оставалось десять минут. Она не сдавалась, пока на монитории не выросло и не заколыхалось кукурузное поле, остановив ее работу. Появилось лицо Харва, по-видимому завершавшего зевок, начатый часом раньше. Дельта откинулась на спинку кресла и сказала:

– Харв, мне нужен еще один уровень доступа.

– Прости, Дельта. Это к Навиду, а не ко мне.

Экран заполнился лавандой. Она закрыла свой порт и несколько минут просидела у мертвого монитора, прежде чем встать и потянуться. Потом села обратно и спросила:

– Можно мне посмотреть данные с неограниченным доступом?

Призрачное лицо Харва проступило над колышущимся полем. Он моргнул.

– Тема?

– А есть разница? Я же сказала, неограниченный доступ.

– Чтобы понять, он в целом неограниченный или неограниченный в рамках Пакса.

– Харв, я что, под наблюдением?

Еще одна пауза.

– Согласно тем данным, которыми я обладаю, нет.

«Которыми я обладаю». Он ее предупреждал.

– В рамках Пакса, Харв.

Она едва уловила вздох, когда он сказал:

– Ладно. Мне все равно нужно знать тему.

– Уличные камеры.

– Ага, значит, это мои хризантемочки.

Они появились, изящные и очень-очень красивые. Откуда у человека вроде Харва такой дар художника? Она поборола желание спросить у него, почему именно хризантемы. Обычно на такие вопросы он отвечал фразами вроде «Потому что герани сезонные» или чем-то столь же бессмысленным.

– Красивые цветы, Харв, – сказала она.

– Спасибо, Дельта. Это новый сорт. Немножко лучше сопротивляются некоторым жучкам.

Она задумалась, все ли его ответы представляли из себя какой-то странный шифр.

Дельта провела несколько минут, проверяя общее расположение и скопления камер, потом незаметно включила подробный осмотр прибрежного района в несколько случайных проходов по городу.

Она снова закрыла архив, посмотрела, как исчезают хризантемы. Вернулась лаванда, а с ней лицо Харва.

– Спасибо, Харв. А, еще кое-что – помнишь тех инспекторов?

– Шутишь? – неожиданно ядовито ответил он. – Они меня на кусочки разодрали. Такой бардак оставили.

– Кто-то конкретный?

– О да. Прыщавый. Жалко, что я никогда не смогу проголосовать против него.

– Аналогично. Что он у тебя тут натворил?

– Половину многолетников пришлось выкапывать и пересаживать. Клумбы затоптали, устроили экзотическим сортам перекрестное опыление, переполнили оросительные каналы. Оставили меня с одними сорняками, слизняками да тлями.

– Харв, пожалуйста. Один только разик.

– Они всё пооткрывали и ничего не закрыли. Их поисковые программы были не продезинфицированы. Никакого уважения. Когда нарисовался Флешик, я все еще прибирался. Все тормозило, половина карт и статистики или глючила, или не открывалась. Кое-что я так и не нашел. – Харв глубоко вздохнул. – В общем, я подал жалобу.

– Правда? Я об этом не слышала.

– Думаю, так мы и получили десять из десяти. Навид замел мою жалобу под ковер, а мы получили дерьмовый бонус. Только между нами, Дельта, если бы у меня тут была весна, все цвело и светило солнышко, мы бы взяли Флешика еще до третьего убийства. – Он закрыл глаза. – И Бейл бы до сих пор раздражал нас до усрачки.

– Бейла убило не это, – сказала Дельта. – Ты не виноват.

– И все равно, – ответил Харв. – И Навид не виноват. И ты тоже. Просто еще немножко говнеца вслед говношторму. Бейла все равно бы замочили, вопрос был только в том, как и когда. Такой конец ему подходит: огромная тайна, в которой, скорее всего, нет ничего, кроме дыма. Как раз в его стиле. – Харв засмеялся, застав Дельту врасплох. – Хотел бы я взглянуть на Жизнь Бейла.

Дельта обнаружила, что тоже смеется:

– На все его дерьмо.

– Ага. – Харв быстро стрельнул глазами в сторону и обратно. – Слушай. Я не много могу сделать, Дельта, но я собрал для него чуток цветов.

Лицо Харва и лаванда исчезли и появился венок из черных орхидей и красных тюльпанов. Венок ширился и рос, захватив все еще открытый перед ней монитор и распространившись на всю мониторию в комнате, заполнив ее прекрасными цветами. Их краски становились все насыщеннее, а тюльпаны раскрывали лепестки, пока те не поникли и не осыпались, оставив ярко-желтые тычинки сиять, как звезды в фиолетовом небе.

– Это потрясающе, Харв, – тихо проговорила она. – Правда.

– Спасибо. Я их тебе перепишу. Жалко будет, если они просто завянут здесь. Будешь вспоминать о нем – взгляни на них еще разок. Удачи, Дельта.

– Тебе тоже, Харв. И спасибо.

Тридцать четыре. Алеф

КлючСоб 37: логика

Сразу после того, как Пеллонхорк показал мне, что стало с Дреймом и Лигатом, я забрал Пайреву с Этажа, нашел пустой офис, сел рядом с ней и все ей рассказал. Сначала она молчала, а потом спросила:

– А он говорил тебе что-нибудь об этих семенах?

Пайрева, конечно же, немного напоминала меня, поэтому было объяснимо, что она не слишком эмоционально отреагировала на известие о том, что Дрейм и Лигат все еще живы, и об их положении. Она попросту была практична.

– Это может быть вирус, который высвободится на всех планетах одновременно. Но я знаю Пеллонхорка. Система доставки будет не одна. Возможно, еще одна, чтобы обеспечить успешную инициацию, и предохраняющая, чтобы предотвратить случайный запуск.

Пайрева была единственным живым человеком, с которым я мог свободно поговорить. Всех остальных у меня отняли смерть или безумие. Лишь она была настоящей. Она стала для меня всем. Ее лицо было так красиво, что мне хотелось плакать. Я нашел свою идеальную любовь, и мысль о том, что ее могут у меня отобрать, была невыносима. Я должен был оставаться стойким ради нее.

– Возможно, это и не вирус, – сказал я. – Это могут быть взрывные устройства. Или всё сразу.

– И он уничтожит всю Систему? Даже неназываемую планету?

– Так он говорит. И Геенну. В особенности Геенну.

– Ты ему веришь?

– Всегда.

Пайрева накрыла мою ладонь своей.

– Просто будь спокойным, Алеф. Он может блефовать. Ты говоришь, что знаешь его, но это не так. Он всегда был единственным, чьи поступки ты не мог предсказать.

Конечно же, она была права.

– Но я не могу рисковать. Он будет ожидать, что Бог поймает его на блефе. Мне кажется, он почти хочет, чтобы Бог это сделал.

Пайрева сжала мою руку.

– Ты должен его остановить. И ты можешь, Алеф. Ты должен в это верить – мы должны в это верить.

От того, насколько она на меня надеялась, я был готов расплакаться. Пайрева обняла меня за плечи, поцеловала в губы, потом отстранилась и сказала:

– Подумай, Алеф. Ты представляешь себе, как может произойти запуск?

– Он мне рассказал. Ему в голову имплантирован нейропередатчик. Пеллонхорк называет его переключателем мертвеца. Когда он умрет, передача прекратится и семена откроются.

– А если он окажется вне радиуса действия приемника?

– Приемник ведет регулярную проверку. Он допускает периодическое молчание. Есть небольшой период отсрочки.

– А если передатчик откажет?

Все ее вопросы я уже задавал себе сам, снова и снова, но последовательность ее логики меня успокаивала.

– Есть и живая цепь. Об отказе передатчика становится известно связному. Он проверяет, что с Пеллонхорком. Если за определенный срок он ничего не сообщает, семена открываются. – Я содрогнулся, вспоминая. – Пеллонхорк рассказывал мне это так, будто говорил напрямую с Богом. Он изменился, Пайрева. То, что он сделал со своим отцом и Лигатом, – безумие.

– Нет, – сказала она почти гневно и отдернула руку. Потом ее голос смягчился. – Нет. Мы не должны так думать. Это рак. Пеллонхорк на тебя полагается. Ты нужен ему, Алеф. – Она приблизилась и снова меня поцеловала. – Он в тебя верит, и я тоже.

– Я тебя люблю, – прошептал я. – Я тебя не потеряю.

Она улыбнулась мне, ее лицо сияло. Она была как гееннская богоматерь.

– Тогда ты должен его спасти, Алеф. – Она еще раз наклонилась ко мне, еще раз поцеловала меня. – Если кто-то и сможет его спасти, и спасти всех остальных, и спасти нас, – это ты.

Должно быть, Пайрева увидела, какое у меня было лицо. Она рассмеялась. Она на самом деле рассмеялась.

– Я возвращаюсь на Этаж. Твое присутствие там сейчас не требуется. Если потребуется, я сообщу. Почему бы тебе не пойти и не начать работать?

Она погладила меня по щеке и ушла.

Я отправился домой, но сосредоточиться у меня не получилось.

Шли дни, но я мог думать только о раке, пожирающем Пеллонхорка, и конце всего, ради чего я жил. Иногда у меня получалось расслабиться на несколько минут, рассчитывая движение воды в широких реках, представляя, что отец рядом и мы оба едим мамино сладкое печенье, но это были единственные краткие передышки. Каждый вечер Пайрева возвращалась домой и спрашивала, как идут дела, а я не мог собраться с духом, чтобы ей ответить. Она ложилась в постель, а я в отчаянии сидел за пьютерией. Когда Пайрева засыпала, я заходил в нашу спальню и смотрел на нее, и в эти отчаянные дни и ночи проводил все больше и больше времени, бродя по Песни, оставляя фантомные следы советов и ответов.

Я возвращался к проблеме, но не мог сконцентрироваться на ней. Что будет, если Пеллонхорк говорил правду – если все умрут, когда умрет он? Если это вирус или какая-то болезнь, останутся здания. Останется Песнь, которую будут транслировать работающие на солнечных батареях спутники, похожая на какое-то призрачное создание, разговаривающее само с собой в темноте. Пусть даже никто не будет с ней взаимодействовать, она продолжит исполнять свои алгоритмы, автоматически проверяя и перепроверяя, отражая, и создавая, и пересоздавая.

Однако питавшие ее люди пока что существовали. Я отыскивал их рассказы о тревогах и страхе, их просьбы о понимании. Они взывали к звездам и умоляли их; обезумев, умоляли об ответе.

«Может кто-нибудь мне помочь? С кем-нибудь еще было такое: вам является ваша мертвая мать, просит не ехать в путешествие, и вы не едете, а все, кто поехал, погибают?..»

Истории были такими удивительными, что иногда я на них реагировал.

«Со мной такое было, да». И я отвечал собственным рассказом. Конечно, у меня не хватало воображения, чтобы выдумать что-то самому, а поскольку я не собирался открывать им собственную жизнь, то излагал чужие истории так, словно бы они принадлежали мне, подправляя необходимые элементы. Я стал своего рода посредником. Истории не были ложью. Какая разница, что тот «я», о котором в них говорилось, не был мной?

Эти исповеди утешали и меня тоже. У меня получалось проспать один или два часа из каждых двадцати четырех.

Песнь стала мне наставницей во времена отчаяния. Я обнаружил, что тоска мучит всех. Пусть те уроки, что мы усвоили при гибели Земли, и положили конец любой вере в божественное – для всех, кроме жителей Геенны и неназываемой планеты, – но эта безбожная катастрофа не могла остановить людей от тоски по чему-то иному. Они хотели, чтобы существовало что-то еще. Они не хотели просто умирать. В этом они походили на Пеллонхорка. Они не хотели умирать и хотели правосудия – нет, чего-то даже лучше него: они хотели справедливости.

Им не суждено было ее получить. Никогда. Никому не суждено добиться ни справедливости, ни правосудия, ни даже сочувственного выслушивания. Люди могут получить разве что обещание этих вещей – невозможное, божественное. А если они никогда не узнают, что обещание было пустым, то какая разница?

Но, даже понимая это, я хотел того же. О Геенна!

И все это время я продолжал думать: что же я могу сделать для Пеллонхорка?

Я выработал распорядок. Ночью я исследовал Песнь, а днем, когда медленная работа над проблемой Пеллонхорка становилась невыносима, посещал Этаж, хотя к тому моменту Шепот меньше нуждался в моей помощи.

Пайрева работала фильтром, сообщая мне о затруднениях, с которыми не могли справиться другие. С каждым днем она становилась все чудеснее, и я обожал ее все сильнее и сильнее. Она была спокойной и непоколебимой, и так любила меня. Ее существование делало бремя моей задачи посильным, а ее любовь делала вероятность провала невыносимой.

В это время Пеллонхорк занимался дисциплинарными аспектами бизнеса и рядом собственных замыслов. Одним из них было засеивание Системы. Я хотел установить за ним слежку, но риск обнаружения был слишком велик.

У меня были и собственные заботы. Я обнаружил, что могу занимать свой ум несколькими вопросами одновременно, так что легко справлялся с мелкими делами. У меня на счету была огромная сумма бедолларов – накопленных как мной, так и отцом, – и я использовал эти деньги для разработки новых информационных ресурсов. Я всегда, с самого детства на Геенне, был зачарован информацией и процессами ее архивации. Теперь, когда я не мог уснуть и слишком нервничал, чтобы исследовать Песнь, я начал руководить созданием огромных информационных хранилищ, пьютерия которых размещалась на незаселенных астероидах на орбите. Эти самоархивирующие, работающие на солнечной энергии спутники были мощны настолько, что не просто могли хранить в себе копии всего, что появлялось в Песни, но с помощью встроенных ИИ еще и сопоставлять информацию и связывать ее перекрестными ссылками в таких масштабах, которые иначе были невозможны.

Мои архивы стали для меня таким же прибежищем, как и Песнь. Я мог погрузиться в них настолько, что ненадолго забывал обо всем остальном.

Но реальность всегда догоняла меня.

Жизнь была несправедлива. Хоть я и не был верующим, но часто ловил себя на том, что обращаюсь к Богу, как меня учили на Геенне. И, хоть я и не был верующим, это меня утешало.

Я спрашивал Его: «Как может такое происходить?» Я женился на Пайреве, и в справедливой Системе был бы счастливее, чем за всю свою жизнь. Иногда, посещая Этаж, я погружался в грезы наяву, просто наблюдая, как она работает. Она говорила с людьми, а они ей отвечали. Она касалась их плеч, а иногда – запястий или ладоней. Они обменивались улыбками и долгими взглядами. Иногда в их голосах было напряжение, иногда – удовольствие. Я все это понимал и знал, что значили все эти приливы и отливы человеческого общения. Я и сам был теперь на это способен, без всякой неловкости, и часто так разговаривал с Пайревой, не замечая, что я это делаю. Я так сильно изменился с тех пор, как встретил ее, и продолжал меняться.

Я понял, что рефлексирую! Конечно, я знал, что до сих пор чем-то не похож на остальных. На Геенне я перешел от понимания, что отличаюсь от других одной конкретной чертой, к пониманию, что отличаюсь серьезно. А после, с Соламэном, я перешел от незнания о том, чего мне не хватает, к заблуждению, что знаю. Потом научился этому подражать. А теперь, с Пайревой, я начинал по-настоящему понимать людей.

Пайрева. Когда я думал о ней, то мой мозг начинал пробуксовывать. Я шептал себе ее имя. Пайрева. О, как я ее любил.

Да. Я наконец-то постиг любовь, а Пеллонхорк собирался положить всему этому конец. Я любил Пайреву, но, если бы я ничего не сделал, чтобы помочь Пеллонхорку, и она, и я погибли бы. А вместе с нами, разумеется, и вся Система, но это для меня не было чем-то значимым.

Пеллонхорк до сих пор отказывался от любых методов лечения рака. Я провел исследования в Песни и откопал примерные сроки, за которые мог быть открыт способ исцеления, и узнал, что возможно определить и предложить направление для исследований, задав серию простых вопросов:

Понятны ли нам все аспекты механизма заболевания?

Если нет, есть ли у нас информация, необходимая для понимания этих аспектов?

Если нет, известна ли нам технология, необходимая для получения этой информации?

Если нет, понимаем ли мы, как нам разработать эту технологию?

И так далее, для каждой грани проблемы. Граней было много. Вопросы были несложные, однако множились в геометрической прогрессии. Меня поразило их сходство с раковыми клетками Пеллонхорка – каждый вопрос был словно клетка, делившаяся на два вопроса, потом на четыре, на восемь…

Даже мой мозг не способен был одновременно удержать в памяти ответы после более чем пятидесяти удвоений вопросов. А в случае Пеллонхорка ситуацию осложняло еще и то, что, поскольку он не лечился, проблема – рак – развивалась уникально. Его рак, в отличие от болезни Соламэна, разраставшейся непрерывно, но локально, захватывал кровяные тельца и нервы, как будто адаптировался к каждой преграде. Пеллонхорк начал прихрамывать, а его левая рука утрачивала силу и безвольно болталась.

В конце каждого дня, прежде, чем вернуться домой, к Пайреве, я встречался с Пеллонхорком в его кабинете. Мы больше не обсуждали рабочие вопросы. Каждый вечер я спрашивал, не начал ли он лечиться, и каждый раз он отвечал, что не начал и не начнет. Однажды он сказал, что ему нужно проветриться, и мы отправились в бар; я поддерживал Пеллонхорка всю дорогу. Встречные кивали и улыбались ему, но держали осторожную дистанцию и никогда не смотрели в глаза. Наш столик в баре был свободен. Думаю, он всегда был зарезервирован для нас. Я никогда не видел его занятым.

Когда нам принесли напитки, Пеллонхорк спросил:

– Итак, Алеф, как продвигаются исследования?

– Медленно, – ответил я. Он не отреагировал, и я продолжил: – Новые эпигенетические раки сложны. Твой – в особенности. Все попытки лечения аналогичных клеток in vitro закончились тем, что неоплазма быстро адаптировалась. – На самом деле это были именно его клетки, собранные Пайревой с его корсета в тот день, когда ей позволили помочь Пеллонхорку, потому что его особенно мучила боль.

Медики были зачарованы неоплазмой Пеллонхорка. Ни с чем подобным они еще не сталкивались. Одна из них в разговоре со мной назвала ее «идеальным убийцей», и мне пришлось напомнить, что такому новообразованию в конце концов станет некуда развиваться, что вряд ли является показателем идеала. Чего, например, достиг бы Шепот в отсутствие Системы?

– Если мы оставляем ее в покое, она растет, а если вмешиваемся – мутирует, – рассказал я Пеллонхорку.

Он не смотрел на меня. Я проследил его взгляд, но он всего лишь рассматривал других посетителей бара. Его здоровая рука скрывалась под пиджаком, и я знал, что он массирует опухоль.

– Сколько, по мнению врачей, у тебя есть времени? – спросил я.

– У Него есть несколько месяцев.

Хотя в баре играла музыка (резкая и математически нестройная), а воздух был мутным из-за дыма и тяжелым от запаха виски, до нашего угла все это почти не доходило. Я никогда не был уверен, делалось это из страха и уважения или Пеллонхорк обеспечивал себе (и, возможно, мне тоже) укрытие под щитом, куда бы ни пошел.

Я начал рассказывать ему об исследовательском каскаде, но он отмахнулся.

– Я знал, что могу на тебя положиться. Он сделал тебя своим агентом. Как долго? Просто скажи мне, как долго.

– Чтобы задержать рост, чтобы просто задержать ход болезни…

Он поднял стакан непослушной рукой и ударил им о стол так, что виски забрызгал нас обоих. Прибежал вытереть лужу официант. Пеллонхорк отвесил ему пощечину здоровой рукой. Когда официант скрылся, Пеллонхорк прошипел:

– Мне не нужна задержка хода болезни. Мне нужно обратить его вспять. Он это знает. А потом я хочу продолжать жить бесконечно. – Он откинулся на спинку стула. – Ты понимаешь? Никакой смерти, Алеф. Я не хочу рисковать. Я сыт Им по горло.

Я взял свой стакан и заглотил виски одним обжигающим глотком. Я не спал целую неделю, и мне было уже все равно, чего хочет Пеллонхорк. Я хотел жизни с Пайревой.

– Дай мне закончить, – сказал я и подождал, убеждаясь, что он слушает. Меня трясло – раньше я с ним так не разговаривал никогда, – но он должен был выслушать. – Только чтобы найти лечение, потребуется примерно восемьдесят пять лет. А ты еще и захотел жить вечно? – Я пожал плечами, хотя все еще дрожал. – Полагаю, это возможно. Но тебе придется подождать в rv, пока вечность не будет готова.

Ответ он почти что выплюнул:

– Ты правда думаешь, что я залягу в rv? На такой срок?

– Час или год в rv – есть ли разница? Ты будешь спать. С Геенны ты прилетел в rv и не заметил этого.

Вдобавок к этому я вспомнил, как Пеллонхорк разговаривал с Лигатом, заключенным в тот ужасный кокон мучений, и говорил ему: «Какая разница? Ты будешь мертв».

Я ждал. Я не мог понять, на кого, по мнению Пеллонхорка, он давит: на меня или на Бога?

– Тебя беспокоит, что случится, пока ты будешь спать? – спросил я. – У Шепота достаточно денег и влияния. Он все еще будет здесь, когда ты вернешься, и даже вырастет. Я приму меры.

– Я не буду бесконечно лежать в rv. Он только этого и ждет.

– Так проснись через восемьдесят пять лет. Вылечись сначала от этого, а потом можешь задуматься о вечности. Я как раз создаю медицинский фонд. Все мои расчеты говорят, что к тому времени найдется средство от твоего рака. – Алкоголь и нехватка сна сделали меня безрассудным, и я добавил: – А параллельно я начну работать над вечностью.

Вонь его виски накатила на меня волной.

– А если капсула rv откажет? Сбой питания, диверсия, глупость. Это долгий срок. – Он выпил остаток напитка залпом и поморщился. – Восемьдесят пять лет – это две жизни. Полет от Земли к Системе занял меньше, но половину спящих потеряли.

Я потянулся через стол и взял его за ослабевшую руку так, как на моих глазах Пайрева брала руки обеспокоенных работников Этажа. Он вздрогнул, но ладонь его осталась в моей, вялая и холодная. Мне хотелось отстраниться. Прикасаться к нему было неприятно.

– Он вручил мне этот дар ради этого случая. Ради тебя, – сказал я торжественно, используя слова, которые в Песни применялись для описания кусков кристалла, продававшихся как средство от лучевой болезни. – Если ты Его знаешь – то знаешь, что Он подарил мне мой мозг. Ты должен мне довериться. Это сработает.

– Восемьдесят пять лет. За это время Он найдет все семена и уничтожит мой бизнес. Думаешь, я позволю Ему это сделать? Мой отец не отступал перед Лигатом. Почему я должен отступить перед Богом?

Мне угрожала потеря всего. Я заставил себя быть спокойным и ответил:

– Это не отступление, Пеллонхорк. Это ожидание лекарства.

Заиграла другая музыка, и в ней я слышал какую-то математику.

– Меня забудут, – сказал он, – оставят спать до тех пор, когда капсула не откажет и я не умру. Нет. Я открою семена сейчас.

Но голос у него был уже не такой уверенный. Мои слова о лекарстве, о точном количестве лет, пусть даже в rv, затронули его.

Я заговорил мягче:

– Я смогу это сделать, но только если ты будешь вести себя разумно, Пеллонхорк. – Я видел, что близок к цели. – Тебе нужно лечь в rv. Ты же знаешь, я делаю все возможное. Оставь семена в покое. Будь разумнее. Пожалуйста.

Он колебался. Но стоило мне подумать, что я до него достучался, он поднял непослушную руку и прошипел:

– Нет. Он себя разумно не ведет.

Тридцать пять. Таллен

«Мне всегда было интересно, как это – жить на Хладе».

Таллену было тяжело не отвлекаться. Картинка отсутствовала, только слова на пустом мониторе, но где-то там, вдалеке, находилось человеческое существо, и из-за этого он чувствовал себя неожиданно уязвимым.

Он ответил: «К этому привыкаешь. Я так слишком привык». Что написать дальше, он не знал. Его слова немного повисели и исчезли, сменившись ответом.

«Я живу на Отдохновении. У нас долгие светлые ночи, а летом звезды похожи на бриллианты. Я прожила здесь всю жизнь. А ты всегда жил на Хладе?»

«Почти, – ответил Таллен. – Я вырос на Канаве, но мои родители погибли, когда мне было шестнадцать, и с тех пор пришлось справляться самому. Я хорошо разбирался в технике, умел ее чинить и всегда мог заработать этим достаточно, чтобы протянуть».

Прежде чем сообщение было отослано, «Канава» сменилась «Пеной», а «шестнадцать лет» – «семнадцатью».

«Я слышала, что на Пене красиво. Мне всегда хотелось путешествовать. Это, наверное, замечательно. Мой супружник умер в прошлом году, и мне здесь одиноко».

«Да, – ответил он и увидел, как слово прошло нетронутым. – А я так и не женился». Ему хотелось сказать больше, но мысль о том, что его слова изменят, неожиданно сделалась невыносимой.

Появилось новое сообщение. «Ты все еще здесь? Надеюсь, что да. Это нелегко». Пауза, а потом: «Я так хочу увидеть снег и дождь. Горы, лед».

Таллен долго смотрел на эти слова, а потом набрал: «Мне нужно идти».

«Ты получил мое сообщение? Я что-то не то сказала? Прости».

Снег и дождь. Горы, лед. Эти слова звучали у него в мозгу, пока экран серел. У Таллена закружилась голова, но это не платформа сообщала ему о своих бедах. Это было что-то другое.

– Разговор вызвал у вас больший стресс, чем мы ожидали, – сказала Беата. – Вы взволнованы. Мы решим, как на это реагировать.

Головокружение прошло. Таллен подавил желание почесать спину.

Рейзер

– Архивист тайно добыл это для меня, – сказала Дельта. – Как – не знаю. Защитные системы Пакса обычно настороже.

Рейзер знала, как. Поняла по тому, как вспыхнул и очистился монитор. Однажды она писала рассказ о кодировщике. Они договорились, что, помимо общего костяка его жизни, укрытого тончайшей кожей подробностей его работы, Рейзер будет использовать лишь те детали, которые он хочет там видеть. Кодировщик рассказал ей намного больше, но она, как всегда, сдержала слово. Кое-кого из тех людей, чьи истории она рассказывала, злить не стоило, и к тому же, если она не нарушала обещаний, они давали ей наводку на своих необычных друзей. Что за жизнь подарила ей Синт.

Этот пакет информации был наоборотным. Такие начинаешь создавать на основе той части кода, которая уже миновала первую линию обороны пьютерии, и обозначаешь предполагаемого адресата как отправителя. Система защиты твоего пьютера прицепляет к пакету своего программкиллера и пересылает тому, кого считает отправителем. Но ты уже включил в пакет код, который нейтрализует киллера, и, как только получатель открывает пакет, убийцу убивают, а информация доходит чистой. Довольно просто. Но чтобы обдурить защиту Пакса, требовалось умение.

– Понятия не имею, – сказала Рейзер, глядя, как лепестки распускаются и складываются, открывая послание. Цветы были прекрасны.

– Так, – сказала Дельта, откидываясь в кресле. – Инспекторов в команде было шестеро. Они прибыли в Форпост за пять дней до того, как Флешик взялся за дело. Разбились на две группы – наблюдателей и кадровиков. Наблюдатели провели первые два дня, проверяя городские камеры, а кадровики затребовали личные дела всех сотрудников Пакса.

Я начала с группы наблюдателей, поискала необычные паттерны в их деятельности, но ничего не нашла. Они не сосредотачивались избирательно на каком-то одном районе. Вместе они осмотрели весь Форпост в равной степени. Работали хорошо и, кажется, ничего не пропустили.

Тогда я перешла к группе кадровиков. Опять же, действовали они прямо и тщательно. Изучили все дела подробно и профессионально, Бейлу уделили не больше внимания, чем всем остальным. Снова ничего необычного, разве что невероятная эффективность. Все, что они делали, оставалось в рамках задачи.

– Значит, у нас ничего нет, – сказала Рейзер.

– Я не закончила. Если рассмотреть каждого из них в отдельности, картинка меняется.

Рейзер на секунду отвернулась, чтобы посмотреть на аквариум. Казалось, что, когда мимо проплывали рыбки, камни плавились, а потом восстанавливались.

– Я вспомнила, что, когда разразился инцидент с Флешиком, инспекторы держались в стороне и наблюдали, как и должны были делать. Все, кроме одного.

По коже Рейзер побежали мурашки. Дельта закрыла глаза и перешла на шепот.

– Он был исключением. Плоский нос, кожа вся в прыщах. Высокий хриплый голос. Он так близко ко мне наклонялся, что чуть не прижимался щекой, и шипел на меня, пока я пыталась руководить Бейлом. Потел кетоконазолом. Десис – вот как его звали. Он в тот день всех достал. Если бы не чрезвычайная ситуация, кто-нибудь рассадил бы об него кулак.

Рейзер смотрела, как Дельта открывает и перемещает цветы. Этот Харв был умелым, но странным. Инспекторы обозначались красными розами, Десис – почти алой. Карта Форпоста превратилась в план сада.

– Такие команды к нам прилетают каждый год, – говорила Дельта, – и все они – паксеры-неудачники. Обычно один-двое в каждой команде оказываются наполовину компетентными; именно их и нужно впечатлить. Понять, кто это, можно за десять минут. Но в этот раз почти все были профессионалами. Все, кроме Десиса.

А плющ, должно быть, символизировал камеры.

– Инспекция никогда не собирает такую команду, – продолжала Дельта. – У них не хватит людей. Им приходится распределять лучших среди безнадежных. Но те пятеро были действительно хороши. Хватило бы и двоих таких, чтобы со всем справиться.

– И? А что насчет Десиса? Он, получается, был особенно никчемным?

– Мы так думали, – сказала Дельта. – Остальные перебрасывали его друг другу, как будто не могли терпеть его дольше одного дня. – Она указала на пучки буйной листвы. – Видишь? Это его деятельность.

Рейзер все равно не могла разглядеть того, из-за чего Дельта так дергалась. Тяжело было сосредоточиться на чем-то, помимо аквариума с его гипнотическими красками. Рейзер поднялась и занавесила его. В комнате немедленно стемнело, зато цветы сделались ярче. Рейзер снова села и попыталась уследить за ходом мысли Дельты.

– Если внимательно посмотреть, чем он занимался, когда они его перекидывали, то поначалу кажется, что это все случайные дела. Он как будто ни на что не годен, действует беспорядочно. Остальные компенсируют его бездарность.

Дельта остановилась. Сад перестал двигаться. Набережную символизировал берег пруда. Рядом с ним лежал мертвый плющ. Мертвые камеры.

– Рейзер, ты рассказывала, что тебе дали задание вступить в контакт с Бейлом.

– Мне его предложили. Какое отношение это имеет к тому, о чем мы говорим?

– Инспекторы запросили все личные дела. Проверяли психотипы, сильные и слабые стороны. Опять же, всё как обычно. Но посмотри-ка, когда Десис был в команде кадровиков, он сразу взялся за Бейла. Точно так же, как ты, когда прилетела на Хлад.

– Это я к тебе пришла, Дельта. А не наоборот. Если я с этим связана, зачем мне так поступать?

Дельта выставила вперед руку.

– Постой. Ты знаешь, почему тебе назначили Бейла?

– Моя программа ищет людей, живущих насыщенной жизнью.

– Ну да, он такой и был, – сказала Дельта. – Я не говорю, что ты сознательно в этом участвовала, но начинает казаться, что это так.

– И что Бейл был прав с самого начала. – Охваченная тревогой, Рейзер подошла к окну. За ним гнал бумажки по раскиданному мусору ветерок, мигал свет в окнах ячеечника напротив. Фонари на дальней стороне не горели. Когда Рейзер пришла сюда, они еще работали. Но это был Форпост, да к тому же и не самая ухоженная его часть.

Дельта помолчала, прежде чем сказать:

– Я изучила действия команды наблюдателей. Они проверяли размещение камер и их обзор, в этом ничего плохого нет. Но если взглянуть на то, как проверял покрытие Десис, становится очень интересно.

– Если они проверяли уличные камеры, – прервала ее Рейзер, – могли они обеспечить невидимость Флешика в Форпосте? Найти ему дорогу?

– Да, конечно, это один момент, – ответила Дельта. – Есть и другой.

Рейзер поймала себя на том, что наклоняется ближе.

– Камеры не засняли Таллена по пути туда, где на него напали. Когда мы отчитывались, это никому не показалось значимым. Форпост не весь покрыт камерами, и не все камеры работают постоянно. Чем, как ты и говоришь, можно объяснить также невидимость Флешика. Но послушай вот что. У Таллена была привычка поздно вечером ходить к морю. – Теперь Дельта не спешила. – Он делал это почти каждый вечер. Но за несколько дней до тех событий камеры, расположенные вдоль его маршрута, отрубились и не работали еще долго. – Она указала на экран. – Странно, но из статистики не выбивается.

– И?

– Я говорила с Навидом, расспрашивала его о Бейле, и вдруг он ни с того ни с сего начал рассуждать о коррупции.

– Какое отношение это имеет к Таллену?

– Потерпи. Навид не говорил мне, что Бейл ошибался. Он давал понять, что происходит что-то более серьезное. И советовал быть осторожнее.

– Навид куплен?

– Не уверена. Кажется, это такая крупная хрень, что им его и покупать не надо. Но он не дурак.

Рейзер покачала головой.

– Что-то по-настоящему крупное вряд ли затронет Хлад. Ты уж извини, но между верхушкой и дном – слои и слои денег и власти, а Хлад – определенно жопа Системы.

– И тем не менее у нас тут ядро и сарки. Все знают, что платформы финансирует Шепот. А Шепот, наравне с «ПослеЖизнью», – самая могущественная организация Системы.

– Но «ПослеЖизнь» и Шепот сосуществуют, – возразила Рейзер. – Ни тем ни другим не нужно пачкать руки, если они чего-то хотят, и ни тем ни другим не нужно вступать в конфронтацию.

– Однако Навид намекнул мне, что здесь случилось что-то серьезное. И что нужно держаться от этого подальше.

Они посидели в тишине.

– Десис проверял камеры вдоль маршрута Таллена за несколько дней до нападения, – сказала Дельта. – Это кажется бредом, но, если взглянуть на все, что вело к инциденту с Флешиком, на все, что должно было сложиться, чтобы он произошел, Десис был к этому причастен.

Рейзер вздохнула.

– И чем кончается эта история?

– Не знаю. Я не вижу твою линию. Но ты в этом участвуешь. Так о чем же ты молчишь?

– Я правда не знаю. Все более-менее так, как я тебе говорила. Меня привела к Бейлу моя программа. И к Таллену, кстати, тоже, что очень странно. Я не знаю, почему. Правда. А теперь мне сказали снова связаться с Талленом.

– Ну, Таллен на платформе, так что это тупик. Жалко.

– Да. Тупик. – Рейзер посмотрела на цветы. – Зачем кому-то убивать Таллена?

– Не представляю. Он был одинок. Никаких родственников, всего парочка собутыльников, и с женщинами отношения не складывались. Мертвая жизнь. – Она посмотрела на Рейзер и спросила: – Так почему тебе указали на него? С Бейлом-то ясно, но Таллен?

– Не знаю. Я понимаю, почему мне велели связаться с ним сейчас, после всего, что случилось, – как же, такая история, – но до этого… – Она пожала плечами.

– Не то чтобы ты могла с ним теперь связаться, конечно, – сказала Дельта.

Рейзер не отвела взгляда.

– Конечно. Ты это уже говорила.

– Это невозможно, – повторила Дельта и долго ждала, прежде чем добавить: – Этот твой ИИ начинает казаться довольно страшненьким.

– Мне тоже, иногда, – сказала Рейзер, пытаясь улыбнуться. – Он меня гоняет по всей Системе. Кто знает, что распалит любопытство ИИ?

– Что ж, значит, он не идеален. Может, он – человек. – Дельта улыбнулась так же криво, как и Рейзер, встала, прошла на кухню и спросила: – Ты пьешь старманьяк?

– Не часто. Да.

– Это Бейл мне добыл. – Дельта вернулась с маленькой плоской бутылкой из зеленого стекла, поставила ее между собой и Рейзер вместе с двумя невысокими стаканами и разлила старманьяк так, что он заколыхался у самых краев. Она подошла к занавесу и снова его отодвинула, озарив комнату светом аквариума. – Мы с ним смотрели на рыб, и пили, и болтали. Одни из лучших моих воспоминаний. – Дельта подняла стакан, не пролив ни капли, и посмотрела на аквариум сквозь старманьяк. – Бейл был таким засранцем. – Она вытерла щеку пальцем, слизнула с него слезы и выпила стакан залпом. – Он мог превратить самый худший день в лучший. А потом обратно. Расскажи мне о своей работе.

Рейзер осторожно подняла стакан и выпила.

– Я разговариваю с людьми, чтобы узнать их. ИИ неплохо меня изучил, знает, какие характеры мне нравятся. Я создаю из этого рассказы для одного из ПараСайтов.

Дельта наполнила оба стакана – быстро и до краев.

– И все? – Она осушила свой.

– Все? – Рейзер выпила, потом взяла бутылку и стала разливать; рука у нее была неверная, и в стаканах осталось немного места. – Я не занимаюсь больше ничем. Иногда мне кажется, что меня вообще не существует. Я путешествую, я разговариваю, я пишу. То, что не умещается в рассказ, перекидываю Синт. Это мой ИИ. Я с ней больше разговариваю, чем с кем-то еще. – Она выпила залпом и поморщилась от жжения. – Я слишком много знаю о людях. Это не очень хорошо.

– А что ты знаешь о своем ИИ? – Дельта быстро осушила стакан и налила им еще по одному, ровно и умело, не отводя взгляда от Рейзер.

– «ПравдивыеРассказы» – это хранилище опыта. Один из ПараСайтов, висящих на «ПослеЖизни», как «МедСваха», «ИгроСборище», «ВСексе»… – Рейзер проглотила старманьяк.

Дельта выпила свой.

– И «ЗвездныеСердца».

– Да.

– Но «ЗвездныеСердца» ты не назвала. – Дельта взглянула на свою стенную мониторию. На сером мигал новый, багровый, огонек.

– Что это? – спросила Рейзер. – Ты говорила, что не будешь вести запись.

– Я не веду. Это камеры дурят.

– А что значит красный огонек?

– Одно из двух. Скорее всего, вырубилась уличная камера. В двух улицах отсюда. – Дельта снова налила два стакана. Рука у нее едва заметно дрожала.

– Или?

– Распознавание лиц. – Дельта выпила старманьяк, отставила стакан, взяла второй и выпила и его тоже. – Харв прислал мне снимок Десиса. Но это всего лишь камера.

Стоило ей это сказать, как сигнал погас.

– Тебя не беспокоит, что камеры ломаются?

– Я поставила свои, дублирующие. Они включаются через несколько секунд. Видишь? – Она вызвала огромную мозаику видов со всех окрестных камер, прогнала их по монитору. Неработающих камер не было. На свету тени сияли, в темноте очерчивались угольно-черными контурами. Горели фонари или нет, но незамеченным не прошел бы никто.

– Бутылка пуста, – сказала Рейзер.

– А Бейл мертв. Очень жаль. – Дельта сглотнула. – Так вот, Десис не взглянул ни на кого из жертв, кроме Таллена. Я думала, что Таллен может оказаться каким-то особенным. Но обычнее него не бывает. Так что это ни к чему не привяжешь. – Она перевернула стакан и постучала пальцем по дну.

– Может, это всё устроили, чтобы убить Бейла, а Таллен был всего лишь приманкой? – спросила Рейзер.

– Таллена нашли живым только потому, что искали Бейла. – Дельта закрыла глаза. – Это я виновата. Я поддалась им и отправила его туда.

– А я его напоила. Но почему туда вообще кого-то отправили?

Дельта шлепнула ладонью по столу и сказала:

– Должно быть, все дело с самого начала было в Таллене. Но его не хотели убить. Вот где мы ошибаемся. Таллена должны были найти живым.

Рейзер подошла к окну. Все огни в доме напротив погасли.

– В нем нет ничего особенного, – говорила Дельта. – Он был незаметный, как камень на пляже. Что если, все это устроили для того, чтобы медики заполучили вот такого человека для экспериментов? Такого, которого никто не хватится.

– Бред.

– Давай допустим.

– Ладно, – сказала Рейзер. – Как скоро вызвали врачей-специалистов?

– Они уже были здесь. Прибыли на Хлад месяцем раньше, на конференцию.

Рейзер покачала головой.

– В это даже Бейл бы не поверил.

– Но все сходится, – настаивала Дельта. – Инспекторы были частью плана. Десис, по крайней мере. Он искал – и нашел Таллена. Может, еще до того, как они прилетели на Хлад.

– Тогда кто за этим стоит? Навид намекал на кого-то большого. Так что, «ПослеЖизнь»? Шепот? Ни те ни другие не стали бы заваривать что-то настолько сложное. Если бы им кто-то был нужен, они бы его просто похитили.

Дельта сгорбилась.

– Черт, да даже если мы правы, все равно у них ничего не получилось.

– Как не получилось? В смысле?

– Мы говорим, что им был нужен кто-то для экспериментов, – сказала Дельта. – Но Таллен в итоге заработал тягу к самоубийству. После всех этих сложностей, подставив его, сделав с ним черт знает что, они не смогли его использовать. И уж точно не смогут теперь, когда он на платформе торчит. Бедняга потерян для всех. Скорее всего, он там погибнет. Обычно так и бывает. – Она взглянула на мониторию. – На улице все тихо.

– Никаких слепых пятен?

– Никаких слепых пятен. – Дельта переключала виды. – Двадцать две снаружи и пять в здании. Просматривается все, но не все отображается одновременно. Если зашевелится что-то неопознанное, вид с этой камеры вылезет немедленно, отмотанный на десять секунд, так что я ничего не пропущу.

– Надо мне идти. – Рейзер поднялась.

– Ты все это передашь своему ИИ? Или он без спроса информацию забирает?

– Такие штуки работают не так хорошо, как все думают. Тебе ли не знать, Дельта. И вообще, ты ему не интересна.

– Верно. Ему интересен только Таллен. Связи с которым нет, верно?

– Уже поздно. Я пойду.

Дельта открыла для нее дверь, неожиданно трезвая.

– Эй, Рейзер! – крикнула она в коридор четким голосом. – Когда доберешься до Таллена через «ЗвездныеСердца», передай, чтобы он был осторожен. Потому что ты не такая умная, как тебе кажется.

И она закрыла дверь.

Тридцать шесть. Алеф

КлючСоб 38: вызов

На этом вечер и закончился. Пеллонхорк проводил меня из бара, тяжело опираясь на мою руку, а Пайрева отвезла его в особняк, потому что он был слишком пьян, чтобы лететь самостоятельно. Вернувшись, она рассказала, что все это время он говорил только обо мне.

– Он никому так не доверяет, как тебе, Алеф. Он верит в тебя.

– Он верит в Бога, который вознамерился его убить. Мне с этим не потягаться.

Она взглянула на меня и сказала:

– Тебе придется. У нас будет ребенок. Я беременна, Алеф.

На время мы с Пеллонхорком перестали говорить о его болезни, хотя ему становилось все хуже. Раньше он не мог усидеть на месте и постоянно расхаживал по кабинету. Теперь долго стоять у него не получалось. Он падал в кресло у стола. Поскольку опираться Пеллонхорк мог только на одну руку, вставал он с трудом. Спустя еще месяц он ослабел настолько, что вообще едва мог это сделать. Он приказал приделать к своему столу длинную тонкую цепь, сплетенную из углеродистой стали, чтобы можно было намотать ее на здоровый кулак и медленно поднять себя на ноги.

Спустя несколько недель такого стремительного угасания я вошел в кабинет Пеллонхорка и увидел там одного из старших и самых надежных его агентов, человека по имени Кало. Кало был крупным мужчиной. Даже так, сидя, он был наравне с Пеллонхорком, который сутулился рядом с его креслом, опираясь на стол костяшками здоровой руки. Я видел, что Пеллонхорку нужно сесть, но он не хотел выказывать слабости перед Кало.

– Прошу прощения, – сказал я. – Мне зайти позже?

– Нет, – твердо сказал Кало прежде, чем Пеллонхорк успел ответить. – Останься, Алеф.

– Пеллонхорк? – спросил я.

Он выглядел как больной и высохший ребенок.

– У Кало ко мне предложение, – проговорил он.

– К вам обоим, – поправил Кало.

– Он хочет долю в бизнесе. Процент.

Пусть Кало и был крупным, но я точно знал, что он не вооружен. Никто не входил в кабинет Пеллонхорка с каким бы то ни было оружием. Впрочем, никто и не заявлялся сюда, чтобы предъявлять ему какие-то требования.

Кало немного повернулся в своем кресле, чтобы видеть нас обоих.

– Подойди сюда, Алеф, – сказал Пеллонхорк. – Встань рядом. Хорошо. Кало не очень понимает, что делает. Правда же, Кало?

– Понимаю.

– Тогда почему ты не скажешь Алефу то же самое, что сказал мне?

Великан ничего не ответил.

– Ну же, Кало, – Пеллонхорк почти шептал. – Повтори.

– Все знают, что ты нездоров, Пеллонхорк. Посмотри на себя. – Кало выставил вперед ладони, крепкие и твердые. – Ты умираешь. Я представляю нескольких людей, которые рады будут поддерживать бизнес за тебя. Мы не примем его, пока ты не будешь готов, и гарантируем твою безопасность до конца жизни.

Я не знал, куда мне смотреть. Конечно же, это было неизбежно. Я говорил Пеллонхорку, что ему бросят вызов, когда он ослабеет, но в этом он ко мне не прислушивался. Я уставился в столешницу. На ней не было ничего, кроме маленького комма и крепления для свернутой в моток цепи. Я начал прикидывать длину цепи, какую тяжесть ей приходится выносить, пока Пеллонхорк с трудом подтягивается по ней, сколько…

– Что думаешь, Алеф? – тихо спросил Пеллонхорк.

– Алеф будет в безопасности, – сказал Кало, глядя только на него. – Он нам очень пригодится. Мы знаем, как он важен.

– Я разговаривал с Алефом.

Я не мог не вспомнить, как Спеткин Лигат предлагал Итану Дрейму отдать моего отца, прежде чем убил его.

Кало все еще не смотрел на меня. Его внимание было сосредоточено исключительно на Пеллонхорке. Великан, должно быть, готовился к этому уже давно, ожидая, когда Пеллонхорк достаточно ослабеет. На виске Кало подергивалась мышца, но в остальном он был неподвижен. Уверен в себе. С точки зрения морали Шепота он действовал благородно. Он предлагал сохранение бизнеса, плавную передачу дел, достойную смерть для Пеллонхорка, продолжение моей жизни.

– Я не согласен, Кало, – сказал я.

Мышца на его виске застыла.

Пеллонхорк спросил:

– Кого ты представляешь?

– Ты можешь вести переговоры со мной, – ответил Кало.

– Алеф, как по-твоему, кого Кало представляет?

Я перечислил Пеллонхорку все имена команды Кало и еще нескольких, с кем они имели дела и чьи бизнес-паттерны были в последнее время менее стабильны, чем обычно. Кало слегка побледнел, потом пожал плечами и всего на одно мгновение перевел взгляд на меня, прежде чем снова переключить внимание на Пеллонхорка и сказать:

– Очень умно. Как я и говорил, Алеф, ты нам пригодишься. Тебе беспокоиться смысла нет.

Пеллонхорк все еще стоял, но было очевидно, что силы у него на исходе. Он оперся здоровой рукой на спинку кресла и перенес на нее весь возможный вес. Кресло затрещало.

– Вообразили себе, что сможете меня заменить, да? – сказал он.

– Мы не смогли бы сделать то, что сделал ты, Пеллонхорк, но можем продолжить твое дело. Ты – не можешь. Почему бы тебе не присесть, и тогда мы всё обсудим.

Пеллонхорк поколебался, а потом кивнул мне, и я взял его за нерабочую руку и подвел к креслу. Пеллонхорк едва не рухнул в него.

Кало улыбнулся. Он явно думал, что все кончено.

– Вот так, – сказал он и расслабился в кресле, застонавшем под его тяжестью. Он взглянул на меня так, словно мы были приятелями, а к тому моменту, когда он снова оказался настороже, Пеллонхорк уже бросился вперед и коротенький клинок его ножа с красной ручкой оказался у самой шеи Кало.

Великан отдернулся так быстро, что мне трудно было в это поверить, и отбил нож ребром ладони. Тот пролетел через всю комнату и упал на пол.

Пеллонхорк снова сел и пожал плечами.

Кало сплюнул на стол. Плевок заблестел на темной поверхности. Кало облизнул губы.

– Видишь? – сказал он гневно. – Твоя скорость никуда не годится. Твоя сила никуда не годится. Ты умираешь. Все это знают. Я не буду больше этого терпеть, Пеллонхорк. Алеф, ты должен с ним поговорить. – Он уперся обеими руками в стол и хотел подняться.

– Нет. Подожди, – сказал Пеллонхорк, разминая здоровую руку и морщась. – Я знаю, когда нужно принять решение и действовать. Для этого мне Алеф не нужен.

Он закряхтел и попробовал встать, но снова упал в кресло. Я начал ему помогать, и он сказал:

– Нет. Помощь мне тоже не нужна.

Кало снова заулыбался, хоть и не переставал следить за Пеллонхорком, который неловко наматывал цепь на кулак, готовясь подняться на ноги. Он устал и был рассеян, рука его ослабла, и цепь постоянно ускользала сквозь пальцы.

Мне было жаль его. Все его внимание уходило на простую задачу – удержать цепь. Он дрожал.

– Ты прав, Кало, – говорил он. – Я знаю. Пора. – Ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. – Я должен был понять, что это неизбежно.

Наконец-то он как следует взялся за цепь и вдохнул воздуха, готовясь встать.

Только вот он не натянул цепь как следует. Великан начал смеяться, увидев, как и я, что Пеллонхорк потеряет равновесие и упадет на спину.

Я начал говорить:

– Пеллонхорк, ты…

Но он не упал. Вместо этого он вновь наклонился вперед и незаметным движением подбросил цепь, которая широким кольцом упала на плечи Кало. И тогда Пеллонхорк откинулся назад, дергая немедленно затянувшуюся петлю. Она зашипела у шеи Кало и впилась в нее.

Великан вскинул руки и попытался просунуть толстые пальцы между металлом и кожей, но петля погрузилась уже глубоко. Пеллонхорк уперся в столешницу здоровой ногой и с неожиданной энергией поднялся; его кулак трясло от попыток удавить здоровяка. Кало попытался ослабить цепь, бросившись к Пеллонхорку, но он забыл, что второй конец удавки закреплен на столешнице, и просто врезался в нее лицом. Пеллонхорк, пыхтя, бросился на пол, используя свой вес и натягивая цепь со всей силы. Его кресло повалилось назад.

Голова Кало лежала на боку, щека расплющилась о столешницу. Глаза его были распахнуты невероятно широко, и рот тоже. Наконец-то он смотрел только на меня – другого выбора у него просто не было. Он не мог пошевелить головой, которая с тем же успехом могла быть приколочена к столу.

И тем не менее он был далеко не неподвижен и далеко не мертв. Он сипел и кряхтел, он размахивал руками. Он откинул ногами кресло, и теперь они пинали воздух.

Я был прикован к месту. Я точно так же не мог отвести взгляд от Кало, как он – от меня. Его глаза вылезали из орбит, лицо опухло и пошло красными пятнами. Язык вываливался наружу. Каким-то образом Кало сумел ухватиться одной рукой за цепь между собой и Пеллонхорком, а мгновение спустя – и другой. Контраст абсолютной неподвижности его головы и дикой, яростной жизни во всем остальном теле потрясал.

Он напряг плечи и начал тянуть за цепь.

– Алеф, помоги мне, – прошипел Пеллонхорк.

Кало был феноменально силен. Он начал подтягивать Пеллонхорка к себе. Петля все еще была у него на шее, но уже начинала ослабевать, и великан снова задышал короткими булькающими вздохами.

– Алеф! Сделай что-нибудь!

Я запаниковал. Ухватил дрожащую цепь посередине между Пеллонхорком и Кало, глубоко вдохнул и кое-как обернул ее вокруг кулака, немедленно ощутив, как две жизни борются друг с другом.

И в тот же самый момент я понял, что попал в ловушку между ними. Я мог тянуть в любую сторону, но не мог освободиться.

– Алеф, – проговорил одними губами Кало.

Это было искушение. Пеллонхорк умирал. Он все равно должен был умереть. Я мог со всем покончить. Но я встал на сторону Пеллонхорка, и мой дополнительный вес вдавил голову Кало в столешницу. До него можно было достать рукой, его глаза чудовищно выпучились, фиолетовый язык заполнил рот. Я продолжал тянуть. Он издал тихий давящийся звук и внезапно обмяк.

– Хватит! – крикнул Пеллонхорк.

Я ссутулился; мою руку, мокрую от пота, все еще обвивала провисшая цепь.

– Смотри, – сказал Пеллонхорк, садясь и хватая ртом воздух.

Кало слабо закашлялся. Его рука дрогнула и снова ухватила цепь, но безо всякой силы.

– Смотри ему в глаза, – прошептал Пеллонхорк. – Видишь что-нибудь? Алеф?

Голова Кало приподнялась и снова упала, ударившись о стол. Он подтянул руку к шее и пустил слюну, красную и пенистую.

– Потяни еще чуть-чуть, – велел мне Пеллонхорк. – Не очень сильно.

Я навалился на цепь со всей силой. Кажется, я всхлипывал.

– Нет! Это слишком! – снова крикнул Пеллонхорк, но я тянул и тянул, даже после того, как Кало перестал шевелиться. Я тянул до тех пор, пока Пеллонхорк не перестал требовать, чтобы я остановился.

Освободив кулак от цепи, я вывалился из кабинета и вернулся домой, к Пайреве. Заснуть я не смог. Руку всю ночь дергало и прошивало болью. Я вспоминал шею Кало, свернутую, как у животного, и его ноги, молотящие воздух. Стоило закрыть веки, как я видел его глазницы, только глаз в них не было, а были два фиолетовых языка, тянувшихся ко мне.

На следующее утро я сразу отправился в кабинет Пеллонхорка. Он сидел за столом, вполне расслабленный, а цепь кольцами лежала на столе. Моя рука распухла и болела, на ней отпечаталась узорная спираль.

– Я с этим разобрался, – сказал Пеллонхорк. Он был спокойнее, чем за все последнее время. – Их всех заменили.

– Будут и другие, – предупредил я его. – К следующему разу ты ослабеешь еще больше.

– Я знаю. – Он посмотрел прямо на меня. – Я подумываю о том, чтобы лечь в rv, пока ты не найдешь способ лечения.

Сначала я не поверил тому, что услышал, а потом начал мямлить, объясняя все по новой. Он поднял здоровую руку и сказал:

– Мне нужна будет гарантия, что rv не откажет, и гарантия, что исследования продолжатся даже без тебя, Алеф. Гарантия.

Я кивнул, хотя не представлял, как смогу это гарантировать.

– Хорошо, – сказал я ему.

Это была не вполне ложь, потому что я был уверен, что смогу это сделать. Я не был способен по-настоящему солгать Пеллонхорку, но, пока мне виделось зернышко правды, я мог экстраполировать – так же, как делал, общаясь с людьми в Песни.

Пеллонхорк сказал:

– Если rv откажет, семена откроются.

Я сел, пытаясь не думать о том, что Кало сидел в том же кресле, и ответил:

– Я твой друг, Пеллонхорк. Я могу сделать так, чтобы это сработало. – Я протянул ему руку.

Он ответил:

– Ты не единственный мой друг.

Я убрал руку. Сказать мне было нечего. Почему я этого не замечал?

– Но семена могут открыться случайно, – сказал я. – Сбой. Все, что угодно.

– Конечно. Ты же понимаешь, что случилось бы, если бы Кало вчера убил меня.

Должно быть, он прочитал по моему лицу, что я об этом не задумывался – о семенах смерти, которые раскрылись бы, если бы он умер. Одна-единственная маленькая смерть в этой комнате – чья именно, решала моя обмотанная цепью рука, – а я об этом даже не задумался. И даже в какой-то момент колебался…

Я до боли сжал кулак. Перед моими глазами промелькнула мертвая Пайрева, и на меня накатила тошнота.

– У меня есть другие друзья, – продолжил Пеллонхорк ровным тоном, – но ты, Алеф, мой лучший друг. Ты единственный, кому я действительно верю.

– Я могу это сделать, – сказал я, не подпуская страх, грозивший захлестнуть меня.

– У тебя есть два месяца, чтобы показать мне, как ты с этим разберешься.

– Два месяца? Я не справлюсь в такие сроки.

– Он тебе поможет.

Я не спустился на Этаж. Отправился сразу домой, чтобы поразмыслить.

Мне нужно было уложить Пеллонхорка в rv как можно скорее, прежде, чем с ним случится что-то еще. Два месяца? Двух месяцев мне не хватило бы, зато для прогресса его рака это был очень долгий срок. Я должен был придумать достаточно правдоподобное решение, чтобы убедить Пеллонхорка лечь в rv, но что случится с ним после этого, меня не заботило. Я хотел, только чтобы мы с Пайревой мирно прожили свою жизнь, а наш ребенок – свою. Вот почему я сказал Пеллонхорку, что мне нужны восемьдесят пять лет: исходя из предположения, что, если средняя продолжительность жизни в Системе будет увеличиваться с той же скоростью, наш ребенок получит дополнительные десять лет. Вовсе не ради поиска лечения. Время, необходимое на создание средства от болезни Пеллонхорка, было невозможно вычислить с такой точностью, которую я ему обещал. Слишком много переменных. Я попросту не осмеливался сказать это Пеллонхорку.

Так что мне нужно было сделать на самом деле?

Поиск лечения продлился бы дольше, чем я говорил, но это была не главная проблема. Мне достаточно было только обеспечить начало экспериментов. Однако я должен был каким-то образом гарантировать безопасность его сна в rv на время исследований.

Rigor vitae – процедура старая и устоявшаяся. Это с ее помощью часть уцелевших жителей Земли достигла Системы. Изначальный процент отказов к настоящему времени снизился до доли процента в год, но мне нужно было гарантировать, что капсуле Пеллонхорка не позволят сломаться. Капсулам rv требовался постоянный надзор. При таком долгом сроке нельзя было полагаться ни на программное обеспечение, ни на человеческую послушность и память.

На какое-то время я покинул Этаж полностью, чтобы погрузиться в Песнь, но на этот раз с конкретной целью, просеивая данные и информацию, разыскивая систему, которая удовлетворила бы Пеллонхорка.

Я ничего не нашел.

Все было тщетно, и я отчаялся. Казалось, что в Системе и в жизни ничто не было долговечным, кроме надежды и алчности, а надежда никогда не вознаграждалась.

Что я мог сделать? За то время, на которое я должен был обеспечить безопасность одной-единственной капсуле rv, вся Система могла измениться, и измениться снова. Я внезапно осознал иронию того, что время было невластно только над идеей Бога.

Я продолжал поиски. Прошел месяц. Ни одна из моих задумок не выдерживала критики. Мне хотелось поговорить с отцом или с Соламэном. А во тьме ночи я плакал по своей матери.

На Геенне все было намного легче. Идея Бога делала все настолько лучше. Странно, как в самые темные времена и невзирая на свою безбожность я возвратился к Богу своего раннего детства. Бог был обещанием справедливости и вознаграждения, а я желал, я жаждал их. Я был теперь несчастен, как никогда, и думал о том, что, возможно, Система неправильно относилась к боговерию, и в отсутствие Бога ни дела, ни люди не становились лучше.

Тридцать семь. Таллен

– Вы рассеянны, Таллен, – сказал Лоуд.

– Я не чувствую себя рассеянным, – ответил Таллен. – Я что, плохо реагирую? Медленно?

Он смотрел на Лоуда, но ответила Беата:

– Нет. Ваши реакции крайне быстры. Похоже, вы демонстрируете увеличение потенциала.

Таллен не чувствовал, что у него как-то увеличивается потенциал. Каждый новый день был все тяжелее из-за постоянных боли и чесотки. А теперь к нему в голову без предупреждения лезли слова. Снег и дождь. А с ними приходило предчувствие гибели, мимолетное желание сделать… что? Он попытался собраться с мыслями.

– У вас еще один запрос на «ЗвездныхСердцах», – сказал Лоуд.

– Мне не интересно. Хватит и одного. – Он не останавливался, но не мог оторваться от челомехов.

– Мы хотим изучить вашу реакцию на другой раздражитель, – сказал Лоуд. – Анализ вашей реакции на первую эмоциональную стимуляцию вызвал у нас беспокойство. Для сравнения нам нужна вторая, и у вас есть право ее получить.

– У меня есть и право ее не получать.

– Право получить важнее, – сказала Беата, неожиданно возникнув сбоку. – А безопасность платформы прежде всего.

Казалось, пол поехал у Таллена под ногами, и тот впечатал в него левый каблук.

Лоуд сказал:

– Мы имеем в виду, что, если платформа потерпит крушение, вы погибнете, а наша первоочередная обязанность – поддерживать вашу жизнь.

Таллен остановился и осмотрел обоих челомехов. Они немного разошлись, так что ему пришлось переключать взгляд с одного на другого.

– Если я это сделаю, – сказал он, – вы позволите мне продолжить общение с первой женщиной?

Что там она говорила? Снег…

– Первая женщина не запрашивала ответа, Таллен. Новая скоро выйдет на связь.

Рейзер

Рейзер наполовину обошла дом, где жила Дельта, и остановилась. Слишком много погасших фонарей. Поднимался ветер, и повсюду носились бумажки. На мгновение она задумалась, не вернуться ли и не попробовать покончить с недоверием между ними, но решила оставить все, как есть.

Путь до дома занял двадцать минут. Ее ячеечник был таким же, как у Дельты, только еще более запущенным, его обшивка проржавела и отваливалась. Рейзер остановилась у подъезда и взглянула на камеру. Та работала, и это было хорошо, вот только она была выключена, когда Рейзер выходила из дома. Она остановилась на ступеньках, открыла сумку и покопалась в ней, вздохнула, развернулась, пересекла улицу, а потом еще две, пока не подошла к мертвой камере на углу. Проскользнула в дверь сразу за ней и дождалась, пока висевший на хвосте мужчина пройдет мимо. Сняла куртку и бросила ее в подъезде, подобрала камешек и положила в туфлю. Отцепила от сумки ремень и взяла ее под мышку, закатала штанины и снова вышла на улицу, пройдя путь до своего дома изменившейся из-за камешка походкой.

Рейзер быстро заскочила внутрь, пряча лицо от камеры. Им потребуется несколько минут, чтобы проследить ее путь и обнаружить, что до мертвой камеры она не существовала, – и примерно в это же время «хвост» осозна́ет, что его стряхнули.

У нее в квартире никого не было. Как только Рейзер открыла дверь, на связь вышла Синт.

УСТАНОВЛЕН КОНТАКТ С ТАЛЛЕНОМ, ИЗ ВАШЕГО ПРОФИЛЯ ОН ЗНАЕТ, ЧТО ВЫ РАБОТАЕТЕ НА «ПРАВДИВЫЕ РАССКАЗЫ». ДРУГАЯ ЛИЧНАЯ ИНФОРМАЦИЯ МОЖЕТ БЫТЬ ИЗМЕНЕНА. ОН АНОНИМИЗИРОВАН, НЕ ВЕРЬТЕ КОНКРЕТНЫМ ОТВЕТАМ.

– У меня сейчас нет времени.

Но Синт пропала, а на мониторе высветилось «Привет?».

Рейзер убедилась, что ее окна затуманены, а дверь заперта, и вернулась к монитору. Наверное, ничего страшного не случится. «Хвост» еще долго будет обыскивать улицы, и лишь потом решит, что она вернулась тем же путем. Она даст Таллену пятнадцать минут, а потом смотает удочки.

Прежде чем она успела ответить, пришло новое сообщение: «Прости. Не уверен, что мне этого хочется».

«Все нормально», – ответила Рейзер.

Не зная почему, она до боли хотела его увидеть. Может, потому, что он сказал «прости». Она снова вспомнила лицо Таллена таким, каким оно было в баре, а потом, на мгновение, – в больнице, заключенным в ту клетку. Потерянная душа. Ее специальность. Придвинувшись к монитору, как будто это делало Таллена ближе, она написала:

«Если хочешь, можешь молчать. Не знаю, найдется ли нам вообще о чем поговорить, но, может, я расскажу о себе? Как насчет этого? Тебе не нужно говорить ни слова, и ты можешь оборвать связь в любой момент».

«Хорошо», – ответил он.

«Ладно. Прости. Не привыкла о себе рассказывать. Обычно я людей о них самих расспрашиваю. У меня профессия такая. Я пишу для „ПравдивыхРассказов“. Я – Рейзер»

Ее имя моргнуло, и она поняла, что Таллен увидит что-то другое. Ей хотелось сказать, что они знакомы, но эти слова до него бы не дошли, а связь бы прервалась.

Таллен ответил: «Да. Я читаю „ПравдивыеРассказы“. Раньше читал, по крайней мере».

«Я давно этим занимаюсь, – написала Рейзер. – Вечно в движении, вечно в пути. – Она собралась с мыслями. Это была ее история. Рейзер вдруг поняла, что прежде никому ее не рассказывала. – Меня всегда интересовали люди. Моя мама была врачом. Она приходила домой и говорила о своих пациентах, о том, как они живут. После того как папа умер, мы остались вдвоем. Мне тогда было восемь».

Она помнила ночь и вид ночного неба, размытого слезами, и теплые объятия матери.

«Мне жаль. Прости».

«Ну, что случилось, то случилось. Мы как-то много извиняемся, тебе не кажется?»

Была ли эта пауза знаком того, что он расслабился? Ей очень хотелось увидеть его, обменяться сожалеющими взглядами или чем-то в этом роде.

«Мы с мамой часто говорили о людях. Выдумывали им будущее – что они будут делать после больницы. Судя по ее рассказам, они всегда выздоравливали, чтобы прожить ту жизнь, которую мы для них сочинили. Я сначала им завидовала – тому, что они уходили из больницы, а мой папа не смог, и тому, что у них были эти жизни, а у папы уже не было».

«Но они не могли все покинуть больницу живыми», – написал Таллен.

«Не могли».

Он спросил: «Ты в порядке? Я не знаю, как тебя зовут. В смысле знаю, но…» – слова стерлись с монитора.

«Я в порядке, – ответила она. – В общем, я стала выдумывать истории о своих друзьях, дарила им яркое будущее, потом вышла в Песнь и стала делать то же самое для незнакомых людей. А потом со мной связались „ПравдивыеРассказы“ и сказали, что будут мне платить. Но мне придется встречаться с людьми лично, а не просто в Песни».

«Что стало с твоей мамой?» – спросил он.

Рейзер представила себе, что Таллен заметил ее улыбку. Он спрашивал о том, о чем спросила бы она. И ему было интересно. Он клюнул.

«Моя мама умерла», – ответила она.

«Сколько тебе было лет?»

«Четырнадцать».

«А мои родители умерли, когда мне было семнадцать».

Мерцающие слова. Значит, там, на платформе, кто-то вмешался. Рейзер посмотрела на время. Уже миновало восемь минут.

«Тебе нравится писать? – спросил он. – Как ты выбираешь людей?»

«Выбирают „ПравдивыеРассказы“. Для этого есть ИИ. Не знаю, как он ведет отбор, но люди мне всегда достаются интересные. Захватывающие жизни. Вот что у меня лучше всего получается. Жизни на краю. Я многому научилась. Многое попробовала».

Что-то моргнуло, а потом появился ответ: «У меня не очень интересная жизнь».

«Ну, то, чем я занимаюсь, утомительно. Не получается нигде осесть, и куча шрамов остается. У меня несколько стержней и пластин».

Она не знала, проскочит это или нет, увидит ли он связь. Таллен с той клеткой на голове, их короткий обмен фразами в больнице.

В уголке монитора высветилось оповещение. Рейзер его проигнорировала. Кто-то всего лишь прислал ей «перезвонилку».

Она написала:

«Никогда не думала, что мне захочется покоя. У меня нет настоящих друзей. Только истории. – У нее пересохли губы. Она взяла немытый тас и слизнула с краешка слабую кислинку каффэ. Прошло уже десять минут. Ей пора бы уже кончать с этим. – Истории – это не жизни. Они о том, как мы ведем наши жизни, а я не думаю, что когда-то вела свою. – Ответа не было. – Ты еще здесь?»

«Да. Так ты поэтому на „ЗвездныхСердцах“? Это значит, что ты покончила с историями?»

Зеленое оповещение замигало быстрее.

«Нет», – ответила она.

Долгая пауза. Очень долгая.

«Ты здесь?» – спросила Рейзер.

Ничего, кроме бледного налета подсказок от «ЗвездныхСердец». «Почему бы не спросить, какая еда ему нравится?»

Рейзер ждала. Ответа не было. Может, они собираются оборвать связь? Или уже оборвали?

«Возможно, ему нравится путешествовать. Какой у него любимый цвет?»

«Дерьмо», подумала она.

А потом он ответил:

«„ЗвездныеСердца“ – это ведь тоже про истории, да? Про поиск чьей-то истории, которая тебе нравится».

«О! Да». – Она едва не рассмеялась. Ей хотелось увидеть его лицо, хотелось страшно и необъяснимо. Это было глупо. Сначала Бейл, который был сумасшедшим, а теперь этот мужчина, с которым она едва знакома.

Рейзер посмотрела на время. Дерьмо. Шестнадцать минут, а оповещение мигает все яростнее.

«Послушай. Мне сейчас надо идти. Можно мы еще раз поговорим?»

Не дожидаясь ответа, она закрыла диалог и почувствовала себя странно опустошенной.

Немедленно возникла Синт:

ЭТО БЫЛО ХОРОШО. У МЕНЯ ЕСТЬ ТО, ЧТО НАМ НУЖНО. НО ТАКЖЕ Я ЗАМЕТИЛА В ЕГО ПРОФИЛЕ НА «ЗВЕЗДНЫХСЕРДЦАХ», ЧТО ДО ВАС, ПУСТЕЛЬГА ПРАХ, У НЕГО БЫЛ ЕЩЕ ОДИН ДИАЛОГ.

– Повезло ему, – пробормотала Рейзер и обнулила монитор. Посмотрела на сообщение. Оно было от Дельты.

Дельта

Дельта закрыла за Рейзер дверь. Дура писательница. И дурак Бейл. Ей захотелось, чтобы Бейл был жив – тогда она смогла бы наорать на него.

Подходя к столу с разогретой овсянкой с сельдереем, Дельта взглянула на сияющий аквариум с камнями. Они с Бейлом собирали их на берегу, камушек за камушком, в течение нескольких месяцев, а потом, обустроив аквариум, наполняли его водой под старманьяк. Увидев, как преобразился и засиял унылый угол ее комнаты, Дельта онемела от восторга. Это был единственный раз, когда она слышала смех Бейла.

Это он придумал добавить рыбок. Конфисковал их у контрабандиста. Они были адаптированы к аквариумам и не выжили бы, вернувшись в море. Или Дельта их заберет, или они умрут, сказал он, вываливая их в аквариум каскадом свечных огоньков. Бейлу нравилась идея того, что у паксерши будет аквариум, который за пределами Хлада стоил бы несколько миллионов бедолларов.

Дельта не знала, почему показала его Рейзер. Может, чтобы поразить ее. Но не расскажет ли писательница кому-нибудь? Она не до конца доверяла Рейзер. Та продумывала все, что говорила, а сказав, наблюдала, какой эффект произвели ее слова. Прямо как паксеры. И она не хотела разговаривать о «ЗвездныхСердцах».

На экране медленно плавала заставка Харва, легкий ветерок придавал ей рельефность и настроение. Дельта заметила, что на край монитора вторглось еще какое-то изображение, и открыла его. Еще одно сообщение от Харва. Новое.

Это была жардиньерка с акациями. Нежные листья и тонкие, похожие на волшебные палочки ветви были так же красивы, как и все, созданное Харвом, но выглядели не слишком четко. Это было совсем не похоже на Харва, так одержимого деталями. Дельта едва не велела букету провести автокоррекцию, но спохватилась и, проглотив последнюю ложку каши, сказала:

– Показать подробности ошибки.

Акации погасли, оставив после себя легкую шафрановую дымку на монитории.

Дельта выпрямилась. Харв ненавидел шафран. Это была их общая шутка – что он никогда не будет использовать этот цвет.

– Эй, Харв, – прошептала она. Потом, отпихнув тарелку и быстро утерев рукавом губы, приказала: – Открыть отчет об ошибке.

Дымка сгустилась в слова. Дельте потребовалось несколько минут просмотра текста и снимков экрана, чтобы сообразить, что перед ней – история личных контактов Таллена.

Зачем присылать ее отдельно? И почему сейчас? Неужели Харв что-то в ней нашел?

Дельта открыла повседневку Таллена и проглядела ее.

В.: Надеюсь, вы – тот наладчик, который мне нужен. Мой валоратор – я купил его два месяца назад – не может стабильно работать дольше часа. Вы можете его починить?

О.: Возможно, он просто перегревается. Я с вами еще свяжусь, но пробовали ли вы…

Сообщений было очень, очень много. Этот архив должен был что-то значить. Иначе Харв не рискнул бы переслать его Дельте. Но это была не более чем переписка наладчика техники.

На мониторах с камерами зажегся и сразу же погас красный огонек. Она подняла взгляд и увидела, как Рейзер покидает дом и уходит вдаль по улице. Больше ничего не было, но Дельта снова проверила все камеры, а потом встала и занавесила аквариум. Комната помрачнела.

Она заглянула в историю просмотра Талленом «ПослеЖизни». Ежедневно он проводил там чуть больше часа, что было в пределах нормы, всегда раздумывал целый день, прежде чем проголосовать, что было дольше обычного, и редко заходил на ПараСайты.

Дельта нашла папку «ПОЛУЧЕНО БЕЗ ЗАПРОСА» и быстро пробежалась по обычным рекламам путевок и пищевых добавок вперемешку с заманухами ПараСайтов. Ничего особенного.

Она изучила даты в его повседневке. Файлы охватывали несколько месяцев, но заканчивались в день инцидента с Флешиком. Тот последний день начался с цепочки заявок на починку, оставшихся без ответа.

Она прочитала последнее отправленное Талленом сообщение. Оно было из его повседневки, датировано утром дня нападения. На просьбу о починке Таллен написал, что сейчас уходит и ответит, когда вернется. Дельта представила, как он диктует эти слова, выключая мониторию в последний раз перед тем, как выйти на улицу и повстречаться с Эмелом Флешиком. Бедолага.

Она прокрутила ленту назад и увидела цепочку похожих ответов Таллена.

Я ненадолго ухожу, но отвечу сразу, как вернусь.

Спасибо, что подбросили работу. Я займусь ей, как только появится минутка, а это должно быть скоро.

Таллен был занятым человеком. Дельта продолжила методично просматривать сообщения в обратном порядке. Что-то в них казалось ей неправильным. Она читала дальше. Если не считать простых подтверждений, что сообщение получено, последним, что он сделал, была регистрация на «ЗвездныхСердцах».

Дельта остановилась и вернулась к папке «ПОЛУЧЕНО БЕЗ ЗАПРОСА». «ЗвездныеСердца» вечно рассылали наживку. У самой Дельты «топка» была переполнена парасайтовской заманухой, но тут было что-то посерьезнее. Кто-то приложил кучу усилий, чтобы подсадить Таллена на «ЗвездныеСердца».

Сигнал сообщил ей, что отключилась одна из уличных камер. Дельта проигнорировала его. У нее были хорошие камеры-дублеры. Она вернулась к поздним ответам Таллена на просьбы о починке и поняла, что они не попадают в его обычный стиль. В них не было ни одного совета по быстрому исправлению неполадки. «А вы пробовали…»

Да. Она что-то нащупала. Дельта проверила тайминги нетипичных ответов. Каждый из них был отправлен ровно через пятьдесят секунд после получения комментария.

У нее по шее забегали мурашки. Таллен не пользовался моментальным автоответчиком. Он пытался создать иллюзию того, что находится дома, хотя его там не было.

Или кто-то другой пытался.

Дельта нашла последний непятидесятисекундный ответ и сопоставила время. В последний раз Таллен точно находился рядом со своей мониторией сразу после регистрации на «ЗвездныхСердцах».

Вот! Его подсекли сразу же, как только он клюнул на «ЗвездныеСердца», и произошло это за два дня до инцидента с Флешиком. Они всё это спланировали – кем бы они ни были. Он пробыл у них два дня. Поэтому они и выбрали Таллена, одиночку. Нужен был кто-то, кого не хватятся в этот необходимый им срок.

Все это время – возможно, впервые в жизни – Бейл был прав.

Хорошо. Следующий вопрос. Зачем им завлекать Таллена на «ЗвездныеСердца»?

Вырубилась еще одна камера. На этот раз Дельта проверила ее и предыдущую тоже. Дублеры работали и вели съемку, но это было необычно. Дельта подошла к двери и убедилась, что та заперта. Легче будет пробиться к ней через стену, чем через дверь, а стена была укреплена металлом трехзвездочной ударопрочности.

Дельта очистила монитор, позволила ему вернуться на цветочный луг.

Итак, Десис следил за реакциями Таллена на приманку «ЗвездныхСердец». Десис знал, что Таллен каждый вечер гуляет по берегу, и Десис отключил местные камеры.

А убийства Флешика тогда были чем – отвлекающим маневром? Нет, скорее всего, они были неотъемлемой частью плана. Таллена похитили с пляжа и в течение двух дней тщательно готовили к операции, которая спасет ему жизнь после того, как Бейл отыщет его во время серии убийств.

Неужели им нужен был всего лишь подопытный кролик для экспериментальной нейрохирургии? Почему тогда не похитить бродягу? Это совсем не так рискованно. Маньяк «ПослеЖизни» промышлял этим годами, прежде чем его поймали.

Столько убийств. А нейрохирургическая операция даже не сработала. Какой безнадежный, чудовищный бардак. И зачем усложнять все это «ЗвезднымиСердцами»? Почему просто не похитить Таллена?

– И почему ты прислал мне это именно сейчас, Харв? – пробормотала она.

Вырубилась еще одна камера, на этот раз внутри здания. Дельта достала свой пистолет и зарядила его. Десис отключал камеры для похищения Таллена, но Дельта была у себя дома, и у нее были дубли. Если он думает, что застанет ее врасплох, то его ожидает большой красный сюрприз.

Дельта вспомнила, как Десис нависал над ней, пока она разговаривала с Бейлом, глядя на показатели кровяных датчиков и намереваясь снять его с задания.

– Я хочу, чтобы Бейл продолжал работу, – сказал Десис, и она едва не задохнулась, почуяв его дыхание. – Вам понадобятся все ваши люди, офицер.

– Так точно! – громко отозвалась она. Конечно же, он был тверд словно лед. Он контролировал диспетчера, которая контролировала операцию. Он сделал Дельту своей куклой, даже не залезая к ней в голову.

Теперь она все поняла. «ЗвездныеСердца» были ключом, а не обманкой. Операция над Талленом вовсе не провалилась. Просто Дельта смотрела на все это с неверной точки зрения. Им нужен был кто-то, подготовленный неврологически и подходящий для работы на платформе. Бродяга для такого не годился. Таллен выписался из больницы и направился прямиком в «Ронен». Зачем ему это делать, если это желание не было подсажено извне? Ему даже могли сказать, что это его последняя надежда.

Дельта проверила пистолет. Целью был не Таллен и не экспериментальная операция. Им нужна была платформа. А регистрация Таллена на «ЗвездныхСердцах» требовалась потому, что именно через ПараСайт они собирались связываться с ним на платформе.

Но что еще они ему подсадили? Что он должен был там для них сделать? Кому и зачем вообще нужна платформа?

Последний взгляд на монитор – и она заметила еще один неоткрытый цветочек от Харва. Но времени проверять его уже не было. Отключилась очередная камера. Дельта переслала маленький тюльпан Рейзер и вернулась к камерам, включив вместо уличных и коридорных собственные дубли. Еще раз проверила замки. Потом подошла к окну в комнате и с беспокойством выглянула наружу. Через дорогу что-то двигалось – обрывок бледно-зеленой пленки пронесся над землей, а в тенях мелькнула фигура, мелькнула и пропала. Дельта вернулась к монитории и проверила камеры на этом участке. Ничего. Она перемотала запись на удвоенной скорости. Сердце екнуло у нее в груди, и Дельта выругалась. На мониторе ничего не происходило. Никакого движения. Она снова выглянула на продуваемую ветром улицу, а потом на пустую трансляцию с камеры, где никакого ветра не было.

Дельта перевела взгляд на другой монитор, на послание Харва.

– Эй, Харв, – прошептала она. – Почему ты отправил его именно сейчас?

Дельта попыталась открыть послание снова, но эта попытка уничтожила его. Спустя мгновение монитор погас.

Ее ладони потели. Она отперла и открыла дверь, сжимая пистолет в руке. В коридоре никого не было. Она сделала несколько быстрых шагов – и бросилась обратно в квартиру, закрыв за собой дверь. Вывела на мониторию вид с коридорных камер, отмотала на двадцать секунд назад и стала смотреть.

Пусто. Ее там не было. Ее пьютерия отключилась, а все камеры отказали. Она была слепа по отношению к внешнему миру.

Она проверила свои паксерский и личный коммы. Оба не работали. Посмотрела на запястье. Ничего, кроме биения пульса, зато уж тот несся как бешеный.

Не послышался ли в коридоре шум? Дельта осмотрела замки, а потом пробежалась по ним рукой, просто чтобы быть уверенной, потому что неожиданно перестала доверять чему бы то ни было. Принесла с кухни сковородку и медленно провела ей вдоль окна на уровне головы. Маленькое синее пятнышко на стекле двигалось вместе со сковородкой. Не совсем точка, скорее, синяя слеза, текущая слева направо. Это задумывалось как предупреждение, которое должно было заставить ее выскочить в коридор, но тут они просчитались. Дельта могла вычислить источник по углу падения лазерного луча.

Она затуманила окно и прошла в свою спаленку, где надела визор и еще раз проверила оружие. Пробежалась по функциям визора. Данные поступали только изнутри квартиры. Дельта была полностью изолирована от внешнего мира. Ни информации, ни связи. И второго предупреждения не будет.

Дельта выключила весь свет и затемнила стекло визора. Теперь у нее осталось лишь ночное видение, зернистое и призрачное. Она примотала запасную линзу от визора к сковородке, чтобы та больше походила на голову, а ручку сковородки – к спинке стула, и передвинула его к окну, так, чтобы голову было видно. Потом устроилась вместе с пистолетом на втором стуле и сделала окно прозрачным. Она надеялась, что они слишком торопятся, чтобы различить обманку.

Что-то врезалось в дверь у нее за спиной.

На стекле возникла слеза прицела, и Дельте как раз хватило времени, чтобы сохранить изображение на визоре, прежде чем окно разлетелось, сковородка треснула, а стул опрокинулся назад и упал. Стена позади сковородки выбросила облачко обращенной в пыль краски.

Анализатор визора выдал ей линию огня и местоположение источника. Дельта синхронизировала с визором пистолет и отправила огнезаряд ровно по линии прицела снайпера. В дальнем доме осветилось окно, и мгновение спустя она услышала чмоканье и грохот взрыва.

За ее спиной снова послышался удар, и дверь начала подаваться. Дельта быстро отправила «Привет – перезвони мне» всем своим контактам, потом повесила пистолет на пояс, обернула руки полотенцами, выбросила за окно аварийный десантрос и выпрыгнула вслед за ним, лишь в последнюю секунду воспользовавшись полотенцами, чтобы замедлить падение.

Она ушла чисто. Вокруг никого не было. Дельта отбросила полотенца в темноту, но со светящимся тросом она ничего поделать не могла – он был создан, чтобы привлекать внимание спасателей. Окно напротив все еще озарялось пламенем. Снайпер должен был оставаться там достаточно долго, чтобы высмотреть результаты выстрела в прицел, а Дельта действовала стремительно. Его как минимум оглушило.

Она побежала. Если получится уйти на какое-то расстояние от дома, у нее появится шанс. Они заглушили связь в ее квартире, но доступ к Паксу и Воксу должен вернуться в любой момент. Ей нужно всего лишь добраться до Пакса.

Тридцать восемь. Алеф

КлючСоб 39: смерть и надежда

Время шло и шло, а я так и не приблизился к решению. Через порталы Песни я смотрел на Геенну и видел, что та почти не изменилась. Она все еще казалась варварской – и все же единственным, о чем я вспоминал, был уют местной простоты, и мне становилось ясно, почему мои родители поселились там. Я вспоминал церковные песнопения и как наши голоса растворялись, сливаясь в единый сильный хор. Слова значили меньше, чем ощущение причастности к чему-то большему. Ощущение, приходившее ко мне, лишь когда я пел или слушал музыку. Хотя однажды, на короткое мгновение, я еще почувствовал его в соборе, множество лет назад, когда отец Шеол проповедовал и вся Геенна была едина – перед осуждением оркреста на смерть.

За пределами Геенны и неназываемой планеты все жители Системы знали, что за смертью не последует ничего. Знали, что у них будет лишь то, чего они сами достигли, и что, хоть несправедливость и вечна, для них она закончится в момент смерти. Они хотели большего, но знали, что большего не существует и не будет существовать никогда.

И все же, зная это, они проводили жизнь в Песни, в поисках бытия после смерти. В поисках невозможного.

Так вот же оно! Вот оно. Я неожиданно понял, что нашел искомое. Кроме его власти, ничто не отличало Пеллонхорка от прочих обитателей Системы. Мне просто нужно было предложить им то же, что я обещал ему.

На мгновение это показалось мне идеальным решением, но это мгновение прошло. Разумеется, даже мне было не под силу воплотить в жизнь настолько грандиозный план. Я мог только надеяться, что мое предложение удовлетворит Пеллонхорка в достаточной степени, чтобы он лег в rv.

И вот, в последнее утро выделенного мне срока и после бессонных дней и ночей в Песни, я вошел в его кабинет и сказал:

– Пеллонхорк, я могу все это сделать.

Здоровой рукой он наматывал на кулак цепь и распускал ее снова.

– Я знал, – ответил Пеллонхорк. – Я знал, что могу на тебя положиться, Алеф.

Он начал подтягивать себя на ноги. Пока он поднимался, слышалось какое-то жужжание, и я понял, что он приделал к цепи моторчик, превратив ее в лебедку.

Стоя, Пеллонхорк чуть клонился вперед. Он похудел по сравнению с нашей прошлой встречей несколькими неделями раньше и явно испытывал большее неудобство.

– Что случилось? – спросил я. – Ты ложился на операцию?

– На операцию? Чтобы дать Ему шанс добраться до меня во сне? Нет. Он и так изрядно старается. – Пеллонхорк задрал рубашку и показал мне какой-то новый корсет, который стягивал его торс так сильно, что едва позволял дышать. Там, где он заканчивался, кожа на горле была красной и опухшей из-за глубоко впившейся ткани. Морщась, Пеллонхорк коснулся здоровой рукой кнопки на своем поясе, и корсет заметно сжался.

Пеллонхорк издал тихий, но жуткий звук. Я никогда раньше не видел, чтобы он вот так показывал боль.

Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил:

– Пеллонхорк, ты уверен, что это хорошая идея?

– Скажи мне, как ты это сделаешь, – потребовал он. – Я хочу знать, как ты Его перехитрил.

– Тогда сядь и послушай.

На уме у меня была Пайрева, а не Пеллонхорк. Я стану таким же несгибаемым, как он, пообещал я себе.

Пеллонхорк опустился в кресло под звон цепи.

– Говори, – сказал он.

– Я думал об rv. Ты не можешь лечь туда один. Нельзя гарантировать, что единственная капсула продержится все необходимое нам время. Проблема в том, как обеспечить ее работу.

– Не тяни, Алеф.

– Какие бы планы мы ни строили, о единственной капсуле со временем могут забыть. А вот о сотне тысяч не забудут. Сотня тысяч капсул rv, Пеллонхорк, и созданная вокруг них организация, которая станет центром Системы.

Он сипло засмеялся. Я не мог понять, считает он меня сумасшедшим или каким-то образом догадался, что именно я собираюсь предложить. Когда дело касалось его, я мог поверить во что угодно.

– Я нашел неиссякаемый источник энергии и способ гарантировать сохранность твоей жизни. Проект получится масштабный, но в центре его будешь ты. Ты, Пеллонхорк, и только ты будешь тайным смыслом его существования.

Пеллонхорк начал улыбаться, и я понял, что говорю с ним именно так, как ему было нужно. Я излагал факты, но описывал Пеллонхорка как равного Богу.

– На планете Хлад существует идеальный для нас источник энергии. Там огромное, постоянно штормящее море. Капсула rv, получающая энергию от движения в этих океанах, не отключится никогда. И Хлад достаточно вместителен. Он сможет принять сотни тысяч капсул. И там уже есть инфраструктура – для добычи ядра с океанского дна.

– Шепот велик, – сказал он, – но на такое у нас денег не хватит.

– В этом-то и красота! – выкрикнул я. – Платить станем не мы. Платить станут нам. Появится организация, которая будет поддерживать работу капсул и доставлять туда твоих спутников-спящих. Она будет выше и правительств, и законов, и администраты. Она будет тем, чего хотят все.

Я репетировал эту речь часами, отрабатывал интонацию, жесты. Пайрева наблюдала за мной, направляла меня. Мне следовало быть подобным проповеднику, а моим аргументам – быть неотразимыми. На кону стояла наша с Пайревой жизнь.

– Она охватит всю Систему и будет безукоризненна, идеальна. Она никогда не устареет и не будет превзойдена.

Он склонялся вперед, баюкая обвисшую руку здоровой.

– Дальше. Говори дальше.

Снаружи бушевала импульсная гроза и небо как будто створаживалось. Я видел серно-желтые и фиолетовые цвета. Пайрева бы задохнулась при виде такой красоты, и на мгновение мне показалось, что и я могу разглядеть эту красоту. Она была как аномалия в поле данных, которая вдруг становилась совершенно понятной. Я обнаружил, что, сам того не замечая, подошел к окну. Мою прижатую к стеклу руку поприветствовала молния.

Моргая от яркой вспышки, я увидел отражение Пеллонхорка и повернулся к нему.

– Она даст каждому человеку в Системе – каждому – надежду на то, что получишь ты, шанс исцелиться от того, что должно их убить. На лекарство от смерти.

– В каком смысле «надежду»? – Его тон изменился.

– Для тебя, – поспешно ответил я, – это будет реальностью. Им хватит и сильной надежды.

Пайрева говорила, что я должен сосредоточиться, что жизненно важно, чтобы я все изложил правильно. Она понимала Пеллонхорка почти так же хорошо, как меня. О, как мне повезло. Я ее не потеряю.

Пеллонхорк вздохнул:

– Это хорошо. А мой бизнес?

– Шепот будет меняться и выживать. Та организация, о которой я говорю, должна находиться под моим контролем, но большинство денег достанется Шепоту, а денег, Пеллонхорк, будет много.

– Она протянет восемьдесят пять лет?

– Дольше. Она не может потерпеть крах.

Больше я ничего не говорил. Пайрева сказала мне, как подать эту историю таким образом, чтобы он не заинтересовался ее слабыми местами, и эта стратегия работала. Пеллонхорк не стал вдаваться в подробности. Но в наступившей тишине мне было сложно удержаться от того, чтобы заговорить, чтобы рассказать ему, сколько еще остается сделать. Чтобы признаться, что я не уверен, смогу ли с этим справиться.

За спиной у меня сверкали молнии, и моя тень растягивалась на весь кабинет. Пеллонхорк должен был принять решение немедленно. Он навалился на стол и теребил цепь, и я чувствовал себя так, будто снова пойман ею, оказавшись на этот раз между Пеллонхорком и жизнями Пайревы и нашего нерожденного ребенка, и даже множеством иных жизней.

– Все может потерпеть крах, – сказал он.

В отчаянии я представил себе Пайреву.

– Кроме этой организации. Разве не видишь? Она дает людям то, что раньше обещала религия, – жизнь после того, что могло быть смертью. Но то, что предлагаю я, будет существовать в реальности.

Глаза Пеллонхорка сузились, и я быстро поправился:

– Я имею в виду, в этой жизни. Каждый будет заинтересован в ее успехе. Она идеальна, и ты, Пеллонхорк, только ты будешь целью ее существования.

Наступила тишина. Дождь утихал. Мной все больше завладевала неуверенность, но, прежде чем я успел что-то сказать, Пеллонхорк запрокинул голову и с неожиданной силой прокричал:

– Да! Вот оно!

Он судорожно стиснул цепь, и я постарался не вздрогнуть.

– Ты уверен, что Он не водит тебя за нос? – прошипел Пеллонхорк.

– Да. – Я медлил. – Это будет дорого стоить, но я могу это сделать. Я могу.

Я боролся с желанием рассказать ему больше, объяснить, в чем заключаются трудности, но вспомнил поцелуй Пайревы и последние слова, которые она мне сказала: «Обрисуй ему все в общих чертах и скажи, что можешь со всем этим справиться. Я знаю, что ты можешь со всем этим справиться, Алеф. Больше ничего не говори».

Мне нужны были спящий Пеллонхорк, нераскрытые семена и жизнь с Пайревой. Только это меня и беспокоило. Я был уверен, что то, о чем я ему рассказал, сработает, но значение имели лишь Пайрева и наш с ней ребенок.

Думая о ней, я спросил:

– Ты сделаешь это?

Не знаю, сколько мне пришлось ждать, но в голове своей я вырастил целый лес и сосчитал все листья, пока они распускались, бурели и опадали.

– Сколько тебе нужно будет времени, чтобы все устроить?

– Десять лет. Но тебе нужно будет лечь в rv раньше, чтобы твое состояние стабилизировалось.

– Я лягу в rv на пять лет, Алеф. Потом посмотрю, что ты сделал, и решу, стоит ли мне возвращаться туда еще на восемьдесят.

Я уже думал о том покое, который ожидал меня в отсутствие Пеллонхорка, о рождении моего ребенка.

– Алеф, мне ведь ничто не угрожает в rv?

– Разумеется.

Он сделал несколько резких вдохов и выдохов. Его больная рука начинала превращаться в клешню, а голова – клониться влево.

– Мой отец и Лигат, – выпалил он, – я хочу, чтобы они тоже были в сохранности. Они должны быть здесь, когда я проснусь через пять лет. Пока твоя организация не заработает, я буду с ними в комнате для rv, у себя дома. Я установлю там капсулу.

Что-то странное было в том, как он мне об этом рассказывал, и в том, как он на меня смотрел, и я понял, что Пеллонхорк был к этому полностью подготовлен. Его не удивило, что я нашел решение. Все это время он вовсе не тянул с признанием собственной болезни. Он готовился.

И еще он готовил меня. Все это время он доверял мне. Он верил в меня абсолютно, и я испытывал к нему восхитительно теплое чувство.

Я взял его за руки, здоровую и больную. Мы были близки как никогда, побратимы и друзья детства. Мы были неразделимы. В ответ он сдавил мою руку здоровой, но острые ногти его клешни поранили мне вторую ладонь.

Я покинул его кабинет, паря от счастья, и провел остаток дня, закрывая и передавая в другие руки свои проекты на Этаже. Когда я закончил, на улице уже было темно и снова сухо. Город бывал великолепен ранним вечером, когда игра химических веществ окрашивала заходящее солнце в приглушенные цвета. Я шел домой, предчувствуя перемены. Через день-два Пеллонхорк ляжет в rv, а несколько месяцев спустя у меня родится ребенок. Пяти лет может не хватить на то, чтобы устроить все, но я был уверен, что смогу предъявить Пеллонхорку достаточно удовлетворительные результаты, которые убедят его вернуться в капсулу rv.

Да, все шло хорошо. Солнце медленно уходило за горизонт, и все люмы ярко горели. В приземном воздухе висела легкая розовая дымка, а в вышине было заметно слабое медное мерцание. Я как будто только что прибыл на эту планету. Так много лет прошло с тех пор, как мы с Пеллонхорком прилетели сюда. И вот теперь он умирал, а я протягивал руку в вечность.

Проходившие мимо люди улыбались мне. Я не сразу понял, что они всего лишь отвечают на мою собственную улыбку. Я зашагал быстрее, до боли желая увидеть Пайреву, поделиться с ней тем, что сказал мне Пеллонхорк.

Внезапно меня настигло осознание, что я больше не ребенок. Я попробовал представить, что бы подумали теперь обо мне мои родители. У самых дверей я со странным чувством ностальгии вспомнил о Геенне.

КлючСоб 40: Малах и шок

Пайрева выглядела утомленной; беременность тяжело на ней сказывалась. Она поцеловала меня и, когда мы сели есть, сказала:

– Наш ребенок… я беспокоюсь, Алеф.

– Для этого нет причин. Все идет хорошо. С ним все будет в порядке. Я для всего найду решение.

– Ты уверен?

– Ты говорила, что веришь в меня. Это твоя вера придает мне силы. – Я взял ее за руки. – Я сделаю это. Пайрева, ты для меня важнее всего. Важнее всего. Ты же знаешь, что все, что я делаю, – это ради тебя и нашего ребенка.

А потом я почему-то спросил:

– Ты разговаривала с Пеллонхорком?

Он никогда бы не стал об этом рассказывать, но я подозревал, что Пеллонхорк нам завидует. Конечно же, он знал о беременности Пайревы. Он поздравил меня, но я не смог прочитать его чувства.

Она кивнула.

Я пытался совладать с громкостью своего голоса.

– Что он тебе сказал?

Не провел ли он какую-нибудь гееннскую богосвязь между нашим счастьем и своим раком? Иногда я видел, как он шепчется с Пайревой. Она ни разу не рассказывала мне, что они обсуждали, говорила только, что это касается Этажа.

– Он говорил, что такой срок в rv может быть небезопасен. Говорил, что, если умрет он, умрут все.

– С ним ничего не случится, и с нами тоже. Наш ребенок в безопасности.

– Спасибо, Алеф. – Она сжала мою ладонь. – Ты ведь меня любишь, правда?

– Больше всего на свете.

– И это сработает?

– Да. Да.

На следующее утро мы расстались на Этаже. Это был последний день ее работы там. У меня был кабинет в другой части здания, но я заметил деятельность в кабинете Пеллонхорка и заглянул туда посмотреть, что происходит. Дверь была открыта, а в кресле Пеллонхорка сидел и махал мне мужчина, которого я никогда раньше не видел.

– Алеф, – позвал он. – Я вас ждал. Проходите, проходите. Не нужно бояться. Всё в порядке. Закройте за собой дверь.

Я сделал так, как он сказал, а потом спросил:

– Где Пеллонхорк?

– Присядьте, пожалуйста. Меня зовут Малах.

Я слышал о Малахе, хотя никогда с ним не встречался. Он был одним из ближайших помощников Лигата. Малах успешно пережил смену власти. Пеллонхорк всегда был осмотрительным и предлагал самым верным солдатам своих врагов возможность в краткие сроки продемонстрировать ему такую же верность, и лучшие из них всегда этой возможностью пользовались. Малах был одним из них. Он был коренастым, с обожженной кожей обитателя диких земель, но офисный костюм, который он носил, ему шел. Ему было где-то около тридцати лет. Я предположил, что где-то пять из них он занимался грязной работой, а еще десять – перепоручал убийства кому-то другому.

– Наслышан, – сказал я.

Малах улыбнулся. Я заметил, что цепи на столе не было, хотя штырь, к которому она крепилась, остался на месте. На стенах висела новая монитория, а окно затуманивалось розоватым сиянием. Малах обживал место, не избавляясь при этом ото всех следов Пеллонхорка.

– Пеллонхорк сказал мне, что вы быстро приспособитесь, – сообщил он. – Я буду здесь, пока он не вернется. Пять лет, так?

– Изначально пять.

Он кивнул. Малах не был дураком. Ему хотелось чувствовать себя здесь в безопасности, но он не хотел чересчур расслабляться. Я почти не сомневался, что он будет на этом месте и пять лет спустя, а с ним – и Шепот. А потом Малах отойдет в сторону или продолжит работу – в зависимости от того, что прикажет ему Пеллонхорк. Все знали, что случилось с Кало.

– Вы хотите сообщить мне что-то еще? – спросил он. – Или что-то узнать?

– Нет.

Значит, для временного отсутствия Пеллонхорка все уже было подготовлено, а я просто узнал об этом последним. Пеллонхорк скрыл это от меня и от Пайревы. Он создал параллельную структуру для засевания Системы и еще одну, дублирующую, администрацию для Шепота, а я, занятый другим, об этом совершенно не подозревал. И моя любимая – тоже.

Я начал сомневаться в себе. Если я был слеп настолько, что не заметил этого, то что еще я упустил?

– Хорошо, – сказал Малах, отвлекаясь. – Приятно было наконец с вами познакомиться, Алеф. Он хочет, чтобы вы прибыли к нему домой в полдень. То есть сейчас. Вас ожидает циклолет.

И он отпустил меня жестом.

Спускаясь к площадке для циклолетов, я пытался расслабиться. Не в чем было винить себя или Пайреву. Ты не упустил ничего значимого, говорил я себе. И только посмотри, чего ты собираешься достичь.

Городской щит работал надежно, что успокаивало; циклолет содрогнулся, вырвавшись из него на волне заряженного воздуха. Во время посадки на задворках особняка Пеллонхорка меня настигло странное воспоминание о том дне, когда я прилетел сюда с Итаном Дреймом и обрек Мадлен на смерть, а самого Дрейма – на что-то куда менее милосердное.

В шлюзе меня ожидал личный помощник Пеллонхорка, Флориэль, и это меня встревожило. Пеллонхорк всегда встречал меня лично. Я гадал, насколько очевидно мое беспокойство. Как бы хорошо я ни справлялся с внешними аномалиями, для меня был очень важен устоявшийся порядок, и Пеллонхорк об этом знал. Линзы Флориэля были затуманены. Он был солдатом и, как того требовала профессия, никому не доверял. Мне он не нравился.

– Где он? – спросил я.

– Ожидает вас. Пойдемте.

Я начал дышать в ритм своим шагам – стрессовая привычка, появившаяся у меня в последнее время, – и ничего не ответил Флориэлю. Если бы он хотел что-то сказать, то сказал бы. Если бы я задал вопрос, а он не ответил, это стало бы демонстрацией моей слабости.

Я пытался идти бок о бок с Флориэлем, но тот ускорил шаг, так что я мог только трусить позади него. Я задыхался и вынужден был делать неудобные широкие шаги, чтобы контролировать свое дыхание. Он оглянулся на меня и неприятно улыбнулся.

В доме было непривычно тихо. Немногие работники, встретившиеся нам по пути, здоровались со мной, но никто не смотрел мне в глаза. Это ничего не значит, подумал я. Мне до сих пор иногда было трудно поддерживать зрительный контакт. В этой тихой атмосфере мне вспомнилось, как я бежал по этим самым коридорам с Мадлен и Дреймом к шлюзу, где нас поджидали Пеллонхорк и Лигат. Я не думал об этом несколько лет. Воспоминание было чрезвычайно пугающим.

Флориэль остановился у двери в медицинский блок.

– Сюда.

– А ты заходить не будешь? – спросил я.

– Нет. – Он неторопливо смерил меня взглядом.

Я вошел в первую комнату. Стоявшая там с консолью в руке врач внимательно посмотрела на меня. На ней была синяя хирургическая маска. Глаза у нее тоже были синими. Что-то в ее взгляде заставило меня подумать, что я ее напугал. Она ничего не сказала, только указала мне на комнату rv.

Пеллонхорка там не было. Лигат и Дрейм все еще были заключены в свои капсулы; лица их, к счастью, были закрыты, хотя показания приборов то зашкаливали, то снижались. Замереть меня заставила новая, третья капсула. Она была заметно больше первых двух, и ее широкая крышка была опущена. Я подошел, чтобы коснуться огромного корпуса, и ощутил тепло. Капсула была явно готова принять Пеллонхорка.

От облегчения я громко рассмеялся. Должно быть, он хотел показать мне, как тщательно он подготовлен, как сильно мне доверяет. Хотя, судя по размеру, в этой капсуле было больше предохранителей и дублирующих систем, чем в любой, созданной прежде.

Я вышел из комнаты и заметил, что врач все еще возится с машинерией.

– Когда придет Пеллонхорк? – спросил я. – Я должен с ним здесь встретиться. Полагаю, это его капсула.

– Ну, да, его. – Она замялась и взглянула сначала на вход в комнату rv, а потом на другую дверь, как будто ожидала, что войдет кто-то еще. Вновь посмотрев на меня, она добавила: – Он там.

– Нет, его там нет.

Она убрала консоль в карман.

– Вы Алеф, да? Я о вас так много слышала. – Она откашлялась. – Он в капсуле. Разве вы не видели? Разве вы не знаете?

На этот раз она протянула руку и коснулась моего предплечья – так касаются скорбящих.

Чувствуя, как ускорился мой пульс, я переспросил:

– Он в капсуле? Уже? С ним что-то случилось?

Судя по тому, как неожиданно переменилось ее лицо, произошло нечто ужасное. Она выглядела сломленной. Мне не нужно было анализировать мышцы ее губ и форму глаз в поисках данных. Ее лицо было источником чистой информации.

Мой разум кипел. Если Пеллонхорк умер, что будет дальше? Неужели мы все вот-вот погибнем? Нет, дело явно не в этом. Мне сообщили бы немедленно – если не Малах, то Флориэль. Я вспомнил неприятный взгляд Флориэля.

Врач отвела меня обратно в комнату rv и указала на еще один дисплей рядом с теми, что относились к Лигату и Дрейму. До этого я не обращал на него никакого внимания. На нем были два ряда показаний приборов, один над другим. Двойные ЭКГ, ЭЭГ и цифры систолического и диастолического давления крови. Предохранительный протокол, подумал я, чувствуя, что успокаиваюсь. На маленьком мониторчике сбоку был даже третий ряд показаний. Вот почему капсула была такой большой – чтобы вместить все предохранительные системы.

Он действительно внутри, подумал я немедленно и с восторгом. И жив. Даже не сказал мне, что ложится в капсулу, даже не стал в последний раз угрожать и предупреждать меня – предупреждать Его. Вот как сильно он мне верил.

Я невольно улыбнулся. Пеллонхорк доверял мне куда больше, чем капсуле rv. Мы были так близки – ближайшие из друзей.

– Мне жаль, Алеф. Нам всем жаль, – прошептала врач. И снова коснулась меня.

– Но он жив, – бездумно ответил я. Почти каркнул. – Сработало. Все сработало!

Она не ответила.

А потом, следуя за ее взглядом, я посмотрел на главный экран с двумя рядами показателей жизнедеятельности и понял, что они не идентичны. Они сильно отличались.

Я перевел взгляд на врача и обратно. Неужели с ним что-то не так? Числа тоже были другими. Как я – я — мог не заметить этого сразу же?

Она подошла к консоли, и крышка большой капсулы начала подниматься.

– Нет! – выкрикнул я, не в силах заставить себя не смотреть. – Нет!

– Мне так жаль, Алеф, – сказала она.

Данные вовсе не дублировались. Огромная капсула не была полна предохранительных систем. В ней лежали двое. Казалось, крышка поднималась целую вечность, пока не открыла Пеллонхорка и ту, что спала рядом.

Пеллонхорк погрузился в глубочайший сон. Все прошло по плану. А рядом с ним, плечом к плечу, смежив гладкие веки, лежала моя прекрасная Пайрева.

Тридцать девять. Таллен

После второго контакта Таллен чувствовал себя неспокойно, но совершенно по-иному, нежели в первый раз.

– Вы в порядке, Таллен? Вы не перегреваетесь? – спросил Лоуд.

В первом контакте было что-то странное, хотя теперь, думая о нем, Таллен мог вспомнить только одну фразу: «Снег и…» – и что-то еще. Что? Была ли у него такая мысль раньше?

– У вас температура, Таллен? Не слушайте Лоуда. Это мы перегреваемся. У вас бывает температура. – Беата смотрела на него с чем-то, что могло показаться заботой. – Так у вас температура?

– Не знаю, – ответил Таллен. – А вы что, не знаете? Здесь должен быть медотсек. Вас тут не было еще секунду назад. И меня тоже. Я чувствую себя как-то странно. Я не помню.

– Что вы не помните?

Он нахмурился:

– Снег и дождь.

И с этими словами Таллен вновь очутился где-то еще, но на этот раз, вернувшись, он лежал в гнезде из проводов, позвоночник у него зудел, а в голове пульсировала боль.

– Вы знаете, что случилось, Таллен? – спросил Лоуд.

– Теперь вы помните? – спросила Беата.

Речь челомехов как будто ускорилась, они переключались друг на друга еще чаще, чем обычно.

– Вы знаете, зачем вы здесь? Что вы помните? – спросила Беата. Ее лицо на мгновение пошло рябью и смазалось, прежде чем восстановиться.

– Снег и… – Но Таллен завопил от боли прежде, чем успел закончить фразу.

Лицо Лоуда расплылось и снова сделалось четким, а когда он заговорил, голос его стал похож на голос Беаты:

– Мы это отключили.

– Думаем, что отключили, – сказала Беата, – но подозреваем, что уже слишком поздно. И мы не знаем, для чего уже слишком поздно. Вы знаете, зачем вы здесь?

– Пожалуйста, перестаньте, – попросил Таллен. У него раскалывалась голова. Он был уверен, что это не боль платформы. Она была настоящей. – Что случилось?

– А вы не знаете, что случилось? – сказал Лоуд.

Таллен поднял голову. Вместе с ней поднялись опутавшие ее провода, и он с удивлением заметил, что Беата и Лоуд сделали пару шагов назад.

– Я был на палубе, – сказал он. – Кажется, я звал. Я звал что-то из моря.

Теперь он вспомнил этот зов – зов, начавшийся с его голоса и продолжившийся чем-то, отличным от речи, зов, полившийся из него, как из открытого шлюза. И он вспомнил, что ему ответили.

– Вы призвали сарки для их регулярного техобслуживания, – сказал Лоуд.

– Что? – Его как будто выдернули из сна.

– Вы всегда так делаете, – сказала Беата. – Мы имеем в виду, что платформа всегда это делает через вас. Но на этот раз вы призвали их сами.

Таллен пошевелил руками. За ними тянулись провода. Ему хотелось расплакаться, а может, расхохотаться.

– И вы сделали это иначе, и мы не знаем как. Или зачем. Вы знаете зачем?

– Какие сарки? – спросил Таллен. – Какое техобслуживание? Я не понимаю. Они не нуждаются в обслуживании. Это всем известно.

– Он не знает, – сказали друг другу Беата и Лоуд. – Но он это сделал.

– Что я сделал? – Таллен закряхтел, поднимаясь на ноги. Тяжесть проводов мешала ему, поэтому он собрал их в охапку и двинулся к челомехам, делая один неверный шаг за другим. – Расскажите мне.

Челомехи синхронно отступили, и за их спинами закрылась дверь.

– Мы этого не делали, – сказала Беата.

Таллен с трудом остановился и сказал:

– Кажется, это я. Так что скажите мне, что еще я сделал, потому что дверь я закрывать не собирался и не знаю, что еще могу натворить.

Беата и Лоуд переглянулись, а потом Лоуд ответил:

– Рядом с платформой, в изоляции, находятся три особых сарка. Их регулярно поднимают на платформу для обслуживания систем. Они находятся под постоянным контролем. Обитатели этих сарков являются основной причиной существования платформы. Основной причиной нашего существования.

– Нашего и вашего, Таллен, – сказала Беата.

– Но ведь ядро… – начал Таллен.

– На этой платформе добыча ядра служит прикрытием. Ваша основная цель – быть человеческим инструментом для обслуживания и поддержания работы этих трех сарков. Вот что вы не можете вспомнить, – сказал Лоуд. – Вот что вы делаете по ночам, как делал тот, кто был до вас, и как будет делать тот, кто вас заменит. И вы делаете это хорошо, Таллен, вот только вы неисправны. Вы изменили их расписание.

Таллен вновь сел на кровать и сказал:

– Я все равно не понимаю.

– Понимать – это наша работа, – сказал Лоуд.

– Однако мы не понимаем, – сказала Беата.

Голова Таллена пылала. Ее переполняли гром, снег и…

Лоуд и Беата стояли не там, где были еще секунду назад, а у него не было сил. С него градом катился пот. Вокруг его ног неровным кольцом лежали провода.

Лоуд сказал:

– Что вы сделали на этот раз, Таллен? Прекратите, пожалуйста.

– Я не знаю, что я делаю или сделал. Я ничего не знаю, – ответил Таллен. Ему хотелось плакать. Он протянул руки к Беате и Лоуду. – Пожалуйста, помогите мне.

– Помогите нам, Таллен, – сказала Беата. – Пожалуйста, помогите нам.

В голове у него поселился шум, узор которого был ему знаком, и вспышки цвета, как при мигрени. Он вспомнил Вила, психиатра из «Ронена». Воспоминания о тестах привели его в чувство, и Таллен неожиданно понял, что его готовили к этому с самого начала. Но к чему именно? Это были никакие не тесты. Однако знал ли об этом Вил? Таллен снова, и снова, и снова возвращался мыслями к словам, прочитанным на «ЗвездныхСердцах». Снег…

Воспоминания захлестнули его темной волной. Таллен увидел что-то огромное и сложное, и себя в его сердце, и казалось, что он этим управляет, а потом всплеск шума вновь все уничтожил. И перед ним появился круг света из того сна о нападении, только это был никакой не нимб, а кольцо ламп – операционный светильник. И Таллену было больно, и хотелось умереть.

Потом он на мгновение увидел лицо. Лицо писательницы. И, увидев Рейзер, захотел жить.

Ее лицо исчезло. Мысли приходили и уходили – царапанья в черепе, связанные с желаниями засмеяться, помочиться, почесать щеку. Он говорил слова, слышал слова. Снег и… Он хотел работать на платформе. Он хотел убить себя. Горы…

Он находился в самом сердце, да, и в то же время не имел никакого значения.

Таллен засунул руку в карман. Там лежал нож.

Дельта

Визор Дельты был настроен на «контуры» и «движение». Она добавила к этому трансляцию с камер и сбавила ход. На улицах почти никого не было. Она держалась как можно дальше от неохваченных камерами улиц. Первой ее целью была Дырка. Если получится дотуда добраться, она сможет замедлиться и перевести дух.

Отойдя от дома на полкэмэ, она взглянула на запястье. Пакс и Вокс были все еще недоступны.

Загорелся значок идентификации – и сразу погас, прежде чем Дельта успела понять, что он значит. Сзади. Это мог быть и глюк, но Дельта остановилась на углу и оглянулась. Ничего. Она пошла дальше, и значок возник снова. Визор распознал лицо, которое видел, когда она пользовалась им в прошлый раз, а это было…

Черт. У нее на хвосте Десис.

Но это было невозможно. Он не мог следить за ней так, чтобы она этого не заметила.

А потом она поняла, что это вполне возможно. Десис использовал ПаксТрекер. Ему не нужно было держать ее в поле зрения. Дельте не скрыться от него, пока у нее в запястье пластинка. Но комм все еще не работал. Значит, у них доступ к Паксу есть, а у нее нет.

Бейл и не представлял себе, насколько все плохо. Дельта поборола волну паники и осмотрела высокие темные здания вокруг, подняла взгляд на мерцающий щит. Не то место, где она выбрала бы умереть, и не то время вдобавок. Неподалеку гудели вившиеся высоко над улицей провода. Можно было броситься к одной из дверей и попытаться проникнуть внутрь, но тогда из-за нее погиб бы и кто-нибудь еще.

По крайней мере, она могла избавиться от Десиса. Не было смысла выжидать удачного момента. Он точно знал, где она. И чем дольше Дельта будет оставаться на месте, тем быстрее Десис сообразит, что она все поняла.

Она переключила пистолет на самую длинную очередь и побежала обратно по улице. Лишенный связи визор едва мог угнаться за ней, показывая в деталях лишь ближайшее окружение и передавая остальной мир исключительно контурами.

А вот и он, выходит из дверей, тридэшный и плотский на фоне бледной условной дороги. Дельта не могла промахнуться. Десис увидел, как она приближается с поднятым оружием, развернулся и попытался сбежать, но она замедлилась и выстрелила, и его скосило началом очереди.

Дельта остановилась рядом, хватая ртом воздух. Уставилась на тело, и визор перенастроился на стандартный режим. Это был не Десис.

Визор снова перенастроился и сообщил, что Десис у нее прямо за спиной, но повернуться Дельта не успела. Она убила гражданского. Ее подставили.

– Бросьте оружие, офицер. Теперь оттолкните ногой. Хорошо. – Он сделал шаг назад. – Мне придется над этим подумать. У меня была готова история, но теперь она уже не сработает. – Десис склонил голову набок. – После того как вы избавились от Навида и архивиста, мы вас выследили. Но после перестрелки вы сбежали, убили гражданского, и на этом ваше везение закончилось. И это чистая правда.

У него не было оружия, и это его не тревожило. Дельта бросила взгляд на улицу за его спиной. Она никого не увидела, но кто-то там был. Дельта знала, что ей отсюда не уйти. Она была необычайно спокойна.

– Кто вы такие? – спросила она. – Зачем все это? Я подумала бы, что вы из Шепота, но они так не рискуют. Вам такое не замять.

Десис оглядывался вокруг, и ни в движениях его, ни в голосе не было никакой тревоги.

– Знаете что? Чем больше тебе платят, тем меньше говорят. А я не знаю вообще ничего.

– Они тебя убьют. Такие люди убивают всех. Они не оставляют следов.

– Кажется, вы не понимаете. Поэтому они меня и используют. Это я – тот, кто не оставляет следов. – Он попинал тело. – Думаю, мы закончили. Думаю, это подходящее место. – Десис подал рукой сигнал и начал отворачиваться от нее, глядя куда-то влево. – Хотите умереть при попытке к бегству? Мне вот кажется, что выстрел издали будет выглядеть убедительнее.

Дельта проследила его взгляд и увидела в тени поднимающего оружие человека. Она бросилась бежать, но пули летели быстрее, чем билось ее сердце, и в свои последние мгновения она подумала о

Рейзер

Рейзер отправила Дельте «Привет», но в ответ получила только «Попробуйте позже». Что-то было серьезно не так. У Рейзер не было времени открывать присланный Дельтой цветок. Она просто написала: «Утром. Сплю», выключила мониторию и снова ушла из квартиры.

Было три утра, и перекрестки зудели от порожденного щитом статического электричества. Рейзер придерживалась ярко освещенных, широких улиц, где ее, конечно, было легко разглядеть – но и тех, кто мог за ней следить, тоже. В эту ночь небо за щитом было особенно прекрасным. Рейзер ощущала себя взвинченной и живой, все ее чувства обострились. Неужели это из-за одного только разговора с Талленом? Под щитом носились ночные птицы, и над головой прокатывалась магнетическая рябь, отбрасывая на пыльную землю лазурные и бирюзовые блики. Рейзер прошла мимо Красного бара и вспомнила о Бейле. Ее приближение оживляло заманухи, принимавшиеся нахваливать свои товары.

«Попробуйте мультифрукты из садов Отваги и ощутите вкус иных миров».

«Корпорация, способная удовлетворить все ваши энергетические потребности. При свете дня и при свете звезд мы будем поддерживать вас. Мы – „Ронен“, и с нами вы в надежных руках».

«„ПослеЖизнь“. Когда-то была только Песнь. Теперь у нее есть припев».

Послышались сирены, мимо пронеслась цепочка стремглавов с мигалками, и Рейзер ускорила шаг, но паксеры направлялись не туда, куда нужно было ей. Она надеялась, что Дельта ее не подставляет. Ее сообщение могло оказаться либо предупреждением, либо ловушкой, и оба варианта были паршивыми.

Кто-то снова висел у Рейзер на хвосте, но перехватывать ее не собирался. Не было смысла стряхивать его. Скорость важнее. Рейзер направилась к ячеечнику Дельты с ключ-пластинкой в руке, как будто жила там. Не сбавляя шага, прошла к аварийному выходу мимо разгромленной квартиры Дельты. Плохо.

И глупо, к тому же. Пистолет уткнулся ей в спину прежде, чем она сообразила, что сзади вообще кто-то есть.

– Повернись, и мы вернемся в квартиру. Медленно и плавно.

Через дверь она увидела, что стало с квартирой. По крайней мере, Дельты там не было. Она должна была сбежать, сказала себе Рейзер.

– Я как раз думал, как нам все это устроить, а ты облегчила нам работу и вернулась сама. Мне нужно, только чтобы ты кое-что подтвердила.

Мужской голос, без акцента, совершенно спокойный.

– Где Дельта? – спросила Рейзер. – И кто ты такой?

– Она мертва. Я надеялся убить ее здесь. Хотел написать в отчете, что убийца – ты. Сначала расправилась с Бейлом в Потоке, а сегодня ночью сорвалась, прикончила Навида и еще нескольких людей в здании Пакса, парочку роненовских клерков, а потом заявилась сюда за офицером Керлью. Все очень чистенько.

Он наслаждался этим, но не настолько, чтобы потерять бдительность. Пистолет направил ее к опрокинутому стулу, подтолкнув с умеренной силой. Идеальный самоконтроль.

– Так вот, ты ее убила, но была смертельно ранена сама. Два тела, одно объяснение – все четко и логично. Так я думал, но и по-другому все тоже работает, если убийца не ты, а она. Скелет истории такой же, понимаешь? Она убила тебя здесь, сбежала, и ее пришлось выследить и пристрелить на улице. Чуть сложнее, но в жизни же ничего простого не бывает, согласна? Ты, конечно, писательница, но как тебе такая версия? Мне так очень нравится.

Рейзер все еще не видела его.

Он подтолкнул ногой стул. Мягкие военные ботинки.

– Сядь.

Она подняла стул и поставила рядом с занавешенным аквариумом. Повсюду была пыль. Занавес был весь покрыт ей. В углу валялся сломанный столик, на полу – выпотрошенная пьютерия. И неразбитый стакан.

– Зачем? – Рейзер посмотрела на мужчину. Десис. Она поняла это по его коже.

– Да, правильный вопрос, – сказал он. – Действительно, зачем? Зачем все это? Вот что я хотел у тебя узнать. Нужно убедиться, что я ничего не упустил. Я охотно рассказал бы тебе свою часть, чтобы это больше походило на беседу, вот только я ничего не знаю. Я просто инспектор.

Он стряхнул пыль со второго стула и сел лицом к Рейзер, сжимая пистолет недрожащей рукой.

– Так что давай-ка расставим все по местам. Я могу убить тебя медленно – а могу быстро. Спешить мне некуда. Паксу будет с чем разбираться сегодня ночью. По сравнению с этим маленький загул Эмела Флешика кажется незначительным. К тому времени как они вспомнят об офицере Керлью и решат проверить ее квартиру, будет уже светло. И, разумеется, они оповестят меня о том, что направляются сюда. Так что приступим?

Он сидел слишком далеко и смотрел на нее, рука с пистолетом была расслаблена, но тверда.

– Я ничего не знаю. Я писательница. Я работаю на «ПравдивыеРассказы». Мне сказали лететь на Хлад.

Он небрежно выстрелил. Рейзер ощутила щекой жар.

– Ты убила Милласко в Потоке, – сказал Десис. – Ты едва не ушла от моего первого помощника рядом со своей квартирой. Они не были новичками. И ты – писательница? Не держи меня за идиота.

Он снова выстрелил, и на этот раз ее щеку вспороло болью, а на шею заструилась кровь.

Рейзер зажала рану ладонью и, когда боль унялась настолько, чтобы можно было ровно дышать, ответила:

– Я жила с людьми, которые чем только не занимались, и писала о них. Кое-чему научилась. Вот и все.

– Тебя обучали.

– Я всю жизнь была только писательницей. Я иду туда, куда скажет мой ИИ, узнаю о людях и пишу.

Десис нахмурился и снова поднял пистолет, а потом уронил руку.

– Надо же. – Он пристально посмотрел на Рейзер, а потом погрозил ей пистолетом, как будто пожурил за что-то. – Тебя натаскивали, а ты об этом и не знала. На самом деле не знала, да? Что ж, это что-то новенькое. Это очень, очень хорошо. Ладно, тогда мне хватит только твоего последнего приказа, а потом я тебя отпущу. Убью в смысле. Что тебе приказали?

Рейзер обмякла на стуле.

– Мой ИИ должен передать мне указания. Комм у меня в куртке.

– Доставай медленно. В следующий раз пуля пройдет не по касательной. Третий выстрел – в руку.

Она достала комм и осторожно положила на пол рядом с пыльным занавесом. Начинался восход, и янтарные лучи играли на осколках стекла в оконной раме. В комнате еще было темно, но глаза Рейзер уже к этому привыкли. Несколько преломленных окном лучей пересекли комнату, высвечивая парящую пыль.

– Не оставляй его там. Подбери. Медленно, вот так. Умница. Теперь положи другую руку на противоположное плечо. Отклонись назад. Я не хочу, чтобы ты вскакивала. Вот так.

Рейзер сделала все, как сказал Десис. Отклонившись назад, она очень медленно вытянула ноги и зацепила носком ботинка край занавеса. Он отозвался тихим звоном. Пыль клубилась. Рейзер прищурилась.

Десис был сосредоточен; забирая у Рейзер комм, он широко раскрыл глаза и смотрел исключительно на ее лицо – и тогда она с силой рванула занавес ногой. Он распахнулся, и комнату неожиданно озарило сияние аквариума. В расцвеченном воздухе колыхалась пыль. Десис вскрикнул, закрылся рукой от яркого света и выстрелил вслепую. Аквариум разлетелся на осколки. Рейзер оттолкнула бросившегося на нее полуослепшего Десиса и потянулась к пистолету в его руке, но Десис откатился, и тогда она схватила сломанный монитор Дельты и с размаху обрушила на него. Голова Десиса откинулась, он упал и затих.

Рейзер встала, хватая ртом воздух. Вода из уничтоженного аквариума заливала пол, разлетевшиеся камни угасали. Рыбки дергались и подпрыгивали, выцветая и умирая.

Рейзер встряхнулась. «Убирайся отсюда немедленно». Она подхватила свою сумку и комм, подняла с пола пистолет Десиса, начала обыскивать его карманы – и остановилась. Он не стал бы ничего с собой носить. Она обыскала шкафы на кухне и в спальне и положила в карман деактивированную пакспластинку. Морщась от боли, выдавила на щеку полный тюбик «Исцеления!», потом нашла рулончик пластыря, оторвала кусок и с его помощью оттянула бровь вниз, а уголок рта – вверх. Набросила куртку Дельты поверх своей, побросала в сумку первое, что попалось под руку, просто чтобы тяжесть изменила ее походку, и, уходя, бросила в комнату:

– Я буду придерживаться своей истории, говнюк.

Таллен

Таллен чувствовал себя гораздо лучше. Он вспоминал все больше и больше. В клетке он прокручивал в голове свои карты. Таллен обнаружил, что явственно ощущает сенсорные цепи, натянутые в море и передающие на платформу данные о волнах, и программы балластировки, следящие за тем, чтобы комплекс не опрокинулся.

У него перестала чесаться спина, и он был сосредоточен как никогда. Его обдавало водой.

Таллен чувствовал движение сарков в море. Некоторые из них как будто звали его, царапая череп изнутри.

Он подумал о первом контакте на «ЗвездныхСердцах». Слова в его голове были связаны с ним, хотя о женщине Таллен ничего не помнил. Ему отчетливо представилось место, которое она описывала. «Снег и дождь. Горы…» Что там было дальше?

И второй контакт. Он вызвал у Таллена яркое воспоминание о писательнице в Красном баре и о том, что она сказала. «Наполнен яростью и шумом». Неожиданно он вспомнил, как вернулся тогда домой и нашел эту цитату в Песни – целый монолог, о котором ему хотелось с ней поговорить. «О, эти завтра, завтра, завтра».

И как потом он вышел прогуляться и очутился здесь.

Рейзер

Выйдя из дома Дельты, Рейзер быстро направилась к красному бару. По пути она дважды останавливалась под мертвыми камерами, каждый раз меняя внешность – выбросила сумку и вторую куртку, переклеила пластырь на лице. Когда Десиса обнаружат, эти уловки купят ей хорошо если пару минут, но и они могут иметь значение. Прямо сейчас она могла себе позволить потратить на это время.

«Красно/бар» никогда не закрывался, но в полпятого утра там было потише. Рейзер подошла к стойке, купила землевиски и спросила:

– В курсе, что снаружи паксеры?

– А должен быть?

Она проглотила половину стакана. Бар был полон мониторщиками и выпивохами, негромко играла музыка.

– Может, и должен, – ответила она. – Не ради себя, а ради той парочки клиентов, которые могут тебя отблагодарить за это знание.

– Правда, что ли? – спросил бармен. Он смерил ее взглядом.

– Штука в том, – сказала она, – что Бейл уже не сможет тебя предупредить, а мне кажется, что Пакс сегодня хочет устроить тут представление. Хотя тебе-то беспокоиться не о чем. Как я уже говорила.

Она допила остаток густого виски и подошла к уставившейся в ладонник и тяжело дышавшей женщине, которую видела тут уже не в первый раз.

– Эй, – сказала она, – прости за грубость, но я тебя тут несколько раз видела и знаю, что ты торгуешь эльселем, а если уж я знаю, то Пакс – тем более.

– И что? – Женщина задышала медленнее и неожиданно сосредоточилась на Рейзер. Ладонник она сложила и убрала.

– А то, что паксеры решили провести в баре рейд. Но если ты отдашь мне свою куртку и ампулы и возьмешь мою куртку, то они подумают, что ты – это я, а я – это ты.

– Ага, а меня клонировали час назад. – Женщина отвернулась.

Рейзер указала на бармена, который шумно убирал напитки и отключал коммы.

– Видишь? Он в курсе.

– Откуда мне знать, что ты не продашь меня Паксу?

– Продам? Я могла бы тебя просто арестовать. – Рейзер на мгновение разжала ладонь с пакспластинкой Дельты. В тусклом свете пластинка выглядела достаточно убедительно. – Но я делаю предложение.

– Зачем паксерше так поступать? Не дури меня.

В баре уже почти не было света. Люди быстро расходились. Рейзер ответила:

– Я только что взяла дилера, но он был чист, и у меня появятся проблемы, если я ему что-нибудь не подсуну.

Женщина рассмеялась, встала и стянула куртку.

– Почему бы и нет? – сказала она. – Товар в кармане.

– Оставь мне ладонник. Возьми мою куртку, – сказала Рейзер, натягивая чужую. – Свой комм я не забираю. Носи ее, как я, с поднятым воротником. Не поднимай голову, ты достаточно на меня похожа. Держи руки в карманах.

Женщина движением руки стерла данные и отдала ей ладонник. Рейзер посмотрела ей вслед, выждала минуту и поднялась. От куртки дилерши воняло потом, ладонник был липким. Группа клиентов покидала бар, и Рейзер просочилась в дверь вместе с ними. На первом же перекрестке она оторвалась, направилась к набережной и остановилась там, устремив взгляд на море. Света было все больше, и щит понемногу тускнел. Бледно-фиолетовые тени тянулись по улице за ее спиной, внизу на камнях шипела вода. Цвета заставили ее вспомнить о Десисе, ошеломленном, обескураженном и убитом ею.

Кто-то однажды сказал ей: «Главное, что нужно сделать, когда заканчиваешь убегать и у тебя появляется секунда на размышления, – это прислушаться к первой мысли, которая придет тебе в голову, потому что, какой бы она ни казалась идиотской, это самая важная мысль. А потом нужно спросить себя: что дальше?»

Она вдохнула кислого утреннего воздуха. Первая мысль оказалась такой: нужно было убедиться, что Десис мертв, прежде чем уходить. «Дура».

Рейзер повернулась спиной к морю и взглянула на улицу. «Что дальше?»

Но оттого, что она совершенно точно знала, что делать дальше, легче ей нисколько не становилось. Она должна была добраться до «Платформы на плаву» и встретиться с Чорстом Мэрли. Расстояние небольшое, но одолеть его будет непросто, ведь ее станут искать по всем улицам.

Синт подсунула ей Мэрли, а может, подсунула Мэрли ее. Но зачем Синт это делать? Можно было просто сказать Рейзер, что Мэрли здесь, на Хладе, и что нужно встретиться с ним и написать рассказ.

Внезапно Рейзер посетил еще один вопрос. Неужели Синт скрывала что-то от нее или от кого-то еще?

И еще один. Чем вообще была Синт?

Сорок. Алеф

КлючСоб 41: откровение

Третий ряд показаний, разумеется, тоже не дублировался. Он принадлежал нашему нерожденному ребенку. Поэтому Пеллонхорк и не сделал мне финального предупреждения о последствиях неудачи, прежде чем лечь в rv. Ему не нужно было этого делать. У него были моя жена и мой ребенок.

Не помню, как я бежал. Не представляю, как вернулся домой. Помню только, как росли и умирали леса, и бесконечный пересчет листьев, листьев, листьев…

Долгое время я был безумен. В конце концов, усталый и отчаявшийся, я сбежал в Песнь и стал яриться и рыдать в ее людной пустоте; мои страдания умножались и усиливались, пока не отдались эхом по всей Песни.

«У меня отобрали мою любовь. Я пуст. Я – ничто».

Мне просто хотелось кричать в темноту – это я и делал, и скорбь моя гремела и грохотала, но спустя какое-то время я услышал, что есть и другие голоса, что они мне отвечают.

> Ничьи слова не смогут тебе помочь, Безымянный. Ничто не сможет. Мне жаль. Ты можешь только продолжать жить в ожидании надежды. Скажи нам, как тебя зовут.

Сотни и тысячи, десятки тысяч подобных ответов. У всех были имена или коды, но я не мог назвать им свое имя из-за опасности быть вычисленным. И, хотя был безумен, знал, что все равно должен функционировать, должен вернуть Пайреву и увидеть рождение своего ребенка. Я вынужден был делать то, чего хотел Пеллонхорк.

Но я не мог. Я все еще не знал, как завершить работу! Я тонул в отчаянии и лишился надежды. Я использовал пьютерию своих огромных банков памяти, чтобы наполнить Песнь неотслеживаемым эхом своих одиноких рыданий. Мой ужасный голос, некодированный, бестелесный, острой косой рассекал Песнь. Я был чем-то невозможным. Я был ветром, приливом, вспышкой света из ниоткуда. Целый месяц в Песни говорили только обо мне. Меня искали, но находили лишь звезды. Моим именем, именем, которое называли, отвечая мне, было Безымянный.

> Время – единственное лекарство, Безымянный. Но я с тобой.

> И я с тобой, Безымянный. Расскажи нам об этом.

Расскажи нам, и это поможет.

Конечно же, я не мог им рассказать. Я ревел и кричал о своей потере, но рассказать ничего не мог. И все же они не сдавались.

> Тогда просто выслушай. Выслушай мою историю,

Безымянный. Я живу на Канаве, и у меня был брат,

который умер, и отец, который ушел.

> А вот моя история, Безымянный. Я живу на дрейфере, одна. Все, кто был на борту, умерли. Корабль заражен, и ни одна планета не принимает меня, ни один корабль не стыкуется с моим. У меня есть запас пищи и воды на много лет, и у меня есть Песнь, но я одинока.

> У тебя есть мы, Дрейфер. Мы здесь

> Безымянный, ты все еще здесь?

И в конце концов я тихим голосом ответил им всем:

> Всегда.

Все эти истории печали, надежды и отчаяния. Они неожиданно затопили Песнь. Сам того не желая, я инициировал нечто необычайное. Понимая все нюансы и недостатки кода, я открылся не тихонько и не в укромном местечке, как поступали они – все они – только чтобы остаться незамеченными; я сделал это повсюду. Я притянул к себе всю боль и все сострадание, и, отвечая мне, те, кому было больно, стали близки друг к другу, как никогда прежде.

Я не мог ответить каждому, но я сохранял всё. Я не думал. Просто пересылал все это на свои спутники и помещал в их память. Вся боль, все отчаяние – все они тщательно архивировались. Я как будто сметал в кучу опавшие листья.

А потом, проведя за этим несколько недель, я постепенно пришел в себя и вернулся к своей задаче. С согласия Малаха, я переехал в дом Пеллонхорка, где каждый день мог навещать Пайреву. Я выработал привычку просыпаться в четыре утра и приходить к ней. Она была так красива, ее кожа – так прохладна и идеальна. Откинутый верхний колпак капсулы открывал ее лишь по плечи, так что мне приходилось воображать себе живот Пайревы с нашим ребенком внутри. Однажды я коснулся изгиба ее шеи, но неподатливость и температура ее тела слишком сильно выбили меня из колеи, и больше я этого не делал.

Я разговаривал с ней, перечислял все, что надеялся сделать в тот день. Иногда пересказывал историю, которую слышал прошлым вечером в Песни, или говорил о том, чего достиг днем раньше и как все продвигается. Потом я прощался, посылал ей воздушный поцелуй и закрывал капсулу. Все это время я пытался не думать о том, что Пеллонхорк рядом с ней, что они лежат плечом к плечу, но каждый раз, когда колпак опускался, я бросал на него взгляд и ощущал беспокойство.

В пять утра я начинал работу, а в полночь, за час до сна, становился Безымянным.

Стараясь не думать о Пайреве слишком много, пока я не был с ней, я тщательно распределял свое время. Важнее всего был рак Пеллонхорка. Я создавал дополнительные исследовательские группы, а Малах обеспечивал им финансирование со стороны Шепота. По всей Системе существовали теперь клиники и лаборатории, не занятые ничем, кроме анализа образцов клеток, выращенных из рака Пеллонхорка.

Это оказалось интереснее, чем я ожидал. Хотя эпигенетический подход к лечению рака существовал еще тогда, когда нашим домом была Земля, колебания фоновой радиации и непрерывно мутирующее разнообразие онкогенных токсинов в Системе превращали почти каждую опухоль в совершенно новую головоломку. Рак Пеллонхорка был кошмаром для исследователя. Его клетки, казалось, вырабатывали сопротивление к любому лечению. Ничто не могло их ослабить или уничтожить. В лучшем случае они на какое-то время замедлялись, прежде чем продолжить свой медленный, но неостановимый путь через его организм. Они были идеальной копией своего носителя.

Создание организации, которая могла бы обеспечивать существование Пеллонхорка все эти годы, было самым сложным делом – и только моим. Критерии были довольно просты. Нужно создать нечто, привлекательное для живущих, и нечто, соблазнительное для умирающих. Те, кто знает, что должен умереть, смогут, как Пеллонхорк, лечь в rv и дождаться исцеления. Но нужно что-то и для тех, кто еще не умирает.

Я не мог найти решения. Организация должна была постоянно пребывать в мыслях всех людей. Они должны были непосредственно интересоваться ей, день за днем, год за годом, еще до того, как станут нуждаться в море.

Я осознал, что каждую ночь возвращаюсь к своему хранилищу историй. Все эти люди, все эти жизни. Я уже знал, что они хотят большего, чем просто умереть. Но неожиданно я понял, что они хотят большего, чем просто жить.

Я был близок. Так близок.

Они хотели коснуться других и хотели, чтобы другие коснулись их, поняли их, запомнили их.

Об этом вечном желании, этом желании вечности, я уже знал. Но мне было нужно что-то другое. В чем еще они нуждались?

Они нуждались в сочувствующем слушателе. И… и они хотели продемонстрировать свое сочувствие и знать, что его заметили. Вот чему научила меня Песнь.

Я знал, что нащупал что-то. Что там говорилось в Балаболии? «Знай, что над тобой – око зоркое и ухо чуткое, а все поступки твои записываются в Книгу».

Где-то час я сидел в тишине, снова и снова прокручивая эту фразу в голове, не осмеливаясь поверить, что нашел ответ. Но как бы я ни пытался отыскать слабину, в нем не было никакой ошибки, никакой погрешности.

КлючСоб 42: программа

Вот каким было мое решение: живые, вдобавок к обещанию моря в грядущем, получат шанс просматривать жизни тех, кто лежит в rv. И, более того, смогут судить их, так что, когда для какой-то категории находящихся в rv будет создано лекарство, живые смогут голосовать за то, извлечь спящего из моря и спасти или оставить там.

От одной мысли об их спасении у меня перехватывало дыхание. В тот или иной момент кто угодно в Системе мог стать и спасителем, и спасенным. В свой черед кто-то позаботится и об их жизни. И появится даже стимул вести хорошую жизнь.

Сердцем всего этого должно было стать спасение одного только Пеллонхорка, но я старался не думать об этом слишком много. Каждое утро, говоря с Пайревой, я воображал, что он нас подслушивает. Когда откидывался колпак, я не мог смотреть на нее, не замечая его.

Мне было дано пять лет. Теперь, когда у меня был план, я мог обратиться к преодолению главного своего препятствия.

Прежде всего мне было нужно разработать устройство, способное фиксировать жизнь куда более надежно, чем память человека. Оно должно быть пассивным, не поддающимся поломке или извлечению – или даже обнаружению. Для большей эффективности мое устройство записи должно было вживляться в мозг при рождении.

Разумеется, имплантировать устройство получилось бы не всем. В Системе такой уровень смертности, что даже морей Хлада не хватит на всех – даже на те восемьдесят лет, которые были мне нужны. Но у каждого должна быть надежда, что он может оказаться носителем.

Я решил, что люди всегда принимают риск в лотерее; примут его и здесь.

Устройство делал возможным тот факт, что у мозга уже была достаточная вместимость для хранения всех воспоминаний. Ему не хватало только механизма считывания. Нам оставалось всего лишь решить эту проблему.

После долгих исследований моя команда выявила и изолировала эпигенетический триггер, влияющий на ту часть мозга, которая отвечает за долговременную память. Мы объединили триггер с устройством считывания и назвали результат нейридом.

Прошел год. Два. Усовершенствованный нейрид можно было теперь вводить с помощью прививки. Партии нейридов и плацебо могли распределяться двойным слепым методом, когда ни оператор, ни реципиент не знали, содержался ли в инъекции активный агент.

Все мои исследования и разработки проводились в тайне, в лабораториях, рассеянных по всей Системе. Большинство ученых не знали, что работают на меня, и ни один не знал, над чем в конечном итоге ведется работа. Мы готовились к испытанию in vivo.

Мы с Малахом неплохо сработались. Было очевидно, что он верен Пеллонхорку, но со мной он обращался как с другом, сочувствуя, но никогда не заговаривая о причине моей скорби. Мы сделались довольно близки. У Малаха были жена и трое детей, и он рассказывал мне о них. Мы обсуждали и Безымянного, как и все в Системе. Малах рассказал мне, что с удовольствием перекладывает на других часть обязанностей, которые раньше исполнял сам, и я без труда понял, что именно он имел в виду. Он не был похож на Пеллонхорка, и, хотя это мне в нем нравилось, я беспокоился, что с Малахом во главе Шепот может рухнуть.

Но Шепот только креп; Малах показал себя с лучшей стороны.

Прошел еще год, и мы получили данные о младенцах, которым вживили клетки нейрида. Результаты были потрясающими. Первые несколько недель и месяцев развития ребенка были зернистыми и неполными, но к концу года уже записывались голоса и звуки. Это было прекрасно, хоть и заставило меня думать о моем собственном нерожденном ребенке, что причиняло такую боль, с которой я был не в силах совладать.

Но это были всего лишь младенцы. Мне нужно было как можно скорее запустить в море взрослых с полноценными воспоминаниями.

А еще мне нужно было имя для программы. Я вспомнил о ее целях, и об отношении Пеллонхорка к Богу, и назвал ее «ПослеЖизнью». А воспоминания, соответственно, стали Жизнями.

Я ожидал, что здесь программа столкнется с осложнениями, поскольку, когда нейрид вживляли взрослому, он ассимилировался гораздо медленнее и ему требовалось много времени, чтобы собрать прежние воспоминания и накопить новые, так что считать что-то значимое можно было бы только через несколько лет.

Но, к моему облегчению, Систему – помимо Геенны и неназываемой планеты, разумеется, – охватило почти всеобщее стремление записаться в программу.

Что я недооценил – так это невероятную глубину желания погрузиться в чужие жизни – не в полные жалости к себе и превознесения себя пересказы своих биографий, которыми всегда кишела Песнь, а в правду. Когда я был Безымянным, то едва соприкоснулся с истинной глубиной этого желания.

И тем не менее прогресс был слишком медленным. Прошло уже четыре года. Я до сих пор разговаривал с Пайревой каждое утро, но мои энтузиазм и уверенность увядали. Постоянно возникали новые проблемы. Мне хотелось, чтобы она дала мне совет, хотя бы утешила меня. Иногда я обнаруживал, что плачу, глядя на ее закрытые глаза и идеальное лицо. Мне хотелось уложить голову ей на грудь, услышать ее мягкий голос.

Мне было трудно, но я работал и работал, пока не перестал отличать явь от сна. Как-то раз во сне я нашел решение для всего, только чтобы проснуться и упустить его. Стены ответили эхом на мой крик, и все голоса Песни не смогли меня утешить.

В особняк прилетел Малах и сказал, чтобы я отдохнул и поел.

– Смотри, я привез тебе еды. Сыр, хлеб, кексы от моей жены. Она с тобой никогда не встречалась, но беспокоится за тебя. Ты любишь кексы?

Он заставил меня разговаривать. Он сказал, что я не говорил ни с кем месяцами.

Малах не знал о моих ночах. Если бы он знал, как я буйствовал и кричал в Песни, знал, что я был Безымянным, он забеспокоился бы еще больше.

– Я каждый день общаюсь с Пайревой, – ответил я. Во рту у меня было сухо, слова казались языку непривычными.

– Нет, не общаешься. – Он взял кусок хлеба и откусил от него, убедившись, что я это вижу, словно родитель, побуждающий ребенка. Я вспомнил о своей матери. Я чувствовал себя все более хрупким.

Малах проглотил хлеб и подождал. Я взял немножко хлеба – ради мамы, сказал я себе, – но во рту у меня не было слюны, и мне пришлось проталкивать тяжелый комок в горло.

– Ты открываешь колпак и просто стоишь рядом, – сказал Малах. – Ты уже больше года ничего ей не говорил. Иногда ты даже на нее не смотришь.

– Ты за мной следишь?

– Нет, Алеф. Я слежу за Пеллонхорком. Ты же понимаешь, что я не могу оставить тебя с ним наедине. Но беспокоюсь я о тебе.

Я почувствовал, что размякаю.

– Все идет хорошо, Алеф? Ты всегда говоришь, что это так.

– Дело во времени. Если бы у меня было больше времени…

– У тебя есть почти целый год. – Его тон резко изменился. – Ешь хлеб, Алеф, а потом возвращайся к делу. Я ничем не могу помочь. Ты мне нравишься, Алеф, но это не изменит того решения, которое я вынужден буду принять. Я и до тебя избавлялся от хороших друзей.

Говоря это, он смотрел прямо на меня. Малах, понял я, был подходящим человеком для того, чтобы руководить Шепотом. Высокое положение не заставило его дистанцироваться. Он взял с подноса кекс, развернулся и ушел, роняя крошки.

Я вернулся к работе, и на этот раз Малах оставил меня с ней наедине.

Сорок один. Рейзер

Рейзер взяла липкий ладонник кончиками пальцев и прошипела:

– Ладно, Синт. Рассказывай, что здесь творится.

ТЕПЕРЬ ВАША ИСТОРИЯ – ТАЛЛЕН.

– Что значит «моя история»? Меня пытались убить уже двое. Второй сказал, что меня для чего-то обучали – а правдой уже оказались и более сумасшедшие идеи. – Рейзер огляделась. Море было позади нее, за высокой оградой набережной. Отсюда хорошо просматривалось пространство впереди. Рейзер присела, чтобы не разбивать собой линию ограды. – Поговори со мной, Синт. Бейл был прав с самого начала. Я здесь не случайно. Я не верю, что ты – ИИ. Иногда ты говоришь, как он, но ты – не ИИ. Иначе… – Она вздохнула. – Черт, я не знаю.

Она не упомянула о Ларрене Гэмлиэле или Чорсте Мэрли. Все равно времени на это не было – к тому же что, если за Синт наблюдает тот, кто во всем этом виноват? Почему-то Рейзер не думала, что Синт находится под контролем этого человека, кем бы он ни был.

Она обнулила связь. Через несколько минут солнце должно было подняться настолько высоко, что укрываться в тени стало бы уже невозможно. Рейзер пошла по набережной, придерживаясь ограды. На улице уже появились люди, проехало несколько стремглавов и педальников. Паксеров не было. Рейзер не переставала смотреть по сторонам, но никто, похоже, не обращал на нее внимания.

Из переулка вышел паксер. Он взглянул на набережную, но, кажется, не заметил Рейзер. Может, он и замедлил ненадолго шаг. А может, у нее была паранойя.

Паксер скрылся из виду. Женщина, до того спокойно шедшая к ограде, ускорилась и чересчур резко повернула в сторону Рейзер. В то же мгновение двухместный стремглав направился к тому месту, где они должны были пересечься. Рейзер дождалась, пока стремглав замедлится, бросилась на женщину, покатилась вместе с ней по земле, запутывая наблюдателей, и завопила:

– Я ее держу!

Женщина саданула ее ребром ладони в челюсть и потянулась к поясу за пистолетом, но Рейзер ударила ее в висок и добавила:

– У нее пушка!

Стремглав затормозил. Рейзер перевернула женщину на живот, чтобы прибывшие паксеры не могли разглядеть их лиц, и крикнула:

– Парализуйте ее. У нее пушка. Я не могу ее удержать.

Один из паксеров сказал:

– Я не уверен…

– Парализуй обеих, потом разберемся, – ответил второй.

Рейзер прижала голову женщины к земле.

– Ладно, – сказала она. – Только сначала ее, пока я ее держу.

Когда протрещал первый разряд шокера и женщина обмякла, Рейзер выронила ладонник и сказала:

– Смотрите, что она уронила!

Этого хватило. Паксеры ненадолго расслабились. Рейзер выхватила пистолет женщины и направила в их сторону.

– Так. Оба прыгайте через ограду. Сейчас же.

Она посмотрела, как они растягиваются на камнях под оградой, потом вскочила на стремглав и направилась в тот район площадью три на три квартала, который Бейл называл Дыркой. Еще Бейл рассказывал, сколько времени нужно Паксу, чтобы засечь и перехватить украденную технику, поэтому Рейзер знала, что ей нужно добраться туда за пятьдесят секунд. Через двадцать она уже слышала позади сирены, а к тридцати они доносились слева и справа. К сорока они почти встретились впереди нее.

Паксеры готовились перехватить ее, но они опоздали. Сорок пять секунд – и она оказалась в переулках Дырки.

Дырка была мертвокамерным лабиринтом реинженерных мастерских, предприятием по разборке и пересозданию. Там как будто царила ночь. Небо скрывали брезентовые и стальные навесы, а дороги были перекопаны, так что на своих двоих передвигаться было проще, чем на колесах. Рейзер соскочила со стремглава и пошла пешком.

Она и десяти метров не прошла, как появилась первая технарка, девушка, едва переставшая быть подростком. Она провела утыканной проводами ладонью по консоли стремглава и, не глядя на Рейзер, спросила:

– Сколько?

– Денег не надо. Я просто хочу спокойно отсюда выйти.

Девушка наклонила голову.

– Куда тебе нужно?

– Неважно. Когда я выйду, мне понадобится двадцать минут.

Девушка посмотрела на свой ладонник, потом на Рейзер, подумала и сказала:

– Значит, так, у нас есть пятнадцать женщин более-менее твоего роста и веса. Дай нам пять минут, чтобы собрать их и переодеть – вместе с тобой. Покажи, как ходишь.

Она понаблюдала за Рейзер, потом сказала в ладонь:

– Так, она виляет бедрами и чуток наклоняет голову. Всем держать руки в карманах. – Она снова посмотрела на Рейзер. – Двадцать минут – это ты хватила. Пакс не любит терять стремглавчики. Что еще у тебя есть? Это что в кармане, пистолет?

– Пистолет мне нужен.

– Они его отследят. – Девушка уже подкатывала стремглав к рампе, которая уходила под мастерскую. Где-то внизу заскрежетала пила.

Рейзер пошла за ней.

– Не смогут. Он был у агента под прикрытием.

– Значит, стоить будет больше.

Под землей горели яркие неоновые лампы, а все поверхности были металлическими. Мастерская пахла маслом и озоном.

– Нет. Пистолет мне нужен.

Девушка закрепила колеса стремглава в паре осехватов и стала смотреть, как машина его переворачивает. Движения механизма были неожиданно красивы. Девушка потеребила ухо и спросила у Рейзер:

– Что ты натворила? Они там настойчивы, как любовники. Из-за тебя все улицы ими покрылись.

По рампе спустилась еще одна женщина в черных и пухлых штанах и куртке и гигантских ярко-зеленых сапогах. Она передала Рейзер сверток с такой же одеждой и спросила:

– В какую сторону тебе надо выйти?

Рейзер начала переодеваться. Одежда была толстой и тяжелой – такая хорошо согревает, но мешает двигаться.

– На север.

– Тогда следи за таймером. Ровно через три минуты мы покажемся из разных выходов. Нас будет тринадцать, все будем одеты одинаково и отвлечем паксеров на себя. Ты выйдешь через три минуты десять секунд – они будут слишком заняты, и ты проскочишь.

Выйдя из мастерской, Рейзер нахлобучила на голову капюшон. Мимо прошли еще несколько женщин, одетых в точности как она, в капюшонах и сапогах. Она направилась на север, но через минуту резко свернула и двинулась к западному краю Дырки.

Бейл рассказывал ей, как существовала Дырка. Она выживала благодаря компромиссам. Она знала, когда будет лучше сотрудничать, и сейчас определенно был тот момент, когда Дырке стоило показать паксерам брюшко. Через две минуты сорок секунд Рейзер сбросила зеленые сапоги, разделась до собственных рубашки и джинсов и покинула Дырку. Она прошла мимо парочки паксеров, которые как раз заметили первую из обманок, выходившую следом за ней.

Десять минут спустя Рейзер уже была в «Платформе на плаву». Она едва не разрыдалась, увидев покрытое морщинами лицо Мэрли и улыбку, которую никогда не забывала. Но теперь он горбился, а пальцы его сделались узловатыми от артрита.

– Привет, – сказал он. – Что, так плохо выгляжу?

– Мэрли, ты великолепен. – И она упала в кресло, неожиданно охваченная усталостью. – Мне нужна твоя помощь. Все летит к черту.

Пока он делал каффэ, Рейзер смотрела на него, вспоминая все больше. Комната в хостеле была завалена его машинерией, частями двигателей и источниками питания, его мониторией и пьютерией. У Мэрли был дар собирать чудесное из никчемного, делать потрясающие устройства из фрагментов сломанной техники. Он всегда жил вот так – в гнезде, свитом из деталей.

Мэрли отставил тас и стал вращать в руках тот самый неровный кусок металла. Этот кусок, едва не убивший его много лет назад во время взрыва циклолета, за прошедшие годы был отполирован до обсидианового блеска.

– Он до сих пор с тобой, Мэрли.

– Просто для упражнений, – ответил он, улыбаясь. – Ну что, рассказывай.

Когда история Рейзер закончилась, он сказал:

– Не знаю, поможет тебе это или сделает только хуже. После того как ты со мной связалась, я отыскал на «ПослеЖизни» то голосование, о котором ты говорила, за Ларрена Гэмлиэла. Орбитальный приют и смерть в шлюзе – да, сразу столько воспоминаний. Это мог бы быть я. – Он дрожаще вздохнул, а потом добавил: – Ты не перечитывала мою историю?

– Я была немного занята. Послушай, Мэрли. Я не думаю, что у нас есть много времени. Когда я с тобой говорила, ты сказал, что тебе заказали построить здесь одноместную подлодку. Какие у тебя насчет нее инструкции?

– Сделать ее. И все. Я жду, когда клиент ее заберет.

Не в силах сдержать волнение в голосе, Рейзер сказала:

– Кажется, это я – твой клиент. Она готова?

Мэрли нахмурился.

– В море не испытана, но в остальном – да. Значит, это ты?

Он снова и снова крутил в руке сияющий осколок металла. По комнате скакали блики.

– Мой ИИ направлял меня к тебе. Не думаю, что Жизнь Гэмлиэла была совпадением.

Рейзер подошла к окну и выглянула наружу. Улица была пуста.

– Когда твой клиент должен выйти на связь?

– Мне просто сказали подготовить ее и ждать. Больше никаких подробностей. Очень загадочно. Как будто клиент знал, что за ним следят. Точно так же, как тот, кто до этого заказал две похожие лодки. Такая же секретность. Странно все это. Но те были двухместными.

– Тебе же всегда платят по завершении работы? – спросила Рейзер. – За эту заплатили?

Артрит отчетливо просматривался в походке Мэрли, когда он подошел к своему комму. Он поднял взгляд и сказал:

– Оплата пришла примерно тогда же, когда появилась ты.

Рейзер дотронулась до бугорка памятника за ухом и тихо сказала:

– Синт знает, что я здесь. Ну конечно. Это еще и маячок.

– Такое сделать – раз плюнуть, – сказал Мэрли.

– И Синт нашла Жизнь, очень похожую на твою, чтобы меня подтолкнуть. Не хотела говорить мне в открытую, чтобы это не выдало меня. Или ее. И, видимо, она знала о твоем втором клиенте.

– Серьезный у тебя ИИ, Рейзер. – Мэрли выпрямился толчком. – Пойдем.

Он провел ее вниз, к задней двери гостиницы, а оттуда, вдоль моря, к маленькому частному сухому доку, вонявшему солью и маслом.

– Вот она.

Рейзер посмотрела вниз, на изящную темную приплюснутую капсулу. Если бы не коротенькие плавники и не турбины, она могла бы сойти за сарк.

– Я разберусь, как ей управлять?

– Более-менее. Я тебе объясню.

Мэрли неловко спустился к ступенькам возле машины и открыл маленький лючок.

– Мэрли, у меня правда нет времени. Какие там коммы?

Он попятился, чтобы пропустить ее, и Рейзер начала забираться в капсулу. При всей своей худобе она с трудом протолкнула в люк бедра.

– Только малого радиуса действия, – говорил тем временем Мэрли, – и для связи по заранее забитым в него контактам. Настройки изменить нельзя.

Рейзер забралась внутрь по пояс и подняла руки, чтобы пролезть дальше. Выругалась и присела.

– Мэрли, для кого это вообще сделано?

Он выглядел несчастным.

– Это максимально облегченный вариант. Транспортное средство, предназначенное для малых расстояний, одиночных миссий, с заранее заданным местом назначения. Удобство пилота вторично. И есть еще одна причина для тесноты…

– Мэрли, просто скажи мне, куда она направится.

– Мне всего лишь передали координаты, но в море, кроме сарков, есть только платформы.

Его прервал глухой удар, донесшийся со стороны хостела. Когда Мэрли оглянулся через плечо, желтая вспышка осветила все морщины на его лице и отбросила его тень на стену дока.

– Это мои ловушки, – сказал он. – Всегда было интересно, как это будет выглядеть, если они когда-нибудь сработают. Забирайся внутрь, Рейзер.

Извиваясь, она заползла в лодку и улеглась, как будто в колыбели. Ее плечи захлестнуло ремнями, а над головой, едва только закрылся люк, включилась монитория. Лодка определенно была облегченной. На мониторе появился Мэрли – схематичный человечек, прислонившийся к серому блоку стены, которая вдруг дернулась в сторону; вместе с ней задвигались лодка и Рейзер, нырнули вперед, неожиданно плюхнулись в воду и наконец погрузились. После погружения свет померк, и Рейзер осталась в полумраке крошечного кокпита.

Засветилась консоль управления, и Рейзер положила руки на манипуляторы. Мэрли теперь был высоко над ней и отступал к задней части дока. Вместе с ним там была еще и другая фигура.

Лодка резко дернулась и накренилась. Рейзер стиснула манипуляторы, и они перчатками обхватили ее руки. Углы и плоскости дока растаяли позади, и она оказалась в открытой воде.

Сорок два. Алеф

КлючСоб 43: церемония

Когда оставалось всего несколько месяцев до выхода Пеллонхорка – и Пайревы, конечно же, – из rv, мы уже были готовы выложить первую партию ПослеЖизней, как только те, кому они принадлежали, отправятся в море. Их сняли с нейридов, внедренных во взрослом возрасте, поэтому Жизни были не слишком подробными. Я тревожился, что мы чересчур сильно подогрели ожидания.

Тем не менее наша первая тысяча капсул – мы назвали их саркофагами – была с грандиозной церемонией отправлена на Хлад из порта на Отдохновении. Тысяча людей на грани смерти, погруженных в rv, готовых ждать, пока другие не вынесут им вердикт на основе их Жизней.

Переехав в особняк Пеллонхорка, я сразу же обустроил там пьютерную комнату с командной мониторией, тянувшейся вдоль самой длинной стены. Она была восемь метров в высоту и двадцать – в ширину. Бо́льшую часть времени я использовал ее как доску для размышлений, бросаясь в нее числовыми рядами и перемещая их туда-сюда, но к тому же просматривал на ней материалы из Песни. Казалось, что в спроецированное ей тридэ можно было войти.

Малах прилетел в особняк, чтобы посмотреть со мной церемонию Первых Жизней. Никогда прежде я не видел, чтобы он демонстрировал что-то, кроме уверенности и убежденности, но в тот день он открылся мне. Беспокойство Малаха было очевидным. Он знал, какими будут последствия провала.

Но начало церемонии прошло замечательно. Система почти остановилась, чтобы посмотреть ее.

Может показаться невероятным, что до этого подобных всесистемных событий не происходило, но это правда. Заселение Системы, происходившее за несколько веков до этого, было хаотичным. Планеты терраформировались заранее, пока флоты еще летели. Подготовка к бегству с Земли была настолько поспешной, что прибытие наших предков вышло неорганизованным и до создания «ПослеЖизни» планеты не объединяло ничего, кроме налогообложения и шепота Песни. Рождение «ПослеЖизни» послужило возможностью это исправить.

Стоя перед огромным монитором, мы с Малахом наблюдали за последним часом двухдневной прелюдии. У нас были участники со всей Системы, минус обычные две планеты: участники родом с Пены, с Великолепия, с Сияния и Новой Надежды – лун Вегасхриста, с Отдохновения, и Пеко, и Канавы, и Хлада. От Отдохновения за кораблем-маткой следовала флотилия маленьких кораблей. Комментатор объяснял, что, поскольку верхний слой атмосферы Хлада крайне опасен, пятьдесят высокоманевренных транспортных судов разойдутся от матки по спирали и сбросят саркофаги.

Присутствовали лидеры всех планет, за исключением обычных двух, и каждый произнес несколько слов. Обо мне никто не упоминал. Никто, кроме Малаха, не знал, что «ПослеЖизнь» – это не просто объединяющий планеты проект. Я считал, что так будет лучше. «ПослеЖизнь» должна была существовать сама по себе.

Речи закончились; ни один лидер не забыл упомянуть, что идея ему не принадлежит, но все они намекнули, что их планета сыграла в проекте «ПослеЖизнь» значительную роль. Говорили и о новом взаимопонимании.

Начался следующий этап церемонии. Транспорт выстроился в формацию, которая, когда камера пролетела над ней, оказалась буквами «ПЖ», означавшими «ПослеЖизнь».

Малах широко улыбнулся, глядя на меня. Стоп-снимок этого момента станет воспоминанием, которое будет у всех ассоциироваться с брендом «ПослеЖизни». После того как комментатор с прописанным в сценарии удивлением опознал буквы, я заглушил официальную озвучку и включил фоном журчание Песни.

Так красиво!

Я раньше и не понимала, как огромен космос.

Мне так повезло, что я увидел это. Я так горд. Мне хочется плакать!

Транспортные корабли распахнули люки и сбросили свой груз.

Камеры приблизились, и тридэ монитора заработало на полную мощность. Комната переполнилась саркофагами. Они окружали нас, кувыркаясь в пустоте.

Малах выдохнул. Все это время он стоял, а теперь снова упал в кресло. Зрелище было великолепным. Фаланга темно-синих сарков – оснащенных плавниками и ребрами жесткости, защищенных от коррозии и ударов и любых других форм осады и нападения, которым мог их подвергнуть Хлад со своими океанами и штормами в течение грядущих столетий, – дождем обрушилась сквозь нижние слои атмосферы и сверкающие штормы.

Камера осталась в вышине, и сарки у нас под ногами становились все меньше и меньше, они падали минуту, вторую, третью. А погрузившись в море – к тому времени они казались не более чем горстью камешков, брошенных в этот чудовищный океан, – все саркофаги скрылись от глаз и от камер в море, и со всех частот, доступных спектральному анализатору.

Не осталось ни одного. Море продолжало яриться.

– Нет, – прошептал Малах. И встревоженно добавил: – Алеф, что происходит?

– Не знаю.

Я повернулся к своей пьютерии, открыл алгоритмы гравитации и скорости спуска, аэродинамики и ударопрочности.

– Этого не должно было случиться. – Я проверил все и перепроверил еще раз. – Они должны быть там.

– Но их там нет, – глухо сказал Малах.

– Нет.

Замолкла даже Песнь.

А потом тысяча световых точек, одна за другой, зажглись на более чем восьмидесяти процентах монитории в Системе, и каждый огонек был жизнью, ожидающей возобновления, каждый огонек был историей спящего.

Камера упала – головокружительно, ошеломительно, – и показала их, сарки, всплывающие на поверхность моря и танцующие на ней, темно-синие зернышки на черно-сером поле. Каждый сарк был связан с Жизнью, каждое зернышко – с точкой света.

Малах завопил. Он схватил меня за плечи и затряс, крича:

– Да! Да, да, о, Алеф, да!

Песнь обезумела. Она взорвалась бесконечно отражающимся шумом и светом, превратилась в торжествующий рев. Она почти ожила. Казалось, я могу отключиться – и продолжу слышать ее.

Малах смеялся при виде того, как сарки на монитории погружались на предназначенную каждому из них глубину, а шаттлы – возвращались к кораблю-матке.

А потом, без предупреждения, посреди всей этой радости и восторга, монитория отказала, и мы очутились в темноте, нарушаемой лишь бледным светом от пьютерии за спинами, который размазал наши тени по мертвой стене.

Это был не простой сбой, как несколько мгновений назад. Это было что-то куда серьезнее.

Малах споткнулся, ухватился за меня.

– Что произошло?

Я снова включил комментарий.

– Прошу прощ… – Треск, а за ним – тишина.

– Монитория в порядке, – сказал я, повернувшись к ней спиной и проверяя пьютерию. – Комментатор на самом деле не на корабле-матке. Он никак не затронут тем, что происходит над Хладом. Они просто отключили комментарий, потому что не знают, что сказать.

Прежде чем я смог продолжить, большой монитор вновь включился с яростным треском. Малах как раз смотрел на него и страшно закричал. Я услышал, как он падает на пол. Когда я повернулся, ослепительное сияние монитора уже стало немного терпимее.

Я прищурился сквозь пальцы. Треск и вспышка повторились еще раз, а потом еще, и на третий раз стали видны смутные детали. Мониторию как будто вновь и вновь били ножом – черно-белый удар, потом магнетическое гудение и смазанная тень на сетчатке. В чередовании света и темноты мне был виден Малах, который стоял на коленях, зажимая глаза.

– С тобой все будет нормально, – сказал я ему, когда монитория начала успокаиваться. – Предохранитель сработал, просто не сразу. Но какое-то время ты будешь видеть Хлад каждый раз, когда закроешь глаза.

Я помог ему сесть. Малах тер глаза кулаками.

– Я вообще ничего не вижу, – сказал он. – Что происходит?

– Всё в порядке. Они переключились на другую камеру. Хлад просто решил устроить одну из своих высокоатмосферных электрических бурь, а кто-то не сообразил защитить коммы. Она…

Я осекся и уставился на экран; а потом я выругался.

– Что такое? – спросил Малах.

Монитория наконец-то заработала как следует и показала мешанину вращающихся обломков, а под ними – далекое море. Я поймал себя на том, что невольно собираю обломки у себя в мыслях, восстанавливая судно и рассчитывая силу и направление удара. Этот кусок сюда, тот повернуть и поставить вот сюда, а эту одинокую титановую полосу, смятую, как фольга…

– Что такое, Алеф?

– Один из шаттлов не успел поставить щит.

– О! – Малах несколько раз моргнул. – И все это увидели? Или все были как я?

– Это высокочувствительная монитория. На какой угодно другой, в каком угодно месте, это была бы всего лишь вспышка. Так что это видели все.

Малах закрыл глаза, потом открыл и посмотрел на свои пальцы.

– Значит, нам это не скрыть, – сказал он.

– Никто больше не сможет ничего скрыть. Дело только во времени. – Я несколько раз переключил монитор, проверяя другие каналы. – Этот случай уже разлетелся по всей Системе. В Песни он повсюду.

В некоторых программах уже делали расчеты, которые я провел в уме, обращая гибель корабля вспять, секунду за секундой. Я остановился на одной из них. Она была раздражающе медленной, но я смотрел ее достаточно долго, чтобы убедиться, что ничего не упустил.

– Да. Он повсюду, – сказал я. – Но он ни на что не повлияет. Может даже что-то добавить.

Малах прищурился на меня, его глаза постепенно начинали фокусироваться.

– Что-то добавить. – Он коснулся моей руки. – Ты постоянно меня удивляешь, Алеф. Что ж, тогда я тебя оставлю. О, и мои поздравления.

Я помог Малаху дойти до выхода, где его поджидал пилот. У циклолета скопилась маленькая группа людей, которые были так зачарованы его мониторией, что на них пришлось прикрикнуть, чтобы они отошли.

Я ненадолго задержался, чтобы посмотреть, как они смотрят. На их лицах читались возбуждение, и восторг, и неверие, и смех. Возвращаясь в свою комнату, я понял, что тоже смеюсь. Не из-за того, что случилось, а потому, что узнал их выражения и эмоции. Я их чувствовал.

Конечно же, я еще и анализировал свои реакции. Почему, например, вид десятка человек, настолько увлеченных монитором, произвел на меня большее впечатление, чем точное знание, что миллионы людей повсюду заняты тем же самым?

Вернувшись в комнату, я стал внимательно следить за реакцией на церемонию и несчастный случай.

Хотя мне всегда казалось, что у Песни был собственный таинственный климат, с формирующимися то там, то здесь облачками внимания, торнадо деятельности и лакунами покоя, то, что произошло в этот раз, обладало феноменальной скоростью. Шторм реконструкций и обсуждений сменился чем-то совершенно новым. Конечно же, я говорил Малаху, что ожидаю подобного, но головокружительная скорость и масштабы поразили меня.

И хотя пилот шаттла, Лиацея Кальфи, была безвозвратно потеряна, в базе данных «ПослеЖизни» остались данные ее нейрида, обновленные как раз тогда, когда она покидала корабль-матку. Спустя минуту после ее смерти на «ПослеЖизнь» подписались миллионы людей и историю Лиацеи Кальфи – какой бы она ни была обрывочной из-за внедренного во взрослые годы нейрида – просматривали по всей Системе.

Вот в чем одно из чудес «ПослеЖизни»: в том, что даже о невозвратимо мертвых могут заботиться. Гибель Лиацеи Кальфи не только не испортила запуск программы, она сделала «ПослеЖизнь» куда сильнее, чем я мог себе представить, и поместила ее в самое сердце Системы. С того дня заявки на внедрение нейрида полились неостановимым потоком.

А это значило, что церемония прошла успешно. Еще многие месяцы ее пересматривали повсюду, непрерывно, поглощая, изучая, обсуждая каждую деталь.

Но в тот первый день я долгое время наблюдал, и проверял, и блуждал по Песни, подслушивая и нашептывая, а потом, в три утра, вымотанный, прибежал к Пайреве.

– Началось, Пайри! – прокричал я, размахивая руками, словно безумец. – Мне нужно будет только укреплять ее, но основание надежно. «ПослеЖизнь» больше, чем то, что я себе представлял. Она великолепна!

Я хвастался перед ней, пока у меня были силы говорить. А когда остановился, то положил руки на колени и просто расхохотался, настолько переполняли меня усталость и возбуждение.

– Ох, Пайрева, – вздохнул я. Колпак капсулы был открыт, и Пайрева была так прекрасна. Я представил, как моя любовь струится к ней подобно ветерку, заставляет дрожать веки и входит в ее разум.

Я так жду нашей встречи, мой Алеф.

Она ответила мне!

Нет, конечно же, она мне не ответила. Просто я слишком много времени проводил в Песни и привык к тому, что мне отвечают бестелесные голоса. Я хотел быть с ней так сильно, что вообразил ее голос.

– Мне нужно заполнить море, – сказал я ей, когда отдышался. – Мне нужно, чтобы «ПослеЖизнь» росла, но еще не отлажено так много мелочей, и к тому же есть проблемы.

Расскажи мне, Алеф.

Это было только мое подсознание, но разве это имело значение? В последующие дни я проводил с ней больше времени, рассказывая о стремительно разворачивающихся событиях.

– У Лиацеи Кальфи были родители и брат, – говорил я. – У нее были любовники и непростая жизнь, и теперь Песнь обо всем этом знает. Ее семье не дают покоя, никто из ее близких не может скрыться, и все они утопают в сочувствии и обвинениях. Песнь уничтожает их.

Ты сказал, в обвинениях?

– Она поругалась с одним из своих любовников как раз перед последним полетом. Песнь ополчилась на него. Они винили его в ее гибели. Он покончил с собой.

В будущем сделай всех анонимными. Только дай им выдуманные имена, Алеф, а не номера. А когда появятся способы лечения, анонимность к тому же сделает голосование честным…

После этого я говорил с ней постоянно, даже когда не был рядом. Вопросы, с которыми я не мог справиться в одиночку, мы разрешали вместе, хотя сама идея подобного сотрудничества была безумной. Я представлял себе, как Малах наблюдает за мной, не убирая пальца с какого-нибудь устройства, готового убить меня, стоит мне сделать подозрительное движение.

– Что мне делать, когда их будут извлекать из моря, чтобы вылечить?

Размести по всей Системе клиники «ПослеЖизни». Пусть у тех, за чье исцеление проголосуют, будет возможность оказаться в любой из них, и никто не узнает, в какой именно, чтобы они могли начать новую жизнь анонимно.

По прошествии нескольких месяцев осталась лишь одна проблема, и я пришел с ней к Пайреве.

– Пайри, у некоторых нейридов, внедренных взрослым, есть недостаток. Переписанные с них воспоминания не всегда полны или точны. Даже если я использую архивы, чтобы помочь пьютерии вносить поправки, исходя из вероятности подлинности события, пьютерия не может сымитировать интонацию человека. Она всегда звучит фальшиво.

Так не используй пьютерию, мой Алеф. Используй людей.

И так я стал использовать интервьюеров для сбора деталей, для внедрения специфики словарного запаса, и акцента, и жаргона в экстраполяции пьютерии, для доработки и сглаживания всех неровностей наших ранних ПослеЖизней. Эти писатели были необходимы, только пока мы полагались на нейриды, внедренные взрослым, и я постарался, чтобы мы ничего не скрывали, но это привело к тому, что в последующие годы вокруг «ПослеЖизни» зародилось множество слухов и теорий заговора.

Избавиться от слухов оказалось невозможно. Однако, к моему удивлению, они, похоже, только укрепляли репутацию «ПослеЖизни». Мы просто рассказали правду – что точность Жизней взрослых не может быть стопроцентно гарантирована, однако со временем, когда станут доступны ПослеЖизни тех, кому нейрид был имплантирован при рождении, точность приблизится к единице.

Таким образом, когда до выхода Пеллонхорка из rv осталось совсем немного, я смог сосредоточиться на финальных деталях.

Бизнес Лигата был полностью инкорпорирован в Шепот – единственную в Системе организацию, превосходившую размерами «ПослеЖизнь».

Но мы до сих пор не продвинулись с поиском лекарства от рака Пеллонхорка.

Я пытался не думать о посеянных Пеллонхорком семенах смерти. Мне приходило в голову, что теперь я могу уделить время их поиску или выявлению и уничтожению созданных им систем коммуникации или запуска – но что, если я потерплю неудачу? Пеллонхорк был единственным, кто когда-либо превосходил меня в расчетливости, и я не готов был идти на этот риск. Я был уверен, что, сколько ни обнаружу спусковых крючков и ловушек, где-то всегда останутся другие.

Сорок три. Рейзер

Рейзер плыла вперед, и, по мере того как удалялось дно, лодка погружалась все глубже. Мэрли не преуменьшал ограниченность возможностей субмарины. Пришвартовать ее было нельзя. Но, по крайней мере, это означало, что управление было элементарным. Рейзер вывела на мониторию курс и место назначения и не удивилась, обнаружив, что они забиты в пьютерию и изменить их нельзя. «Посылаешь меня на платформу Таллена, да, Синт?» Рейзер предоставлялся ограниченный контроль глубины и еще возможность перехода на ручное управление в случае аварии, но, если не считать этого, она была просто пассажиркой.

Море становилось все беспокойнее. Рейзер направила лодку глубже, чтобы ее перестало болтать, а потом изучила комм. В него был забит только один контакт – личный комм Мэрли.

– Мэрли?

Нет ответа. Рейзер гадала, жив ли он. Она проверила показания приборов. Воздуха на восемь часов, топлива – на столько же при равномерной скорости. До платформы было шесть часов пути, так что у нее оставалось два лишних – вроде бы адекватный запас времени, но его быстро съедят течения и необходимость огибать сарки.

Рейзер вызвала сонар. На нем ничего не было. Она еще не скоро попадет в воды с сарками. Визуальные и термодатчики предлагали ей множество настроек. Она включила ближний обзор и заметила в мерцающих потоках вокруг стремительные проблески рыб и завитки водорослей. Над ней была бледная зелень солнечного света на поверхности моря, хотя саму поверхность видно уже не было. Сзади виднелся оставляемый лодкой след из пузырьков. Где-то внизу было дно, но, как и поверхность моря, оно было теперь за пределами досягаемости датчиков.

Когда она поставила в приоритет дальний обзор вместо ближнего, все детали исчезли. Рыбы стали темными росчерками в серой пустоте, а дно – однообразной серой равниной, бледнеющей по мере удаления. Впереди было разбросано еще несколько росчерков, сравнимых по размерам с рыбами, но гораздо светлее, и они поставили Рейзер в тупик, прежде чем она сообразила, что это первые из далеких сарков.

Сзади был едва виден удаляющийся берег, искаженный поверхностью моря и выцветший, словно сон. Пламя придавало ему мраморную текстуру. Рейзер поискала силуэты людей, но не нашла.

Неожиданно ее настигло отчаянное чувство одиночества. Она слышала только собственное дыхание и низкое гудение мотора. Ей хотелось сказать что-нибудь вслух, но она не осмеливалась услышать, на что будет похож звук ее голоса.

С тех пор как умерла ее мать, Рейзер никогда не была по-настоящему одинока. Рядом всегда были люди, а когда их не было, она писала, чтобы не чувствовать одиночества. Писала, чтобы не думать о себе: сочиняя, притворяясь, избегая.

И к тому же у нее была Синт. И, хотя Рейзер всегда воображала себе Синт стеной, от которой она отскакивает и в которую порой врезается, ИИ был единственной константой в ее жизни. Но теперь она не знала, что Синт вообще такое.

Какое-то время она потратила, бессмысленно злясь на Мэрли. Фигурой, которую она видела рядом с ним в доке, мог оказаться Десис. Нужно было убедиться, что он мертв.

Когда Рейзер снова включила монитор, она входила в регион с сарками. Поначалу их было немного – беспокойных силуэтов, окруженных мельтешащей рыбой, – но постепенно стало больше, целые скопища, упорядоченные, точно книги в затонувшей библиотеке. Когда она проплывала мимо, сарки погружались или скользили в сторону, а потом возвращались на прежние места.

Нет, подумала она. Не Синт была ее единственной константой. Ею была ПослеЖизнь. Это было очередным притворством – что ПослеЖизнь ничего для нее не значила. Рейзер поняла, что для нее все-таки имеет значение, выживет ли она, чтобы оказаться в одном из этих сарков снаружи и чтобы за нее могли проголосовать. Пусть не ради нее самой, но ради тех, кто не пережил всего этого. Она была одной из тех, кто носил в себе правду о Бейле. ПравдивыйРассказ, который Рейзер о нем написала, был просто рассказом, но в ее собственной Жизни, если ее когда-нибудь загрузят, сохранится то, что было для него действительно важным. И в Жизни Дельты, если ее тело не уничтожили, тоже будет часть Бейла.

Мимо нее проплывали полки́ сарков. У них внутри были жизни, подлинные истории, Жизни. Впервые за много дней, думая о том, что ждет ее впереди, Рейзер не беспокоилась. Почему-то, хотя Синт, вероятно, была чем-то большим, чем ей всегда казалось, Рейзер все равно доверяла ей.

А может, она просто верила в себя. Ведь она зашла уже так далеко.

А Таллен? Все, связанное с ним, было нелогичным. Хотя Синт явно что-то о нем знала, она не могла знать всего, иначе не позволила бы Рейзер попасть в руки Десису. А еще был Мэрли. Кто-то, помимо Синт, заказывал у него подлодки, но возможно ли такое, чтобы Синт и этот второй заказчик не знали о существовании друг друга? Они работали не вместе, но между ними была какая-то связь, и сильная. Иначе в этом деле получалось слишком много совпадений.

Внезапно она вспомнила о последнем цветке Дельты и кое-как извлекла свой ладонник из-под тугих ремней.

Тюльпан раскрылся. В нем были даты прилета на Хлад двух кораблей. На одном прибыла команда нейрохирургов. Ничего нового, об этом Рейзер знала. На втором – команда инспекторов. Однако вместе с командой прибыли еще шесть человек, прошедшие контроль по тем же документам.

Рейзер накрыла ладонник рукой и задумалась. Двумя из шестерых были Флешик и Милласко. Оставались четверо. Мэрли собрал такие же лодки, как у нее, для четверых.

Они ее опережали, но теперь Рейзер о них знала. Хорошо.

Следующий вопрос. Почему она должна доверять Синт? Синт – запрограммированный ИИ. Какова ее задача, если не курировать «ПравдивыеРассказы»? Если Синт не контролирует себя сама, то под чьим она контролем?

Вопросы ходили кругами. Лодка скользила вперед, мимо беспокойных сарков, пока Рейзер не начало казаться, что и сама она лежит в сарке – сосуд мыслей и воспоминаний, не способный делать ничего, кроме как надеяться на прибытие.

Как бы она ни пыталась разобраться в происходящем, оно казалось абсолютно бессмысленным, если только в ответе за него не были две стороны, тесно связанные, но противостоящие друг другу.

Скорлупа лодки поглотила короткий смешок Рейзер. Рассказ из этого не получался. События близились к завершению – уж в этом-то, в отличие от всего остального, Рейзер не сомневалась, – но увязать все концы было невозможно. Это больше походило на жизнь, чем на любую из историй; это было безумие.

Впереди поблескивала и колыхалась небольшая кучка сарков. Все эти безумные жизни, поставленные на паузу.

Две могущественные стороны проталкивают на платформу никому не известного человека, перенесшего нейроинженерную операцию. Работают они друг против друга или разными путями идут к одной и той же цели? Бред.

Рейзер точно знала только одно: что Десис был прав, что ее отобрали и обучили для этого уже очень давно.

Сарки на сонаре светились все ярче, пока не стало похоже, что ее окружают звезды. Рейзер проверила коммуникатор ближнего радиуса. Ничего. Мимо ряд за рядом проплывали сарки, покачиваясь, как будто приветствовали ее.

Это было красиво. Она представила себе, что море – это жизнь Системы и что все содержащиеся в нем воспоминания успокаивают его. И подумала о тех, кто воистину потерян – о Бейле – с мучительной, горько-сладкой печалью.

Время шло, и Рейзер уже не думала о своей цели. Она играла с видом, наблюдала сарки вблизи в ярчайших подробностях – едва заметная ржавчина на корпусах, вереницы рыб, словно тянущиеся за ними мысли, – и видела их в тени, простиравшимися на сотни метров вокруг, видела узоры, которые они составляли, серые потоки и следы. Она задремала, проснулась, задремала снова.

А потом вибрация лодки сменилась более ощутимой дрожью, и Рейзер пробудилась окончательно.

Впереди высился огромный подводный корпус платформы.

Таллен

Таллен чувствовал себя больным и запутавшимся. Перед ним стояли Беата и Лоуд, а раскалывавшаяся голова подсказывала ему, что в подводной части возникла неотложная проблема. Он спускался в глубочайшие внутренности платформы, двигаясь механически и так быстро, что едва не спотыкался об орду путающихся под ногами чирикающих мехов-ползунов. Эта головная боль была непривычной, острой с самого начала и дающей точное направление. В ней не было никакой неопределенности.

Беата сказала:

– Таллен? Вы ведете себя необычно.

Челомехи попытались остановить его, но Таллен отпихнул их. Он направлялся к центральной регулировочной камере, в которую уходили поднимавшиеся со дна трубы. Голова его казалась полной тумана.

Лоуд добавил:

– Вы ведете себя не так, как ведете обычно. Мы обеспокоены.

Двери камеры открылись перед ним. Консоль представляла собой комплекс монитории и пьютерии, контролирующий работу всех труб: главных, качающих ядро в резервуары, и вспомогательных, по которым шел газ. Здесь же находилась гиропьютерия, непрерывно перераспределявшая газ и ядро в резервуарах, поддерживая равновесие платформы.

Все работало безотказно, и тем не менее голову Таллена пронзала боль. Он должен был что-то здесь сделать, чтобы остановить ее.

– В чем дело, Таллен? – спросила Беата. – Что нуждается в починке?

Таллен потряс головой, пытаясь избавиться от боли. Здесь все было в норме. Все в порядке с гироскопами. Все в порядке с насосами. Целостность труб составляла девяносто девять целых девятьсот девяносто восемь тысячных процента. Температура пребывала в пределах допустимых значений. Что-то было не так исключительно с самим Талленом. Зачем он пришел сюда?

На него накатила тошнота, а когда она схлынула, он был на палубе и в клетке. Вода была безжалостно холодна, и голова у него заледенела. Он кричал и кричал. Против моря его крик был ничем.

А потом он снова очутился на платформе с Беатой и Лоудом, и Беата говорила ему:

– Что вы починили, Таллен? Вы не тот, что прежде. Море вас не успокаивает.

Таллен всхлипывал и не знал почему.

Лоуд сказал:

– Вы не успокаиваетесь. Дело в ваших эмоциях? Вы хотите поговорить об этом? Пожалуйста, давайте поговорим об этом.

Таллен перестал всхлипывать. Нож все еще был у него в кармане, все еще утешал. Изначальная головная боль прошла, но ее место заняла другая, глубокая и тяжелая.

– Мы здесь ради вас, Таллен, – сказал Лоуд. – Мы беспокоимся из-за вас. Мы беспокоимся из-за того, что вы сделали.

– Что вы сделали? – спросила Беата.

Но Таллен не знал, что он сделал.

Сорок четыре. Алеф

КлючСоб 44: время вышло

Я сидел за своей пьютерией, когда ко мне пришел Малах и сказал – куда резче, чем разговаривал со мной в последние месяцы:

– Время, Алеф.

– Да, через неделю, – ответил я, не поднимая на него глаз.

Он вздохнул.

– Я знаю, – сказал я. – Через неделю.

– Что ты делаешь? – спросил он, склоняясь к пьютерии. Он часто задавал мне этот вопрос – из вежливости.

Я был вымотан. Я доделал свою подпрограмму для нейридов, внедренных взрослым. «ПослеЖизнь» разрасталась быстро, поэтому я создал модерируемую ИИ-функцию, способную адаптировать и использовать все наработки, которые предоставили нам писатели, для каждого похожего события из Жизней в наших архивах.

– Пятилетний срок выходит через неделю, – сказал я Малаху.

Он положил ладонь мне на руку и сказал:

– Я знаю, но у меня есть свои приказы, Алеф. Мне жаль. Срок выходит сегодня.

Снова! Даже спящий, Пеллонхорк снова поставил мне подножку.

– Одну секунду, – сказал я Малаху. – Позволь мне только закончить. Пожалуйста.

Я запустил на мониторе общее сравнение Жизней. Списки, характеристики, фрагменты реальных жизней и окончания этих Жизней. Чудовищные переживания, повторявшиеся снова и снова и до сегодняшнего дня остававшиеся невыслушанными. Единственным, что отличало эти последние моменты, были обстоятельства – на улице или в помещении, днем или ночью, в одиночестве или в окружении людей. И еще голос Жизни.

– Посмотри на нас, Малах, – попросил я, пустив изображения течь перед его глазами. – Это мы. Все мы.

Вот что содержалось в историях: миф об уникальности трагедии. Поток данных не иссякал. Здесь было все, каталогизированное и связанное перекрестными ссылками: травмы и смерть в жестоких семьях, в природных и спровоцированных человеком катастрофах, при разрыве отношений, при экстренных медицинских ситуациях…

– Посмотри! Вот оно, человечество, Малах!

– Мне жаль, Алеф. Идти нужно сейчас.

– Но мне всего лишь нужно время.

– Или ты пойдешь со мной, или я разбужу его сам. Не думаю, что тебе этого хочется.

Я видел, что у Малаха нет выбора. Он был уверен, что за ним тоже следят.

– И ты увидишься с Пайревой, – сказал он, отвернувшись к двери.

В комнате rv я открыл крышку капсулы, как делал почти каждый день в течение без одной недели пяти лет. Я ждал, когда Пайрева откроет глаза, но сделал это только Пеллонхорк. Они открылись мгновенно и сразу расширились и сфокусировались на мне.

– Привет, Алеф. Малах.

Я не слышал его голоса так долго, что это было словно в первый раз. Его звук возвратил меня в тот день, когда в иерсалемской церковке Пеллонхорк построил в нефе башню из молитвенников, прежде чем опрокинуть ее на пол, – мальчик, подобных которому я прежде не видел. Я вспомнил эту поразительную демонстрацию свободы, бездумного наслаждения. Как от того момента мы пришли к этому?

Малах поздоровался. Говоря с Пеллонхорком, он казался другим человеком.

Я сказал:

– Пайрева не открыла глаза.

Пеллонхорк меня проигнорировал.

– Как моя организация, Малах?

– Все хорошо. Осталось лишь немного фанатичных сторонников Лигата, воображающих, будто они что-то замышляют. Время от времени я их прореживаю. Мы более чем устойчивы. У нас больше силы, чем было прежде.

– Хорошо. А Алеф сделал то, что собирался?

Малах указал на меня.

– Я спрашиваю тебя, Малах.

– Сделал. Все работает именно так, как должно было.

– А «ПослеЖизни»? Они популярны?

Я попытался не показывать удивления. Он не должен был знать этого слова.

Пеллонхорк, улыбаясь, перевел взгляд с Малаха на меня. Крышка была на уровне его шеи, и в сравнении с легким движением его головы абсолютная неподвижность Пайревы была еще более мучительна.

– Да, очень популярны, – ответил Малах, избегая моего взгляда.

Было два возможных объяснения. Первое – что Пеллонхорк, находясь в rv, был подключен к Песни. Я в это не верил: гиперсомния свела бы его с ума. Другим объяснением было, что Малах периодически выводил его из rv, чтобы держать в курсе моих дел. Должно быть, так оно и было.

– А как же Пайрева? – спросил я. Ее глаза оставались закрытыми. Я отчаянно хотел, чтобы она что-нибудь сказала. Неужели ее тоже выводили из rv, пока я об этом не знал, не давая мне шанса поговорить с ней?

– Малах время от времени консультировался со мной. Я убежден, что ты и Он исполнили все, что обещали.

– Значит, все сделано. – Мой голос дрожал. – Я хочу Пайреву. Она нужна мне, Пеллонхорк. Пожалуйста.

Я взглянул на Малаха в поисках поддержки. Моя роль была сыграна. Я сделал то, чего требовал Пеллонхорк. Я гарантировал ему продолжительную безопасность. Пеллонхорку оставалось только вернуться в rv и отправиться в море, пока мой проект отыскивает средство от его рака. Конечно же, я был теперь свободен. Я мог забрать мою Пайреву. Почему Пеллонхорк медлит?

– Прости, Алеф. Пока что Пайрева останется со мной.

На мгновение я потерял дар речи.

– Я сделал все, что обещал.

– Пожалуйста, говори потише, Алеф. Это на тебя совсем не похоже. Когда я буду свободен, Алеф, когда Он отменит мое испытание, я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Ты ведь знаешь, что ты часть меня, Алеф. И ты же правда хочешь вернуть Пайреву и ее ребенка, да?

– Да, – прошептал я.

– Хорошо. Все очень просто, Алеф. Ты сделал свою работу и запустил процедуру поиска моих исцеления и жизни вечной, так что он может продолжаться без тебя. Ты тоже ляжешь в rv. Не в эту же капсулу, конечно, но отправишься в то же море. И когда мы выйдем на волю, ты выйдешь тоже, и мы все снова будем вместе. – Он улыбнулся. – Дело в доверии. Я тебе доверяю, и Он тоже.

Так и случилось. Он знал, что я не смогу ничего сделать. Мы сбросили его – и Пайреву – в море. А следом отправили сарк с его отцом и Спеткином Лигатом.

Да, я знал, что мне придется быть рядом, когда Пеллонхорк проснется. Я тоже должен был лечь в rv, но спать я не собирался. Я намеревался провести это время так же, как тот короткий срок в детстве, бодрствуя в Песни. Никто и никогда не оставался в здравом уме, если делал это больше месяца, но я не мог рисковать безопасностью моей Пайревы. Как бы я ни был уверен, что «ПослеЖизнь» выживет, рисковать я не мог. И я всем сердцем желал вернуть ее, и я так сильно хотел увидеть нашего ребенка.

Поэтому я тоже погрузился в rv.

КлючСоб 45: во сне

Годы шли и шли. Я наблюдал за всем из своего сарка. В состоянии гиперсомнии я странствовал по Песни, бродяга и искатель. Из своего сна я говорил с Системой. Когда мне нужно было прямое общение, я с легкостью притворялся интерфейсом программы.

Я поддерживал и расширял «ПослеЖизнь», и, так осторожно и незаметно как мог, вел поиск Пеллонхорковых семян уничтожения, чем бы и где бы они ни были. Жизненно важно было, чтобы Малах и тот, кто придет ему на смену, не знали о моем присутствии, поэтому я не осмеливался искать слишком настойчиво или вмешиваться слишком явно.

Я не нашел ничего. Казалось, что семян не существует. Была только предсказуемо подозрительная деятельность Шепота.

Конечно, я не мог быть в этом уверен, потому что мне приходилось вести свое расследование тайно. Если бы Пеллонхорк обнаружил, что я делаю, он мог запустить свой апокалипсис. Я мучительно сознавал, что он всегда был хитрее меня. Я мог сосчитать все листья на всех деревьях во всех лесах, выросших в моей голове за время нашего сна, но не мог предсказать его действий. Я гнался и гнался за ним, и боялся, что никогда не поймаю. Мы были как два бегуна на противоположных сторонах одной и той же ленты Мебиуса, вечные преследователи и преследуемые.

А время шло, время шло.

Если бы у меня не было другой работы, думаю, я сошел бы с ума. Как бы идеальна ни была «ПослеЖизнь», ничто в Системе не было неуязвимым. Как боговерие старой Земли не смогло пережить бегства со своей родины, так и «ПослеЖизнь» могла потерпеть неудачу. А если бы она потерпела неудачу, Пайреву, мою любовь, и нашего с ней ребенка ждала бы смерть.

И поэтому я трудился, чтобы сделать «ПослеЖизнь» незаменимой и поддерживать ее. Она проникла во все сферы человеческой жизни. Я создал ПараСайты, чтобы они обслуживали все возможные аспекты человеческой натуры. Я оказал поддержку чиновникам Администраты, и они позволили «ПослеЖизни» сделаться одним из объектов налогообложения. Постепенно я сделал так, что без ее скрытых кодов и связей не могла работать даже Песнь.

Однако при всем этом, при всем том глубоком проникновении в Систему, которого я добился, я все равно не мог раскрыть секрет Пеллонхорка.

Так и получилось, что с течением лет «ПослеЖизнь» стала для Системы важнее, чем что бы то ни было. Она добилась такого успеха, что Шепот время от времени подумывал серьезно ею заняться.

И это было интересно, поскольку каждый раз, когда эта идея высказывалась на уровне их Совета, они ее отбрасывали.

Почему они отказывались от нее? Не из-за того, что «ПослеЖизнь» была слишком сильна, – узнать, какой силой она обладает на самом деле, они не могли. Они отказывались потому, что Пеллонхорк давил на собственную организацию. Малах и его преемники, Джира и Тактиэль, и все те, кто пришел за ними, – все они направляли Шепот в сторону от «ПослеЖизни».

Пеллонхорк был не так активен, как я, но и не пребывал в постоянном сне. Он – на своей стороне той ленты Мебиуса, по которой мы бежали, – держался со мной на равных. Я чувствовал топот его подошв своими.

Когда я, время от времени и недолго, спал по-настоящему, мне снилась Пайрева. О любовь моя! Я должен был спасти ее. Я намеревался отобрать ее у Пеллонхорка и никогда больше не отпускать. И еще мне снился наш ребенок. Я думал о своих родителях и об их любви. Меня терзали такие ужасные муки.

Но я держался. Необходимо было следить за состоянием болезни Пеллонхорка. Большинство сарков, колеблемых огромным морем, ждали, когда проголосуют за их обитателей, но были, конечно же, и три других, с пассажирами которых обращались иначе: мой, и Пеллонхорка, и Итана Дрейма со Спеткином Лигатом. Эти сарки и шесть жизней, которые в них содержались, были главной и единственной причиной существования «ПослеЖизни», и их в разное время поднимали в специальную камеру на самой крупной и самой надежной платформе для техобслуживания и для проверки состояния Пеллонхорка.

О, как я мечтал о моей Пайреве.

КлючСоб 46: преграда

Болезнь Пеллонхорка развивалась медленно, но неумолимо. Она адаптировалась к существованию в сарке, не распространяясь, но постепенно мутируя. Как?

Мои клинические лаборатории по всей Системе – все пятьдесят восемь – непрерывно работали с биопсиями и моделями. Им было известно лишь то, что это уникальный образец патологии, и все они трудились не зная друг о друге. Каждая сосредотачивалась на единственной грани проблемы.

А потом, годы спустя, случился прорыв. Со мной связался Ягетон, мой блестящий ведущий научный сотрудник лаборатории, работавшей над предиктивными мутациями. Как и все остальные, он думал, что общается с ИИ.

Он создал пьютерную модель поведения опухоли Пеллонхорка и пытался, исходя из нее, произвести обратную биоинженерию и таким образом в точности воссоздать изначальный метавирус в «наивных» клетках, собранных с кожи Пеллонхорка. Стоило нам убедиться, что мы понимаем, как он работает, – и задача найти лечение сделалась бы относительно простой.

– Готово. – Ягетон выглядел измотанным. – Я его воссоздал.

Он говорил со мной, но взгляд его был на другом блоке монитории.

ХОРОШО.

– Ничего хорошего в этом нет. Мы изолировали его. Я закрыл лабораторию.

ПОЧЕМУ?

– Это идеальный убийца. Я никогда об этом не спрашивал, биопсийные материалы предоставлялись нам безо всякой истории, но – откуда они?

ЭТО НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ.

– Ты всегда так говоришь. – Он уронил голову. – Чертов ИИ. Тебе ведь известно, что метавирус реагировал на все наши исследования, мутируя и адаптируясь, как будто у него какой-то армейский механизм активной обороны.

ЭТО ОПИСЫВАЛОСЬ В ПРЕДЫДУЩИХ ОТЧЕТАХ. МНЕ НУЖНА НОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ.

– Но, в отличие от биологического оружия, он не передавался ни по воздуху, ни при контакте.

МНЕ НУЖНА ТОЛЬКО НОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ.

– Примерно час после репликации все было хорошо. Мы не успели даже перейти к анализу. А потом началась активность. – Ягетон утер лоб ладонью. – Это невообразимо. Воссозданный метавирус – а он, не забывай, был возвращен к изначальному состоянию, предварявшему все те, в которые он переходил в ответ на исследования, – начал существование со всеми воспоминаниями своих эволюционировавших версий.

ДОЛЖНО БЫТЬ, В ПРОЦЕССЕ РЕПЛИКАЦИИ БЫЛА ДОПУЩЕНА ОШИБКА.

– Ошибки не было. – Ученый выглядел озадаченным, но был к тому же очевидно возбужден. – Это еще не всё. Немедленно, безо всяких побуждений, он приобрел новую значительную мутацию.

КАКУЮ ИМЕННО МУТАЦИЮ?

– Процесс репликации подтвердил, что метавирус генетически заточен под носителя. Даже не под его родню, а исключительно под него самого. Как будто создан для одного конкретного человека.

Глаза Ягетона блестели, а руки метались в воздухе и по клавиатуре.

КАКУЮ ИМЕННО МУТАЦИЮ?

– Он неожиданно сделался крайне заразным. Он все еще обладает характеристиками рака, но теперь, когда мы пытаемся его анализировать, он отбрасывает эту заточенность под носителя и становится быстродействующим и опасным для всех.

ИНТЕРЕСНО. ЭТО НОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ. ВЫ УВЕРЕНЫ В ЭТОМ?

– Да. У нас два зараженных лаборанта. Мы погрузили их в rv. Придется сбросить их сарки в море.

НЕТ. СОЖГИТЕ САРКИ. СОЖГИТЕ РЕПЛИЦИРОВАННЫЙ МАТЕРИАЛ. СКОЛЬКО ЧЕЛОВЕК КОНТАКТИРОВАЛО С МАТЕРИАЛОМ?

– Только эти двое.

СКОЛЬКО ЧЕЛОВЕК КОНТАКТИРОВАЛО С ЭТИМИ ДВУМЯ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ У НИХ ПРОЯВИЛИСЬ ПРИЗНАКИ ЗАРАЖЕНИЯ?

– Пятеро, и они в карантине. Я знаю…

ВЫ ЗАКОНЧИЛИ ОТЧЕТ?

– Да. И отправил в архив.

КТО-НИБУДЬ ПОКИДАЛ ЛАБОРАТОРИЮ С ТЕХ ПОР, КАК ВЫ ПРИСТУПИЛИ К РЕПЛИКАЦИИ?

– Нет. – Он выглядел раздраженным. – У нас строгие защитные меры. Экстремальная мутация не могла быть предсказана. Ни одна из моделей на это не намекала.

Я видел пот у него на лбу. Ягетон был моим главным исследователем, моей главной надеждой. Я разрешил ему взять с собой в лабораторию жену и детей. Больше я никому подобного не позволял, но он был хорош. Он сказал, что не возьмется за работу, если я этого не разрешу. Может, они отвлекали его?

– Я не понимаю, как этот метавирус может быть естественным, – сказал он. – Часть химических кодов невозможно опознать. Я никогда с таким не сталкивался. Ни один метавирус не может достичь подобного уровня сложности, не пройдя как минимум через пять эволюционных этапов такой вирулентности, что она породила бы пандемии. – Он бросил очень быстрый взгляд на мой образ. – Но пяти пандемий не было. Так скажи мне, откуда взялся этот образец?

КТО-НИБУДЬ ПОКИДАЛ ЛАБОРАТОРИЮ?

– Нет. Все на месте. В чем дело?

ПОДОЖДИТЕ.

Я отключился и немедленно запустил полную профилактическую процедуру. Аварийные системы были установлены во всех моих исследовательских клиниках, но воспользоваться ими мне пришлось впервые. Я изолировал лабораторию Ягетона. Все выходы были заблокированы, защита от возгораний отключена, и инициированный мной электропожар надежно уничтожил всех и все.

Я проверил заметки Ягетона и заново произвел все его расчеты. Он сделал несколько незначительных ошибок, но оказался прав. Он воссоздал метавирус Пеллонхорка в среде собственных клеток Пеллонхорка. Я заставил еще две лаборатории повторить работу Ягетона, получив те же самые результаты – он одобрил бы мою добросовестность, – и еще трем поручил реплицировать вирус в полипотенциальных клетках, взятых не у Пеллонхорка, чего они сделать не смогли. Все пять лабораторий я сжег так же, как и лабораторию Ягетона, и передал результаты исследований в оставшиеся.

После этого стало ясно одно. Я был уверен, что знаю план Пеллонхорка – то, что он называл семенами, было его собственной болезнью. Вот чем он угрожал: если этот его Бог не исцелит его, тогда Пеллонхорк обрушит то же самое на всех остальных людей. Я сильно подозревал, что отыскать лечение будет невозможно.

Но почему одного Пеллонхорка настигла такая болезнь? Как?

Неужели Бог действительно существует? Я мысленно возвратился на Геенну. Я витал над ней в Песни. Может ли такое быть? Неужели Пеллонхорк был прав?

Нет. Прав был Ягетон. Метавирус мог путем эволюции дойти до такого состояния, чтобы только клинические манипуляции запускали в нем подобный скачок.

Так, может, он сам создал этот вирус? Сам Пеллонхорк?

Я услышал у себя в голове голос Пеллонхорка. «Нет, это Он создал его».

Очевидно было одно. Лекарства от этой болезни не будет, и Пеллонхорк не сможет жить вечно.

Я потеряю мою Пайреву. Моего ребенка. Я потеряю все.

Сорок пять. Рейзер

Вибрация двигателя отпечатала на теле Рейзер все контуры кокона, и теперь у нее болело все. Она проклинала Мэрли, чувствовала себя виноватой, и снова проклинала его. Он что-то говорил, когда она закрылась в лодке, оставив его на смерть, – начало извинения. Он всегда был перфекционистом. Рейзер ерзала, но удобного положения просто не существовало. Это было совсем не похоже на Мэрли.

Но теперь она забыла о боли, наблюдая за растущей и прояснявшейся платформой. Приближаясь, та, казалось, успокаивалась и постепенно становилась неподвижной, и Рейзер слышала, как усиливается рев мотора.

Платформа не останавливалась. Это лодка подстраивалась под ее движения. Вдали и глубже, у огромного корпуса платформы, Рейзер заметила маленький косяк сарков, собравшийся у одного из резервуаров. Их было пять. Два – работы Мэрли, и еще три. Рейзер настроила изображение. Неожиданный сияющий взрыв турбулентности обозначил открытие люка в резервуаре. Завихрение поднялось выше, и, когда Рейзер снова взглянула туда, сарки уже исчезли, а резервуар был снова закрыт.

Перчатки начали растопыривать ее пальцы, и Рейзер неожиданно поняла, что происходит. Мэрли не пытался извиниться перед ней – он объяснял.

Винты, впивавшиеся ей в лопатки, активировались следующими, притянув грудную пластину с такой силой, что у Рейзер напрягся позвоночник. Что-то обхватило лодыжки, к лицу присосалась маска. Рейзер начала извиваться, и плавскаф стиснул ее, запечатав в себе. Первое мгновение никакого воздуха в нем не было, потом раздалось шипение, и она смогла дышать.

Лодка ударилась о нижнюю часть платформы, и в черепе Рейзер отдался глухой стук крюка. Внутрь начали затекать струйки воды. Спустя мгновение они сделались фонтанами, а потом – пенной волной, ударившей в лицо Рейзер.

«Спасибо огромное, Мэрли», – мысленно сказала она, когда субмарина затрещала и развалилась. А потом подумала о Таллене.

Таллен

Таллен смотрел, как мехи управляются с огромной грузовой тележкой, обремененной сарками. Челомехи были рядом, но они изменились. Нет, изменился только Лоуд.

Таллен чувствовал себя нездоровым, и это было не телесное нездоровье.

– Мы не понимаем, – сказала Беата и, как всегда, предоставила Лоуду продолжить, но второй челомех ничего не сказал. Лоуд сделался мерцающим и расплывчатым, тусклым, но местами блестящим, и где-то в переливчатом облаке проглядывало совершенно незнакомое Таллену лицо. Он смутно помнил, как Беата и Лоуд подстроились под него, когда он только прибыл сюда. Как давно это было? Ему хотелось вернуться к этому началу, к формированию Беаты и Лоуда, но это сияющее лицо не было разыскивающим Таллена воспоминанием, какими были те лица. Оно было само по себе.

Недавно он что-то сделал, но что именно? Он открыл резервуар; да, вот что. Он поднял на платформу эти три сарка. И еще два.

Вспомнив это, он испытал секундное облегчение, хотя и понятия не имел, зачем пустил их на платформу. Те три сарка он прежде уже поднимал на борт, но не другие два.

Где теперь эти другие два?

И было еще что-то, что он сделал, что-то ужасное.

Еще более давнее воспоминание попыталось всплыть на поверхность, однако ему помешало море. Море Таллен помнил, но другое, не такое буйное. Это был берег, который отмывали дочиста волны. Берег Хлада – но как давно? И хотя это было ночное воспоминание, в нем присутствовало солнце, такое, каким он вспоминал его в больнице, только оно было не одно, их было целое кольцо, а под ним, вокруг Таллена, стояли люди в халатах, давившие на его череп, царапавшие его.

Но это было не в той больнице, где он встретился с Бейлом и Рейзер. Это было раньше, и где-то в другом месте.

Он помнил Рейзер. Почему-то она была важна. Она что-то для него значила.

Перед ними ровно катилась по металлическим коридорам тележка. Новый Лоуд шагал размеренной походкой. Шедшая рядом с Талленом Беата непрерывно повторяла:

– Я не понимаю.

Таллен пытался удержать Рейзер в мыслях. Она была настоящей. По крайней мере, так ему казалось.

Рейзер

Когда субмарина распалась на куски вокруг нее, Рейзер потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к тяжести мотора на спине. Предвидела ли Синт, что ей понадобятся эти знания и навыки, когда посылала ее за той историей в омути Отдохновения? Как давно все это началось?

Миновав канат толщиной с нее саму – одну из тех колоссальных растяжек, что заякоривали платформу на морском дне, – она подтянулась по шедшему от крюка тросу к стенке резервуара. Шум течения оглушал. Рейзер оттолкнулась обратно в воду и погребла вниз. Если это стандартный плавскаф, воздуха и топлива в нем хватит на пять минут.

Впереди и внизу от нее была трубная колонна, а где-то глубже, на океанском дне, должна была находиться скважина. Рейзер поняла, что это полупогружная платформа, невероятно тяжелая и тем не менее плавучая.

Она нашла край люка, в котором скрылись сарки, но внешнего механизма открывания видно не было. «А если он сразу не бросается тебе в глаза, значит, его вообще нет. Двигайся дальше». Она не помнила, на каком именно из заданий, порученных ей Синт, уяснила это. ИИ работал тщательно. Рейзер начала подниматься, по пути к поверхности осматривая корпус, держась подальше от распорок и наростов и выискивая пятно яркого цвета – любого цвета – и лестницу. Но не было ни пятна, ни лестницы, и никаких признаков поверхности. Ярко-красная вспышка едва не увела Рейзер от платформы, потому что ей показалось, что это флажок спасательного линя, но флажок ускользнул, и она поняла, что это была рыба.

Прошло две минуты, и теперь она плыла вертикально вверх, придерживаясь корпуса платформы. Наконец показалось основание лестницы, люминесцентно-желтой и с защитным ограждением. Рейзер прочитала табличку: «ВНИМАНИЕ! ПЕРЕД ПОДЪЕМОМ АКТИВИРУЙТЕ ЗАЩИТНУЮ МАНЖЕТУ!»

Она освободилась от громоздкого мотора и позволила ему утонуть, а потом просунула руки и голову в защитную манжету в основании лестницы. Манжета распустилась, создав упругую преграду между ней и оградой лестницы и защищая ее от ударов моря, и Рейзер начала карабкаться по направлению к поверхности.

Две минуты подъема – и манжету сорвало, а воздух стал подходить к концу. Еще через мгновение на нее обрушилась волна, но теперь это была не сплошная масса воды – в ней были брызги и пена. Рейзер уцепилась за перекладины и переждала натиск воды, а когда та отхлынула, поднялась еще немного. И снова остановилась, цепляясь, задыхаясь, а потом опять поползла наверх, пока не достигла края палубы. На рябом металле была дорожка из перекладин и желтая линия, едва видная из-за брызг. Хватая воздух ртом, Рейзер перекарабинивалась с перекладины на перекладину и наконец оказалась у люка, открывавшегося внутрь. Она ввалилась через него в вакуум тишины и покоя.

Прежде чем сбросить плавскаф, она обыскала его и нашла запечатанный пакет, в котором обнаружился маленький пистолет, собранный Мэрли. Больше скаф ничего полезного ей не дал. Оружие было полностью заряжено и готово к бою. На рукояти светилась непонятная ей сенсорная точка с подписью «КОНТАКТ». Когда Рейзер коснулась ее, в черепе, там, куда был вшит памятник, закололо. Она быстро отключила точку вторым прикосновением. Что бы это ни было, ее имплантат ему не нравился.

Рейзер двинулась вглубь платформы и шла, пока ее не остановил раздавшийся неподалеку грохот. Она отступила в укромную нишу и увидела, как мимо проехала грузовая тележка с тремя сарками. Рейзер знала, как выглядят сарки, знала их дизайн и форму, но эти были старше всех, которые она видела. И тем не менее они пребывали в идеальном состоянии, не обросли моллюсосками и не были увиты хватиной. За ними бережно и внимательно ухаживали. Лишь один из них был стандартного размера. Остальные были увеличенными. Двухместные, предположила Рейзер. За тележкой шли пара челомехов и… и Таллен. Она видела только спину, но знала, что это он. Это должен был быть он.

Рейзер присела, чтобы ее не заметили. Таллен.

Она подождала несколько минут и вышла из укрытия, но сразу же заскочила обратно, потому что в том же направлении, что и тележка, прошли четверо вооруженных мужчин. Наемники, подумала Рейзер. Другие заказчики Мэрли. Она долго выжидала, прежде чем снова пойти следом.

Таллен

– Мы не понимаем, – сказала Беата. Она подождала, не добавит ли что-нибудь Лоуд, а потом спросила: – Мы же не понимаем, да?

Таллен тоже не понимал. То, что было Лоудом, стояло на другой стороне комнаты, все еще молчаливое, все еще мерцающее и светящееся. Три сарка принимали вертикальное положение. И еще здесь, в пункте управления надстройки, было трое вооруженных солдат. Откуда они взялись?

Он неудобно прислонялся к стене, ощущая выпирающие гнезда на позвоночнике. В голове у него были воспоминания о ножах, скребущих по черепу, а потом – о свете и о боли. В этих воспоминаниях один из его пальцев неконтролируемо дрожал, и Таллен слышал, как его собственный голос ведет отсчет, но не мог вспомнить названия чисел. Кто-то сказал: «Смерть?» – и Таллен услышал свой ответ: «Облегчение». А потом его скрутила новая мука, и он взмолился: «Пожалуйста, дайте мне умереть!» Когда он это сказал, в руке у него очутился нож, и с ощущением ножа пришло избавление от боли. Еще один голос сказал: «Хорошо. Сейчас проверим последний триггер – и все готово».

Теперь, на платформе, Таллен оттолкнулся от стены.

– Снег и дождь, – пробормотал он и остановился. Было что-то еще. Горы… Боль от этого слова едва не согнула его пополам.

– Я не понимаю, – жалобно повторила Беата.

Рейзер

Рейзер заметила наемника в коридоре до того, как наемник заметил ее. Пока он поворачивался, она выстрелила из пистолета Мэрли, и мужчина упал. Рейзер перешагнула через труп. Коридор позади него был запечатан сваркружевом. Она потолкала его, но путь был отрезан. Что бы ни находилось дальше, наемник хотел, чтобы оно оставалось внутри. Или чтобы она оставалась снаружи? Если Десис выжил, они знают, что Рейзер здесь появится.

Но кто они такие?

Она снова посмотрела на пистолет, провела пальцем по сенсорной точке. «КОНТАКТ». Возможно, Синт подрядила Мэрли сделать для нее что-то особенное.

Рейзер нажала на точку и поморщилась и поняла. Точка превращала ее памятник в коммуникатор.

– Синт? – сказала Рейзер.

Ничего.

Она подняла сварочный аппарат наемника, вспоминая: «Включи его на полную мощность и держи ровно. Получится не сразу, но, если зарядки у тебя достаточно, а сваркружево свежее, ты сможешь его сломать». Воспоминание ее не удивило. Рейзер казалось, что уже ничто не сможет ее удивить. Мысленно она поблагодарила женщину, которая ей это рассказала. «Аппарат рассчитан на таких, как ты, так что, если накосячишь, сможешь все исправить». Она помнила, как они разговаривали, как смеялись, когда Рейзер пыталась управиться с тяжелой машинерией, помнила желтое сияние сварочной струи и такие же яркие глаза женщины.

Когда начались гудение и горелая вонь, Рейзер собралась с духом. Закончив работу, она протиснулась в дыру и пошла дальше, остановившись у двери. Изнутри слышались голоса.

За ухом снова едва ощутимо закололо.

– Синт? – А потом, не в силах придумать что-то еще, она сказала: – Таллен?

Никто не ответил.

Через маленькую смотровую панель было видно, что происходит в комнате. Три оставшихся наемника устанавливали сарки вертикально, что было странно. Обычно их дизайн не предполагал вертикального положения, но у этих сарков, как заметила Рейзер, было плоское изножье.

Она решила воспользоваться шумом, чтобы немного приоткрыть дверь, и увидела двух челомехов, один из которых непривычно мерцал. И еще, с дрожью в сердце, она увидела Таллена. Голова его была изуродована, волосы были острижены кое-как и прилипли к коже, а на щеках и подбородке сквозь неровную бороду проглядывал металл. Таллен был встревожен и дрожал, непрерывно оглядывал комнату, а в глазах его блестели не желавшие проливаться слезы.

Когда сарки были установлены, мерцающий челомех медленно приблизился к самому большому, приложил к нему руку и отошел. Широкий колпак сарка откинулся, изнутри вырвалась струя бледного пара и растворилась в воздухе.

Второй челомех сказал:

– Я не понимаю.

Из открытого сарка пахнуло аммиаком, и Рейзер прикрыла рот. Показались две головы: мужская и женская. Мужчина проснулся и открыл глаза, а женщина – нет. Его бледное, словно выбеленное, лицо покрывали вздутые красные пятна, в каштановых волосах проглядывала седина, а губы были бескровными и тонкими. Когда он полностью пришел в себя, его черты исказились болью. На вид ему было лет тридцать, возможно, даже больше.

Женщина была светловолосой и веснушчатой и выглядела едва ли старше двадцати. Она была прекрасна. Она все еще не открывала глаз.

Мужчина из сарка оглядел комнату, остановил взгляд на челомехах и Таллене, а потом голосом, которым не пользовались уже очень давно, спросил:

– Дикси? Где ты?

– Я здесь, Пеллонхорк, – тихо ответил мерцающий челомех.

– Я не понимаю, – сказал второй челомех, а Таллен пробормотал:

– И я тоже, Беата.

Его голос не изменился. Но в нем слышалась усталость.

– Моя охрана здесь, но как насчет Алефа? – спросил Пеллонхорк, взглянув на наемников. – Что у него здесь есть? Я в безопасности?

– Это не было частью нашей договоренности. – Дикси помолчал, а потом сказал: – Я не смогу долго здесь оставаться, Пеллонхорк. Ты хочешь разбудить Алефа или нет?

– Да. Но сначала выпусти меня.

Таллен

Таллен ничего не понимал. Больной мужчина, который, похоже, контролировал ситуацию, не обращал на него и Беату внимания.

– Лоуд перестал быть собой, – грустно сказала Беата. – Если он перестал быть собой, то и я не могу быть собой. Я не настроена на одиночество.

– Я с тобой, Беата, – сказал Таллен.

– Но вы здесь ради платформы. А мы здесь ради вас. – Изнутри у нее донеслось странное гудение, и она добавила: – Но нас здесь нет.

Второй челомех разговаривал с мужчиной, у которого были красные облезающие щеки. Кто такой этот Пеллонхорк? Мужчина неуверенно шагнул из сарка на пол. Казалось, что он разлагается.

Беата сказала:

– Кем стал Лоуд? Диксемексид ничего не значит. Это не имя. Это не слово.

Таллен вспомнил, как поднимал сарки на платформу и что их было больше, чем три, и еще вспомнил какого-то человека. Он сосредоточился. Да, женщину. Ему казалось, что он помнит ее имя, но оно ускользнуло. Беата была немного на нее похожа.

А потом ему послышалось, что она зовет его по имени.

– Рейзер? – прошептал он.

Рейзер

Рейзер наблюдала из-за двери. Выбравшись из сарка, Пеллонхорк, кем бы он ни был, испытал явную и отчаянную боль: он согнулся и втягивал воздух короткими глотками. Но, вопреки своим мучениям, он подошел ко второму большому сарку и откинул его колпак.

Этот сарк был сделан по-другому. Двое мужчин в нем смотрели друг на друга – скуля, с широко распахнутыми глазами, едва не соприкасаясь лицами. Через комнату Рейзер было слышно стремительное шипение их дыхания и видны кривящиеся губы. Пеллонхорк понаблюдал за ними, а потом сказал:

– Отец? Лигат? Вы приняли решение?

Казалось, ни тот ни другой его не услышали. Они дрожали и всхлипывали.

Тогда Пеллонхорк повернулся к последнему, самому маленькому, сарку и открыл его. Невысокий мужчина, поспешно вышедший оттуда, был худым как связка прутьев, бледным как луна и почти безволосым. Он ходил так, будто до сих пор учился этому. Когда он повернулся к Пеллонхорку, то словно просканировал его сверху донизу и голова его начала покачиваться, как будто мелко кивая.

– Привет, Алеф, – сказал Пеллонхорк. – Время пришло. Ты нашел для меня лекарство?

Рейзер невольно съежилась. Несмотря на состояние Пеллонхорка, тяжесть угрозы в его голосе была колоссальной.

Голос Алефа был странным, высоким и монотонным. Он сказал:

– Я знаю, что ты сделаешь, если я потерплю неудачу. Я это вычислил.

– Правда? И что же я сделаю, Алеф? – Пеллонхорк поморщился и притиснул к животу кулак.

– Твоя болезнь. Если я не смогу тебя вылечить, ты ее распространишь.

– И как, ты сделал то, что обещал? – спросил Пеллонхорк. – Ты нашел для меня лечение?

Рейзер взглянула на женщину, все еще мирно спавшую в сарке Пеллонхорка. Диксемексид молча стоял рядом с Пеллонхорком, а второй челомех тихо переговаривался с Талленом. Она не понимала, что здесь происходит.

– Я опробовал все, – сказал Алеф, продолжая кивать. – Ты это знаешь.

– А одновременно ты искал, правда ведь, Алеф? Я говорил тебе этого не делать. И еще ты пытался следить за всем, что делал мой Шепот, так же, как они следили за тобой.

– Откуда она взялась? Как я могу ее вылечить, если не знаю этого?

Рейзер не могла разобраться в Алефе точно так же, как и в Пеллонхорке. Из его слов следовало, что он в отчаянии, но в высоком, резком, монотонном голосе не было ни следа эмоций. Возможно, он просто был идиотом. А Пеллонхорк, несмотря на то, что боль вязала из него узлы, был спокоен и собран.

Единственным другим звуком в комнате было ритмичное всхлипывание двоих мужчин в сарке. Их била такая сильная дрожь, что сарк постукивал по полу. Трое наемников праздно баюкали свое оружие. Челомехи и Таллен молчали и не двигались, и Рейзер осознала, что и сама едва дышит.

Алеф и Пеллонхорк, разговаривая, составляли поразительную пару. Их сосредоточенность друг на друге словно высасывала из комнаты воздух.

– Думаешь, я не сказал бы тебе, если бы знал? Я просто ей заболел. Все, что нужно было сделать тебе, – это найти лекарство. – Пеллонхорк указал на мерцающего челомеха и сказал: – У нас с Диксемексидом сделка. Если я умру, он меня заберет. Заберет мою болезнь и уничтожит Систему с ее помощью. – Пеллонхорк улыбнулся сквозь очевидную боль. – А она, как ты уже обнаружил, способна это сделать.

Алеф впервые повернулся к челомеху и спросил своим высоким механическим голосом:

– Кто вы?

– Я Диксемексид.

– Дикси с… – начал Пеллонхорк.

Но он не договорил.

– Конечно, – сказал Алеф. – Вы с неназываемой планеты.

Сорок шесть. Рейзер

Рейзер с силой прижалась лицом к стеклу в двери, когда Алеф сказал:

– Я сделал все, что мог. Пожалуйста, Пеллонхорк, остановись. Отдай мне Пайреву.

– Ты хочешь ее? – Пеллонхорк подошел к сарку, ненадолго просунул руку под крышку, и женщина открыла глаза. Рейзер подумала, что никогда не видела никого настолько красивого.

Вторая половина сарка открылась. Пайрева моргнула и помотала головой, а потом посмотрела на стоявшего перед ней Алефа, чью голову сотрясал неконтролируемый тремор.

– Пайри, – сказал Алеф, и на мгновение его голос сорвался.

Когда Пайрева выбиралась из сарка, Рейзер заметила, что та беременна. Она проигнорировала Алефа и направилась к Пеллонхорку. Коснувшись его руки, она спросила:

– Он справился? Он может тебя исцелить?

Алеф протянул к ней руку и сказал:

– Пайрева?

Она с отвращением взглянула на него.

– Пелл, а ему обязательно здесь быть?

– Он не справился, – жестко сказал Пеллонхорк.

Рейзер пыталась понять, что происходит.

– Пайрева? – повторил Алеф и упал на колени.

Рейзер не сводила с него взгляда. Губы Алефа совершали равномерные движения, дрожа от скорости. Когда он поднял голову, в глазах у него стояли слезы. Он сотрясся и выдавил:

– Н… Н… Наш…

А потом он свернулся калачиком как ребенок и снова забормотал, теперь громче, останавливаясь, только чтобы всхлипнуть. Рейзер поняла, что он считает. Видеть его муки было ужасно.

Пайрева посмотрела на него свысока, положив руку на холмик живота, и спросила:

– Уж конечно ты не думаешь, что он на самом деле твой?

Пеллонхорк обвил ее рукой, и его боль как будто на мгновение отступила, когда он сказал:

– Наш сын.

Пайрева перевела взгляд на него и отозвалась:

– Да, Пелл. Наш.

А потом Пеллонхорк резко сложился пополам, схватился за живот и сказал Диксемексиду:

– Давайте, сделайте это. Если лечения нет, можете уничтожить Систему. Уничтожьте всех, кроме себя. Я покажу Ему, что со мной нельзя так обращаться. – Он задохнулся и снова взял себя в руки. Мерцающий челомех не сдвинулся с места. – Вам ведь нужно то, что меня убивает, Дикси?

– Но оно и так наше, Пеллонхорк, – спокойно ответил золотистый челомех.

Пеллонхорк скорчил гримасу.

– Нет, пока еще не ваше. Ты не можешь его просто у меня забрать. Оно мое, оно у меня внутри. – Он снова сжал свой живот, на этот раз словно защищая его. – Стоит мне сказать одно слово – и оно вам не достанется, оно будет уничтожено. – Он указал на Таллена. – Он запрограммирован на это. Неужели вы думали, что я не подготовлюсь?

Рейзер почти забыла, что Таллен вообще там был.

– Мои люди запечатали нас, и у меня есть он, – продолжал Пеллонхорк. – Я могу уничтожить эту платформу и мое тело с сокровищем внутри в одно мгновение. А ты один, Дикси. У тебя нет выбора.

Челомех не ответил.

– Но я хочу, чтобы мой ребенок был в безопасности, Дикси. Пусть сам я умру, но я хочу, чтобы от меня что-то осталось. Если вам нужна моя болезнь, если вы хотите уничтожить Систему, вы должны забрать и моего ребенка.

– Ты не понимаешь, – тихо проговорил Диксемексид. – Твоя болезнь – наша. Она всегда была нашей. Мы модифицировали ее под тебя и отдали тебе.

Алеф затих и поднял голову. Впервые за все это время он успокоился. Тишину в комнате нарушали только всхлипывания мужчин в сарке.

Рейзер начинала кое-что понимать. Этот человек, Алеф, был тем, кто управлял Синт. Или, возможно, иногда становился Синт. Эти двое, Алеф и Пеллонхорк, были сердцем всей истории. И, поскольку наемники работали на Пеллонхорка, агентом Алефа, по-видимому, была она сама.

– Разве ты не понимаешь, Пеллонхорк? – сказал Диксемексид. – То, что у тебя есть, уже наше. Этот метавирус едва нас всех не уничтожил, и не единожды. Наша самоизоляция спасла вашу Систему, а вы об этом даже не знали. Но мы учились у метавируса, и в конце концов поняли, что единственный способ его уничтожить – это обратить его против себя самого.

Рейзер заметила в мерцающем создании некоторую заторможенность. Она вспомнила свой разговор с Дельтой, свою боязнь того, что ее окуклили, и задалась вопросом, не окуклен ли челомех, хотя ей всегда казалось, что такое невозможно. Но Диксемексид был с неназываемой планеты, и если они умели модифицировать метавирусы, то вполне могли быть способны и на такое.

А потом второй челомех задвигался, и она увидела, что Таллен тоже пришел в движение, и вслед за мыслью о его имени снова пришло покалывание памятника. Она подумала: «Таллен?»

Таллен резко огляделся, а потом посмотрел прямо на нее. Так вот зачем Синт было нужно, чтобы Рейзер связалась с Талленом через «ЗвездныеСердца»: чтобы обеспечить ей контакт с ним, когда она окажется на платформе. Должно быть, Синт смогла использовать комм для связи с имплантатами Таллена. Все это время – как долго? Месяцы? Десятилетия? Дольше? – Алеф, должно быть, преследовал Пеллонхорка, не в силах догнать его, но на каждом этапе отвечая на его приготовления своими. Рейзер отправили на Хлад после команд нейрохирургов и инспекторов и вывели на Бейла с Талленом после того, как посланники Пеллонхорка начали к ним приглядываться, а на Мэрли – после того, как Пеллонхорк заказал субмарины для своих наемников.

Но до сих пор Алеф – Синт – не знал зачем.

Рейзер поняла, что теперь она, должно быть, осталась последней его надеждой.

И последней надеждой Таллена тоже. Хотя Синт это, скорее всего, не беспокоило. Для Синт – для Алефа – она была лишь инструментом.

– Десятки тысяч погибли, – продолжал говорить Диксемексид, – но в конце концов мы научились адаптировать метавирус. То, что находится у тебя внутри, Пеллонхорк, не смог бы исцелить даже Алеф. Оно заточено под твои гены. Оно не может выжить без тебя точно так же, как ты не можешь выжить с ним. Оно умеет имитировать заразность, но его нельзя распространить вне тебя. Оно только твое. Вы погибнете вместе.

Алеф кивал.

– Много лет назад, когда ты, Пеллонхорк, пришел к нам с просьбой о помощи и предложением денег и власти, мы увидели в тебе ту же опасность, которую видели в этом метавирусе, едва нас не погубившем.

Голос Диксемексида становился то тише, то громче, а второй челомех рефреном повторял:

– Я не понимаю.

– Мы думали, что ты можешь измениться, если осознаешь свою бренность, – сказал Диксемексид. – Некоторые из нас хотели просто тебя убить, но большинство верило в Вопрос.

– Но вам было нужно то же, что и мне! – выкрикнул Пеллонхорк срывающимся голосом.

– Нет. Тебе было нужно все. Мы видели в тебе бурю. Мы видели, что, даже если откажем тебе, ты все равно уничтожишь все. И мы посадили в тебя семя.

– Но я… – сказал Пеллонхорк. – Он…

– Он? – Хотя голос челомеха не стал громче, неожиданно стало казаться, что через него говорят сразу несколько человек, почти в унисон. – Не говори о Нем, Пеллонхорк. Ты ничего не знаешь о Вопросе.

Диксемексид отошел на шаг назад, как будто ослабевая.

– Тебе осталось только умереть, чтобы узнать, – проговорил челомех, и голос его теперь звучал как эхо, как один из многих. – Как тебе, так и всем нам.

Пайрева, все еще державшаяся за Пеллонхорка, заплакала. Пеллонхорк повернулся к Алефу и выкрикнул:

– Алеф, ты должен мне помочь!

Он сделал шаг к сарку, из которого вышел, и Пайрева застонала, принимая на себя его вес. Рейзер был виден ее круглый живот.

– Нет, – сказал Алеф, и его жуткий голос треснул.

Пайрева всхлипнула и повернулась к нему:

– Алеф! Я знаю, ты меня любишь. И мы оба любим Пелла, ведь правда? Он твой самый близкий друг. Он – все, что у тебя есть. Он и я. Пожалуйста, помоги нам.

Она повела Пеллонхорка к сарку, еле справляясь с его тяжестью.

Диксемексид становился тусклее, и сквозь сияние кое-где начинал проглядывать металл. Интересно, сколько еще продлится окукливание, подумала Рейзер. Дельта говорила, что это устаревшая технология, однако Диксемексид использовал ее, да к тому же на челомехе. Что за технология у них на неназываемой планете? Старая она или новая?

– Вы могли убить его быстро, – сказал Алеф, – и избежать всего этого.

– Мы должны были дать ему шанс, Алеф, – ответил Диксемексид. – А ты всего лишь познал бы иную боль и пришел бы к иному покою. Однако посмотри, что ты сделал. Ты ответил Вопросу.

Вопросу? Рейзер предположила, что он говорит о боговерии. Неназываемая планета вошла в легенды благодаря своей жестокой нетерпимости. И все же в Диксемексиде чувствовалось глубокое благородство. Неужели все это время их знания о неназываемой планете были ошибочными? Неужели все эти страхи не имели под собой основания?

Голос Диксемексида отказывал.

– Подарив Пеллонхорку этот шанс, мы ответили Вопросу и какое-то время боялись, что ответили неверно. Но посмотри, что из этого вышло.

– Я не понимаю, – сказал второй челомех.

Рейзер тоже запуталась. О чем они говорили?

– Мы должны отвечать. – Голос Диксемексида приобрел новое звучание. – Мы не можем сожалеть. Мы только усваиваем урок.

Он подошел к большому сарку, двое пленников которого хрипло дышали сквозь зубы и дрожали.

Пеллонхорк оттолкнул от себя Пайреву и выкрикнул:

– Нет!

– Мы должны отвечать. Мы не можем сожалеть. Мы только усваиваем урок.

Диксемексид просунул руку в сарк, и мужчины затихли, а их дыхание успокоилось.

– Итан Дрейм, Спеткин Лигат, долгое время у вас была общая боль. У вас были также и общие потери. Вы были могущественны и смертоносны, и посмотрите, к чему вы пришли. – Челомех повернулся к мужчине слева. – Спеткин Лигат, у тебя не осталось ничего, кроме боли. Ни одного последователя. Я не могу освободить тебя от боли, но я могу освободить тебя от жизни.

Лигат содрогнулся.

– Пожалуйста. Кто бы ты ни был. Пусть он остается жить, и пусть ему достанется сын, который сделал это с нами. С меня хватит. Дай мне умереть первому. Я готов. Я хочу, чтобы это закончилось.

Рейзер не понимала происходящего. Кем были эти мужчины и почему претерпевали такие мучения?

Диксемексид сделал что-то с панелью управления сарком; Спеткин Лигат испустил долгий вздох и перестал двигаться.

– Лигат! Нет! – прошептал Итан Дрейм, уставившись на тело своего врага, а потом добавил: – Он оставил меня здесь. В конце концов он победил.

Челомех ответил:

– Один человек не может победить, Итан Дрейм. Побеждаем мы все или все мы проигрываем. Он просто усвоил урок.

Дрейм глухо рассмеялся.

– Что он усвоил? Я усвоил только одно – что год за годом этой неостановимой пытки мне было чуть легче оттого, что мы дышали вместе. – Он выдохнул. – Теперь у меня этого нет. Мой враг был мне ближе, чем мой сын.

– Маленький урок, Итан Дрейм, и долгое время, чтобы его усвоить.

– Тогда позволь мне умереть.

Диксемексид потянулся, чтобы отключить функцию поддержки жизнедеятельности, но Рейзер показалось, что Дрейм умер сразу же, как только произнес эти слова.

Когда Диксемексид повернулся, Пеллонхорк завопил: «Нет!» – и спотыкаясь побрел к своему сарку. Пайрева попыталась помочь ему, но он оттолкнул ее и сказал:

– Забери ее, Дикси. Сделай хотя бы это. Забери моего ребенка.

Пайрева изумленно посмотрела на него, потом на челомеха и закричала:

– Нет! Я не хочу туда. Я не хочу. – Ее голос изменился. – Алеф, пожалуйста. Ты же примешь нас, правда? Сын. Он может оказаться твоим. Это возможно. – Она сложила руки и упала на колени. – Неужели ты убьешь своего сына? Неужели ты рискнешь?

Алеф закрыл глаза руками. Пайрева встала и толкнула его ногой.

– Он твой друг. Ты, глупое, глупое создание. Ты даже не мужчина. Ты никто. – Она всхлипывала. – Ты даже посмотреть на меня не можешь. Никогда не мог. Ты ничтожество. Ничтожество. А он – твой друг!

– У меня нет друга, – прошептал Алеф.

За спиной у Пайревы вывалился из своего сарка Пеллонхорк, с лицом белым от боли и гнева, сжимая в кулаке нож с ярко-красной рукоятью.

Скорчившись на полу, зажав руками уши и зажмурив глаза, Алеф снова начал яростный отсчет, кивая и дрожа. А потом внезапно посмотрел на Пайреву и сказал:

– Но я позабочусь о твоем ребенке.

Рейзер так сосредоточилась на этом разговоре, что заметила, как Пеллонхорк бросился на Пайреву с ножом, только когда было уже слишком поздно. Она распахнула дверь и попыталась выкрикнуть предостережение, но ее горло сдавило шоком.

Пайрева вскрикнула и упала на пол.

На мгновение в комнате воцарилось пораженное молчание. Рейзер в ужасе прикрыла ладонью рот. Она никогда не видела ничего столь внезапно жестокого и совершенно неоправданного.

Морщась от боли, Пеллонхорк опустился на колени, обхватил ладонью лицо Алефа и вытер нож об его щеку.

– Теперь у нас обоих не осталось ничего, – прошипел он. – Видишь?

Алеф оттолкнул его и подполз к телу Пайревы, прижавшись к ней, как ребенок. Лужа ее крови прикоснулась к нему.

– Пайрева, – прошептал он. – Ребенок.

Один из челомехов сказал:

– Я не понимаю.

Второй перестал мерцать. Он сказал:

– Мы не понимаем.

– Мы умрем вместе, Алеф, – говорил Пеллонхорк. – Как мой отец и Лигат. Ты и я, точно так же, как начинали. Он победил.

В наступившем молчании был слышен скрип платформы.

Рейзер гадала, можно ли еще спасти Пайреву или ее сына. Но подойдя ближе, она поняла, что ни одна жизнь спасена не будет. Все было кровь.

Пеллонхорк поднял руку, останавливая наемника, который с пистолетом в руке подходил к Рейзер.

– А, – сказал он. – Я и не думал, что кто-то сможет проскользнуть мимо Шепота, Алеф. Но ты нашел такого человека.

Алеф поднял голову.

Рейзер обнаружила, что ему невозможно посмотреть в глаза. Взгляд Алефа ускользал от нее. Она уставилась ему за плечо – это выносить было легче.

– Все кончено, – сказал Алеф своим странным голосом. – Факторов больше нет.

Даже искусственный голос Синт был больше похож на человеческий, подумала Рейзер, и все же в нем крылась подлинная грусть.

– Пеллонхорк должен умереть, – продолжил Алеф. – Только Пеллонхорк. Это оптимально.

Пеллонхорк застонал и сложился пополам, но заставил себя выпрямиться.

– Я скажу тебе, когда все кончится, Алеф. Думаешь, у меня не было плана на случай, если Дикси меня кинет?

Рейзер осознала, что Алеф смотрит на Пеллонхорка прямо и неотрывно и что он плачет. Его шепот был таким тихим, что она едва не пропустила его.

– Я не хочу смерти.

Но нет, он сказал не совсем это. Он сказал Пеллонхорку: «Я не хочу твоей смерти».

Пеллонхорк взглянул на Таллена и проговорил, медленно и четко:

– Снег и дождь. Горы, лед.

Таллен схватился за голову и завопил.

– Теперь ты сможешь умереть, – сказал ему Пеллонхорк. – Смерть. Конец боли. Ты знаешь, что делать.

Челомехи как один сказали:

– Таллен? Что происходит?

Платформа резко вздрогнула у них под ногами. Рейзер увидела, что Таллен сжимает в руке нож. Он дрожал и прижимал лезвие к собственной шее.

– Я вспомнил тебя, – сказал он, глядя на Рейзер. – Слишком поздно. Мне так жаль. Я сделал это.

Он закрыл глаза, и костяшки сжимавших нож пальцев побелели.

– Таллен. Не надо, – сказала Рейзер. – Пожалуйста.

«Я сделал это». Что он сделал? Она бросилась к нему.

Таллен

Голос Рейзер звучал в голове Таллена с той же силой, с которой срывался с ее губ, и, когда она прикоснулась к его руке, он заколебался.

А потом он увидел за ее спиной искаженное лицо Пеллонхорка и нож с красной рукоятью, высоко поднятый, начинающий опускаться. Таллен инстинктивно оттолкнул Рейзер, и вместо того, чтобы вонзиться в нее, лезвие полоснуло по его глазам. Он услышал, как металл заскрежетал по лицу, однако новой боли не было. Боль не могла сделаться сильнее. Ослепленный, Таллен ткнул своим ножом туда, где, как он помнил, стоял Пеллонхорк, и ощутил тяжесть удара. Послышались выстрелы, но это не имело значения. Они ничего не изменят.

Теперь боль исчезла. Он упал.

Рейзер

Падая, Рейзер услышала выстрелы и ударила ногой по сжимающей пистолет руке одного из наемников. Она знала, что справится с ним, но двое других были на краю ее поля зрения и делали все верно: расходились, чтобы не оказаться друг у друга на линии огня.

Удар пришелся в цель, и наемник упал, но она потеряла равновесие и теперь отталкивалась руками от пола, нуждаясь в еще одной секунде и понимая, что ей не дадут и половины, что эта станет для нее последней.

Наемники остановились, приготовились, подняли пистолеты.

А потом одновременно упали.

Один из челомехов сказал:

– Мы не смогли защитить Таллена…

– …но можем защитить вас, – закончил другой.

Таллен

Кто-то вытирал ему лицо.

– Ты что-нибудь видишь?

Таллен узнал ее голос.

– Нет, – ответил он.

Рука Рейзер обнимала его голову. Даже несмотря на боль, Таллен стеснялся металла в своем черепе. Он вдруг понял, что, за исключением медиков, она была первой, кто дотронулся до него после нападения.

– Мне жаль. Больно?

– Нет. Да.

– Что они с тобой сделали, Таллен? Что это?

– Это я. Все это – я.

Рейзер утирала ему щеки, и неожиданно Таллен увидел дробящийся свет, и сквозь него проглянуло ее лицо. Она была смазанной, но улыбалась.

– У тебя глазницы окружены металлом. Это была всего лишь кровь. Тебе очень повезло, Таллен.

Он наблюдал за ней, пока она продолжала нежно вытирать его лицо.

– Повезло?

Он взглянул на мертвое тело Пеллонхорка. Алеф все еще лежал, свернувшись калачиком и всхлипывал. За ним лежало еще три трупа – наемники. Рейзер заметила, куда смотрит Таллен, и сказала:

– Нас с тобой не так-то легко убить.

– Таллен, – сказала Беата. – Платформа нуждается в вас.

– Да, – сказал Лоуд. – Мы скучали по вам.

– В голове у меня прояснилось, но уже, наверное, слишком поздно, чтобы это остановить, – сказал Таллен. Он исполнил то, на что был запрограммирован, и теперь, исполнив, был свободен. Он знал это.

– Слишком поздно, чтобы остановить что? – спросила Рейзер. – Ты знаешь, что это такое?

Таллен, спотыкаясь, двинулся в сторону коридора.

– Знаю совершенно точно. Я все это подготовил и только что запустил. Платформе угрожает гибель. Нам нужно добраться до подводной комнаты управления.

– Выход только один, – сказала Рейзер, переходя на бег. – Сюда. Они запечатали комнату, но я снова открыла путь.

– Беата, присмотри за Алефом, – сказал Таллен у нее за спиной.

– Мы с Лоудом должны оставаться вместе. Мы должны оставаться с вами, Таллен. Вы в большей опасности, чем он.

– Это чрезвычайная ситуация.

– Да, – сказал Лоуд, шедший рядом с Беатой. – А это та же самая чрезвычайная ситуация или новая?

Сорок семь. Рейзер

В подводной комнате управления едва хватило места для Рейзер и Таллена. Челомехи остались в дверях, а Таллен принялся работать с консолью.

– Что ты запустил? – спросила Рейзер. – Платформа ведь должна быть стабильна, да?

Комнату наводняли мехи-ползуны. Двигаясь вдоль консоли, Таллен сказал:

– На поверхности резервуара с ядром всегда есть слой газа.

Каждый раз, когда он утирал с глаз сочившуюся кровь, блестел металл. В комнату набилось еще больше мехов. Рейзер была уверена, что они координируются с движениями Таллена.

Он взглянул на нее и продолжил:

– Существует программа, обеспечивающая каптаж ядра и газа, поступающих на платформу. Это стандартная процедура.

– Да, – сказал один из челомехов. Они стояли бок о бок. Теперь, когда Диксемексид ушел, они явно составляли единое целое. – Стандартная процедура.

– И мера предосторожности, – сказал второй. – Это хорошо, Таллен. Но почему платформа теряет остойчивость? Почему она тонет?

Таллен продолжал работать.

– Частью процедуры является перенаправление газа в трубы из устья скважины на дне. Я отключил эту часть программы. Газ больше не каптируется в устье. Он выходит в море под нами.

Тот челомех, что повыше, сказал:

– Мы должны были быть оповещены о подобном сбое программы, Таллен. Почему мы не были оповещены?

– Потому что до недавнего времени он только подготавливался. В меня вбили команду-триггер. Я только что его активировал.

– О, – сказали оба челомеха одновременно.

– Что мы можем сделать? – спросила Рейзер.

Таллен ответил:

– Ничего. Мы не просто теряем остойчивость. Смотри. – Он жестом вывел на мониторию схему платформы и сказал: – Якорные канаты ослабевают. Мы идем ко дну.

Платформу уже заметно качало, и у Рейзер закладывало уши. Таллен двигался быстро и решительно. Мехи прибегали и убегали. Свет начинал мигать.

– У нас в резервуарах все еще остался газ, – сказал Таллен, – так что энергия пока есть. Я могу и дальше пытаться поддерживать равновесие, но проблема в газе, который поступает в море под нами. Он делает воду менее плотной, а значит, мы делаемся относительно тяжелее. Я сбросил ядро, чтобы уменьшить наш вес, но чем больше я сбрасываю, тем неустойчивее мы становимся.

– Да, – сказал один из челомехов. – Это новая чрезвычайная ситуация.

Рейзер притронулась к руке Таллена и сказала:

– Но ведь нам нужно просто снова подсоединить трубы к скважине.

– Я не могу. Я саботировал систему идеально. Трубы уничтожены. – Он остановился. – Ладно. Здесь я сделал все, что мог.

– И всё? – сказала Рейзер. – Нам конец?

Таллен посмотрел на нее.

– Может быть, и нет. Пеллонхорк ожидал, что я покончу с собой, и не хотел, чтобы мы выбрались из той комнаты наверху. Теперь я дал нам несколько лишних минут.

– На что?

Свет становился все тусклее, а пол скрипел. Вдалеке что-то грохотало.

– Если я смогу прекратить выход газа из устья, вода постепенно восстановит плотность и мы снова всплывем. – Он сделал жест, и на монитории показалось новое изображение. В искусственно усиленной темноте призрачная колонна болтавшихся труб была почти не видна из-за вихрящихся потоков. Громада устья скважины была серой, размытой и зернистой. Картинка постоянно распадалась и частично восстанавливалась.

Рейзер узнала смесь реального и предиктивного изображений. Мигавший снизу процентный показатель колебался между семью и восемнадцатью.

– Не слишком-то полезно, – указала она. – Сплошные догадки.

– Вот именно. Они там зря ресурсы не переводят.

Таллен был прав. Зачем тратить деньги на что-то, что никогда не осмелишься использовать? Рейзер обменялась с ним короткими улыбками и поняла, что уже не обращает внимания на то, как он выглядит.

– Я могу спуститься и сделать это, – сказала Рейзер. – Я привыкла к скафам и экзоинструментам. Я делала что-то вроде этого в космосе. – Она криво усмехнулась. – Похоже, меня тренировали.

Таллен покачал головой.

– Космос тих. Космос неподвижен. Я всю жизнь провел за починкой того, что починить нельзя. Разница только в масштабе и окружении. Я ценю твое предложение, но это моя задача. – Он взглянул на мониторию. – Я знаю, где нужно установить взрывчатку.

– Какую взрывчатку? – спросила она. – Ты сказал, что нужно только остановить газ.

Таллен направился в дальнюю часть комнаты, где была маленькая дверь, закрытая на кремальеру.

– Скважину нужно взорвать, – сказал он, – и сделать это должен я. Я знаю, где и как установить заряды. И это надо сделать сейчас.

– Тогда что делать мне? – спросила Рейзер.

– Ничего больше не нужно, – ответил Таллен. Он открыл тяжелую дверь и проскользнул в нее, а Рейзер последовала за ним. Один из челомехов сказал:

– Таллен, это не сработает.

– Ничто не сработает, – сказал второй. – Не пытайтесь этого сделать. Это бессмысленное действие перед лицом смерти.

– Да, – сказал первый. – Это человеческая бравада.

Рейзер бежала за Талленом. Оба челомеха остались позади, и ни один из маленьких мехов не последовал за ними.

Узкий спуск был стальным и гулким и завершился в крохотной камере, вонявшей маслом. На стене висел шкафчик; нечто, бывшее когда-то яркой и полосатой клейкой лентой, окружало выходной люк в полу. С крюков свисали инструменты – кабели, взрывчатка, клепальники и пробойники. Все было покрыто грязью.

– Таллен, – сказала Рейзер.

Таллен уже вытащил из шкафчика плавскаф и залезал в него. Она подошла помочь, подтянула скаф и проверила швы. На позвоночнике костюм бугрился, а шлем, когда Таллен его надевал, зацепил и открыл свежие ножевые раны. Начавшая сочиться кровь растекалась по маске.

– Подожди, – сказала Рейзер. Она обхватила затылок Таллена одной рукой, а другой закрыла порезы и приладила тугую маску так, чтобы она не давала им открыться. Пальцы Рейзер пробежались по биометаллу. На ощупь он был теплым и живым.

Она спросила:

– Разве здесь нет мехов для наружных работ?

Таллен взял моток взрывчатки и прицепил его к скафу, потом снял со стены клепальники и пробойник и повесил на петли на поясе и бедрах.

– Для штатного ремонта. Не для такого. Если я доберусь до места и буду работать быстро – а я работаю быстро, – он постучал по своему укрепленному металлом черепу, – у меня может получиться взорвать и закрыть скважину. Если получится – газ, уже попавший в море, разойдется, платформа всплывет, и мехи смогут ее стабилизировать.

Он открыл люк и спустился в него по пояс; снизу донесся стук его ботинок об пол.

– Мехи, – сказала она. – Значит, ты не вернешься.

– Нет. В любом случае.

– Должно же быть что-то, что мы можем сделать! – Ее возглас отдался громом в маленькой камере.

– Мы можем попрощаться, – сказал Таллен.

Неожиданно ей показалось, что они знакомы уже много лет. Понимая, что это конец, Рейзер сказала ему:

– Таллен, ты – это что-то. Прощай. – А потом поспешно добавила: – У тебя в черепе есть пьютерия? Коммы?

Конечно же, они у него были.

Таллен присел и начал опускать за собой тяжелый люк.

– Если у меня получится ее взорвать, ты узнаешь об этом минут через пять. Прощай, Рейзер. Хотел бы я, чтобы мы встретились раньше. По-нормальному встретились, я имею в виду.

Люк закрылся.

Рейзер бросилась обратно в комнату управления, где в дверях до сих пор ожидали челомехи. Она ударила ладонью ближайшего из них и рявкнула:

– Пойдем. Мы не позволим ему погибнуть.

– Ладно, Алеф, – сказала Рейзер. Ее сердце бешено колотилось. – Ты должен меня выслушать.

Он посмотрел на нее, и на мгновение их глаза встретились. Это все еще пугало, но Рейзер заставила себя поддерживать зрительный контакт до тех пор, пока взгляд Алефа не ушел в сторону. Она потрясла его за плечи. Он весил как ребенок.

– Ты должен разбираться в пьютерии, – сказала она. – Весь этот хаос. Это ты его устроил, да?

Он ничего не сделал и ничего не сказал.

– Мы здесь умрем! – завопила она. – Таллен умрет. Слушай меня. Ты разбираешься в пьютерии?

– Да, – сказал он своим высоким скрипучим голосом.

– Отлично. Таллен в море под платформой. – Она помедлила. – Ты же знаешь, что мы на платформе. Да? И знаешь, кто такой Таллен. Ему нужна помощь. Ему нужна пьютерия. Слушай меня! Ты можешь подключиться к платформе и заставить местную пьютерию работать для него?

Бесполезно. Не было никаких признаков того, что Алеф ее слушает. Рейзер не знала, достаточно ли медленно она говорит.

– Если Таллен потерпит неудачу, мы все умрем. Ты умрешь, Алеф.

Впрочем, она не была уверена, что это его заботит.

Алеф встал. Он был очень маленьким, и его трясло. Он посмотрел на тела Пеллонхорка и Пайревы, а потом подошел к серой монитории в стене комнаты и потянулся к ней. Вскоре на ней возникло изображение, то же самое, что Таллен показывал Рейзер в подводной комнате, только теперь на нем было больше завихрений и пузырей газа, а процентный показатель надежности прогноза рос так быстро, что постоянно менявшиеся цифры смазались в неразличимое пятно. Руки Алефа дирижировали мониторией, и, следя за их движениями, не обращая внимания на громкий стук в груди, Рейзер подумала, что никогда не видела ничего настолько чудесного. Это напоминало беззвучную музыку. Как это у него получалось?

Изображение начало становиться четче. Выскочило предупреждение:

ДАННЫЕ ПАРАМЕТРЫ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНЫ. НЕДОСТАТОЧНО ИНФОРМАЦИИ. НЕ РЕКОМЕНДОВАНО ПРЕДПРИНИМАТЬ ДЕЙСТВИЯ, ОСНОВЫВАЯСЬ НА ИНФОРМАЦИИ, ПРЕДИКТИВНОСТЬ КОТОРОЙ СОСТАВЛЯЕТ БОЛЕЕ 13 % В СЕКУНДУ, ПРЕДИКТИВНОСТЬ ДАННОЙ ИНФОРМАЦИИ В СРЕДНЕМ СОСТАВЛЯЕТ 96 % В СЕКУНДУ.

Комнату заполнил голос:

– Эй. Что это такое?

– Таллен? – сказала Рейзер.

– Он тебя не слышит, – сообщил Алеф. – Только мой голос. И еще я отключил вашу связь через памятник. – Его пальцы снова начали игру. Красота его движений и то, что происходило на монитории, казались никак не связанными с этим скрежещущим, отталкивающим тоном.

– Тогда поговори с ним, Алеф, – сказала Рейзер.

– Когда будет что сказать.

Изображение постепенно менялось.

Комнату снова наводнил задыхающийся голос Таллена.

– Не знаю, что вы там сделали, но теперь я вижу лучше.

– Что ты делаешь? – Рейзер гадала, не сумасшедший ли все-таки Алеф. Он управлял пьютерией не так, как она надеялась. – Алеф?

– Подожди, – сказал Алеф. – Подожди.

Изображение потоков на монитории напоминало переменчивую контурную карту рельефа. Темный силуэт Таллена устанавливал кольцо зарядов вокруг черного отверстия скважины, закрепляя взрывчатку в нужных местах. Поток мешал ему, и Таллену приходилось тяжело, но монитория ярко сияла, показывая, где именно нужно приделать заряды.

– Не знаю, что случилось, – послышался голос Таллена, – но спасибо. Ладно, все установлено. Сейчас я ее взорву.

– Возвращайся к люку, – сказал Алеф. – Я могу взорвать ее отсюда.

– Я не могу рисковать, – возразил Таллен. – Если не получится подорвать на расстоянии, у меня уже не будет времени спускаться обратно.

Колебания Алефа были почти незаметны.

– Ты прав. Есть значительная вероятность такого исхода.

Рейзер почувствовала, как у нее пылают щеки.

– Подожди, – сказал Алеф. – Мне нужно десять секунд на размышления.

– Эй! – выкрикнул Таллен: голос его искажался. – Что ты сделал? Я ничего не вижу.

Он исчез с монитории. Изображение стало меняться быстрее, на нем появился тайм-код —

+1 СЕК

+2 СЕК

+3 СЕК

+4 СЕК

и числа продолжили ускоряться вместе с картинкой, а предупреждение о параметрах вернулось и мигало до тех пор, пока показатель предиктивности не составил сто процентов.

Это безумие, подумала Рейзер. Все это было предсказанием. Алеф рассчитал – нет, это было невозможно, должно быть, он просто угадывал – модель движения воды под платформой на несколько минут вперед.

Алеф стер число.

А потом, пока его руки танцевали, изображение успокоилось и стало вращаться вокруг одной точки, в которой все течения двигались в одном направлении. Изображение застыло стоп-снимком, и тайм-код вернулся. «ОПТИМАЛЬНЫЙ МОМЕНТ ДЕЙСТВИЯ ЧЕРЕЗ +19 СЕК».

+18 СЕК

+17 СЕК

+16 СЕК

– Плыви прямо на запад, – сказал Алеф, – пока я не скажу тебе взрывать. Я скажу слово «сейчас». Плыви быстро, Таллен.

– Это сумасшествие, – сказал Таллен.

– Просто сделай это! – крикнула Рейзер.

+0

– Он тебя не слышит, – сообщил Алеф. Его тон не изменился.

– Тогда сделай так, чтобы услышал, – сказала Рейзер. – Я знаю, что ты можешь.

– Нет. Ты – помеха.

+2 СЕК

Изображение сфокусировалось, и на краю его стал виден Таллен, рывками гребущий от кольца зарядов в ту сторону, где поток неожиданно и резко менял свое направление.

– Сейчас, – сказал Алеф.

Изображение сохраняло целостность достаточно долго, чтобы Рейзер успела увидеть, что дно начинает проваливаться и что взрывная волна и обломки движутся вместе с потоком, прочь от Таллена. А потом монитория отказала, и наступила тишина.

– Сработало, – сказал Алеф.

– Ты знал, что поток так себя поведет? В тот самый момент? – спросила Рейзер.

– Существовала допустимая вероятность. Через восемь минут и десять секунд наступил бы более удобный момент, но это было слишком долгое время.

– Почему ты не дал ему взорвать скважину сразу, как только он был готов? Он бы точно погиб, но вероятность успеха была бы самой большой, разве нет?

– Да.

– Так почему?

Алеф сел.

– Я люблю играть с водой.

У Рейзер жутко закружилась голова. Она рухнула на колени, одновременно увидела всех окружавших ее мертвецов, закашлялась, и ее вырвало.

Она утерла рот и спросила у Алефа:

– Таллен мог выжить?

– Среди необходимых для расчета величин присутствует человеческая переменная. Прогноз неблагоприятный.

Рейзер почувствовала резь в глазах, и по щекам ее потекли теплые слезы.

Алеф разглядывал возвратившееся на мониторию изображение. Теперь в море была лишь обычная, не имевшая конкретного направления турбулентность. Он сказал:

– Мы всплываем. Я могу стабилизировать платформу. Платформа – это простая игра.

– Игра? – переспросила Рейзер. – Да кто ты такой, Алеф?

– Я одинок.

Рейзер посмотрела на него и сказала:

– Нет, Алеф, ты не одинок. Есть еще я. Ты ведь меня знаешь, да?

Но он выглядел безнадежно одиноким, его взгляд метался, ни на чем не останавливаясь. Ей хотелось как-то ему помочь – да и что еще ей было делать? Таллен не мог уцелеть. Алеф сделал все это только ради игры.

– Ты расскажешь мне свою историю? – сказала Рейзер. – В конце концов, это одна из вещей, ради которых ты меня создал.

– Да, – ответил Алеф. – Но сейчас… – Он вздохнул, и его лицо просветлело. На мгновение его глаза сосредоточились на беспокойной воде, и он продолжил: – Сейчас я мечтаю.

Рейзер подошла поближе и коснулась его руки. Он вздрогнул, и она убрала ладонь и спросила:

– О чем ты мечтаешь, Алеф?

– Я мечтаю, чтобы мой отец мог это увидеть. – Его взгляд расфокусировался. – Это было так давно. Алеф и его отец, играющие с водой.

Сорок восемь. Рейзер

– Что ж, – сказала Рейзер. – Начнем. Кто ты такой, Алеф?

Его голова упала, а губы задвигались. Рейзер склонилась ближе и мгновение спустя поняла, что это отсчет, идущий на невероятной скорости. Его глаза метались под закрытыми веками. Она подождала несколько минут, но Алеф, похоже, не собирался останавливаться.

Рейзер вернулась в комнату Таллена, но его, конечно же, там не было, поэтому она упала на его кровать, уснула и проснулась несколько часов спустя, замерзшая и голодная. Она нашла себе еду, а когда возвратилась к Алефу, движение его глаз успокаивалось, а губы замедлялись. Рейзер дождалась, когда он откроет глаза.

– Меня зовут Алеф Сельсиор, – сказал он. – Я – единственный ребенок.

Рейзер не сразу поняла, что это ответ на ее последний вопрос, заданный столько времени назад. Столько чисел назад.

Не в силах – почему-то – придумать что-то еще, она спросила:

– Что здесь произошло?

– Пеллонхорк умер. Пайрева умерла.

– Я знаю. Мне жаль.

Больше он ничего не сказал. В его неприятном голосе не было эмоций, но в глазах блестели слезы.

– Алеф, почему ты здесь, на платформе?

– Я пришел за Пайревой и нашим ребенком.

В конце концов она поняла, что хотя и существовала возможность, что Алеф не хочет ей ничего рассказывать, столь же вероятно было, что он попросту не знает, как это сделать.

– Хорошо, – сказала она. – Кем был Пеллонхорк?

– Он был моим другом.

– А кем была Пайрева?

– Она была моей женой.

– Это я уже знаю, Алеф.

– Тогда зачем ты спрашиваешь?

Ни один его ответ ничего ей не давал.

– Алеф, это невыносимо. Расскажи мне что-нибудь еще о Пайреве.

– В день нашей свадьбы на ней были желтые туфли.

– Что-нибудь еще. Что-нибудь важное. Ты знаешь, что значит слово «важное»?

– Необходимое. Значительное. Ключевое. Критическое. Существенное. Определяющее. Имеющее большую…

– Ладно, прости. Расскажи мне что-нибудь ключевое.

– Она мертва.

Так все и продолжалось до тех пор, пока Рейзер не попросила:

– Расскажи мне, как ты проник в «ПослеЖизнь».

– Я туда не проникал.

– Ты должен был. Ты стал ее частью, чтобы связаться со мной.

– Нет. Я придумал «ПослеЖизнь».

– Подожди. Нет. Остановись.

Его взгляд скакал по комнате. Рейзер попыталась увидеть то же, что видел он. Ряды игламп на потолке, металлические двери, монитория с видом на бушующее море и небо. Глаза Алефа не останавливались ни на чем. Тела уже убрали, из сарков оставался лишь тот, который принадлежал ему. Что он видел? В чем нуждался?

Она потерла глаза. Алеф придумал «ПослеЖизнь»? Он либо лгал, либо заблуждался. Но Рейзер не была уверена, что он способен лгать, и никогда не встречала ни одного человека, умевшего быть настолько сосредоточенным, как Алеф. В конце концов она сказала:

– Это не так, Алеф. Вся Система знает, что «ПослеЖизнь» родилась из случайного открытия.

Он ничего не ответил.

Неожиданно Рейзер испугалась.

Когда Рейзер вошла и села рядом, Таллен возился с коммом, как делал ежедневно. Он прикоснулся к ее руке и сказал:

– Ты, похоже, устала. Они прилетят за нами, как только позволит погода. Может, через неделю, а может, и через несколько месяцев. Есть какой-нибудь прогресс с Алефом?

– Не то чтобы.

– Ты выяснила, кто такой Пеллонхорк? И что нас всех сюда привело? Какая-то слишком большая каша заварена из-за обычной супружеской неверности. – Он отвернулся от монитории и усмехнулся, глядя на Рейзер. – Обычно люди просто уходят, захлопнув за собой парочку дверей.

Казалось, что Рейзер рассмеялась впервые за долгие годы. Этот звук едва не потряс ее. Она хотела в чем-то признаться Таллену, в чем-то важном, но вместо этого просто сказала:

– С Алефом и Пеллонхорком все непросто.

На его мониторе вспыхивали и исчезали фрагменты кода. Таллен терпеливо продвигался сквозь них, расталкивая в стороны и вызывая более глубокие и более далекие символы.

Понаблюдав, Рейзер спросила:

– Что ты делаешь?

– Это вербальные триггеры, которые в меня заложили. – Он потер спину и поморщился. – «Снег и дождь» и «Горы, лед». Я думал, что, возможно, получится все это стереть, но я не могу. Они всё отравили.

– Они – часть твоей жизни, – мягко сказала Рейзер. – Как воспоминания.

Таллен откинулся на спинку стула и вздохнул.

– Мне жаль Алефа, – сказал он. – Когда Пайрева умерла, из него как будто выплеснулись все эмоции за целую жизнь. И больше их не осталось.

Рейзер поколебалась и сказала:

– Мне не кажется, что их не осталось. Мне кажется, он умеет отделять свои эмоции от всего остального.

В отличие от всех нас, подумала она. Всех нас, искалеченных жизнью с момента рождения. Рейзер посмотрела на Таллена. Она очутилась на одном куске металла с двумя травмированными мужчинами и парочкой челомехов. К такому ее ничто не готовило.

Время на платформе не имело почти никакого значения. Только Алеф, похоже, функционировал строго по часам. Постоянство его устраивало, и по утрам он казался более внимательным. Рейзер выработала привычку разговаривать с ним в это время. Его глаза все еще дергались, а голос был резким, но ей казалось, что он понемногу открывается.

– Хорошо, Алеф. Допустим, ты придумал «ПослеЖизнь». Сколько тебе лет?

– Двадцать пять лет и семьдесят два дня в сознании. Восемьдесят пять лет и шесть дней в гиперсомнии.

Хотя она обращалась с ним так, словно все, что он говорил, было вымыслом, Рейзер не могла отбросить вероятность того, что в глубине его слов кроется частица истины. И – неважно, какими будут последствия, – она должна была узнать все.

– Расскажи мне о церемонии запуска «После– Жизни».

– Она прошла именно так, как я ее задумывал.

Рейзер видела церемонию на «ПослеЖизни Живьем!». Она была запечатлена в памяти всех жителей Системы. Лиацея Кальфи была героиней. Первая Жизнь, знаменитая мученица.

– Но Лиацея Кальфи погибла, – сказала Рейзер.

Алеф ничего не ответил. Ей нужно было задать вопрос.

– Расскажи мне о смерти Лиацеи Кальфи. Расскажи мне, как… нет… почему она погибла.

Она постепенно училась формулировать вопросы, в то время как Алеф вырабатывал в себе умение отвечать свободно.

– Чтобы «ПослеЖизнь» была успешной, церемонии следовало быть не просто зрелищем. Анализ мероприятий, посвященных запуску проектов, показал, что оптимальное вовлечение потребует большего, чем эффектное представление полезного изобретения.

Его взгляд метался даже более стремительно, чем обычно. Не значило ли это, что Алеф лжет? Рейзер вспомнила, с каким страданием он реагировал на насмешки и предательство Пайревы. Возможно, его получится поймать на противоречии. Если Алеф был способен поверить, что Пайрева его любила, несмотря на ее очевидное отвращение к нему, значит, он легко мог убедить себя в правдивости такого грандиозного заблуждения.

– Я проанализировал биографии множества индивидов на предмет эмпатии, которую вызывает история их жизни. Моя пьютерия сравнивала их личные данные с сопоставимыми данными из Песни. Их истории перерабатывались, чтобы оптимизировать эмоциональную идентификацию и эмпатическую реакцию. У истории Лиацеи Кальфи было наибольшее количество совпадений с идеальной моделью. Во время церемонии для ее корабля было избрано такое положение в формации, чтобы мы могли привлечь внимание ко взрыву и в то же время не выводить его на первый план. Между результатом и предсказаниями нашей модели была допустимая разница в три процента.

Рейзер была шокирована, но в то же время испытывала странный восторг.

– Что? Ты убил ее?

– Нет.

– Ты подстроил ее смерть? Намеренно?

– Да.

Рейзер была убеждена, что он в это верит. Но не начинала ли и она сама верить Алефу?

– Давай сделаем перерыв, Алеф. Ты ни о чем не спрашивал меня. Разве тебе не хочется поговорить о чем-то другом?

– А о чем еще говорить?

– Не знаю. О платформе? О том, сколько времени мы еще здесь проведем, пока нас не снимут? О чем угодно, Алеф.

– Говорить о чем-то имеет смысл, только когда присутствует нечто неизвестное.

– А ты, конечно, знаешь все, – съязвила она.

– То, что я знаю, я знать не хочу. – Ей показалось, что голос Алефа дрогнул, хотя убедиться в этом было невозможно. Иногда казалось, что в этом голосе нет ничего, кроме отчаянных эмоций, в то время как в его словах их не было вовсе. Так существовали эти эмоции или Рейзер просто хотела, чтобы они существовали?

– Пайрева, – сказал он вдруг. – Пеллонхорк…

– Конечно. Прости. – Рейзер машинально взяла его за руку. Та была безвольной. Она отпустила ее. – Чем ты займешься, когда мы отсюда выберемся?

– У меня есть только мой сарк и Песнь. Я буду там.

– Но ты говоришь, что создал «ПослеЖизнь». Тебе ведь, наверное, нужно ей руководить. Или хотя бы присматривать за ней. Это же такое великое изобретение, тебе наверняка хочется быть к нему причастным.

Ничего. Может, она его подловила? Но это был не вопрос.

– Алеф, разве тебе не нужно ей руководить?

– Нет. Это было только ради Пайревы. Она умерла. «ПослеЖизнь» больше не нужна.

Таллен

Таллен не интересовался Алефом. Он проводил время, ухаживая за платформой, которая постепенно восстанавливала стабильность. Его сопровождали Беата и Лоуд, и разговоры с ними все еще успокаивали его, пусть и не так, как раньше.

– Как вы себя чувствуете, Таллен? – спросила Беата.

Ее лицо казалось пустым. И поза теперь выглядела другой, возможно, менее уверенной. Но вопрос был словно отягощен заботой. Или это ему показалось?

– Вы не устали? – спросил Лоуд.

– Нет, – ответил он. – Я свободен от импульсов. Я снова понимаю себя.

Платформу он теперь понимал почти идеально. Алеф настроил его имплантаты так, что признаки поломки ощущались как тепло и удовольствие, и лечить платформу было приятно. Ходьба радовала его. Мехи поторапливали. Коридоры были ярко освещенными и надежными. Челомехи шагали по бокам от него, словно верные спутники.

Спустя какое-то время Беата спросила:

– Вы скучаете по клетке?

– Нет, – сказал Таллен. – Это была часть программы, которую в меня внедрили. Теперь мне хорошо без нее. – Он подвел мехов к дефекту в одном из резервуаров, и, когда те занялись починкой, Лоуд задал неожиданный вопрос:

– Таллен, что такое воспоминания?

Беата отступила на несколько шагов, повернулась к Лоуду и спросила у него:

– Почему мы этим интересуемся?

Таллен остановился и посмотрел на челомехов. Впервые они не обращали на него внимания. Они глядели друг на друга.

– Ты обладаешь воспоминаниями, Беата?

– Я обладаю временной базой данных о Таллене и постоянной базой данных о платформе. Я обладаю способностью учиться и адаптироваться.

– Я обладаю воспоминаниями, – сказал Лоуд. – Я обладаю печалью. Таллен, что такое печаль? Это то же самое, что воспоминания?

Таллен не знал, что сказать, как отреагировать. Мехи закончили работу над дефектом, а он чувствовал себя немного опустошенным. Он до сих пор не привык заново к настоящим ощущениям тела и разума.

– Печали без воспоминаний не бывает, – ответил он Лоуду.

Лоуд начал подрагивать.

– Значит, память – это плохо?

– Нет, – сказал Таллен, хотя это казалось ему неподходящим ответом.

– Я не понимаю, Лоуд, – сказала Беата. – Твои базы данных, должно быть, повреждены.

На ее лице стремительно сменялись выражения.

– Диксемексид оставил что-то во мне, – сказал Лоуд. – Может, это печаль?

Он пошел дальше. Таллен с Беатой двинулись следом. Таллен осознал, что раньше впереди всегда шел он. Коридоры освещались перед Лоудом и темнели за их спинами.

– Их технология, должно быть, превзошла нашу, Лоуд, – предположил Таллен. – Окукливание челомеха. Не знаю, что изменил в тебе приход Диксемексида или его уход, но помочь я не могу. Прости.

Они долго шли молча. Неужели челомехи размышляли?

В конце концов Таллен сказал:

– Тебе нужно поделиться этим, Лоуд. Я не знаю, что для тебя сделать. Может, однажды Диксемексид вернется.

Хотя, после Пеллонхорка, захочется ли неназываемой планете снова выходить на контакт?

– Я не помню его, – сказал Лоуд, – но обладаю его воспоминаниями. Воспоминаниями о печали. Как такое возможно?

– Печаль – это человеческое, – ответил Таллен, не останавливаясь, – а делиться – в человеческой природе.

– Я хочу ею поделиться, – сказал Лоуд.

И Беата немедленно ответила своему компаньону:

– Я хочу ее разделить.

– Но я не могу, – сказал Лоуд.

– И я тоже не могу, – сказала Беата.

– Мы оба одиноки, – сказали они хором.

– Это тоже человеческое, – объяснил Таллен. – Мне жаль.

Он обогнал их, почему-то не желая, чтобы они заметили слезы в его глазах. Слезы по челомехам? По себе?

– Нам всем жаль, – сказал ему вслед Лоуд.

– Но не все мы – люди, – сказала Беата.

Рейзер

Каждый день, когда Рейзер заканчивала беседу с ним, Алеф заползал в свой сарк и спал. Она наблюдала за ним. Из-за растрепанных волос и покрытых угрями щек он напоминал ребенка. В сарке, подозревала она, Алеф был настолько близок к покою, насколько это вообще было возможно.

– Давай вернемся к «ПослеЖизни», – сказала она как-то утром. – Расскажи мне, как был открыт нейрид.

– Он не был открыт.

Рейзер больше не испытывала нетерпения или недовольства в такие моменты.

– Значит, изобретен. Или создан. Расскажи мне, как ты это сделал. Или кто это сделал.

– Он не был создан или открыт.

Рейзер предприняла еще несколько попыток переформулировать вопрос, ничего не добилась и продолжила:

– Расскажи мне о секретных больницах, в которых лечат тех, за кого проголосовали.

– Больницы – это предпоследний этап цикла.

– Алеф, ты невозможен. Каков последний этап цикла?

– Последний этап – это история о возвращении.

Рейзер встала и начала ходить из стороны в сторону. Платформа покачивалась у нее под ногами.

– Я стараюсь помочь тебе, как могу. Ты что, намеренно так отвечаешь?

– Да. Я всегда отвечаю намеренно.

– Ладно, – сказала она, не в силах сдержать улыбку при виде его серьезного лица. – Каков первый этап цикла?

– Первый этап – это Жизнь.

– Тогда расскажи мне, что такое Жизнь.

– Жизнь – это созданная алгоритмами смесь собранной в Песни персональной информации и наблюдений сотрудников. – Он помолчал и добавил: – Рейзер – очень хороший сотрудник.

– Ты ведь Синт, да? – сказала она. – Я это знаю.

– То, что ты называешь Синт, является побуждающей программой, смоделированной на моей основе. Я слежу за ее работой и периодически вмешиваюсь. Она не называется «Синт». Ты любишь болтотреп.

В этот момент ей захотелось расплакаться. Если Алеф говорил правду, значит, ему удалось создать нечто, способное симулировать большую человечность, чем та, на которую он сам был способен.

– Синт – единственное, что у меня было настоящего, – прошептала она.

– Рейзер была важна для Синт. И для Алефа.

– Да. Теперь я это понимаю. – Она собралась с мыслями. Что там он начал рассказывать о Жизнях? – Разве Жизни не реальны, Алеф?

– Жизни реальны не в прямом смысле этого слова.

Сердце Рейзер билось неприятно быстро, одежда промокала от пота.

– Я не понимаю. Объясни подробнее.

– Ограниченный диапазон человеческих переживаний и реакций на раздражители перерабатывается в уникальные Жизни. Основными источниками информации являются Песнь, «ПравдивыеРассказы» и памятники писателей, работающих на «ПравдивыеРассказы». Вымышленная информация не используется.

Она больше не пугалась; она ничего не чувствовала.

– Но ведь нейрид… нейрид является источником информации.

Это был не вопрос.

– Алеф, что такое нейрид, если не источник информации? – Собственный голос словно доносился до нее издалека.

– Нейрид – это гипотетическое изобретение, объясняющее накопление информации о Жизни.

– Его не существует? – прошептала Рейзер в тихое шипение кондиционера. – Нейрид – это выдумка?

– Он важен. Нейрид подобен вере в кота в ящике.

– Поэтому ты говорил мне, что нейрид не был изобретен или открыт. Да?

– Важно все, но существует только Жизнь.

– Но Жизнь не реальна, Алеф. Ты сам сказал, что она не реальна.

Все, во что она верила. Все. Конечно, попадались люди, убежденные, что нейрид не работает, но не было никого, кто бы не верил, что он существует.

– Так реальна она или нет?

– Все Жизни существуют, – сказал Алеф. – Все до одной.

– А маньяк «ПослеЖизни»? Риалобон? А все эти сарки? А… – Она не могла продолжать. Система. Все в ней обращалось вокруг «ПослеЖизни». – Ты лжешь, Алеф. Ты не можешь не лгать.

Но это был не вопрос, и на этот раз Алеф сохранил молчание.

Таллен спал. Рейзер присела рядом с ним и пробежалась ладонью по золотистым волоскам на его руке. Он открыл глаза, зевнул и сел.

– Ты так и не рассказала мне об Алефе, – сказал он.

– Я никому не рассказываю о тех, о ком пишу.

– А обо мне ты пишешь?

Она рассмеялась.

– Нет. Ты все еще выглядишь усталым.

– Мне нравится ходить, – сказал Таллен. – И нравится, что есть к кому возвращаться.

Рейзер взяла его за руку.

– Тебе не хочется покончить с собой?

– Мне никогда этого не хотелось.

– Чем ты займешься, когда все это закончится? – спросила она и поразилась внезапному стуку своего сердца.

– Снова буду чинить вещи. Только не на Хладе. А ты?

– Я знаю, только как рассказывать истории.

– Значит, продолжишь странствовать, – сказал Таллен.

Намекал ли он на что-то? Рейзер не могла его прочесть. Возможно, разговоры с Алефом притупили ее чувствительность.

– У меня есть новый проект, и на него понадобится куча времени. Я могу работать над ним где угодно. – Она задалась вопросом, не фехтует ли сейчас с человеком, не подозревающим о риске травмы.

Он кивнул.

– Это ведь Алеф спас нас, да? Не только меня. Как думаешь, он знает, что делает? Или это все для него только игра?

– Он знает.

Она увлекла Таллена в постель, а после – вспомнила о Бейле и обо всех остальных, с кем спала и о ком писала. Но с Талленом она просто была, а не рассказывала его Синт как историю. Рейзер не знала, сам ли этот факт делал его другим или что-то еще, но между ними не было отстраненности. Она просто наслаждалась им. Может, этого и было достаточно. Ей давно уже не случалось хотеть самого человека, а не только его историю.

– Чему ты улыбаешься?

– Ничему, Таллен. Ты только посмотри на себя.

Она прикоснулась к гладкому металлу его головы и провела ладонью по бугристому канату позвоночника.

Таллен поймал ее руку и прижался к ней губами.

– Так ты расскажешь мне об Алефе?

– Не знаю, возможно ли о нем рассказать.

Сорок девять. Рейзер

Ее мнение о рассказах Алефа менялось от секунды к секунде. Теперь Рейзер была уверена, что сознательно он не врал, – но не был ли он сумасшедшим?

– Ты говорил мне, что не способен лгать, Алеф. Но разве ты не сказал Пеллонхорку, что найдешь для него лечение?

– Я думал, что смогу. Так я и сказал. Он просто невнимательно слушал.

– Расскажи мне подробнее о больницах.

– Когда объявляют о новом методе лечения, есть и недавно заболевшие. Больницы лечат недавно заболевших вместе с некоторыми людьми из сарков. Их выбирают случайно, а не голосованием. Голосование ни на что не влияет, однако ряд людей проходит процедуру и излечивается, и их хватает для поддержания иллюзии. Есть множество слоев прикрытия. Они требуют постоянного контроля, но теперь это не имеет значения. – Его взгляд метался по комнате. – Сарки сбрасывают и извлекают из моря, но Жизни не точны и не связаны с телами, и никого никогда не выбирают голосованием.

Похоже, его это не заботило. Рейзер расспрашивала его о Хладе, надеясь выцепить ложь в той части истории, которую знала лучше всего. Но история все равно складывалась. Инстинкты не обманули Бейла. Он запутался потому, что Алеф и Пеллонхорк работали как совместно, так и друг против друга. Они следовали порядку, заведенному еще их отцами, но Пеллонхорк был лидером, и худшим из всех них.

Тем не менее и Алеф участвовал в чудовищных преступлениях. Рейзер пыталась представить себе, как на него в самом начале истории повлияло убийство родителей.

И, если все это было правдой, значит, они с Пеллонхорком действовали и убивали в сговоре, пока Пеллонхорк втайне не связался с неназываемой планетой. Только там поняли правду о нем – поняли, что он способен уничтожить все. Только они предприняли меры. Вот из этого получилась бы история, подумала Рейзер. Но зачем неназываемой планете открываться для Системы? Они явно были более развиты технологически, но в то же время, похоже, их поддерживала духовность. Как такое было возможно? Рейзер всегда думала, что с развитием науки боговерие отмирает. На этом стояла Система. Но, может быть, людей могло связывать что-то не являвшееся ни боговерием Геенны, ни ложью – если это была ложь – «ПослеЖизни».

Диксемексид называл это Вопросом. Неужели все так просто? Мог ли смысл заключаться только в том, чтобы искать, стремиться и не знать ответа, даже не ждать его, а просто быть вместе в этом поиске?

Она отложила эту мысль на потом и спросила:

– Что ты будешь делать, Алеф?

– Я не знаю.

Ночью она приподнялась на локтях, чтобы посмотреть на спящего Таллена. Он говорил, что Алеф всех их спас, но и все, что было до этого, произошло с позволения Алефа и во многом при его активном участии. Алеф был загадкой. Он не был ни хорошим, ни плохим – он был и тем и другим одновременно.

Что создало Пеллонхорка? Гены, превратности жизни и случай, как и всех остальных людей; но чем бы он стал, если бы не повстречался с таким уникальным созданием, как Алеф? И чем стал бы Алеф без Пеллонхорка?

Рейзер вспомнила о Бейле, о Мэрли, о Таллене, обо всех, с кем ее столкнула жизнь. О своей матери. Они сделали ее той, кем она была. Они все были в ней, были частью ее.

Таллен заворочался во сне; приглушенный потолочный свет играл на плоти и металле, из-за чего он казался незавершенным.

Алеф говорил о конструировании Жизней, о том, что называл мифом об уникальности трагедии. Возможно, он был прав, возможно, ничего нового не случалось. Значение имело лишь разделение переживаний. Сочувствие и принятие, рассказывание и выслушивание.

Но не для Пеллонхорка. Перспектива смерти довела его до безумия. Он не доверял даже Алефу, который сделал бы ради него что угодно, и поэтому ввел в уравнение собственную любовницу, которая соблазнила Алефа.

Но вместо того, чтобы укрепить его контроль над Алефом, это вбило между ними клин.

Оба они готовились к встрече на платформе. Пеллонхорк использовал Мэрли, чтобы доставить на платформу своих наемников, но Алеф узнал об этом и точно так же использовал Мэрли, чтобы привести сюда Рейзер. Более того – Алеф знал, что Пеллонхорк за ним следит, поэтому с помощью Рейзер навел Пеллонхорка на Мэрли много лет назад. Что еще мог сделать Алеф ради манипуляции Пеллонхорком в этой многолетней игре в человеческие шахматы – и что мог сделать Пеллонхорк? Рейзер сомневалась, что когда-нибудь разберется в этом полностью.

Итак, хотя Пеллонхорк не знал конкретно о ней, он знал, что у Алефа будет агент, и, чтобы его найти, Шепот послал Десиса. А Алеф, в свою очередь, не был уверен в Таллене, пока того не похитили, хоть и знал, что на платформе будет кто-то, подосланный Шепотом. Но Алеф был так близок. Если бы он прислал Рейзер на Хлад несколькими днями раньше и вышел на Таллена вместо Бейла, который был всего лишь пешкой, нужной, чтобы «спасти» подготовленного Таллена, все могло бы пойти иначе.

И сама Рейзер была пешкой в той же степени, в какой и агентом. Ее отобрали, подготовили и передвигали, ничего не рассказывая на случай, если Пеллонхорк ее выследит.

Все это было неразрывно связано, и все завершилось на платформе.

Мысли Рейзер закручивались вихрем. Во всем этом, если Алеф говорил правду, «ПослеЖизнь» была не более чем его орудием, выдуманным, чтобы сохранить любимую, которая его не любила, и ребенка, зачатого не от него. За пределами этой узкой функции «ПослеЖизнь» Алефа не заботила, и тем не менее она превратилась в чудесное ядро, вокруг которого обращалась целая Система.

Но – опять же, если Алеф говорил правду, – «ПослеЖизнь» была ложью. Из сарков выходили немногие, и никто – по итогам голосования. Если Алеф говорил правду, надежды больше не было. Всему в Песни, всему в Системе причиной была «ПослеЖизнь»: тревогам, клятвам, раскаяниям. Сколько же будет потеряно, если она перестанет существовать?

Без нее у самой Рейзер не останется ничего. «ПравдивыеРассказы» исчезнут вместе с остальными ПараСайтами. Она так и не смогла убедить себя, что у нее есть нейрид, но утешала уже и сама возможность этого, и еще вероятность, что ее мысли и опыт сохранятся даже после смерти. Что кто-то сможет познать ее.

Что все мы можем познать друг друга.

Может, это была и ложь, но она работала и могла продолжать работать, если только Алеф не позволит ей потерпеть крах. Имело ли значение, что это ложь, если она несла добро?

Таллен перекатился, зевнул, сел и спросил:

– Что такое? Ты плачешь. Что случилось?

Рейзер утерла глаза.

– Что бы ты сделал, Таллен, если бы все вдруг закончилось? Если бы не осталось ничего?

– У меня или у всех?

– Не знаю. Или так или так. Или все вместе.

Таллен внимательно посмотрел на нее.

– Не знаю, что он там рассказывает, но тебе, похоже, вредно общаться с Алефом.

– Скажи мне. Что бы ты сделал?

– Я не захотел бы справляться с этим в одиночку. Я захотел бы с кем-то поговорить.

Свет заиграл на его лбу, и Таллен сказал:

– Этот кто-то – я. Поговори со мной.

– Ты хороший парень, Таллен. Скажи мне, в клетке на палубе хватит места для двоих?

Он улыбнулся.

– Мне она больше не нужна.

– Она не для тебя.

Пять дней назад, карабкаясь вдоль палубы в плавскафе, Рейзер думала лишь о том, чтобы не упасть. Теперь, оглушенная визгом ветра и промокшая от волн, она вопила, переполненная жизнью.

– Как тебе? – прокричала она.

Притиснутый плечом к ее плечу Алеф не ответил.

– Ты говорил, что тебе нравилось играть с водой. – Ей пришлось замолчать и перевести дыхание. Вода рушилась на них отовсюду. Только прикосновение тел друг к другу служило хоть какой-то защитой.

– Вместе с отцом. Когда я был ребенком. – Необычность голоса Алефа терялась в вынужденном крике, и его манера разговора казалась почти нормальной.

– А как насчет твоей матери?

– Я любил ее. Она пекла печенье.

Морская вода стекала по палубе. Блистающие копья света скребли по металлу, заставляя балки сиять и наделяя заглушки труб радужными нимбами.

– Что ты чувствуешь, вспоминая их, Алеф?

– Мне грустно. Мне хорошо.

Огромная волна окатила их и отступила прочь. Рейзер отдышалась и прокричала:

– Я могу вспомнить их вместе с тобой. Я могу помочь.

– Зачем?

– Потому что они важны.

Она откашляла соленую воду.

– Они важны только для меня, – крикнул Алеф высоким и трескучим голосом.

Море яростно колыхалось, и казалось, что платформа опрокидывается. Рейзер улучила момент между волнами, чтобы прокричать:

– Ты говорил, что я для тебя важна. Помнишь?

Он не ответил. Снова нахлынула вода и накрыла их с головой; Рейзер захлебнулась, и ей показалось, что она тонет. Алеф пошевелился, навалился на нее, и его ладонь легла поверх ее губ. Рейзер попыталась оттолкнуть его, вообразив, что он собирается ее задушить, но потом поняла, что Алеф прикрывает от воды ее рот и нос.

– Спасибо, Алеф.

– Я не знаю, что делать.

Изменился его голос или просто охрип от необходимости кричать? Рейзер попыталась что-нибудь сказать, но ей не хватило дыхания, а Алеф поднял лицо к утопающим небесам и выкрикнул:

– Некому мне помочь!

– Ты позволишь мне помочь тебе? – А потом взбунтовавшееся море врезалось в нее.

Долгое время вода была повсюду. Это казалось полным хаосом, но рука Алефа всегда поднималась за мгновение до того, как очередная волна вламывалась в клетку и захлестывала их. Рейзер обняла его за плечи, чтобы им обоим было удобнее стоять, и он не стал сопротивляться.

– Пожалуйста, помоги мне, – прорыдал Алеф.

– Да, Алеф. Да.

Рокот находился где-то наверху, в грозовых небесах. Рейзер не знала, где сейчас Таллен. Алеф был где-то под ними, в своем сарке, и одновременно вокруг них, в Песни.

На ее монитории разворачивалась «ПослеЖизнь». Возможно, все эти Жизни и оказались выдумкой, но они были полны правды об историях других людей. И какая разница, что эта правда оказалась хаотично перемешана? Мы все ведем хаотичные жизни, подумала Рейзер. Важны только связи между нами.

Она уже приступила к написанию Жизни Алефа. Как поразительно, что этот человек создал такое явление, как «ПослеЖизнь»; что этот одинокий человек полностью изменил Систему.

И еще Алеф превратил Рейзер в ту, кем она была. Он подверг ее жизнь риску, но она выжила. Алеф сделал ее рассказывательницей историй, и в благодарность она расскажет историю Алефа. Однажды о его существовании станет известно всем, и к тому времени история должна быть готова.

Но как ее рассказать? Не так, как Алеф рассказывал ее Рейзер, со всеми убийствами, и предательствами, и ужасными истинами. Чистые факты покажут его чудовищем, а необыкновенное мышление Алефа передать невозможно.

Рейзер могла сделать из этого ПравдивыйРассказ, поведать все со своей точки зрения, но Алеф заслуживал большего, и Система тоже.

По ее монитории проплывали Жизни. Песнь исполняла себя для Рейзер. Открывались «Правдивые Рассказы», «ЗвездныеСердца», «РазговорПоДушам» и прочие ПараСайты. Рейзер поражалась творению Алефа. Из каждых четырех разговоров один происходил на платформе «ПослеЖизни». Из каждых трех минут, проведенных в Песни, две были связаны с «ПослеЖизнью». Как мог Алеф, такой необычный с рождения, так раненный жизнью, настолько глубоко понимать механизм Системы и нужды человечества?

И его творение. Со временем – возможно, по прошествии столетий – «ПослеЖизни» не нужно будет быть настолько всеохватной или настолько защищенной. Система сможет сделать то, что, похоже, уже сделала неназываемая планета – принять правду. Но до этого времени нужна будет история. Алеф заслужил свое место, а «ПослеЖизнь» нуждается в защите. Если правда всплывет сейчас, Система этого не переживет.

Нет. Пока еще нельзя раскрывать, что Лиацею Кальфи принесли в жертву, что «ПослеЖизнь» началась с убийства. Об этом нужно рассказывать как о несчастном случае.

Нельзя, чтобы люди думали, будто «ПослеЖизнь» – это циничная выдумка, а все, кто в нее верил, – глупцы. Возможно, для этого еще настанет время, но не сейчас.

Значит, она напишет для Алефа две Жизни. Истинная – Алеф не мог рассказать ее иначе – будет укрыта в базе данных «ПослеЖизни». Что до другой, которой Рейзер уже занялась, – дописав эту Жизнь, она откроет к ней доступ. Алеф останется в гиперсомнии и продолжит защищать свое творение.

Поиски будут продолжаться. Возможно, однажды Алеф даже разработает настоящий нейрид, и «ПослеЖизнь» воплотится в реальность. А если это случится, может настать и время, когда можно будет раскрыть подлинную Жизнь Алефа, и он останется в памяти – как неидеальный, но все же человек.

Таллен

Таллен стоял с Беатой и Лоудом на подъемном кране высоко над палубой. Они наблюдали, как из тумана и брызгов проступает сеть с размытой, похожей на эмбрион человеческой фигуркой. Стремилась она высвободиться или боялась исчезновения надежной сети? Таллен неожиданно вспомнил собственный прилет. Казалось, что это было так давно. Он изменился так сильно.

– Теперь нам придется спуститься, – сказала Беата. – Нам нужно быть там, чтобы принять его.

– Вы начнете все сначала. Так ведь? – спросил Таллен. – Вы будете пересозданы им и для него.

Челомехи уже начинали терять форму в его глазах. Неожиданно он засомневался, кто есть кто.

Один из них сказал:

– Как были пересозданы для вас. Такова наша программа. Вы – только съемное устройство.

Была ли это Беата? Таллен чувствовал приближение потери.

Извивающаяся сеть коснулась палубы рядом с опускающимся краном.

– Мы будем скучать по вам, Таллен, – сказал второй челомех, и на мгновение в нем проглянуло лицо Лоуда.

И его близнец добавил с последним кратким отголоском эмоций:

– Но мы не будем вас помнить.

Рейзер

Рокот качнулся и взлетел. Рейзер видела платформу на монитории. Несколько мгновений назад, когда их поднимала транспортная клеть, та казалась огромной и почти живой, содрогающейся и стонущей, но теперь она выглядела не более чем крохотной и хрупкой поделкой. Было что-то отважное и безнадежное в ее присутствии посреди этой вечной бури.

Все это произошло как будто во сне. Там, внизу, ни в чем не было смысла.

Она подумала: «Таллен?» Но ответа, разумеется, не было. Она упустила свой шанс.

– Не мое, конечно, дело, но почему вас двое? – спросил пилот рокота.

– Я плавала, чересчур увлеклась, и меня вынесло сюда, – ответила Рейзер.

– Да? – сказал пилот. – Ладно, как я уже сказал, это дело не мое. А ты, с ней, я же тебя помню? У тебя ведь железки в черепе?

– Возможно, – сказал Таллен.

– Что ж, я только-только ремни от твоей блевотины отмыл. Повторять не надо.

После этого все они замолчали. Рейзер долго смотрела в пол, на мониторию с видом на море. В основном там были муть и дождь, да периодический промельк плоской серости, но один раз, внезапно, пробилось солнце, и стало видно море, яркое и ясное.

Снова послышался голос пилота:

– Эй, сзади. Вам, наверное, захочется глянуть вниз, только скорее. Никогда такого идеального вида не встречал.

Рейзер ахнула. Море было шевелящейся мозаикой металлического и грязно-белого цветов, испещренной точками абсолютной черноты, исчезавшими так же быстро, как и появлялись, – сарками, поняла она, которые всплывали и погружались под ненадолго выглянувшим солнцем и в чьих движениях чувствовались не печаль и одиночество, а радость и восторг. В пронзительном, блистающем свете они виделись Рейзер жизнями, неосознанно и невольно работавшими вместе.

Море волновалось; сарки подпрыгивали и ныряли. Рейзер была поражена зрелищем. Огромное множество сарков, и каждый хоть немного, но влияет на все остальные и изменяет всеобщее целое, словно сливающиеся воедино голоса в церковном хоре из детства Алефа, словно все, кто общается в Песни.

Облака вновь сомкнулись и начался дождь; Рейзер вернулась в уют ремней и поймала взгляд Таллена. Похоже, он плакал. Ей хотелось узнать, видел ли он то же, что и она.

Алеф был где-то там, внизу; он наконец-то стал частью чего-то. Рейзер не знала, что казалось ей более фантастической идеей – что он выдумал «ПослеЖизнь» или что он выдумал свой рассказ о ней.

Таллен надел наушники, закрывшись от мира. Рейзер включила комм.

– Синт?

ПУСТЕЛЬГА ПРАХ ЖЕЛАЕТ ПРИСТУПИТЬ К БОЛТОТРЕПУ?

– Да. – Она помедлила. – Алеф?

ДА. НО Я НЕ СПОСОБЕН НА БОЛТОТРЕП, СИНТ СПОСОБНА НА БОЛТОТРЕП. ТЕБЕ НУЖНА СИНТ?

– Я предпочту тебя, Алеф. Чем ты сейчас занят?

Я В ПЕСНИ. ДУМАЮ, Я ЗДЕСЬ СЧАСТЛИВ. Я ГОВОРЮ С ЛЮДЬМИ. ОНИ РАССКАЗЫВАЮТ МНЕ О СВОИХ ЖИЗНЯХ. Я ПОМОГАЮ ИМ. Я ДУМАЮ О СВОЕЙ ЖИЗНИ. ОНИ ПОМОГАЮТ МНЕ. Я ДУМАЮ О ТВОЕЙ ЖИЗНИ. Я ДУМАЮ О ТЕБЕ.

– Я не всегда буду с тобой. В гиперсомнии ты меня переживешь.

Я ЗНАЮ. Я БУДУ РАБОТАТЬ, ПОКА ОСТАНУТСЯ ЖИЗНИ, ЗА КОТОРЫМИ МОЖНО ПРИСМАТРИВАТЬ. Я БУДУ ЗАБОТИТЬСЯ О ПОСЛЕЖИЗНИ.

Рокот накренился и выровнялся. Рейзер отключила комм и немного понаблюдала за Талленом. Он глядел в иллюминатор, не замечая ее. Она напишет две Жизни Алефа. У нее уже был каркас правды, и теперь она начала его изменять, сочиняя смерть Лиацеи Кальфи заново.

В конце концов рокот снизился и приземлился в доке; Таллен выпрыгнул наружу и зашагал к дверям порта. Рейзер видела, как они открылись перед ним и закрылись за его спиной.

Она встала рядом с рокотом и посмотрела назад, на море. Пилот рокота вылез наружу, сказал что-то потерявшееся в ветре и ушел следом за Талленом.

Лопасти машины перестали вращаться. Рейзер не сводила взгляда с темных вод, но в них не на что было смотреть. Она гадала, не оставила ли позади, на платформе, больше, чем приобрела. Немного погодя она развернулась к дверям порта. Но прежде чем Рейзер подошла к ним, они разъехались и показался ожидающий Таллен.

В дверях он сказал ей:

– Если ты можешь писать где угодно, почему бы тебе не улететь со мной? Или я улечу с тобой. Без разницы.

Его лицо озарялось оставшимся позади нее солнцем. Металлические заплаты на щеках и подбородке светились теплым, мягким блеском. Вдалеке щетинились верфи и кивали краны, а шум контейнеров, безостановочно перевозивших сарки к больничным кораблям, был как убаюкивающий далекий шепот.

– Ты уверен? – спросила Рейзер. – У меня сейчас есть история, точнее две, но когда я с ними закончу, то хочу рассказать еще одну, о неназываемой планете. Если они мне позволят.

Таллен рассмеялся.

– Мы ведь ее уже начали, правда? Первый контакт?

Рейзер позволила ему взять себя за руку. Она чувствовала себя невероятно везучей. Это была ее жизнь.

– Ну так что? – спросил Таллен. – Ты и я, вместе.

Благодарности

Спасибо Крису Томасу за все то, что здесь имеет отношение к нефтяным платформам. Если что-то описано точно – заслуга его. Если написана чепуха, сознательно или случайно, – вина моя.

Спасибо Миранде Джуэсс и Элле Чаппелл за то, что они заглянули в самое сердце этой мучительной платформы, и всем в издательстве Titan за то, что поверили в меня и эту историю. Спасибо Джулии Ллойд за прекрасный дизайн обложки.

Спасибо Джеймсу Лавгроуву и Адаму Робертсу за советы, поддержку, подбадривания и дружбу, и еще Саймону Спэнтону за то же самое, плюс особенно щедрые и точные рекомендации.

Мелисса Роберти была незаменимой читательницей, как и множество других людей во время легендарного писательского курса Энн Эйлор в Каталонии.

Постоянные и непрерывные благодарности ребятам из Zens за советы, критику, беседы и обмен изощренными оправданиями писательской лени: Оане Аристиде, Энн Эйлор, Нику Барлею, Джаду Куку, Гэвину Эйерсу, Стиву Муллинсу, Аннемарии Нири, Ричарду Симмонсу, Элизе Вальморбида.

Notes

1

«Макбет» цитируется по переводу Виталия Рапопорта (прим. переводчика).

Content

Роджер Леви
Платформа

Один. Алеф

Два. Таллен

Три. Рейзер

Четыре. Алеф

Пять. Рейзер

Шесть. Алеф

Семь. Бейл

Восемь. Алеф

Девять. Рейзер

Десять. Алеф

Одиннадцать. Бейл

Двенадцать. Алеф

Тринадцать. Рейзер

Четырнадцать. Алеф

Пятнадцать. Таллен

Шестнадцать. Алеф

Семнадцать. Бейл

Восемнадцать. Алеф

Девятнадцать. Таллен

Двадцать. Алеф

Двадцать один. Рейзер

Двадцать два. Алеф

Двадцать три. Таллен

Двадцать четыре. Алеф

Двадцать пять. Бейл

Двадцать шесть. Алеф

Двадцать семь. Рейзер

Двадцать восемь. Алеф

Двадцать девять. Рейзер

Тридцать. Алеф

Тридцать один. Рейзер

Тридцать два. Алеф

Тридцать три. Таллен

Тридцать четыре. Алеф

Тридцать пять. Таллен

Тридцать шесть. Алеф

Тридцать семь. Таллен

Тридцать восемь. Алеф

Тридцать девять. Таллен

Сорок. Алеф

Сорок один. Рейзер

Сорок два. Алеф

Сорок три. Рейзер

Сорок четыре. Алеф

Сорок пять. Рейзер

Сорок шесть. Рейзер

Сорок семь. Рейзер

Сорок восемь. Рейзер

Сорок девять. Рейзер

Благодарности

Notes