Бром

Косиног. История о колдовстве

Brom

Slewfoot: a Tale of Bewitchery

Text Copyright © 2021 by Gerald Brom

© Д. Старков, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Эта книга посвящается моей матери, Кэтрин Ширли Бром, всегда говорившей, что я смогу, когда другие твердили: «Не сможешь».

Ступай с оглядкою по сим камням священным: ведь здесь, в день пятый октября лета 1666, дьявол, что именуется Косиногом, погубил 112 добрых жителей деревни Саттон. Спаси Господь бессмертные их души.

Памятник над руинами старого дома собраний в Саттоне, Коннектикут

Глава первая

Новый Свет, Саттон, Коннектикут, март 1666 г.

Тень в непроглядной тьме.

Шепот…

Снова шепот…

– Нет.

Вновь шепот – тревожный, настойчивый.

– Не слышу. И слышать никак не могу. Ибо мертвые ко всему глухи.

И снова шепот.

– Оставь меня, тебе сказано.

– Ты должен, должен проснуться.

– Нет. Я мертв и мертвым останусь.

– Ты больше не можешь прятаться.

– Там для меня ничего больше нет.

– А кровь?

– Нет… хватит. Слышать ничего не хочу.

– Они пришли. Пришли.

– Вот привязался! Честью прошу: оставь ты меня в покое.

– Они здесь, у тебя на пороге.

– И что с того?

– Мы принесли тебе дар.

– Я ни в чем не нуждаюсь.

– Кровь… ты только понюхай, понюхай…

– Нет. Я ничего не чую. Я мертв.

Однако запах крови, витавший вокруг, пронизывал, пропитывал тень насквозь, и пробужденный им легкий, едва уловимый зуд голода вскоре усилился, сделался нестерпимым.

– О-о, – застонал призрак, – кровь… сладкая, сладкая… кровь…

С этим он поднял веки, зажмурился и снова открыл глаза.

Рядом с ним, на земле, лежал какой-то четвероногий зверь. Не олень, не еще какой-нибудь зверь из знакомых – неведомая косматая тварь с раздвоенными копытами и толстыми витыми рогами. Досталось зверю изрядно: потроха вывалились наружу, глаза часто моргали, дышал он, точно загнанная лань.

Призрак придвинулся ближе. Зверь устремил дикий, безумный взгляд на него, затрясся всем телом, заблеял. Подхлестнутый его страхом, призрак приблизился к зверю вплотную, запустил туманные щупальца в теплое мясо, упиваясь кровью и ужасом.

Еще миг – и призрак начал обретать облик. Живая кровь наполнила вены, за венами настал черед хрящей, костей, сухожилий и мускулов. Призрак принялся лакать кровь языком, затем, почувствовав, что у него появились зубы, глубоко погрузил морду в рассеченное брюхо жертвы, вгрызся в парные внутренности, пожирая и плоть, и кости. Толчок в груди, еще толчок, и сердце застучало быстрее, быстрее, и призрак – вернее, уже не призрак – подняв голову, испустил долгий, протяжный вой.

– Вот и хорошо, – сказал некто невидимый.

– Хорошо, – согласился призрак (вернее, не призрак – зверь), впервые с незапамятных, древних времен услышав собственный голос, гулким эхом отразившийся от сводов пещеры.

– Ты все еще голоден?

– Да.

– Еще крови хочешь?

– Да.

– Там, наверху, найдется.

Подняв взгляд, зверь увидел высоко над головой серебристый лучик, проникающий вниз сквозь зев глубокой, неровной ямы.

– Как тебя зовут? – спросил некто невидимый.

– Не помню, – отвечал зверь.

– Вспомнишь. О, еще как вспомнишь… и они – тоже.

– САМСОН! – прокричала Абита, старательно сдерживая нарастающий страх в голосе.

Шла она быстро, вглядываясь в отпечатки раздвоенных копыт, цепочкой петлявших среди копен сухих кукурузных стеблей. Ясное дело, удрать далеко козел не мог: Абита сама видела эту скотину меньше часа назад. Дойдя до края поля, она остановилась, вгляделась в густую чащу коннектикутских лесов. Деревья даже сейчас, на исходе зимы, когда вся их листва покоится на промерзшей земле, поглощали свет почти без остатка – дальше сотни шагов ничего впереди не видать.

– Самсон! – снова окликнула она. – Сэм!

На морозе крики срывались с губ облачками пара. В небе над головой собирались плотные тучи, вокруг смеркалось. Если не отыскать Самсона до темноты, козла наверняка найдут волки либо кто-нибудь из дикарей, однако Абита, зная, как просто живой душе, войдя в этот лес, никогда не вернуться назад, призадумалась. Оглянувшись в сторону дома, она поразмыслила, не прихватить ли с собой мушкет, но решила, что времени на это нет, шумно перевела дух, подобрала подол серой шерстяной юбки, собралась с духом и двинулась дальше, в сумрачный лабиринт зарослей.

Не теряя из виду следов, Абита обогнула хитросплетение ежевичных лоз и, изо всех сил стараясь не поскользнуться в слегка оттаявшей грязи пополам с палыми листьями, спустилась вниз с невысокого откоса. Шипастые ветви цеплялись за длинные юбки и плащ. Одна из них сдернула с головы чепец, и длинные рыжие волосы Абиты вольно рассыпались по плечам. Стоило потянуться за чепцом, нога поскользнулась, и Абита, шлепнувшись наземь, съехала вниз, на дно заболоченного овражка.

– А, дьявол и преисподняя! – вскричала Абита, но тут же опасливо огляделась вокруг. Конечно же, поблизости не было ни души, однако осторожность вошла в привычку: услышит хоть кто-нибудь из сектантов – не миновать ей кары за этакое сквернословие.

Ухватившись за ветку, Абита поднялась, но ветка с треском переломилась, отчего девушка вновь рухнула на четвереньки, а грязь не преминула сдернуть с ног увязшие в ней башмаки.

– Сучий прах! – воскликнула Абита, уже не заботясь о том, что ее могут услышать.

Сплюнув попавшие в рот брызги болотной жижи, она принялась откапывать башмаки, нашла их, выдернула из трясины, встряхнула раз-другой, но грязь прилипла к башмакам намертво. Счистить грязь тоже оказалось непросто: жесткая кожа больно впивалась в замерзшие пальцы. Когда боль сделалась нестерпимой, Абита оставила эту затею и прижала онемевшие ладони к груди в надежде хоть немного отогреть их.

– Самсон! – вновь позвала она, обшарив взглядом топкое дно оврага и бескрайние заросли.

Как только девушку из Лондона могло занести в эти суровые, неумолимые земли? В глазах защипало от слез, и Абита утерла слезы тыльной стороной запястий, измазав грязью и щеки.

– А ну прекрати реветь. Ты давно не девчонка, – сказала она и вновь призадумалась.

«Не девчонка, это уж точно: весной двадцать сравняется. Теперь я – женщина взрослая… и вдобавок замужняя».

Наморщив лоб, Абита сосчитала прошедшие месяцы. Почти два года замужем! Уму непостижимо: муж, ферма, пуритане… да-да, особенно пуритане с их аскетически строгим образом жизни. Попробуй-ка с этим смирись, когда тебя с малолетства собирались отдать в услужение какому-нибудь лорду или леди! Жизнь у прислуги не мед, это уж точно, но тогда ей хотя бы не пришлось опасаться голодной смерти с приходом каждой новой зимы.

«Что, не сложилось, Аби? Не вышло? Не вышло… а все – из-за отца».

Прослышав о королевском пособии, награде родителям невест, выходящих замуж в колонии, отец немедля продал ее правительству за горсть звонких монет. Девчонка всего-то семнадцати лет, она была обещана в жены одному из колонистов, Эдварду Уильямсу, еще не успев покинуть берегов Англии.

Учитель, отец Абиты настоял на том, чтоб дочь обучилась грамоте вместе с двоими младшими братьями. Посему прочесть свое долговое обязательство, вынимая его из дорожной сумки во время долгого плавания всякий раз, как ей захочется от души посмеяться или от души поплакать, Абите не составляло труда.

Добродетельная, послушного нрава юная девица, лицом миловидна, телом пышна, хорошего воспитания, из набожной, благонравной семьи…

«Да уж, в самом деле, благонравной, – думала она, – не считая отца, пропивавшего больше, чем тратит на хлеб, и мамаши, сквернословящей складнее любых стихов». Что же касается ее собственной добродетельности… Да, если не обращать внимания на ругань, рвущуюся с языка, нередкое воровство и пристрастие к дракам, невеста для выдачи замуж в пуританскую общину из нее, в самом деле – лучше не придумаешь. Насчет «лицом миловидна»… если и так, об этом ей, при ее-то бесовском, проказливо задранном кверху носе и щеках, в припадках буйства краснеющих, а на морозе вовсе расцветающих маковым цветом, раньше никто не говорил. И «телом пышна» для сочинителя этой потешки, наверное, означало что-то свое, так как ее худосочные стати еще никого из встречных мужчин обернуться ей вслед не заставили. Однако, как только корабль их вошел в гавань Нью-Хейвена, все это разом сделалось совсем не смешно. Как только дело пошло всерьез, у Абиты не осталось ни малейших сомнений: жених отправит ее восвояси, едва разглядит. Но если Эдвард при встрече и был удивлен, сама Абита удивилась не меньше. Человеком Эдвард оказался совсем не таким, какого она ожидала увидеть. Был он симпатичен, может, даже красив, годами десятью ее старше, с буйной копной волнистых темных волос, однако из-за увечья, из-за горба за плечами, ходил, согнувшись, точно улитка.

Что он подумал о ней, Абита в то время понять не смогла, так как если Эдвард и был разочарован, то ничем этого не показал. Просто приветствовал ее, сошедшую с корабля, застенчивой улыбкой, а затем, после неловкого рукопожатия и короткого, деловитого знакомства, подхватил единственную сумку Абиты и повел нареченную к запряженной мулом повозке – прочь от причала, в новую жизнь.

«И вот я здесь, – подумала она, – вычерпываю из башмаков стылую грязь да гоняюсь за безмозглым козлом по безлюдному темному лесу».

Донесшийся издали вой заставил разом забыть обо всяких раздумьях. Отчаявшись вычистить грязь из башмаков, Абита сунула в них ноги как есть и с трудом поднялась. Перемазанная в болотной жиже, насквозь промокшая длинная юбка порядком отяжелела, отчего идти стало еще труднее, чем раньше. Опираясь на крепкую палку, подобранную в болотце, Абита принялась искать следы козла и вскоре нашла их. Следы копыт вели к дальнему концу овражка, к россыпи каменных глыб, торчащих над склоном.

Приглядевшись к темным камням, Абита не на шутку удивилась их сходству с огромным трухлявым пнем. Может, это вправду окаменевшие остатки какого-то древнего дерева? Каким же оно было громадным, если оставило о себе память настолько невероятной величины? И тут ей в глаза бросилось еще кое-что примечательное: камни размером поменьше, стоймя расставленные вокруг пня на равном расстоянии один от другого. Общим счетом их оказалось двенадцать. Во всем этом чувствовалось нечто странное. Казалось, их расставил кольцом какой-то великан, давным-давно канувший в прошлое и позабытый.

Отпечатки копыт исчезали в яме у подножья окаменелого пня. Видя, что перед нею вход в чье-то логово или небольшую пещеру, Абита приблизилась к яме не без опаски, огляделась вокруг в поисках медвежьих или волчьих следов. Но нет, сырую листву потревожили только копыта козла.

Подойдя ближе, Абита оперлась ладонью о выступ над зевом пещеры и заглянула внутрь. В пещере не оказалось ничего, кроме мрака да тени, однако Абите сделалось не по себе, как будто под чьим-то взглядом. Тут-то она и пожалела, что не прихватила мушкет.

– Самсон?

Тишина. Жутковатая тьма безмолвствовала.

– Скотина проклятая, кой черт тебя в эту дыру потянул?

И тут ее внимание привлекла еще одна странная штука. След козла вел от амбара к пещере, можно сказать, прямиком, словно козел знал, куда идти – так пчелы с взятком возвращаются в улей.

– Самсон, – вновь позвала Абита.

Вновь тишина.

– Самсон! А ну вылазь, живо! Не заставляй за тобой туда лезть!

И, помолчав, едва слышным шепотом:

– Пожалуйста, не заставляй меня за тобой туда лезть…

Не дойти ли до дома, не вернуться ли с Эдвардом? Однако от этой мысли пришлось отказаться: когда воротится Эдвард, Абита не знала – возможно, не раньше, чем через час-другой.

«Козла потеряем – конец нам», – заволновалась она, зная, в какие деньги обошелся им этот козел. Еще один долг поверх кучи прежних… но дело было не только в деньгах, а в том, что виновата в этом одна Абита: ведь только она заходила сегодня в козий загон и обнаружила пропажу козла, только пойдя подоить двух козочек к ужину. Самым страшным во всем этом казалось взглянуть в глаза Эдварду, рассказав ему, что натворила. Утрата подкосит его, лишит всех надежд… Нет, этого Абита перенести не могла.

– Самсон, – взмолилась она, – пожалуйста…

Стиснув зубы, пригнувшись, она сунула голову внутрь и замерла в ожидании, пока глаза не приспособятся к темноте. Пещера оказалась просторнее, чем она ожидала, размером с грузовую повозку, укрытую низким навесом. Ткнув в темноту палкой, Абита нащупала пол и шагнула вперед.

– Самсон!

Ее зов гулким эхом отразился от свода пещеры. Как только глаза попривыкли к мраку, дальше, впереди, показался ход в следующее подземелье.

«Ну нет уж, – подумала Абита, – туда я ни за что не пойду. Туда меня никакими коврижками не заманишь».

Из недр пещеры донесся негромкий шорох, а за ним – фырканье вроде козлиного. Абита напружинилась, насторожилась, готовая броситься наутек.

– Кто там? – окликнула она, выставив перед собой палку, будто копье. – Самсон, ты? Отзовись, Бога ради!

Дожидаясь ответа, Абита стиснула палку до боли в ладонях. В мучительном ожидании прошло не меньше минуты, но из пещеры не донеслось больше ни звука, и тогда она медленно перевела дух.

«Прекрати трусить, гусыня бестолковая!»

Закусив губу, Абита осторожно шагнула вперед, и вдруг пол пещеры ушел из-под ног. Рухнув на бок, заскользив вниз, она отчаянно впилась ногтями в сыпучую землю в поисках хоть чего-нибудь, хоть какой-то опоры, только бы остановить падение. По счастью, под руку подвернулся торчащий из земли камень. Изо всех сил вцепившись в него и второй рукой, Абита попробовала обо что-нибудь опереться ногами и ахнула: ноги нащупали лишь пустоту. Внизу, под нею, зиял непроглядно-темный провал.

Повиснув над бездной, шумно, часто дыша, Абита вслушалась в перестук осыпающихся на дно ямы камней. Казалось, падению их не будет конца… и тут до ее ушей снова донесся тот самый шорох. На этот раз ей без труда удалось разобрать, что доносится он снизу, из ямы под ногами. Тут она и поняла, что стряслось – что козел провалился в эту самую яму.

– Вот скотина безмозглая, – проговорила она. – Вот же болван бородатый…

Упав с такой высоты, козел наверняка свернул себе шею или сломал хребет, и, значит, на племя уже не годен, а доить козла, как известно, занятие бессмысленное.

– Куда тебя, дурня, теперь? Только на жаркое. Вот доберусь до…

И тут она осеклась.

Из ямы снова донесся какой-то шум.

Абита сощурилась, вглядываясь в темноту.

Вновь тот же звук, и тут уж сомнений не оставалось: козел здесь ни при чем. Шепот… шепот, словно бы детский, только слов Абита разобрать не смогла – казалось, язык какой-то чужой.

«Туземцы», – подумала она, но нет, дело было в чем-то еще: шепот Абита не просто слышала – чувствовала, точно слова мурашками ползли прямо под кожу. Все тело обдало холодом, и тут она поняла… поняла…

– Отпусти. Разожми руки. Мы подхватим тебя.

Абита с удвоенной силой рванулась наверх, как ни тянула книзу мокрая, грязная юбка.

Вновь тот же голос… только гораздо ближе. Бросив взгляд вниз, Абита не смогла разглядеть ничего – даже ступни ее исчезали в ужасающей тьме. Еще рывок, и локоть утвердился на краю ямы, а затем ей удалось зацепиться за край и коленом. Выбравшись наверх, Абита откатилась прочь от провала, поднялась на колени и во весь дух бросилась к выходу, к дневному свету, споткнулась, упала… и тут кто-то коснулся ее ноги! Из горла вырвался отчаянный визг, однако позади не оказалось никого.

– Оставь меня! – вскричала она.

На четвереньках выбравшись из пещеры, скатившись кубарем вниз, Абита поднялась на колени и обернулась к пещере в ожидании преследователя, кем бы тот ни оказался.

– Ты ненастоящий, – прошептала она, покачав головой. – Ненастоящий.

С этими словами она откинула волосы с глаз и увидела там, в неверных предвечерних сумерках, возвышающееся над нею невероятно огромное, исполинское дерево с кроваво-алой листвой. Не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть, Абита замерла, и вдруг услышала оклик откуда-то издалека, а затем громче, ближе:

– Абита! Абита!

Обернувшись, Абита увидела на том берегу болотца Эдварда с фонарем в руке. Сгорбленный силуэт мужа темнел на фоне угасавшей вечерней зари.

Тогда она снова взглянула на дерево и обнаружила, что дерево исчезло, как не бывало… однако над исполинским пнем легонько покачивался свежий росток.

– Раньше его здесь не было, – прошептала она.

«Нет, проглядеть его я никак не могла: вон листья какие красные».

– Абита!

Абита вскочила и, огибая болотце, бросилась к Эдварду. Такой радости появление мужа не доставляло ей еще никогда.

– Абита, что с…

Подняв фонарь, Эдвард оглядел ее с головы до ног, в смятении поднял брови. Да, ну и вид, ну и зрелище… сплошь в грязи и палой листве, чепец потеряла, мокрые грязные волосы прядями липнут к щекам, и вдобавок – это Абита заметила только сейчас – куда-то пропал один из башмаков.

– Бедняжка, что с тобой стря…

– Эдвард, я потеряла его, потеряла! – затараторила она с дрожью в голосе. – Потеряла!

– Кого? Кого потеряла?

– Нового козла, Самсона. Самсон пропал. Прости…

Эдвард окинул взглядом темные заросли.

– Ничего, отыщем.

– Нет, Эдвард, ты вначале дослушай. Самсон погиб. В яму упал. Упал и… и сгинул с концами.

Осознав, что это для них означает, Эдвард переменился в лице. Без козла, без производителя, потомства от козочек по весне не дождешься.

– Это точно?

– Еще как, Эдвард. Вон… вон пещера, а внутри – яма глубокая, – слегка запнувшись, ответила она и ткнула пальцем назад, за плечо. – Он там, на дне. Я так виновата… так виновата перед тобой… я…

Подняв руку, Эдвард обнял Абиту, привлек к себе, что проделывал крайне редко. Объятия вышли неловкими, скорее, отеческими, как и все его знаки внимания интимного толка, однако Абита знала: муж изо всех сил старается ее утешить.

– Эдвард, ты меня что же, не слышишь? – отстранившись, удивилась она. – Самсон пропал из-за меня. Из-за меня. Ты же сердиться должен. Полное право имеешь.

– Оставим эти тревоги на завтра, – сказал он. – Утро вечера мудренее. Будет на то воля Господа… как-нибудь проживем.

На глаза навернулись горячие слезы – слезы злости на Эдварда и не только. Нет, он, как всегда, из себя не выйдет, а лучше бы разозлился, лучше бы обругал ее, на чем свет стоит: может, тогда Абита злилась бы на собственную безголовость хоть чуточку меньше.

– Это вовсе не Господь оставил калитку незапертой, – зарычала она. – Это я, я! Я во всем виновата. Нельзя же всю жизнь во всем винить Господа. Не выйдет из этого никакого…

– Довольно! – с неожиданной резкостью оборвал ее Эдвард.

Однако Абита, уловив кроющуюся за резкостью слабость, решила ни на чем не настаивать, уступить: пусть без помех разбирается во всем по-своему.

– Довольно, – прошептал Эдвард и, развернувшись, усталый, подавленный, двинулся по склону оврага наверх, к дому.

Оглянувшись на темный зев пещеры, Абита последовала за ним.

Приближаясь к дому, Абита увидела белого жеребца, привязанного у крыльца.

«О нет, только не сегодня!»

Эдвард замедлил шаг. На миг Абите показалось, что он развернется и уйдет, однако муж шумно перевел дух и направился в дом. Абита двинулась следом.

Старший брат Эдварда, Уоллес, развалился в кресле, закинув ноги на стол. Те же, что и у Эдварда, волнистые волосы, карие глаза, высокий лоб, однако на этом все сходство заканчивалось. Во всем остальном Уоллес – огромный, широкоплечий, развязный в разговоре и поведении, с квадратной челюстью, бравого вида малый, с какой стороны ни взгляни – отличался от брата разительно.

– Эдвард! – воскликнул Уоллес, смачно жуя ветчину.

Перед тем, как отправиться в лес, Абита накрыла стол к ужину, и Уоллес не постеснялся угоститься одним-двумя небольшими ломтиками ветчины. Увидев это, Абита едва сдержала крик возмущения: ни солонины, ни ветчины у них больше не осталось, и денег на пополнение запасов в ближайшем будущем не предвиделось.

Тем временем Уоллес окинул взглядом ее измазанное грязью платье и волосы.

– Осмелюсь спросить… э-э…

– У нас козел пропал, – сказал Эдвард, не добавив больше ни слова.

– О-о… понимаю, – откликнулся Уоллес и вновь вонзил зубы в ломтик ветчины. – Жаль, жаль. Соболезную. Надеюсь, ты, брат, не возражаешь? – спросил он, подняв повыше огрызок мяса. – Путь сюда был неблизок, а я до сих пор не ужинал.

«Прекрасно же знаешь, что мы возражаем», – подумала Абита и перевела взгляд на мужа.

Как ей хотелось, чтоб муж призвал этого типа к порядку!

«Не спускай ему этого с рук, Эдвард. Скажи хоть, что мог бы из вежливости разрешения подождать! Один-то раз в жизни не позволяй ему вытирать о себя ноги!»

– Э-э, – протянул Эдвард. – Что ж… да, возможность поделиться дарами Господа – дело хорошее.

– Абита, – продолжал Уоллес, – принеси-ка мне капельку Эдвардовой медовухи. Горло промочить нужно: я ведь к вам с кой-какой новостью.

Однако Абита спешить никуда не стала. Во-первых, не в том она нынче была настроении, чтоб этот наглец ею командовал, да еще в ее собственном доме, а во-вторых, медовуха у них тоже подходила к концу. На исходе зимы почти со всеми припасами сделалось туго, и не в последнюю очередь – из-за сидящего перед ней.

Подождав малость, Уоллес утер рукавом жирные губы и повернулся к Эдварду.

– Что на нее нашло?

– Абита, подай медовухи, – велел Эдвард.

– Но, Эдвард, ее осталось-то…

– Абита, – сурово оборвал ее муж.

– Эдвард, я…

– Абита! – рявкнул Эдвард. – Живей!

Уоллес заулыбался, откровенно позабавленный их перебранкой.

– Ну и терпелив же ты, братец! Да, спору нет, нравом ты у нас кроток, но не слишком ли кроток, а? Конечно, я ведению хозяйства тебя учить даже не думаю, но, знаешь, уж лучше твердая рука дома, чем порка в деревне, на общинной площади.

Раскрасневшаяся от возмущения, Абита развернулась и твердым шагом направилась к буфету. Она хорошо, слишком хорошо знала: на людях пуританской женщине надлежит держать рот на замке, а со всеми мужчинами держаться неизменно почтительно и покорно. Это ей вдалбливали в голову с самого дня приезда, и в поучениях Уоллеса она, черт побери, совсем не нуждалась. С шипением втянув в себя воздух, чтобы хоть чуточку успокоиться, она открыла дверцу буфета и сняла с полки кувшин медовухи. Последний кувшин… и то, судя по тяжести, почти допит.

Ухватив с полки кружку, Абита наполнила ее до половины и с грохотом водрузила на стол перед Уоллесом.

– Да, когда эта рассердится, по ней все сразу видно, – с усмешкой заметил Уоллес. – Вон, щеки-то – что малина!

– Ты говорил, будто с новостью к нам? – напомнил ему Эдвард.

Усмешка с лица Уоллеса разом исчезла.

– Присядь-ка, Эдвард, – сказал он, залпом опорожнив кружку. – Абита, Эдварду тоже кружку подай.

Эдвард подсел к столу. Абита принесла ему кружку и налила медовухи.

– И мне еще малость плесни, – постучав по своей кружке, велел Уоллес.

Абита взглянула на Эдварда, а когда Эдвард кивнул, вылила в кружку Уоллеса последние капли – едва хватило, чтоб дно прикрыть.

Скрыть разочарование Уоллес даже не пробовал.

– Больше нет, – отрезала Абита. – Эта последняя.

– Да-да, куда ни глянь, всем сейчас нелегко, – вздохнул Уоллес и призадумался, собираясь с мыслями. – Эдвард, похоже, мы с тобой здорово влипли.

– Вот как?

Уоллес откашлялся.

– Я с табаком старался, как мог… это известно всем, так?

– Над погодой властен только Господь, – сказал Эдвард.

– Это уж точно. Точней не бывает, – продолжил Уоллес. – Сам знаешь, я ничего не жалел, ни в чем не скупился… пустился на жуткие хлопоты и расходы, чтоб раздобыть приличный сорт, тот самый новый, душистый лист, суливший такие надежды. Все сделал верно. Но – да, ты совершенно прав, дождь вызвать мне не по силам. На это… способен только Господь.

«А, так теперь у тебя погода во всем виновата? – подумала Абита, едва сдержавшись, чтобы не хмыкнуть. – Погода тебя, значит, заставила табак сеять, хотя куча народу предупреждала: в саттонской почве табак не уродится. Но разве ты, Уоллес, хоть кого-то послушал? Нет, ты же у нас самый умный! Умнее всех».

Уоллес на время умолк. Лицо его исказилось, будто он заново переживает какой-то кошмар.

– Ладно. Я здесь не для того, чтоб заново все повторять. Посевы погибли, и затея наша не удалась. Что сделано, не воротишь. Сейчас речь о положении нашей семьи. Я за табак взялся ради всех нас. И ради тебя, и ради Абиты. Как тебе известно, я рассчитывал взять тебя в дело… увеличить посевы за счет твоего участка. Почтить память отца и все, что он сделал для нас, создав фамильное предприятие.

С этим он воззрился на Эдварда, едва ли не требуя согласия.

Эдвард кивнул.

– Что ж, похоже, эта затея завела нас в тупик, – сказал Уоллес и снова на время умолк. – Похоже… похоже, придется нам как-то долги гасить.

– Долги? Но… я думал, вы с лордом Мэнсфилдом сговорились о партнерстве?

– Да… вроде как. Но… э-э… себестоимость начала расти, как на дрожжах, и он потребовал кое-что в залог.

– Твою ферму? Уоллес… ты ведь не согласился?!

Уоллес уставился в опустевшую кружку.

– Нет… нет, на это я не пошел. Рисковать фермой отца я ни за что бы не стал.

Эдвард вздохнул с облегчением.

– В залог этот участок пошел.

Эдвард вздрогнул, выпрямил спину.

– Этот участок? То есть, моя ферма? Вот эта самая?

Уоллес медленно, тяжеловесно кивнул.

Абите, хочешь не хочешь, пришлось опереться на буфет.

– Это… это что же ты такое несешь?

Уоллес ожег ее гневным взглядом.

– Женщина… не суй носа, куда не след.

Абита прикусила язык. Слишком уж хорошо она знала: женщинам вмешиваться в дела торговые настрого запрещено, таков закон.

– Уоллес, – заговорил Эдвард, – пожалуйста, объяснись. Я тебя не понимаю.

Уоллес злобно нахмурился, побагровел с лица.

– Как тут еще ясней выразиться? Я отдал это хозяйство в залог. Ссуду под него взял. Прости, но не ожидал я, что дело вправду так обернется.

– Но… какое ты имел право? Это моя земля.

– Брат, все не так просто, и ты прекрасно об этом знаешь.

– Что значит «все не так просто»? У нас… у нас ведь уговор. Я все платежи вносил вовремя. Остался всего сезон. Одно лето.

– Так я и не говорю, что это справедливо. То, что стряслось с табаком, по отношению к нам тоже несправедливо. Думаешь, мне все это по душе? Я просто стараюсь со всеми по справедливости обойтись, насколько получится. Не только с тобой – со всеми нами.

«Когда это ты, Уоллес, успел таким справедливым стать? – захотелось спросить Абите. – А справедливо ли было наследовать обе фермы только потому, что ты – старший из сыновей, а после вынуждать Эдварда выкупить у тебя эти жалкие акры в самой глуши? И цену назначить такую, что нам – хоть побираться иди? Пятьдесят бушелей кукурузы в сезон. Пятьдесят! Самое меньшее, вдвое, если не втрое дороже настоящей цены. Это, по-твоему, справедливо?»

– Однако послушай, – продолжил Уоллес. – Выслушай до конца. Все не так скверно, как ты мог подумать. Я с лордом Мэнсфилдом кое о чем договорился.

– О чем же?

– Ты можешь остаться здесь. К чему тебе уезжать? Только платить будешь не мне, а Мэнсфилду.

– Стало быть, последний платеж ему причитается?

Уоллес уныло покачал головой.

– Никакого последнего платежа, братишка. Земля и все прочее теперь у лорда Мэнсфилда в собственности. Будешь возделывать землю и каждый год отдавать ему половину урожая.

– Как арендатор какой-то, – вполголоса проворчала Абита.

Уоллес смерил ее злобным взглядом.

– Я, Эдвард, замолвил за тебя словцо… положение объяснил. Лорд Мэнсфилд – он человек справедливый. Сказал, что готов обсудить условия, на которых со временем уступит землю тебе.

– А срок какой?

Уоллес пожал плечами.

– Лет двадцать, пожалуй.

«Двадцать лет? – подумала Абита. – Двадцать лет?! Эдвард, не позволяй ему с нами так обойтись!»

Но Эдвард молчал, не поднимая взгляд от столешницы, словно не знал, что сказать.

– И это нам еще повезло. Я старался, как мог, слово даю.

Абиту затрясло. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

«Эдвард, ты что, не видишь, он же тебя дурачит! Всю жизнь дурачит!»

Однако дело было ясное: сколько об этом ни тверди, Эдвард ничего такого не замечает. В людях, в том, что у них на уме, он разбирался из рук вон плохо и потому постоять за себя толком не мог, а ей оставалось только молча смотреть, как братец мужа снова и снова беззастенчиво этим пользуется.

– Дело наверняка можно решить как-то иначе, – заговорил Эдвард. – К примеру, что, если мы оба каждый сезон будем выкладывать малость побольше, чтобы помочь тебе расплатиться?

– Нет, я уже прикидывал. По-другому никак.

«Не уступай, Эдвард», – подумала Абита, шагнув вперед.

Эдвард, взглянув на нее, заметил ее возмущение. Ни слова не говоря, Абита яростно, страстно замотала головой.

– Прости, Уоллес, – сказал Эдвард, – но это же твой долг. Просить меня о таком просто нечестно. Я ведь в хозяйство вложил все, что мог, а ты собираешься попросту взять да отдать мою землю.

– Эдвард, чья это земля?

– В каком смысле?

– Братишка, – мягко, точно с ребенком, заговорил Уоллес, навалившись на край стола, – я уж, как мог, старался разговор повернуть так, чтоб тебя не обидеть, ведь оба мы знаем: ты у нас не всегда способен по-крупному соображать. Однако ты заставляешь меня говорить напрямик. Чья это земля?

– Ну, тут все не так просто. Земля…

– Тут все – проще некуда, – твердо сказал Уоллес, – только ты этого не можешь понять. В купчей на землю чье имя значится?

– Э-э… ясное дело, твое.

– Вот. А значит, земля – моя собственность, и, таким образом, может пойти – и пойдет – в уплату моих долгов. Вот так-то. Проще некуда.

«Ну нет, – подумала Абита, – все не так просто, Уоллес Уильямс. Ты сделку насчет этой земли заключил, а теперь, когда нам остался всего сезон до полной расплаты… вон что затеял? Думаешь, так просто назад все и заберешь?»

– Нет! – выпалила она вслух. – С чего это долг надо Эдвардовой землей отдавать? Как насчет… как насчет твоей собственной земли, Уоллес?

Уоллес поднялся на ноги, похоже, готовый отвесить Абите затрещину.

– Отчего эта женщина разговаривает?

– Абита! – прикрикнул на нее Эдвард. – Хватит. Пожалуйста. Извини Уоллес.

– Довольно я терпел ее выходки.

– О ней я позабочусь сам. А вот это дело… оно огорчает всех нас. И ты должен согласиться: вопрос вполне справедлив.

– Какой вопрос?

– Отчего ты взял ссуду не под собственные акры?

– Ты все еще не понимаешь? Это и есть мои собственные акры.

– Нет, речь о твоем хозяйстве.

– Да как у тебя язык повернулся?! – не на шутку обиженный, возразил Уоллес. – Ты всерьез предлагаешь отдать в чужие руки тот самый дом, где мы родились и выросли? Ту самую ферму, что стоила папе столько пота и крови? Да и какой смысл? Мое хозяйство вдесятеро дороже этой фермы.

– А сколько пота и крови вложил в эту землю Эдвард? – напомнила Абита. – Она ничего не стоила, пока Эдвард ее не расчистил и пахотным слоем не покрыл. Ты не землей, ты его трудами решил долг вернуть. Совести у тебя нет!

Эдвард в ужасе обернулся к ней.

– Абита!

– Ну все, с меня хватит! – прорычал Уоллес. – Я эту землю на Мэнсфилда переписал, на том и делу конец!

– Нет, не бывать этому! – закричала Абита, сама понимая, что ей давно пора остановиться. – Ты заключил сделку с Эдвардом и нарушить ее не посмеешь! Ишь, что придумал: расплатиться с долгами, родного брата в рабство продав!

– Аби! Довольно! – вскричал Эдвард.

– А ты, Эдвард, не позволяй ему себя запугать! Ты столько лет здесь трудился без продыху, а он…

– Абита! Ни слова больше!

Эдварда трясло. Казалось, он готов опрометью выбежать вон. Видя все это, Абита умолкла.

– Ну, паршивка, на этот раз ты перешла все границы, – процедил Уоллес, смерив ее яростным взглядом. – Уж теперь-то язык довел тебя до суда проповедников. Посмотрим, что они скажут насчет твоей дерзости.

Абита втянула голову в плечи: угроза была вовсе не шуточной. Сколько раз она видела, как женщин, неосторожно заговоривших о том, что у них на уме, выставляли закованными в колодки всем напоказ, а одну – за прегрешение куда меньшее, чем ее – даже высекли! Пожалуй, будь это первый ее проступок, угроза Уоллеса была бы не так страшна, однако Абиту уже взяли на заметку за невоздержанность на язык.

– Уоллес, – взмолился Эдвард, – прошу тебя… не надо. Я потрясен ее поведением. Пожалуйста, прости ее. Она так горяча… и к нашим обычаям еще не привыкла. Я…

– Нет. Хватит ей потакать. Ее уже сколько раз предупреждали. Завтра же под суд ее отдам. Самое время ей понять свое место.

Подхватив шляпу, Уоллес направился к двери, но Эдвард заступил здоровяку-братцу путь, поднял руки к груди.

– Прошу, Уоллес, не делай этого. Ради меня. Прошу.

Абита, дрожа всем телом, не сводила глаз с мужа, молящего о прощении… прощении для нее.

«И все из-за меня. Когда я только выучусь держать язык за зубами?»

Уоллес, отстранив брата, двинулся дальше.

– Ладно… я готов… готов разговор продолжить, – сдался Эдвард. – Насчет фермы… готов.

Остановившись, Уоллес взглянул на брата, точно на кающегося мальчишку.

– Я слушаю.

– Мне нужно только немного времени, чтобы собраться с мыслями, вот и все. Слишком уж многое разом навалилось. Ты ведь можешь это понять?

Уоллес молча ждал продолжения.

– Я… я, – начал Эдвард, с тревогой взглянув на Абиту, – я думаю, мы сможем договориться. Уверен, что сможем. И выход найдем.

– Ну вот, вот он, младший братишка, которого я с детства знаю и всем сердцем люблю. Порой ты забываешь, что папа оставил все мне неспроста. Он же прекрасно знал: умом ты не силен, вот и доверил мне за тобою приглядывать. И ты тоже должен мне доверять. Огорчать папу – последнее, знаешь ли, дело.

Эдвард опустил взгляд.

– А еще, Эдвард, если уж начистоту, по-моему, я бы с этим управился лучше, – со вздохом продолжил Уоллес, ткнув пальцем в сторону Абиты. – Однако попробуй-ка тут сдержаться, когда эта гарпия над ухом зудит.

– О ней я позабочусь, только позволь разобраться с женой самому. Прошу тебя, не говори ничего проповедникам.

– Но сможешь ли ты с нею справиться, братец? Гляжу я на вас, и мне в это уже не верится. Разве не видишь, как она пользуется мягкостью твоей натуры, как вертит тобой, как подчиняет себе назойливой злой воркотней? Погляди-ка, даже сейчас вон как злобно глазищами блещет. Сдается мне, пара дней в колодках да хорошая порка ей только на пользу пойдут.

– Ни к чему. Я с ней управлюсь. Абита, – строго заговорил Эдвард, – извинись. Проси у Уоллеса прощения. Сейчас же!

Абита едва не задохнулась от возмущения. Пусть даже Эдвард всего лишь старался спасти ее от наказания, его слова казались хуже пощечины. Не доверяя собственному языку, она в страхе стиснула зубы.

– Абита! – едва ли не зарычал Эдвард.

Уоллес усмехнулся, и тут Абите сделалось ясно: да он же надеется, что она раскричится, разразится руганью, швырнет в него чем-нибудь – одним словом, укрепит его власть над Эдвардом. Почувствовав слезы, навернувшиеся на глаза, она до боли впилась ногтями в ладони.

«Придется, Аби. Иначе никак».

– Все без толку, брат, – подытожил Уоллес. – Она ни за что не…

– Прошу, Уоллес, прости меня, – едва ли не с яростью выпалила Абита. Все ее тело сотрясала крупная дрожь, щеки наверняка раскраснелись, как угли в печи. – Не стоило мне так говорить. Пожалуйста, прости мою непочтительность.

Эдвард перевел взгляд на рослого брата.

– Вот, видишь? Она в самом деле старается.

– Глаза у нее – что ножи, – сказал Уоллес. – Не нравится мне, как она меня взглядом буравит.

– Абита, опусти взгляд, – велел Эдвард.

Однако Абита по-прежнему не сводила глаз с Уоллеса.

– Абита!

Абита перевела взгляд на Эдварда. Как ей хотелось отвесить ему пощечину за то, что так обращается с ней на глазах у этой скотины! Однако стоило только увидеть в его глазах страх – страх за нее, по щекам неудержимо потекли горячие слезы, и Абита покорно устремила взгляд под ноги.

– Ну, Уоллес, чего тебе еще? Видишь, она раскаивается. Прошу тебя. Сегодняшний вечер для всех оказался нелегким. Я обещал пойти тебе навстречу, а об этом давай позабудем.

Украдкой подняв взгляд, Абита заметила на губах Уоллеса лукавую улыбку.

– Пожалуй, ты прав, братишка, нам сейчас не до мелочей, и ссориться из-за дурно воспитанной бабы совсем ни к чему. Но попомни мое слово: если она еще раз сунется в наши дела, плетей ей не миновать. Понятно?

– Да, – отвечал Эдвард. – Конечно.

– Тебе все понятно, Абита? – не унимался Уоллес, от души наслаждаясь каждой секундой триумфа. – Теперь тебе ясно, где твое место? Отвечай же. Мне нужен твой собственный ответ, чтоб в следующий раз обошлось без споров. Теперь… тебе… ясно… где… твое… место?

– Ясно, – кое-как процедила Абита сквозь зубы, не поднимая глаз.

Уоллес злорадно осклабился. Сомнений быть не могло: от визита к брату он получил все, что хотел, и даже более.

– Тогда до завтра, братишка, – с неожиданной беззаботностью сказал Уоллес. – Встретимся после службы. Обговорим подробности и известим проповедников, как обстоят дела.

С этим он, нахлобучив шляпу, вышел наружу.

– Не спеши, Аби, – окликнул Абиту Эдвард.

Обернувшись, Абита обнаружила, что он тащится следом, в полудюжине ярдов позади, едва различимый в утреннем тумане. Горб здорово замедлял его шаг.

Абита остановилась, дожидаясь мужа.

– Опаздывать нельзя, Эдвард. Сегодня – никак нельзя.

– Времени еще уйма, – отдуваясь, заверил он. – Мы почти пришли, а первого удара колокола я пока что не слышал.

– И в самом деле, – кивнула Абита. – Мне просто на сердце слишком уж неспокойно. Всю ночь глаз сомкнуть не могла.

Однако в тревоге заключалась лишь половина правды: про сны об исполинском дереве, шепчущем ее имя, о могучих корнях, точно змеи, ползущих следом за ней по темному лесу, она не заикнулась ни словом.

– Ничего, Абита! Сама знаешь, в этом деле правда за нами. С Божьей помощью проповедники разберутся, кто прав.

«С Божьей помощью, – подумала Абита. – Если бы я вправду могла на нее положиться! Но где был Господь Бог, когда у меня на глазах умерла мать, а отец повредился умом от горя и выпивки? Мне бы твою веру, Эдвард! Насколько проще, насколько спокойнее стала бы жизнь…»

И тут Эдвард, будто прочел все это в ее взгляде, взял ее за руку.

Но Аби отдернула руку.

– Что с тобой?

Абита промолчала.

– Все еще за вчерашнее злишься?

– А кто бы не злился?

– Аби, я ведь просил прощения, но если тебе хочется снова это услышать, будь по-твоему. Прости меня. Не хотел я с тобой так разговаривать, но пришлось, сама понимаешь. Не то Уоллес на тебя бы донес.

Да, это Абита понимала прекрасно. А еще понимала, что он кругом прав, что она перешла все границы… однако с обидой совладать никак не могла. Между тем Эдвард с трудом подыскивал нужные слова, да только все запинался.

– Без тебя мне, Абита, хоть пропадай. Правда, об этом и говорить-то не след… это тебе и самой известно.

Абита взяла мужа за руку, и пальцы Эдварда крепко стиснули ее ладонь. Этот простой жест говорил куда больше любых его слов, однако звон колокола – единственный, первый удар – напомнил, как они близко к деревне. Поспешно выпустив руку Абиты, Эдвард отступил на полшага, и оба тревожно заозирались: прилюдные нежности входили в длинный список грехов человеческих, а ревнителей благопристойности повсюду вокруг было – хоть отбавляй.

Оба двинулись дальше. Чем ближе к деревне, тем глубже становились выбитые в земле тележными колесами колеи, нередко вынуждавшие путников обходить ледяные лужи, продираясь сквозь придорожные кусты. Вскоре колокол прозвонил дважды, и Абита, наконец, замедлила шаг.

– Слишком рано появляться нам тоже ни к чему. На месте нужно быть как раз перед тем, как двери закроют.

– Уоллес будет не слишком этому рад. Уверен, ему хотелось бы обсудить дело до службы.

– Да-да, и еще как, – улыбнулась Абита.

Об этом она догадывалась и не хотела давать Уоллесу ни единого шанса сбить Эдварда с толку до разговора с проповедниками.

Навстречу пахнуло рекой, а после впереди, в дымке тумана, точно призрак, показались ворота деревни. От ворот в обе стороны тянулись, исчезая в тумане, громады бревенчатых стен. Заостренные верхушки бревен казались рядом смертоносных клыков. Частокол этот окружал всю деревню, а выстроен был затем, чтоб защищать ее, ограждать саттонцев от всяческих зол. Однако Абита, входя внутрь, содрогнулась: минуя ворота, она всякий раз чувствовала себя, скорее, в ловушке, чем под защитой.

Караульных у ворот не оказалось: все отправились в церковь, а потому Абита с Эдвардом беспрепятственно двинулись дальше, вдоль улицы, старательно обходя стороной лужи и кучи навоза. Справа и слева тянулись ровные ряды скромных, крытых соломой домов.

Каждый следующий дом выглядел в точности как предыдущий: внакрой обшит некрашеными досками, а от соседнего отделен серой оградкой, связанной из тонких жердей. Как ни приглядывайся, нигде не видать ни единого украшения – ни единой гирлянды, ни одной низки высушенных цветов, ни одного яркого пятнышка среди гнетущей бескрайней серости. С обеих сторон на Абиту взирали тусклые окна, затянутые вощеной бумагой, словно бы выносящие ей приговор, взвешивающие ее душу, только и поджидающие, чтобы она сказала, сделала что-нибудь не то, дабы немедля обличить грешницу у всех на глазах.

Над печными трубами не поднималось ни струйки дыма: все очаги, и кухонные плиты, и свечи были погашены, так как все жители Саттона молча, чинно шли на воскресную службу. Вокруг слышался только хруст легкой изморози под их башмаками. Казалось, Абита с Эдвардом заблудились в каком-то мрачном, унылом, всеми оставленном городке.

Но вот, наконец, впереди показалась общинная площадь. За нею, едва различимый в тумане, темнел силуэт дома собраний.

– Только гляди, не забудь, на чем мы с тобой сговорились, – негромко сказала Аби. – Не позволяй этому типу…

– Помню, помню, – шепнул в ответ Эдвард. – Все оговорено не меньше дюжины раз. Я постараюсь, слово даю.

– Прости, Эдвард. Я вовсе не хочу тебя раздражать. Просто… просто столькое на кон поставлено, что…

Улыбнувшись, Эдвард ненадолго, украдкой сжал ее руку.

– Ты меня и не раздражаешь, Аби. Ты – мое благословение. Ты мне сил придаешь. Не тревожься, я помню, что и как должен сказать. Будем надеяться, проповедники рассудят нас по справедливости. Ну, а теперь ты мне тоже пообещай кое-что.

Абита смерила мужа настороженным взглядом.

– Обещай, как бы дело ни повернулось, язык держать за зубами и стоять, где стоишь. Иначе плохи твои дела. Чуть что не так, не миновать тебе колодок, а то и плетей – Уоллес такого случая не упустит. Обещай.

– Обещаю, – согласилась Абита, а про себя подумала: «Господи Боже, прошу, помоги мне сдержаться».

Тут в пелене тумана недвусмысленным напоминанием о том, что ждет непокорных, показались колодки. Увидев их, Абита похолодела: смотреть на колодки без страха она не могла.

Общинную площадь украшал позорный столб в окружении пяти колодок: две ростовых, с ярмом, смыкавшимся на запястьях и шее, и еще три с парными отверстиями для лодыжек над самой землей, так что наказанным приходилось сидеть в грязи. Впервые оказавшись в Саттоне, Абита была поражена их количеством – просто постичь не смогла, зачем такой невеликой общине столько колодок, однако с тех пор не раз видела все их занятыми.

Вот и сейчас, по крайней мере, одни зря не простаивали. Подойдя ближе, Абита с Эдвардом увидели человека, ссутулившись, сидящего на земле у сомкнутых на лодыжках колодок.

– Джозеф? – вполголоса окликнул его Эдвард.

И вправду, это был Джозеф, однако в ответ он даже взгляда не поднял – наоборот, отвернулся, будто не в силах совладать со стыдом. Крепко вцепившись в собственные локти, прижатые к телу, он неудержимо дрожал, и вскоре Абита смогла разглядеть, отчего. Его одеяла валялись на земле, совсем рядом, но так, что рукой не дотянешься. «Зачем же он отшвырнул их?» – удивилась она, однако, заметив грязь на его спине и в волосах, поняла: конечно же, это не он. Кто-то сыграл с Джозефом злую шутку.

– Вот бедолага…

С этими словами Абита поспешно подобрала одеяла, шагнула к Джозефу, но тут же приостановилась, заметив запекшуюся кровь на его спине и сообразив, что он жестоко исполосован плетью.

– Ох, Джозеф… за что тебя так?

Осторожно укутав его одеялами, она разглядела в волосах Джозефа не только грязь, но и навоз. Вот это уж точно частью назначенной кары быть не могло. Это уж кто-то своим разумением забаву такую себе нашел.

– Кто это, Джозеф? Кто отнял у тебя одеяла?

Джозеф, не отвечая, укрылся одеялами с головой, будто в попытке спрятаться.

– Не стоит этого делать, – раздалось сзади.

Оглянувшись, Абита увидела дочь Уоллеса, Черити, идущую к церкви в компании подруги, Мэри Диббл.

– Дядюшка Эдвард, сделай ей одолжение, вели не вмешиваться.

– А ты, Черити Уильямс, последила бы за собой, – грозно (вернее, на свой манер грозно) откликнулся Эдвард. – Не в том ты возрасте, чтобы со взрослыми так разговаривать.

Девчонки остановились.

– Вы не подумайте, дядюшка, я ведь совсем не из дерзости. Просто видеть тетушку в колодках, рядом с этим человеком, не хотела бы, особенно на таком холоде.

В словах ее слышалась одна только забота, однако в глазах не отражалось ничего, кроме презрения к Абите.

Рядом с девчонками остановилась дородная, кряжистая Гуди Диббл, мать Мэри.

– Что у вас тут опять?

– Абита пособляла этому грешнику. Я и подумала: надо бы ее о последствиях предупредить.

– Абита, – осуждающе нахмурилась Гуди, – разве ты не знаешь, что натворил этот человек? Да он же пропустил средьнедельную службу!

«На службу, значит, в среду не явился», – поняла Абита. Живущим в пределах деревни надлежало посещать две службы в неделю, а не одну, о чем она нередко забывала.

– И он не только в почитании Господа нерадив, – громогласно, в праведном возмущении продолжала Гуди, устремив в сторону Джозефа обвиняющий перст, – но вдобавок лгун! Ведь он сказал преподобному Картеру, будто во время службы от желудочных колик на ногах не держался. А между тем соседи-то его видели дрыхнущим в амбаре и до службы, и после, и живо обманщика на чистую воду вывели! Это ж подумать только: самому преподобному солгал!

«А тебе, Гуди, – подумала Абита, – тоже неплохо бы в колодках посидеть – за постоянные сплетни, да за то, что вечно нос в чужие дела суешь».

На площади появились двое молодых парней – братья Паркеры, Люк и Роберт.

– Он все еще здесь? – удивился Люк.

– Ага, – ответила Черити. – И я этим, после того, что он натворил, нисколько не удивлена.

– Приговор был – четыре ночи, – подхватила Гуди. – Ручаюсь, в другой раз он службу уже не проспит!

Неспешно нагнувшись, Люк поднял с земли конское яблоко и запустил им в Джозефа. Замерзший навоз угодил бедолаге в плечо. Джозеф негромко, сдавленно вскрикнул.

– Что вы делаете? – ошеломленная, ахнула Абита.

Люк глянул на нее, словно не понял вопроса, снова нагнулся и подхватил еще одно из конских яблок.

– Он исполняет долг перед Господом, – пояснила Гуди Диббл. – Преподобный Картер говорит, что каждый из нас обязан изгонять Дьявола отовсюду… где б он ни затаился.

Остальные – и даже девчонки, и даже Гуди Диббл – согласно закивав, последовали примеру Люка, склонились к земле, за комьями мерзлой земли и навоза.

Абита прикрыла ладонью рот. Съежившийся в комок, Джозеф тоненько, жалобно заскулил под градом ударов.

Сильнее всего поражала серьезность бросавших: ни улыбок, ни смеха, свойственных этакому бесшабашному озорству, все лица мрачны, неподвижны… Пожалуй, будь все это просто жестокостью, Абита поняла бы бросающих куда лучше, но нет: они словно бы бились с самим Сатаной, неизвестно зачем вселившимся в бедного Джозефа.

В конце концов, огромное конское яблоко угодило Джозефу точно в висок. Истязуемый рухнул на бок.

– Прекратите! – закричала Абита, шагнув вперед.

Однако Эдвард ухватил ее за плечо.

– Абита, не надо.

– Пусти! – зарычала Абита, рванувшись из его рук.

И тут сзади строго спросили:

– Почему вы не на богослужении?

Все замерли.

Из тумана на площадь вышел худощавый, длиннолицый, лет около пятидесяти человек в шляпе с высокой тульей и длинном, просторном плаще – его преподобие Томас Картер собственной персоной. Тень широких полей шляпы, падавшая на лицо главного из проповедников, не скрывала ни густых, тяжеловесных бровей, ни сурового взгляда, оценивающего, взвешивающего любое слово и дело каждого.

– Взгляните на ваши руки. Они грязны.

Пораженные, собравшиеся на площади утратили дар речи.

– Вымойте руки и ступайте в церковь. Немедля.

Побросав комья грязи и конские яблоки, истязатели со всех ног бросились прочь, а Абита и Эдвард остались наедине с преподобным Картером. Оставалось только надеяться, что тот не видел, как Абита помогала Джозефу, иначе вряд ли примет их сторону в споре.

– Идемте со мной, – велел его преподобие.

Оба послушно двинулись следом за ним к дому собраний.

– Итак, Абита, ты полагаешь, что помогла Джозефу?

Абита разом похолодела.

– Я… я вовсе не хотела переступать границы дозволенного, сэр. Я только… только…

– Ты никогда не хочешь переступать границы дозволенного, однако переступаешь их снова и снова. Отчего же?

– Я… я стараюсь не… я вправду стараюсь!

– Ты полагаешь, что обошлась с Джозефом милосердно?

– Я просто подумала… подумала, что они так жестоки…

– Разве ты не понимаешь, что твои благие намерения препятствуют стараниям Джозефа обрести прощение? Препятствуют стремлениям всей нашей общины?

– Не знаю, сэр.

– Джозеф должен понять: его прегрешения осуждают все до единого. Это не всегда просто и – да, порою жестоко, но иного пути у нас нет. Если один из родителей наказует дитя за скверное поведение, но другой лишь утешает плачущего ребенка, уроки впрок не идут, и единство семьи под угрозой. Это тебе понятно?

– Да. Наверное, да, – отвечала Абита, изо всех сил стараясь сообразить, как все это связано с забрасыванием человека навозом.

– Все мы должны биться с Дьяволом заодно. Позволив же Дьяволу посеять меж нами рознь, погибнем. Так?

– Так, – согласилась Абита.

Перейдя общинную площадь, все трое приблизились к дому собраний – огромному, мрачного вида строению, подобно всем прочим постройкам в Саттоне, внакрой обшитому голыми серыми досками и вообще лишенному каких-либо прикрас. Прибывшая в Саттон из Лондона, Абита здорово удивилась, не обнаружив здесь настоящей церкви со шпилем, увенчанным крестом, а после, узнав, что пуритане вообще считают церкви, пусть даже самые скромные, прегрешением супротив Господа, была просто потрясена. По этой причине церковные службы и устраивали в доме собраний – в тех же стенах, где решались мирские, общественные дела.

Но в этот день одно украшение на фасаде дома собраний имелось. К стене над входом был приколочен гвоздями ряд волчьих голов. На досках темнели багровые потеки крови. За убитых волков в Саттоне выплачивалось вознаграждение, и эти трофеи служили всем напоминанием, что окрестные земли неизведаны, дики, а посему гибель и Божий суд могут постичь всякого в любую минуту. Взглянув в остекленевшие глаза истребленных волков, Абита невольно вздрогнула.

На крыльцо они поднялись как раз в ту минуту, когда адъюнкт[1] Картера, преподобный Коллинз, приготовился запирать двери. Пожелав ему доброго утра, все трое вошли внутрь.

Сейчас здесь, в этом зале, собралась вся деревня, все жители Саттона, общим числом более сотни душ. Рассаживались согласно земельной собственности и положению в общине; мужчины слева, женщины справа. Абита на миг сжала плечо Эдварда, и он двинулся к отведенному для него месту. Сама она прожила в Саттоне целых два года, однако все еще считалась в общине чужой, и потому сидеть ей надлежало на самой последней скамье с женской стороны. К конфирмации ее до сих пор не допустили и в общину не приняли – не в последнюю очередь из-за поведения, оттого и сажали среди прислуги. Сказать откровенно, Абита была этому только рада: много ли удовольствия до конца службы чувствовать затылком оценивающие, а то и осуждающие взгляды прихожан?

– Абита, – вполголоса окликнула ее Хелен, помахав ей рукой.

Однако на Хелен тут же зашикали: до завершения богослужения женщинам надлежало молчать.

Завидев Эдварда, Уоллес протолкался к нему, уселся рядом, склонился к уху невысокого младшего брата.

«Похоже, этот дурень снова твердит, чего ожидал бы от Эдварда отец, их драгоценный папенька, – подумала Абита, закусив губу. – Клянусь, он себя всерьез считает отцовским душеприказчиком. Теперь осторожнее, Эдвард! Думай, что говоришь, как следует думай! Тип этот – сущий змей».

Добрую половину прошедшей ночи она снова и снова учила Эдварда, как и что говорить, но… Да, притязания Уоллеса выходили за рамки всего, о чем они когда-либо слышали, да, законных оснований у него никаких не имелось, однако и Эдвард, и Абита прекрасно знали: здесь, в Саттоне, закон частенько толкуется очень и очень по-разному, в зависимости от настроений и предубеждений, не говоря уж о том, много ли у человека земли и прочих богатств. Конечно, преподобный Картер казался человеком честным, справедливым ко всем, но двое других священников тем же постоянством в суждениях вовсе не отличались. Вспомнив об этом, Абита оглянулась на преподобного Смита, ближайшего соседа Уоллеса, приятельствовавшего с ним с детских лет.

Встревоженная, Абита смежила веки, скрестила пальцы и помолилась о том, чтобы сегодня Господь помог им, принял их сторону. Открыв глаза, она увидела сына Кэдвеллов, Сесила, украдкой строящего ей рожи, и поняла, что у нее снова выбились волосы из-под чепца. За всем этим, не скрывая ревности и неодобрения, наблюдала дочь Уоллеса, Черити. Истово постучав кончиком пальца по собственному чепцу и указав на Абиту, Черити привлекла к ней внимание еще полудюжины женщин, а те, осуждающе хмурясь, покачали головами.

«О Господи! Можно подумать, у меня обе дойки наружу, – подумала Абита, со вздохом убрав непокорную прядь назад, под чепец. – Вот чушь-то! Кому какой вред от пряди волос?»

Звучный хлопок затворенных дверей дал всем понять, что служба вот-вот начнется. Собравшиеся заерзали на жестких скамьях без спинок, сели прямо, повернулись вперед, замерли.

Миновав зал, вперед вышел преподобный Томас Картер. Все поднялись, приветствуя его появление. Сняв плащ, его преподобие занял место за кафедрой. Долгополых ряс он, в отличие от прочих священнослужителей, не носил, предпочитая им простой черный коут[2] с отложным белым воротником, в которых ходил почти каждый день. С грохотом, гулким эхом разнесшимся по всему залу, водрузив на кафедру, рядом с большими песочными часами, увесистую Библию, преподобный Картер открыл книгу на первой закладке, заговорил… но тут в двери робко постучали.

Преподобный Картер кивнул Сэмюэлу Харлоу, одному из деревенских блюстителей порядка, стоявшему в задних рядах с длинным, увенчанным деревянным набалдашником шестом в руках: этим орудием ему вменялось в обязанность колотить и шпынять дерзнувших отвлечься от богослужения.

Подойдя к выходу, Сэмюэл распахнул двери.

На пороге, опустив взгляд под ноги, прижимая шляпу к груди, стоял Ансель Фитч.

– Войди, Ансель, – велел преподобный Картер, взглянув на опоздавшего через головы паствы.

Ансель с суетливым поклоном поспешил к свободному месту в заднем ряду.

– Ансель, – окликнул его преподобный.

– Да, ваше преподобие?

– Встань.

Опоздавший послушно поднялся со скамьи. Годами он был старше многих – на взгляд Абиты, лет этак под шестьдесят, тощий, как хлыст, малость сутулый, с вечной гримасой обиды на морщинистом узком лице и бегающими рачьими глазками, выпучившимися в эту минуту так, будто вот-вот лопнут.

– Ты опоздал, – со вздохом продолжил преподобный Картер, – и хорошо знаешь, что это значит.

– Прошу вас, простите… у всех прощенья прошу. Меня задержал долг перед Господом нашим, спешное дело, безотлагательное! По пути сюда я заметил двух кошек, и эти кошки вели себя самым противоестественным образом. Идут себе рядышком, что-то бормочут друг дружке на ухо, а кто ж на такое способен, кроме служителей Дьявола?! Вот я и решил разведать, что у них на уме. Прошу, ваше преподобие, смилуйтесь, простите мне грех на сей раз!

– Сколько раз я уже даровал тебе прощение? Три, или даже четыре? Не часто ли ты берешься следить за кошками или иными прислужниками Сатаны перед самым началом службы? Тут поневоле задумаешься, в чем же причина твоим опозданиям – в бдительности, или, может, в простом нежелании вылезать из-под одеяла так же рано, как все мы.

Ансель побагровел, возмущенно, с видом оскорбленной невинности вытаращился на проповедника.

– Должен сказать вам…

– Довольно! Твой долг перед Господом начинается здесь, на богослужении. А теперь выйди вперед.

Сморщившись, будто его силком заставляют поедать кусачих муравьев, Ансель нога за ногу подошел к преподобному, и тот указал ему на пол, сбоку от кафедры.

– Сюда. Встань на колени.

Со стоном, звучно хрустнув суставами, Ансель опустился на колени. Согласно закону, ему надлежало стоять здесь, на жестких половицах, перед всей паствой до самого конца проповеди.

Преподобный Картер вновь взялся за Библию, прочел вступительную молитву, а после молитвы перевернул песочные часы и начал проповедь. Обыкновенно проповедей читалось три, по одной на каждого из проповедников, так что их поучения растягивались на три с лишним часа.

«Бубнят и бубнят, бубнят и бубнят, – удивлялась Абита, слушая и не понимая, как можно снова и снова повторять одни и те же нравоучения каждым воскресным днем. – Дело-то куда проще, – думалось ей. – Обращайся с другими, как хотел бы, чтоб они обращались с тобой, вот и все. О чем тут еще говорить?»

Однако весь опыт Абиты показывал: вопросы морали пуритане склонны усложнять, насколько это в человеческих силах. Странное дело: ведь все эти эдикты, ритуалы, каноны – особенно отдававшие католичеством – и были самой сутью того, что они отвергали, так как их убеждения призывали к уничтожению всех преград меж ними и Господом на небесах. Нагляднее всего это кредо проявлялось именно здесь, в доме собраний, среди голых стен без какого-либо убранства: ни алтаря, ни распятия, ни единого украшения, кроме нарисованного на кафедре огромного глаза, ока Господня, сверлящего собравшихся пристальным, всевидящим взглядом.

Покосившись на глаз, Абита поспешно отвела взгляд, охваченная неодолимой тревогой. Под этим неумолимым взглядом ей всякий раз вспоминался совсем не Господь, а отец, его гневные разглагольствования и исступленный бред – особенно под конец, после смерти матери.

Между тем пыл преподобного набирал силу, за кафедрой он стоял прямо, непоколебимо, слегка подавшись всем телом к пастве, словно встречая грудью все ветры самой Преисподней. Вцепившись в край кафедры узловатыми пальцами левой руки, в правой он сжимал Библию, пристукивал ею, подчеркивая каждое новое обличение, внушая саттонцам, как им стать добродетельнее в глазах Господа.

Тут кто-то вскрикнул. Оглядевшись, Абита увидела потирающего затылок Сесила: помощник шерифа Харлоу только что звучно приголубил его колотушкой. Должно быть, Сесил задремал, а может, был уличен в перешептываниях с одним из друзей.

Абита поспешно выпрямилась, расправила плечи, как и многие из остальных: показаться нерадивым не хотелось никому. «Клянусь, здесь, в доме собраний, холодней, чем на улице», – подумала она, плотнее кутаясь в шаль, чтобы хоть немного согреться. В зале имелась огромная печь, но топить ее во время служб запрещалось, так как кто-то где-то решил, будто холод проповедям только на пользу, будто замерзшие прихожане отчего-то становятся ближе к Богу. «Кому это могло прийти в голову? Какой жестокий глупец решил, что это хорошая мысль?» – гадала Абита, представляя себе кучку желчных старикашек в высоченных шляпах, собравшихся в каком-то вонючем погребе и наперебой старающихся перещеголять друг дружку в изобретении новых мытарств для прихожан.

За кафедру в свою очередь встал преподобный Коллинз, а после его, наконец, сменил преподобный Смит. Где-то на середине проповеди преподобного Смита Ансель начал стонать. Абите даже из заднего ряда было прекрасно видно, как он пытается облегчить муки, перенося тяжесть тела то на одно колено, то на другое. Да, в Саттоне его, шныряющего по деревне, подглядывающего за соседями, всюду высматривающего козни нечистой силы и ведовство, считали полоумным, однако сейчас, коленопреклоненный, поникший головой, он казался всего-навсего несчастным стариком, внушающим невольную жалость. Вот только сочувствия в глазах прихожан Абита не замечала – одно только осуждение. Порой ей казалось, что чужие оплошности доставляют саттонцам великую радость, позволяя им выглядеть лучше, благочестивее, и уж наверняка удостоиться места близ Господа, когда Он, наконец, призовет к себе своих чад.

Сквозь плотные тучи в утреннем небе пробился солнечный луч. Окна дома собраний были остеклены, хотя стекло в Саттоне считалось редкостью: большая часть домовладельцев до сих пор обходилась вощеной бумагой. Стоило мягкому, покойному свету солнца согреть щеку Абиты, слова проповедника начали меркнуть, превращаться в невнятный отдаленный гул, и взгляд ее, скользнув по рядам собравшихся, остановился на изящной шее, квадратной челюсти, полных губах, легкой улыбке шерифа, Ноэ Питкина. Уже не в первый раз Абите подумалось, как прекрасно было бы почувствовать на губах его губы, а его сильные руки – на грудях…

Почувствовав легкий трепет в чреслах, она моргнула и разом опомнилась.

«О нет, Аби. Ты лучше душу себе не трави. Не место здесь».

Взгляд ее метнулся в сторону Эдварда, и тут Абите сразу же сделалось совестно. Эдвард неизменно был с нею добр, и ей очень хотелось воздать ему по справедливости. Однако это не всегда давалось так просто: ведь он куда чаще напоминал добродушного дядюшку, чем мужа. Да, отчасти из благочестия, но и из-за увечья, из-за странностей в образе мыслей. Сколько раз ей приходилось напоминать себе, что Эдвард неловок со всеми, не только с ней! Вновь покосившись на шерифа, Абита вздохнула. «Мне просто нужно чувствовать себя желанной, Эдвард, вот и все. Всего-то навсего».

– Встаньте, – велел преподобный Картер, прервав мысли Абиты.

Поднявшись, Абита вместе с прочими женщинами принялась дожидаться, пока к выходу, начиная с передних рядов, молча, степенно не проследует вереница мужчин. Проходя мимо, Эдвард взглянул на нее, и Аби ответила ему ободряющим взглядом. По пятам за Эдвардом, придерживая младшего брата за плечо мясистой ладонью, с широкой, уверенной улыбкой на лице шел Уоллес.

«Эх, стать бы мужчиной хоть на сегодня, – подумалось Аби. – Как бы я поставила этого нахала на место!»

После того, как мужчины вышли за порог, настала очередь женщин. Сидевшей на последней скамье, Аби казалось, что ее черед не настанет вообще. «А еще медленнее плестись ты не можешь?» – думала она, провожая взглядом старую вдову Пратт, ковылявшую мимо, но вот, наконец, и ей представился шанс протиснуться к двери мимо полудюжины девиц помоложе. Оказавшись снаружи, Аби увидела Эдварда, Уоллеса и всех трех проповедников, направляющихся к общинной площади, и двинулась за ними, но тут ей заступила дорогу Хелен.

– Принесла? – спросила она, украдкой оглядевшись, не слышит ли кто.

– А? Что?

– Амулет, – одними губами прошептала Хелен.

«О Господи, ну конечно», – подумала Абита и хлопнула по карману передника, уверенная, что позабыла об амулете за утренней суматохой, но нет, амулет, упрятанный в крохотный узелок из мешковины, оказался на месте. Должно быть, Абита сунула его в карман накануне.

Хелен округлила глаза.

– Это он и есть?

Абита, кивнув, вложила узелок ей в ладонь, и Хелен прижала приобретение к груди.

– И подействует? В самом деле подействует? – едва слышно спросила она. – На Исаака, как ты и сказала?

– В самом деле, – подтвердила Абита, глядя за спину Хелен и больше не видя Эдварда. Ей нужно было спешить.

– А мне надо просто положить его под подушку с…

– Да, да, – заверила ее Абита. – Просто сделай в точности как я сказала. Но помни: я ничего не обещаю. Бывает, музы щедры на дары, бывает, нет.

Однако Абита не сомневалась, что амулет поможет, подействует, так как любому имеющему глаза было ясно: Исааку Хелен нравится нисколько не меньше, чем он ей.

– А как же насчет…

Бросив взгляд за спину Абиты, Хелен метнулась прочь. Не успела Абита обернуться, как на плечо ее легла чья-то ладонь.

То была Сара Картер, жена главного из священников. Казалось, эта парочка сошла с одного и того же ткацкого станка: супруга преподобного разделяла пристрастие мужа к самой скромной одежде. Если большинство женщин предпочитало красить плащи и юбки коричневым или индиго, то матушка Картер облекала свои сухопарые, тщедушные стати только в простейшие черные платья, а голову покрывала простейшим белым чепцом.

– Абита. Твои волосы, – сказала она, с неодобрением кивнув на чепец Абиты.

– Волосы? – удивилась Абита, но тут же все поняла: из-под чепца снова выбилась непокорная длинная прядь.

Сообразив, в чем дело, она поспешила спрятать волосы.

– Тебе нужно внимательнее следить за собой. Направить помыслы вот этих юношей в ненужную сторону способна любая мелочь.

– Да-да. Прошу прощения, матушка Картер.

– Просить о прощении следует не меня – Господа.

– Разумеется, мэм, – с поклоном ответила Абита.

Блеснув голубыми глазами, матушка Картер пристально оглядела ее с головы до ног. Абита знала: жена преподобного оценивает длину рукавов – не слишком ли обнажены запястья, и длину юбки – не видна ли из-под нее лодыжка, а заодно высматривает, не украшает ли ее наряд полоска кружева, или цветная ленточка, или еще что-нибудь супротив многочисленных правил насчет излишней роскоши.

«Неужели у нас без этого забот мало?» – подумала Абита, старательно сдерживая раздражение.

– Длинные волосы есть орудие Дьявола, – сказала матушка Картер. – Отчего бы тебе не подумать о короткой стрижке, как у других женщин?

– Да, об этом я уже думала, – соврала Абита, – но Эдвард… Эдварду так больше нравится.

Это была чистая правда. В самом деле, дома, в их скромной хижине, Эдвард нередко уговаривал Аби снять чепец и откровенно любовался ее кудрями. Чувствовать себя привлекательной Абите нравилось. В ее внешности имелось немало такого, что ей хотелось бы изменить, но к волосам – длинным, густым, после мытья завивающимся сами собой – это не относилось. Пожалуй, матушка Картер объявила бы это гордыней, и, может статься, нисколько бы в том не ошиблась, однако в подобной гордости Абита не находила ничего дурного.

– И еще, девочка, – добавила матушка Картер, – ты не настолько хитра, как думаешь. Не вздумай попасться мне на глаза за баловством со снадобьями да оберегами. Ни здесь, ни где-либо в пределах деревни. Сегодня я сделаю вид, будто ничего не заметила, но в следующий раз отдам тебя в руки его преподобия.

Абита невольно вздрогнула. Да, она знала, прекрасно знала, чем рискует, однако в деревне, если не считать воскресных служб, появлялась нечасто, а среди саттонцев пошел слух, будто Абита – женщина непростая, сведущая, хотя правдой это было только отчасти. Действительно, порой она «баловалась ведовством», при возможности обменивая пустяковые амулеты и снадобья на всякие полезные мелочи, однако ведуньей опытной себя не считала. Вот мать – да, та действительно была женщиной непростой. Именно благодаря наставлениям матери, прерванным безвременной смертью, едва Абите исполнилось двенадцать, она и располагала сейчас горсткой целительных зелий и оберегов, да еще умела кое-как ворожить.

– Вы очень добры ко мне, мэм. Благодарю вас, – сказала Абита и, наскоро поклонившись, помчалась прочь, пока жена преподобного не успела сказать чего-либо еще.

Эдварда она отыскала за разговором с Уоллесом, преподобным Картером и обоими его адъюнктами, преподобным Коллинзом и преподобным Смитом, что доводился Уоллесу соседом и добрым другом. Уоллес казался спокойным, невозмутимым, и Абита сочла это дурным знаком.

Подойдя ближе, насколько хватило смелости, она спряталась за толстым кленом. Если ее поймают за подслушиванием деловых разговоров, не миновать ей строгого выговора, а может, даже колодок.

– Словом, дело проще простого, – во весь голос, твердо, точно одна громогласность делает это правдой, объявил Уоллес. – Земля моя. О чем тут еще говорить?

Эдвард неуверенно теребил поля шляпы.

– Но… по-моему… я, понимаете…

«О нет, – подумала Абита. – Только не это. Только не мямлить!»

Встретившись взглядом с Эдвардом, она стиснула руки перед грудью и натянуто улыбнулась мужу: крепись, дескать, крепись. Эдвард расправил плечи, прикрыл глаза, кивнул, устремил взгляд прямо на преподобного Картера и заговорил – ясно, без лишних слов, в точности как учила Абита. На преподобного Картера вся надежда, в этом оба были согласны. Если удастся убедить в своей правоте его, по крайней мере, преподобный Коллинз тоже займет их сторону.

– Первому эта земля была обещана мне. Это и есть суть дела. Отнять ее у меня и отдать другому – все равно, что отступиться от данного слова.

Аби затаила дух, вглядываясь в лица священников.

– Братишка, – заговорил Уоллес, будто бы с сожалением покачав головой, – это моя земля. С этим мы вчера вечером определились. Ты ею распоряжаться не вправе, пока не расплатишься за нее сполна, а этого еще не произошло. Пока ты на ней разве что самую малость больше, чем арендатор.

– По-моему, Уоллес полностью прав, – закивал преподобный Смит. – Пока за землю не заплачено, по закону надел принадлежит ему, и Уоллес вправе делать с ним, что захочет, в том числе и отдать за долги.

«Ох, да ты же туп, как полено дубовое! – подумала Абита, с трудом одолевая желание подойти и вправить этому типу мозги, и пусть ее потом хоть под плети кладут, лишь бы выслушали. – Эдвард, ты справишься. Сможешь. Вспомни, о чем мы с тобой говорили. Давай, Эдвард, скажи им, иначе все, ради чего мы столько сил положили, пропало!»

Эдвард откашлялся.

– Я, как уже говорил, расчистил надел от камней, раскорчевал, покрыл плодородной землей. Улучшил настолько, что большая часть его стоимости – плод моего труда. И выплатил почти все, кроме последнего платежа. По справедливости, это одно дает мне право распоряжаться землей. Однако на самом деле вопрос намного серьезнее. Тут речь о том, чтоб держать слово, данное перед церковью и Господом. Я все, что обещал, исполнил, а Уоллеса всего-навсего прошу исполнить свои обещания.

Абита моргнула.

«Здорово сказано, Эдвард!»

Преподобный Картер смерил Эдварда пристальным взглядом, словно бы заново оценивая его, и, наконец, кивнул.

– Да, Эдвард. Сейчас ты сказал весьма важную вещь. Кто мы таковы, если не держим своего слова? На мой взгляд, дело ясное.

– И что же вам ясно? – осведомился Уоллес.

Преподобный Картер повернулся к нему.

– Уоллес, твой уговор с Эдвардом предшествует соглашению с лордом Мэнсфилдом, не так ли?

– Да, но…

– Посему, на мой взгляд, нарушить его – все равно, что забрать назад дарованное, обещанное другому. Разве ты сам этого не видишь?

Уоллес покачал головой.

– Нет, не вижу. И рассуждений ваших не понимаю.

– А вот я вас, ваше преподобие, вполне понимаю, – кивнув, вмешался в разговор адъюнкт Коллинз. – Уоллес не имел права обещать землю лорду Мэнсфилду, так как уже обещал ее Эдварду.

– Именно, – подтвердил преподобный Картер. – И потому суждение мое таково… пока Эдвард вовремя вносит оговоренные платежи, земля, возделываемая трудами Эдварда, по праву, если не по бумагам, должна принадлежать ему, и распоряжаться ею должен только он. Что скажете вы двое?

Абита негромко пискнула и поспешила прикрыть рот ладонью.

Уоллес вмиг помрачнел, как туча.

– Что? Ну нет! Не бывать этому. Я…

Преподобный Картер вскинул кверху ладонь.

– Довольно, Уоллес. Ты свое слово сказал. Служители Господа… что скажете вы?

– Да, я с вами согласен, – объявил преподобный Коллинз.

Казалось, преподобный Смит колеблется, однако и он, пусть нехотя, но кивнул.

– Прости, Уоллес, но я тоже склонен с этим согласиться.

– Тогда на том и порешим, – подытожил преподобный Картер.

Абита едва сдержала желание завопить, со всех ног броситься к Эдварду, обнять его, что есть сил. Такой отваги, такой уверенности в себе она за ним еще не замечала. Казалось, она вот-вот расплачется от счастья.

Ошеломленный, Уоллес будто никак не мог поверить своим ушам.

– Нет, а с лордом Мэнсфилдом мне как же быть? Как мне тогда с ним расплатиться?

– Твой долг – это ваше с ним дело, – ответил преподобный Картер. – Придется тебе подыскать другой выход.

– Нет! – на глазах багровея, прорычал Уоллес. – Я не согласен! И требую…

– Уоллес! – прикрикнул на него преподобный Картер. – Ты повинуешься беспрекословно, или под суд угодишь.

Уоллес полоснул проповедников испепеляющим взглядом. Казалось, он готов броситься на преподобного с кулаками.

– Посмотрим, что скажет на это лорд Мэнсфилд.

Преподобный Картер моргнул, словно слегка опешив.

– Здесь Саттон, а не Хартфорд, – слегка раздраженно сказал он, – и лорд Мэнсфилд нам не указ.

Уоллес устремил полный ярости взгляд на Эдварда.

– Погляди, кем ты стал, – процедил он. – Наслушался этой бабы и против родного брата пошел! Предал отца и его наследие! Скажи спасибо, что папы здесь нет, что не видит он всех твоих гнусностей, иначе у него от стыда и разочарования сердце разорвалось бы!

Презрительно усмехнувшись напоследок, Уоллес развернулся и стремительным шагом направился прочь.

Глава вторая

Пинком захлопнув за собой дверь, Эдвард внес в дом охапку наколотых дров. Дрова он сложил у печи и подкинул в топку пару полешек. Абита заканчивала готовить ужин – яичницу-болтунью с вчерашними кукурузными лепешками.

Улучив минутку, Абита расшнуровала тугой корсет, со вздохом облегчения сбросила его на кровать, развязала и сдернула с головы чепец.

«В Саттоне о таком и речи бы быть не могло, – подумала она, зная, что женщинам здесь не положено снимать чепцы даже на ночь. – Но я же не в Саттоне, верно?»

Встряхнув освободившимися волосами, она запустила пальцы в длинные локоны и снова, возможно, в тысячный раз, не меньше, порадовалась нахлынувшему чувству свободы, а еще тому, что живут они тут, в глухомани, вдали от множества любопытных глаз и болтливых языков.

Наконец Абита водрузила сковороду на стол, и оба сели за ужин. Эдвард сложил руки перед грудью. Абита сделала то же.

– Аминь, – сказал муж, закончив благодарственную молитву.

– Аминь, – сказала и Абита, и оба принялись за еду.

– Отчего ты так киснешь, Эдвард? Тебе бы улыбаться, а ты…

Эдвард оторвал взгляд от тарелки.

– Э-э… а, да. Да. Знаю.

– Ужин не удался? Да, верно, кукурузные лепешки черствоваты. Смалец у нас с тобой кончился, но…

– О нет, Абита. Не в ужине дело. Ты и из горшка сосновой коры лакомство приготовишь. Нет, дело совсем не в еде.

Абита молчала. Она давно усвоила: чтобы разговориться, Эдварду нужно время.

– Дело в Уоллесе, – со вздохом сознался муж. – Что он сказал о папе…

Махнув рукой, он умолк.

– Хочешь сказать, тебе стыдно? Чушь полная, и ты, Эдвард Уильямс, лучше меня это знаешь. Брату твоему – вот кому стыдно должно быть.

– Согласен, – кивнул Эдвард. – Да, я многого не понимаю, не замечаю, но уж такие-то вещи понять способен. Это не просто ссора. Он ведь мне брат. Родной брат. Разрыв с братом… от этого-то на сердце и тяжело.

– И Уоллес прекрасно об этом знает. Знает, Эдвард, и пользуется этим, будто оружием, играет на твоей братской любви, чтоб вертеть тобой, как захочет.

Эдвард надолго умолк, устремив взгляд в огонь.

– Ты же помнишь о моих затруднениях. Что люди для меня – загадка. Что я сроду не понимал, чего от них ждать… что говорить, что делать. Подрастая, прочие дети это приметили… а дети порой очень жестоки к тем, кто на остальных не похож. Так вот, Уоллес всегда за меня заступался. Никому не позволял надо мной измываться… никому.

Эдвард вновь замолчал. Абите очень хотелось напомнить, что теперь Уоллес сам над ним измывается, и даже хуже, но вместо этого она лишь вздохнула.

– Быть может, со временем эти раны заживут.

Эдвард не отвечал, по-прежнему глядя в огонь.

Поднявшись, Абита подошла к буфету, сняла с полки кастрюльку, поставила ее на стол и подтолкнула к Эдварду.

– Что это? – удивленно моргнув, спросил он.

– А это я тебе еще кое-что приготовила.

Эдвард нахмурил брови.

– Открой же, глупый!

Сняв крышку, Эдвард увидел внутри горстку хрустящего медового хвороста. На губах его мелькнула улыбка.

– Может, все остальное у нас и на исходе, – сказала Абита, – но меда, благодаря твоему мастерству пасечника, еще хватает.

Сунув в рот ломтик хвороста, Эдвард принялся с хрустом жевать.

– Спасибо, Аби.

– Сегодня ты замечательно себя показал, – заметила Абита. – С Уоллесом справился. Я тобой так гордилась: знала ведь, насколько для тебя такие вещи трудны. Но ты был просто восхитителен!

– Да, уж это точно, – просияв, даже негромко хмыкнув, согласился Эдвард. – А ты мне из-за того дерева рожи корчила… и, знаешь, так помогло! Откуда только в такой крохе, как ты, этакий твердый нрав?

С этими словами он вернул крышку на место.

– Нет, съешь еще. Ты заслужил.

Эдвард взял себе еще ломтик.

– Всего одна, последняя выплата, Эдвард, и мы свободны! Вспомни об этом. А как только от долгового ярма избавимся, всего у нас будет в избытке. И я смогу покупать сахар, и смалец, и соль, и столько имбирных пряников тебе напеку – ешь до отвала! А может, хватит даже на ткань, чтоб новую одежду пошить. Чтоб в кои-то веки не выглядеть, как попрошайки.

– Бог даст, все у нас с тобой будет, – сказал Эдвард, накрыв ее руки ладонями. – А ты, Абита Уильямс – просто благословение Господа. Что б я без тебя делал?

– Мы с тобой – просто пара белых ворон, – рассмеялась Абита. – Что ж, может, вдвоем и найдем себе место под солнцем.

Сложив тарелки и ложки с ножами в большую лохань, чтоб вымыть поутру, Абита обнаружила Эдварда за извлечением из-за буфета спрятанной там черной кожаной сумки.

Муж поднял на нее взгляд.

– Абита, ты мне сегодня почитаешь?

– Почитаю, – с улыбкой отвечала она. – Знаешь же, что почитаю.

Пристроив сумку возле кровати, Эдвард снял сапоги, сел, зажег масляную лампу, вынул из сумки пару книг и выбрал из них одну. Читать он умел и сам, но очень уж медленно складывал буквы в слова.

– Что сегодня читаем, Эдвард?

Муж подал Абите «Королеву духов» Эдмунда Спенсера.

– А-а, моя любимая!

– Я помню.

Эту книгу Абита привезла с собою из Англии. Как всполошился Эдвард, впервые увидев ее, как горячо настаивал, чтобы Абита немедля ее сожгла: ведь среди пуритан чтение любых книг, кроме Библии почитается за тяжкий грех… Однако Абите удалось уломать его послушать несколько глав, и после этого Эдвард согласился сберечь книгу, пока она не будет дочитана до конца. Сейчас они читали «Королеву духов» уже по третьему разу, а книг в доме завелось целых шесть. Похоже, с тех пор без приобретения нового романа не обходилась ни одна поездка в Хартфорд.

«Да, Эдвард, пожалуй, ты не безнадежен», – с улыбкой подумала Абита.

Раздевшись до нижней рубашки, она устроилась на кровати, рядом с мужем, скрестила ноги, открыла книгу там, где остановилась в последний раз, и начала читать.

Тем временем Эдвард подтащил к себе сумку. Ее он унаследовал от отца. Внутри хранились несколько угольных карандашей и пять-шесть дюжин старых листов пергамента. Пергамент был сплошь исписан многословными отцовскими толкованиями всевозможных отрывков из Библии, но сохранил его Эдвард вовсе не ради них, а из любви к рисованию и украшал эти страницы – с лицевой стороны, с оборотной, хоть чистые, хоть поверх строк – на удивление точными, уверенно выполненными рисунками. Вот и сейчас он достал пергамент и уголь, уложил сумку на колено, а сверху пристроил пергаментный лист, чтобы порисовать, пока Абита читает вслух.

– Я так радуюсь, когда тебе удается выкроить время для рисования, – сказала Абита, наугад вынув из стопки листок.

Рисунок, как и большая часть их, оказался ее портретом, одним из первых, нарисованных Эдвардом: лицо кривовато, глаза косят, губы – всего-навсего толстые линии… Абита тихонько хихикнула. Выглядела она здесь, точно печальное огородное пугало, однако, несмотря на всю грубость рисунка, узнала в портрете себя, а вынув из стопки еще один, сделанный совсем недавно, изумленно подняла брови. Вот это разница! Здесь черты ее лица и волосы слагались из мягких, волнистых, оживленных растушевкой штрихов. Но больше всего ей нравилось, что Эдвард изобразил ее настоящей красавицей. Оставалось только надеяться, что он вправду видит Абиту именно такой.

– Эдвард, скажи: как так выходит, что каждый новый рисунок получается лучше прежнего? Может, ты в детстве уроки рисования брал?

– О нет, единственным уроком изящных искусств за всю мою жизнь была порка, заданная отцом, заставшим меня за рисованием. Кажется, мне тогда было лет около восьми. Рисовать снова я начал только после смерти отца, и то не сразу.

– Тогда как же у тебя получается? Как можно постичь мастерство рисования самоучкой?

– Само собой выходит, – подав плечами, ответил Эдвард. – По-другому объяснить не могу.

– Вот эти, новые, просто чудесны. А невозможность вставить их в рамки и повесить на стену – сущее безобразие!

Представив себе ужас на лице Сары Картер при виде одного из этих рисунков, Абита хихикнула и вынула из стопки еще листок. Этого она раньше не видела. Тут Эдвард изобразил ее спящей: волосы, точно в сказочных грезах, вьются вокруг озаренного лунным светом лица; особо подчеркнуты полные губы и выпуклость полуобнаженной груди…

«Вот красота-то! Какая же красота!» – подумала она, взглянув на Эдварда так, точно видит его впервые. В эту минуту, страстно чертя углем по пергаменту, он сделался просто прекрасен: губы слегка приоткрыты, в глазах огонь…

«По-моему, за всей этой неловкостью прячется романтик».

С этой мыслью Абита показала Эдварду рисунок.

– Ты вправду такой меня видишь?

Муж, покраснев, кивнул.

Озорно улыбнувшись, Абита потянула книзу ворот рубашки, медленно обнажила плечи, а после и грудь.

Эдвард отвел взгляд, уставился на пергамент.

– Мне нравится, Эдвард. А нарисуй меня… вот такой? Пожалуйста.

Не ответив ни слова, Эдвард краешком глаза выглянул из-за пергамента, не спеша, без нажима, принялся рисовать. Но вот уголь в его руке замелькал быстрее, едва ли не с лихорадочной быстротой, устремленный на Абиту взгляд мужа ожил, дыхание участилось, и сердце Абиты тоже застучало куда быстрее.

– Эдвард, похоже, читать я больше не в настроении.

Отложив книгу, она вынула из рук мужа пергамент и карандаш, отложила в сторонку и их, и поцеловала Эдварда в губы.

Казалось, Эдвард на миг растерялся, не зная, что делать, но тут же страстно ответил на поцелуй. Языки их встретились, ладони Эдварда легли на грудь, скользнули к бедрам.

Любя друг друга во мраке, под треск огня в очаге, ни Абита, ни Эдвард даже не заметили пауков – многих дюжин пауков самой разной величины, разом вылезших из укрытий, засеменивших по полу, по потолку. Не заметили они и трех небольших теней, замерших в дальнем углу комнаты, парящих над полом, в ожидании глядя на них.

– Нет, папа, твою ферму я сохраню, – шептал Уоллес, шагая по ступеням, ведущим к роскошному парадному крыльцу особняка лорда Мэнсфилда. – Клянусь тебе, сохраню.

Трижды ударив в дверь увесистым бронзовым молотком, он принялся ждать.

При виде гостя вышедший на стук дворецкий слегка растерялся.

– Мистер Уильямс, сэр… э-э… сегодня я вас не ожидал.

– Да, но мне нужно увидеться с лордом Мэнсфилдом. По срочному делу.

– Хм-м… позвольте, я справлюсь, готов ли он вас принять. Прошу, входите. Можете присесть здесь, в фойе.

В дом Уоллес вошел, однако садиться не стал, а вместо этого зашагал из угла в угол и мельком заглянул в примыкавшую к фойе гостиную. В стенах особняка лорда Мэнсфилда он оказался впервые и от души восхищался бронзовыми дверными ручками, канделябрами, прекрасными живописными полотнами, узорчатыми коврами, изысканной мебелью. Лорд Мэнсфилд тоже был пуританином, однако даже среди пуритан богатство и положение в обществе приносили их обладателям немалые привилегии. Некоторые вовсе считали, что богатство свидетельствует о благоволении Господа, а посему его не только можно, но и до́лжно выставлять напоказ.

– Уоллес… сэр, – окликнул его дворецкий, – лорд Мэнсфилд примет вас в кабинете. Прошу, ступайте со мной.

Проводив Уоллеса до конца коридора, дворецкий распахнул перед ним одну из дверей.

– Можете войти.

Переступив порог, Уоллес увидел перед собой трех человек в элегантных покойных креслах. Все трое дымили трубками так, что от дыма в кабинете было не продохнуть. Ноздри защекотал аромат табака. Собравшиеся оживленно беседовали, и потому Уоллесу оставалось только стоять да ждать. Наконец лорд Мэнсфилд поднял на него взгляд.

– А, Уоллес! Входи, входи. С мировым судьей Уотсоном ты, если не ошибаюсь, знаком?

Невысокий, пухленький человек средних лет, в напудренном парике, разодетый с иголочки, оглянулся на дверь и кивнул Уоллесу.

– Действительно, встречаться нам доводилось, – кивнув в ответ, подтвердил Уоллес.

– А это его помощник, капитан Джон Мур.

Суровый на вид, темноглазый, с ног до головы в черном, капитан смерил Уоллеса испытующим взглядом. Из-за его широкого кожаного пояса торчала рукоять кремневого пистолета, а рядом, прислоненная к подлокотнику кресла, стояла шпага в ножнах.

– Не имел удовольствия.

– Капитан, это Уоллес Уильямс. У нас с ним кое-какие совместные дела. Уоллес – сын Натаниэля Уильямса. Того самого Натаниэля Уильямса, одного из основателей Саттона.

– Ну, кто такой Натаниэль Уильямс, мне напоминать ни к чему, – сказал Мур, поднимаясь и протягивая Уоллесу руку. – Искренне рад знакомству. Я бился плечом к плечу с вашим отцом, когда был совсем еще молод.

Оба обменялись рукопожатием.

– Да, – подтвердил лорд Мэнсфилд, – если бы не отец Уоллеса, как знать, удалось бы мне сохранить при себе вот этот прелестный скальп? Ведь это он, Натаниэль, подставил мне плечо в тот день, при Ферри-Пойнт, когда я получил стрелу в бедро, вот сюда! Вместе мы кое-как доковыляли до форта Сэйбрук, а эти растреклятые краснокожие дикари не оставляли нас в покое всю дорогу. Твой отец, Уоллес, был замечательным, на редкость замечательным человеком.

– Благодарю вас, сэр. Услышать такое от вас дорого стоит. Вы же понимаете, что он для меня значил.

– Верно, верно, всем нам весьма его не хватает. Ну, а теперь говори, с чем пожаловал? Судя по выражению лица, новости – так себе?

Уоллес сокрушенно вздохнул.

– Вижу, я не ошибся, – заметил лорд Мэнсфилд. – Что ж, присаживайся и расскажи, каковы наши дела.

– С сожалением вынужден сообщить: вся загвоздка в жене брата, Абите. Я изложил Эдварду ваше справедливое, великодушное предложение, и он, несомненно, не стал бы артачиться, сделал бы все, что от него требуется, как обычно. Как всегда. Однако его супруга продолжает совать нос в наши дела, при всяком удобном случае вбивает между мною и братом клин. Она-то и подучила его отвергнуть ваши условия.

– Что? Баба? – удивился судья Уотсон, впервые нарушив молчание. – Так отчего же ты сразу преподобным на нее не донес?

– Следовало, но брат упросил не делать этого, и я обещал дать ей еще один шанс, – пояснил Уоллес, покачав головой. – Сам же теперь и жалею. Брат… он умом не силен, вот она этим и пользуется, настраивает Эдварда против меня.

– Добрая ты душа, Уоллес, – сказал лорд Мэнсфилд. – Как о брате заботишься… Я понимаю: родная кровь, но вспомни не только об Эдварде, вспомни об интересах каждого. Тебе и о собственной семье позаботиться нужно, а он загоняет тебя в тупик. Хочешь не хочешь, придется тебе пойти к преподобному Картеру. Преподобный Абите этаких выходок с рук не спустит, и Эдварда, я уверен, вразумит непременно.

Уоллес нерешительно кашлянул.

– Уже ходил, но… э-э… но эта ведьма вбила в голову Эдварда столько всякого вздора, что он сумел убедить проповедников в своей правоте.

– Что? – ошеломленно выдохнули все трое. – На каком основании? Как это?

Уоллес изложил разговор с проповедниками во всех подробностях, однако недоумение лорда Мэнсфилда с гостями только усилилось.

– Преподобный Картер у меня с давних пор – что заноза в боку, – сказал лорд Мэнсфилд. – Порой он настолько прямолинеен, что не воспринимает истинного смысла наших заповедей во всем его богатстве и широте.

– За деревьями леса не видит, – вставил судья Уотсон.

– Да, именно. В этом и состояла вся суть наших разногласий еще тогда, многие годы назад. Поэтому он и откололся, и поселился там, в Саттоне.

Испустив долгий вздох, лорд Мэнсфилд глубоко затянулся табачным дымом.

– Уоллес, мой долг перед твоим отцом – позаботиться, чтобы ни ты, ни Эдвард не остались без ферм. Выход, для всех приемлемый, несомненно, найдется. К примеру… что, если каждый из нас возьмет на себя часть долга? Я снижу сумму первого платежа, а остальное разделим меж вами двумя. Выплачивайте, скажем, по четвертине от урожая с ваших хозяйств в течение десяти лет, а после оба свободны и ничего никому не должны. Что скажешь?

– На мой взгляд, более чем справедливо, – заметил судья.

«Десяти лет?!»

Уоллес едва не задохнулся от возмущения, но тут же вспомнил, что в ином случае вовсе лишится фермы, и неохотно кивнул.

– Уверен, Эдвард бы согласился. Во имя отца так бы и поступил. Но, повторюсь, загвоздка не в нем – в этой бабе. Боюсь, как ваше предложение ни справедливо, ее ядовитый язык испортит все дело.

– Значит, придется нам о ней позаботиться, – сказал судья.

– Да, позаботиться об этой Абите придется, – согласился лорд Мэнсфилд. – Послушай, Уоллес, я понимаю твое желание уберечь брата от неприятностей, однако настаиваю: о поведении его жены донеси преподобному немедля. Непокорства в семье он не потерпит, а хорошая порка и пара ночей в колодках, на холодке, научит ее не совать нос, куда не след.

Уоллес блекло улыбнулся.

– Позвольте и мне добавить кое-что. Думаю, пригодится.

С этим судья Уотсон подошел к письменному столу, отыскал лист пергамента и вынул перо из чернильницы. Набросав на листе несколько фраз, он свернул пергамент и подал Уоллесу.

– Всего лишь намек, – пояснил он. – Напоминание преподобному: мы очень надеемся, что он уладит дело, как подобает.

– А если и из этого ничего не выйдет, – добавил лорд Мэнсфилд, – тебе, Уоллес, настоятельно рекомендуется придумать, что с этим можно поделать. Ее выходки – дерзкий вызов основам нашего общества, и тебе, и всем добрым жителям Саттона, и самому Господу Богу. Знаю, ты – человек набожный, благочестивый, но если Дьявол рукой этой женщины сеет смуту меж правоверными, ради восстановления порядка от праведного пути можно и отступить. Ты меня понимаешь?

– Думаю, да, сэр.

– Во имя Господа даже ангелам нередко приходится браться за темное дело, – добавил судья Уотсон. – Не так ли?

Уоллес, чуть поразмыслив над этим, кивнул – скорее, себе самому, чем собеседникам.

– А что ж… в самом деле, приходится.

Обменявшись с обоими твердым рукопожатием, Уоллес направился к выходу. По дороге домой в голове его снова и снова звучали слова судьи.

«Во имя Господа даже ангелам нередко приходится браться за темное дело».

– Проснись!

– Отстаньте.

– Они здесь. Ты должен убить их.

– Кого?

– Этих людей… принюхайся – и учуешь.

Принюхавшись, зверь вправду учуял кровь, текущую в человеческих жилах. Люди… двое… Зверь поднял веки.

– Ты должен убить их, Отец.

– «Отец»?

– Помнишь ли ты свое имя?

Зверь призадумался.

– Похоже, имен у меня немало?

– В самом деле, немало.

– Кто вы?

– Твои дети. Ты должен защитить нас, защитить Паупау… от этих людей. Не подведи нас. Не подведи нас снова.

– Я так устал…

– Тебе нужна еще кровь, да побольше.

Издали, сверху, донесся глухой удар, и козлоподобный зверь осознал, что не только слышит людей, но и чувствует их, чувствует души обоих, мужчины и женщины. Мужчина приблизился вплотную к проему.

– Мы позовем их, приведем их к тебе. Ты сделаешь остальное. Настал час попировать.

– Да. Настал час попировать.

– Хватит. Ближе не надо, – сказала Абита.

Эдвард, с топором на плече, не слушая ее, подошел к самому зеву пещеры.

– Эдвард, ты же упадешь.

– Бог мой, женщина, успокойся же, наконец. Никуда я не упаду.

– Стой! – с неожиданной жесткостью велела Абита. – Он… Эдвард, он там.

Эдвард взглянул ей в глаза.

– Знаю, ты меня дурой считаешь, но… э-э… я вправду, вправду чувствую: он там, внутри.

– Кто «он»?

– Дьявол! – выпалила Абита. – Я чувствую!

– Дьявол? – усмехнулся Эдвард. – Сам Дьявол, здесь, в наших лесах? Так надо же преподобного Картера поскорее предупредить!

– Я не шучу!

Щеки Абиты раскраснелись, и, видя это, Эдвард вновь усмехнулся.

– Абита, ты вправду боишься, что старина Косиног схватит меня и утащит к себе в берлогу?

Судя по выражению лица, Абита именно так и полагала.

– По-твоему, это смешно? – воскликнула она, хлопнув о бедра ладонями. – Ну, так возьми да сам туда прыгни, избавь нас с Косиногом от лишних хлопот. Я за него беспокоюсь, а он…

Да, Эдвард видел: Абита вправду волнуется за него, очень и очень волнуется, а если так, усмехаться тут нечего.

– Ох, Абита, прости. Я не хотел над тобой насмехаться. Не бойся. Я осторожно, слово даю.

Похоже, это Абиту слегка успокоило, однако она по-прежнему то и дело косилась в сторону пещеры, и Эдвард поневоле задумался: что же она там видела, что ей могло там почудиться? Как бы то ни было, Абите хотелось, чтоб он загородил вход в пещеру воротами – будто бы для того, чтобы скотина туда больше не забредала, но, видимо, наоборот. Скорее, затем, чтоб обитатель пещеры не смог выбраться наружу.

С небес донесся громкий клекот. Абита вздрогнула. Оба подняли взгляды.

– Лебеди-трубачи, – сказал Эдвард. – С юга домой возвращаются.

Абита сдвинула чепец на затылок, чтоб разглядеть птиц получше, и длинные пряди ее волос рассыпались по плечам, засияли густой рыжиной в лучах солнца, пляшущих среди ветвей.

«Ну и красавица же ты у меня», – подумалось Эдварду.

Уоллес – тот вечно отпускал колкости насчет ее вида, насчет веснушек и худобы. Возможно, Абите вправду недоставало милых округлых щек с ямочками, как у Ребекки Чилтон, или пышности форм Мэри Диббл, однако, на взгляд Эдварда, поразительные зеленые глаза Абиты выглядели куда живее, красивее, чем у обеих этих девиц, вместе взятых.

– Весна на носу, – заметил он. – Глядишь, скоро уже и сеять пора.

Абита одарила его жутковатой, едва ли не хищной улыбкой, и эту улыбку Эдвард понял без слов.

– И, с Божьего соизволения, мы скоро с ним расквитаемся, – процедила она. – Придется Уоллесу кем-то другим помыкать. Ах, Эдвард, дождаться бы только! Славный же то будет день, а?

– Уж это точно.

Шагнув к мужу, Абита взяла его за руку. В ответ Эдвард легонько сжал ее пальцы и сразу же выпустил, однако Абита привлекла его ближе, обняла, прижалась животом к его животу. Сразу же вспомнив об их ночном сладострастии, Эдвард напрягся всем телом, покраснел, отстранился от жены, не в силах взглянуть ей в глаза.

– Что с тобой, Эдвард?

– Знаешь, не надо бы нам так поступать. Плоть ведь нас слабыми делает. Вот вчера ночью я перешел все границы, и как же мне теперь стыдно…

Абита отпрянула прочь, переменившись в лице так, точно он дал ей пощечину.

«Вот видишь, – подумал Эдвард, – постыдное сладострастие ведет только к мукам. Изорву я этот рисунок, все эти рисунки изорву. Прости, Господи, мою слабость».

Тем временем Абита, отвернувшись от него, подошла к пещере. Судя по осанке, ей было здорово не по себе. Пошарив в кармане передника, она повесила над входом в пещеру какой-то пустяк. Приблизившись, Эдвард увидел, что это крестик из перьев и прутиков, связанных красной шерстяной нитью.

– Что это?

– Всего-навсего оберег. Моя мать такие же делала, чтобы недобрые духи держались подальше.

Эдвард поспешил оглядеться вокруг.

– Абита, брось эту затею. А вдруг люди увидят?

– Здесь нет никого, кроме нас.

– Нет уж. Довольно этих твоих чародейств, слышишь? С ними пора покончить, – твердо сказал он и только после понял, что прозвучало все это резче, чем следовало.

– Это же просто рябиновые прутики и пряжа, Эдвард. Как…

– Эти прутики с пряжей тебя до позорного столба, до плетей доведут!

– Эдвард, тебе прекрасно известно: обереги делают многие из саттонских женщин. На счастье, не более.

Действительно, так оно и было. Действительно, деревенские жители отнюдь не гнушались домашними снадобьями, зельями, талисманами – всем, чем сумеют разжиться. Пользовались ими, конечно, тайком, однако для всех это было делом вполне обычным.

– Вот это, – возразил Эдвард, указав на крестик из прутиков, – не просто безделка на счастье. Сейчас же пообещай мне покончить с чарами и амулетами навсегда.

– А откуда у нас, по-твоему, нынче утром лепешки на завтрак взялись? Твой брат такое ярмо взвалил нам на шею, что без моих амулетов да чар, без торговли ими, не нашлось бы в доме ни муки, ни соли.

– В-вот как? – запнувшись, пролепетал Эдвард. – Ну что ж, отныне придется перебиваться как-то иначе, а с этим нужно покончить раз и навсегда. Слишком уж дело опасное.

– Я осторожно.

– Но от Господа-то ничего не скрыть! Увидит он нас и покарает по делам нашим!

– Что на тебя вдруг нашло, Эдвард? Это из-за прошлой ночи? Брось ты, не верь, что Господь покарает тебя за невеликое удовольствие, за попытку найти хоть немножко радости в этом суровом, холодном мире!

– Исполни в кои-то веки мою просьбу. Довольно чар, Абита. Довольно. Поклянись оставить это занятие.

– Ты совсем как отец. Может, мне вообще от всех радостей в жизни отречься? Мне уже до смерти надоела эта надобность страдать без нужды. Страдания никого к Богу не приближают! – выкрикнула Абита, сдернув с карниза над входом в пещеру рябиновый крестик. – Я всего-навсего хотела уберечь тебя от всякого зла, таящегося там, под землей. Но если тебе угодно, чтоб оно выползло навстречу, делай, как знаешь, а мне все равно!

В последний раз бросив опасливый взгляд на пещеру, Абита развернулась и стремительным шагом направилась прочь.

Эдвард смотрел ей вслед, пока она не скрылась среди деревьев.

«Ну почему, что я ни говорю, все выходит неладно? – думал он. – Абита, я же только хотел сказать, что не вынесу, если с тобой вдруг случится беда. Не смогу я снова… снова остаться один».

Тяжко вздохнув, он принялся приглядываться к ближайшим деревьям, выбирать подходящие для сооружения ворот. Тут ему бросилось в глаза, как хороша в этом месте почва. Доброе выйдет поле, если участок расчистить…

Вдруг из пещеры донесся негромкий стон.

Эдвард развернулся к ней, вскинул над головой топор, замер в ожидании… Нет, никого. Ни медведей, ни дьяволов.

«Чудится всякое», – подумал он, опуская топор.

Однако странный звук он не просто слышал – почувствовал, словно чье-то прикосновение, и нисколько в этом не сомневался.

«Это все Аби, наверное, с ее разговорами. Заладила: дьяволы, дьяволы, вот тебе дьяволы и мерещатся».

В надежде увидеть Абиту он оглянулся назад, в сторону дома, но обнаружил, что остался один. Между тем солнце скрылось, спряталось за густыми тучами, а лес вдруг стал теснее, словно сами деревья придвинулись к Эдварду вплотную.

Из пещеры снова донесся голос – на сей раз, скорее, плач, а может, блеянье.

«Самсон? Ну конечно, – едва не рассмеявшись, подумал Эдвард. – Козел наш. Кто там еще может быть?»

Подступив к пещере, он заглянул внутрь, но в темноте не видно было ни зги. Негромкое блеянье слышалось откуда-то издали, из глубины. Сняв шляпу, пригнувшись, Эдвард пошел на звук, старательно ощупывая топором землю – не подвернется ли под ноги яма. Мало-помалу его глаза приспособились к мраку, но, оглядевшись, он не увидел вокруг ничего, кроме нескольких веток да прошлогодней палой листвы. Однако в воздухе веяло не только прелыми листьями, и этот запах Эдварду, в свое время забившему на мясо немало домашней скотины, оказался прекрасно знаком. В пещере явственно пахло кровью.

Снова блеянье… вроде бы из сумрака в дальнем углу.

– Самсон! – позвал Эдвард.

Сощурившись, пригнувшись, чтоб не цеплять макушкой низкого свода, он сделал еще пару шагов, но тут же остановился.

«Без толку все это, – подумал он. – Тут фонарь нужен».

Но, стоило ему повернуть назад, за спиной кто-то тоненько захныкал.

«Ребенок? Да нет, попросту эхо шутки шутит».

Покачав головой, он продолжил путь к выходу… но жутковатый негромкий плач не смолкал. Казалось, странные звуки сквозь уши ползут прямо в голову.

«Уходить надо», – подумал Эдвард.

И тут плач перешел в шепот – в шепот, обращенный к нему, только слова удалось разобрать не сразу.

– Помоги… пожалуйста… помоги…

Эдвард замер на месте. Вроде бы детский, голос казался неестественно гулким, так что и не понять, вправду ли его слышишь, или слова звучат только в твоей голове.

– Хелло! – окликнул говорящего Эдвард. – Кто здесь?

– Помоги мне.

– Держись, я принесу фонарь и веревку. Подожди малость.

– Мне страшно.

– Держись, держись. Я скоро вернусь.

– Не могу, не могу удержаться, вниз соскальзываю!

Эдвард призадумался. С одной стороны, голос странный, почти нечеловеческий… однако кому, кроме человека, он может принадлежать?

– Помоги!

Нет, это ему уж точно не чудится.

– Помоги мне!

Вдали, во мраке, мелькнуло личико – детское, вероятно, мальчишеское, едва ли не мерцающее. Озаренное причудливым призрачным светом, оно словно бы парило над полом пещеры, подобно отделенной от туловища голове.

– Помоги же! Пожалуйста!

Гулко сглотнув, Эдвард опустился на колени и со всей быстротой, на какую хватило храбрости, нащупывая путь топорищем, пополз к ребенку. За первой пещерой оказалась вторая; здесь пол шел под уклон. Эдвард потянулся к ребенку, однако малыш, точно дразня его, легким облачком дыма отпорхнул прочь. Тут-то Эдвард и обнаружил, что перед ним вовсе никакой не ребенок, а… а…

«А кто же? Рыба? Рыба с детским лицом?»

Вскрикнув, Эдвард отдернул руку.

«Ребенок» захихикал, заулыбался, обнажив два ряда крохотных игольно-острых зубов, а Эдвард сумел разглядеть, что плоть жуткой твари дымчата, полупрозрачна – что сквозь нее кости видны!

– О Боже! Господи Иисусе!

Тут что-то коснулось его затылка. Невольно вздрогнув, Эдвард обернулся назад. Еще лицо, совсем рядом, нос к носу с ним. Еще ребенок… но нет, глаза-то, глаза – что глубокие черные ямы! Разинув пасть, жуткая тварь завизжала, а следом за ней завизжал от ужаса Эдвард, и сзади тоже раздался пронзительный визг.

Вскочив, Эдвард ударился макушкой о низкий свод подземелья так, что в глазах помутилось, и полетел, покатился куда-то вниз, тщетно стараясь нащупать во тьме хоть какую-нибудь опору. Сильный удар о камень, жгучая боль от столкновения со стенками ямы – еще, и еще, и еще… и, наконец, спустя целую вечность, падение кончилось.

Эдвард открыл глаза. Лицо мучительно саднило, голова раскалывалась от боли, а вот ниже шеи он не чувствовал ничего, и понимал, что это истинное благословение – ведь тело его наверняка превратилось в бесформенное кровавое месиво. Из груди сам собой вырвался стон.

Вокруг должна была царить непроглядная темнота, однако спертый воздух подземелья мерцал неярким зеленоватым светом, и в этом свете Эдвард сумел разглядеть скальные выступы, валуны… и россыпь костей. Куда ни глянь, всю землю устилали кости!

«Где это я? – подумал он, однако ответ ему был известен. – Я в Преисподней».

И тут Эдвард увидел его – Дьявола, самого Люцифера. По-собачьи сидящий невдалеке, зверь не сводил с него глаз, пары щелок, пылающих серебристым огнем. Казалось, их опаляющий взор пронзает душу насквозь, видит весь его позор, все прегрешения до одного: и как Эдвард лгал отцу, и как хулил имя Господа, и книги, все эти пагубные книги, купленные в Хартфорде, а самое главное – все его сладострастные рисунки, все портреты Абиты.

– Господи, прости меня, грешного, – прошептал он, пусть даже знал, что Господь не простит, что Господь от него отступился.

Призрачные твари с детскими личиками спорхнули вниз, хихикая, заплясали вокруг, но Эдвард, не в силах отвести полных ужаса, вылезших из орбит глаз от Дьявола, их даже не заметил.

Дьявол тяжкой поступью двинулся к Эдварду.

Эдвард хотел было подняться, опереться на локти, отползти прочь, но лишь задрожал, да кое-как сумел сморгнуть с глаз слезы.

Зверь ткнулся мордой в лицо Эдварда, принюхался, обдав щеку жарким дыханием, лизнул подбородок и шею… а после – резкая, острая боль: клыки зверя глубоко впились в горло.

Слыша, как Дьявол громко, с чавканьем лакает его кровь, Эдвард устремил немигающий взгляд вверх, к тонкому лучику света высоко-высоко над головой. Мир вокруг начал меркнуть.

«Я обречен. Проклят навеки», – подумал он и с этой мыслью медленно, медленно ушел из жизни, угас.

– Эдвард! – донесся сверху отчаянный женский крик. – Эдвард!

Но Эдвард ее не услышал. До Эдварда было уже не докричаться. А вот зверь… зверь слышал все.

– Она! Вторая, Отец! Быстрее: вот он, наш шанс!

Однако зверь лениво помотал косматой башкой. Набившему брюхо, ему хотелось лишь одного – закрыть глаза и без помех наслаждаться растекшимся по жилам теплом.

– Ночью, – едва ворочая языком, пробормотал он.

Подняв одно из передних копыт, зверь уставился на него. Миг – и из копыта выросла ладонь, из ладони – длинные тонкие пальцы, а из кончиков пальцев – столь же длинные острые когти.

– Ночью ее убью.

Казалось, выпитая кровь подхватила его, медленно повлекла вдаль, и, убаюканный легкой качкой, зверь погрузился в глубокую дрему.

– Стало быть, ночью, – нехотя согласились детишки.

К ферме Эдварда Уоллес гнал жеребца неспешной рысцой. В пути он снова и снова обдумывал, что должен сказать, и только диву давался, как мог опуститься до подобного, как мог пасть так низко, чтобы молить Эдварда о согласии на предложение лорда Мэнсфилда.

«Я все сделал верно, папа. Ты знаешь, что это так. Нам с Эдвардом следовало трудиться заодно, как тебе и хотелось. Стать хозяевами собственной табачной империи… на манер тех плантаций в Вирджинии. Но вместо этого я на весь Саттон ославил себя дураком, ни аза не смыслящим в табаке. Куда ни пойди, куда ни глянь, у каждого это на лице написано, – яростно сплюнув, подумал он. – Один только ты, папа, и видел, как я руки стирал до костей, лишь бы спасти посевы, как день за днем обирал червей с листьев, даже при свете факела. И вот скажи, справедливо ли, что после всего этого мне приходится идти на поклон к Эдварду с его ведьмой? Справедливо ли?»

У вершины холма, возвышавшегося над фермой Эдварда, Уоллес натянул поводья, придержал жеребца. Желудок его скрутило узлом.

«А знаешь, папа, что в этом хуже всего? Хуже всего, придя с просьбой, видеть ее злорадство. Сам не знаю, сумею ли это выдержать. Отчего эта баба так невзлюбила меня? Отчего досаждает мне на каждом шагу? Я ведь со всей душой к ней – можно сказать, как к родной!»

И тут Уоллес услышал крик. Обернувшись на голос, он увидел Абиту и Чарльза Паркера с братом, Джоном, и двумя сыновьями. Все пятеро быстрым шагом направлялись к нему. Джон нес с собой солидный моток веревки и пару фонарей.

– Уоллес! – крикнул Джон. – Идем скорее! Там Эдвард! В яму упал!

– В яму? – переспросил Уоллес. – В какую еще яму?

– Идем, идем! – бросил Джон, проходя мимо.

Двинувшись следом, Уоллес спустился с холма в заросли леса за полем.

– Вон там, – пояснила Абита, указав на пещеру среди россыпи каменных глыб.

Уоллес, взяв у Джона фонарь, заглянул внутрь.

– Эдвард! – позвал он. – Эдвард, ты здесь?

– Видно чего? – спросил Чарльз.

Уоллес покачал головой.

– Нет. Только ветки да листья.

– Там, в глубине, – повысив голос, пояснила Абита. – Яма в дальнем углу. И Эдвард в нее провалился, точно вам говорю. Я знаю. Пожалуйста, поторопитесь!

Уоллес оглянулся на братьев Паркеров, на Чарльза с Джоном. Не сумев отыскать Эдварда, Абита помчалась на ферму Паркеров, за помощью, однако никто из них в пещеру входить не спешил.

Выхватив у Джона второй фонарь, Абита направилась к пещере сама, но Джон схватил ее за плечо и удержал на месте.

– Постой, Абита. Где одна яма нашлась, могут найтись и другие. Тут с осторожностью надо.

– Некогда осторожничать!

Заметив среди палой листвы шляпу Эдварда, Уоллес поднял ее и протянул рвущейся из рук Джона Абите. Весь ее пыл разом угас.

– Держи, – велел Уоллес, сунув фонарь Чарльзу.

Чарльз прихватил с собой самую длинную веревку, какая нашлась в хозяйстве. Конец ее Уоллес обвязал вокруг одного из черных камней, подергал, проверяя, надежен ли узел, и кивнул Джону.

– Придержи ее, чтоб не совалась.

С этим он шагнул под свод пещеры. Следом за ним двинулся Чарльз со старшим из сыновей. Люком.

Люк с Чарльзом освещали путь фонарями, а Уоллес, не выпуская из рук веревки, шел чуть впереди. На ходу он ощупывал землю ногой, пригибал голову, чтоб не цепляться макушкой за низкий свод подземелья. При свете фонарей он ясно видел, что и земля, и листья изрядно истоптаны. Следы вели к небольшому отнорку в дальнем углу пещеры. Тут Уоллес замедлил шаг и невольно вздрогнул, но не от холода – от невесть откуда взявшегося дурного предчувствия.

Подойдя ближе, Люк с Чарльзом вытянули вперед руки с фонарями. Посредине отнорка темнел провал футов шести в ширину. На краю ямы Уоллес заметил топор. Еще раз проверив, надежно ли держится веревка, он двинулся дальше. Вскоре все трое склонились над ямой, заглянули вниз, и Уоллеса вновь охватила нешуточная тревога: казалось, оттуда, из глубины, на него смотрит сама темнота.

Сзади послышался шорох шагов. Обернувшись, Уоллес увидел за спиной Чарльза Абиту. Устремленный в яму, взгляд ее был полон ужаса.

– Вы его видите? – негромко, с отчаянием в голосе спросила она. – Хоть что-нибудь видите?

– Уйди отсюда немедля, – велел Уоллес, заранее зная, что только зря сотрясает воздух.

– Гляньте-ка, – заговорил Чарльз, кивнув вбок. – Не Эдвардов?

У стены подземелья валялся сапог.

Абита придвинулась ближе. Чарльз ухватил ее за плечо, не подпуская слишком близко к яме.

– Эдвард! – закричала Абита.

Темная яма откликнулась на ее крик гулким эхом.

Присев на корточки, Люк поднял над ямой фонарь, сощурился.

– А вот еще… что это?

На каменном выступе, торчащем из стенки ямы чуть ниже края, поблескивало что-то белое. Уоллес, встав на колени, пригляделся внимательнее…

«О Господи, – подумал он. – Зуб. Человеческий зуб».

Абита протяжно застонала.

– О нет, Эдвард… нет, – забормотала она, опустившись на колени рядом с Уоллесом.

Теперь все трое взирали на яму, точно на свежую могилу.

– Кому-то придется спуститься, – сказала Абита.

Уоллес швырнул в яму камешек. Все пятеро замерли, прислушались к стуку камешка о стенки ямы. «Тик-так, тик-так, тик-так»… звук не смолкал – разве что становился все тише и тише. Собравшиеся вокруг ямы переглянулись. Что это значит, понимал каждый, однако Абита не унималась.

– Нельзя же там его оставлять! Что, если он еще жив?

– Слишком уж высоко… слишком опасно, – ответил Уоллес.

Спуститься вниз его не заставило бы ничто на земле. Всем своим существом он чувствовал: там, на дне ямы, таится, ждет нечто злое, нечистое… однако об этом Уоллес, конечно же, почел за лучшее промолчать.

– Спускаться туда – только жизнями попусту рисковать, – добавил он.

– Ладно. Вы не желаете – спущусь сама.

– Абита, – мягко заметил Чарльз, – никто туда, вниз, не полезет. Нету на свете веревок такой длины.

– Может, он не на дне, а на каком-нибудь выступе?

– Абита, прошу тебя, – заговорил Чарльз, тоже подняв фонарь над ямой. – Посмотри вниз. Как следует посмотри.

С этим он, на всякий случай, крепко взял Абиту за руку, и та, перегнувшись через край ямы, принялась пристально вглядываться в темноту. На лице ее отразилось отчаяние.

– Эдвард! – еще раз позвала она.

Мало-помалу эхо имени ее мужа стихло, сгинуло в глубине. Все снова замерли, напрягли слух, ожидая, не раздастся ли снизу стон, крик, хрип, хоть какой-нибудь отклик, но тишину нарушало только их собственное дыхание.

Взглянув на Абиту, не сводившую глаз с зуба на камне, Уоллес понял: она знает, как обстоят дела. Знает: упав с такой высоты, в живых не остаться.

Вереница саттонцев молча, неторопливо тянулась по раскисшей тропе к общинному кладбищу. Возглавляла процессию троица проповедников, за ними следовали несшие гроб, далее шли прочие саттонские мужчины, супруги их преподобий, самые уважаемые из женщин, и только потом, перед детишками – она, Абита. Привилегий, не полагающихся по положению в общине, не принесло ей даже вдовство.

Кладбище располагалось сразу же за стенами деревни. Едва процессия поднялась на гребень холма, навстречу подул сильный северный ветер. Казалось, небо вот-вот разразится грозой. Придерживая чепцы и шляпы, жители Саттона ускорили шаг, спеша покончить с похоронами до начала дождя.

Вскоре они подошли к памятнику, небольшому надгробному камню, лишенному каких-либо украшений, кроме надписи «Эдвард Уильямс», высеченной на лицевой стороне: украшать надгробья чем-то особенным среди пуритан, считавших, что перед Господом все равны, запрещалось.

Преподобный Картер занял место рядом с надгробным камнем, а прихожане окружили кольцом свежевырытую могилу. Над могилой пахло сырой землей.

Несшие гроб – Уоллес, Чарльз, Джон и Исаак – вышли вперед, к могиле, сняли с плеч простой сосновый ящик. Опущенный наземь, небольшой гроб отозвался неожиданно гулким стуком: внутри не было ничего, кроме одежды Эдварда, найденной в пещере шляпы да зуба, завернутого в лоскут белого полотна (зуб уложили в гроб по настоянию Абиты).

В могилу гроб опустили без единого слова. Ни траурной речи, ни песен, ни гимнов, ни прощальных речей родных, ни проповеди, ни даже молитвы – никаких церемоний, поскольку пуритане ни в чем не желали походить на папистов. Какую обиду Господь мог отыскать в прощальной молитве? Об этом Абите оставалось только гадать.

Мысли ее сами собой обратились к прошлому, к похоронам матери. Ее могилу отец, не скупясь ни на какие расходы, украсил роскошным надгробием, хотя таких денег в семье не имелось. Нанял даже хор певчих, а священнику заказал прочесть над могилой прощальную речь, которую сочинял ночь напролет. А когда гроб опускали в могилу, убитый горем, разрыдался у всех на глазах.

«Однако все это не облегчило твоей скорби, не так ли, отец? Ни все это, ни выпивка, из-за которой ты был отставлен от службы, ни то, что таскал нас в церковь по три раза в неделю…»

Сейчас отец вспомнился ей таким, каким она видела его в последний раз, сразу после того, как была продана в Новый Свет, машущим с пристани в то время как корабль поднимал якоря, жалкой тряпкой в человеческом облике, с бутылкой, торчащей из кармана плаща… Что-то с ним сталось теперь? Быть может, он давным-давно покоится в казенной могиле для неимущих, под холмиком без надгробной плиты, хранящей память о еще одной утраченной жизни?

А Эдвард… тоскует ли кто о его смерти?

Абита обвела взглядом лица собравшихся, но нет, все держались, как каменные – ни слезинки в глазу. При виде этакой черствости захотелось завопить, выкрикнуть имя Эдварда, осыпать проклятьями сошедшихся на похороны со всеми их бесчеловечными догмами и заповедями, расхохотаться до слез – что угодно, лишь бы нарушить эту гнетущую тишину.

Ветер усилился, с неба на головы скорбящих пали первые капли дождя. Несшие гроб взялись за лопаты, начали быстро забрасывать неглубокую могилу землей. Комья земли глухо забарабанили по крышке пустого гроба, напоминая всем, что Эдварда здесь, с ними, нет.

«Эдвард, да мертв ли ты?»

Подумав так, Абита невольно представила мужа лежащим на дне этой дьявольской ямы с переломанными костями, разбитого параличом, ждущего смерти от голода и жажды, или, что еще хуже, пока его заживо, у него на глазах, не сожрут крысы да черви.

Засыпав яму, все четверо принялись уминать, утрамбовывать холмик лопатами, повернутыми плашмя. В общем молчании глухие удары лопат о землю гремели, словно раскаты грома. При каждом ударе Абита невольно вздрагивала: казалось, Эдварда вбивают в могилу, гонят из жизни прочь, навстречу небытию. Как только могильщики завершили работу, вперед, прижав шляпу к груди, выступил преподобный Картер.

– Прощанию конец, – объявил он.

Собравшиеся немедля встрепенулись, двинулись по домам, к собственным фермам, к собственной жизни.

«И все? – удивилась Абита. – “Прощанию конец”? Выходит, вся жизнь человека даже пары слов не стоит?»

Желание выкрикнуть имя Эдварда, во весь голос напомнить всем о его достоинствах сделалось нестерпимым, но тут в голове Абиты словно бы зазвучал голос мужа. «Нет, Аби, придержи-ка слова при себе. Теперь ты одна, на собственном попечении, и должна научиться быть такой же, как все».

Однако Абита покачала головой.

– Подождите, – заговорила она.

Никто ее не услышал.

– Подождите, – повторила она чуть громче.

Никто не замедлил шага.

– Подождите! – в полный голос воскликнула Абита. – Пожалуйста, подождите минутку!

Все, как один, остановились, повернулись к ней.

– Можно, я скажу пару слов? Всего пару слов. Я не слишком много прошу?

Во взглядах многих мелькнула жалость – очевидно, не только Абите казалось, что похороны сверх меры скромны, но остальные даже не потрудились скрыть раздражения.

Преподобный Картер взглянул на Абиту, точно на непослушное дитя. Поначалу Абита решила, что он отчитает ее у всех на виду, однако преподобный, бросив взгляд на могилу Эдварда, всего лишь вздохнул.

– Что ж, говори.

Абита шумно перевела дух.

– Я только хочу сказать здесь, перед всеми вами, что Эдвард был хорошим человеком. Вот и все.

На лицах многих отразилось недоумение, и Абите сделалось ясно: ее слова ни на кого не произвели впечатления.

«Ну и пусть, – подумала она. – Это ведь не для них, Эдвард, а для тебя».

Саттонцы, отвернувшись, двинулись восвояси, и вскоре Абита осталась наедине с полным тряпья гробом в могиле да серым камнем, украшенным именем мужа.

Дождавшись, пока последний из саттонцев не скроется за холмом, она опустилась на колени, покопалась в кармане плаща и вынула из него прядку собственных волос, завязанную бантиком.

– Это тебе, Эдвард. За доброту души, за нежность… за то, что ты был мне другом.

Поцеловав бантик, Абита положила его поверх могильного камня, поднялась, отряхнула испачканные в земле руки и двинулась назад, к деревне. Однако, взойдя на гребень холма, она увидела у тропы всех трех проповедников, дожидающихся ее. Рядом с ними стоял Уоллес.

– Господи Иисусе, – вполголоса выдохнула она. – Неужто этот стервятник даже дня не смог подождать?

– Абита, – окликнул ее преподобный Картер. – На два слова, пожалуйста.

Абита направилась к ждущим. Стоило подойти к ним вплотную, тени людей в высоких шляпах и широких, трепещущих на ветру черных плащах накрыли ее с головой.

– Прошу прощения за то, что начинаю этот разговор здесь, в день похорон Эдварда, – продолжил его преподобие, – но дело отлагательств не терпит. Нам нужно…

Тут он запнулся, задумался, подыскивая подходящие выражения.

– Нам нужно позаботиться о твоем благополучии.

Абита насторожилась. Выходит, сию минуту, на этом самом месте, решается судьба – ни больше ни меньше – всего ее будущего?

– Мы с Уоллесом обсудили, как тебе лучше всего жить дальше, поскольку ты осталась на собственном попечении.

Абита похолодела.

«Осторожнее, Аби, – подумала она. – Слушай внимательно, держи ухо востро. Речь обо всей твоей жизни».

– Не понимаю, какое Уоллесу дело до моего благополучия.

Уоллес оцепенел.

Преподобный Картер откашлялся.

– Абита, послушай меня, – твердо строго, точно во время проповеди, заговорил он. – Уоллес – твой деверь, ближайший родственник мужеска полу, и посему забота о твоем благополучии ложится на его плечи. Это ты, разумеется, понимаешь. Уоллес вызвался оказать тебе помощь. Всего-навсего позволив ему высказаться, ты, я уверен, сочтешь его предложение весьма великодушным – особенно в твоем положении.

«В моем положении? А что у меня за положение?»

Абита почувствовала себя загнанной в угол. Все эти люди вовсе не собирались с ней церемониться, о чем-то советоваться, пускаться в пространные разговоры. Она – женщина, а женщины в таких делах права голоса лишены. Ей просто сообщат, что с нею будет дальше, и делу конец.

– Я высоко ценю ваши старания, ваше преподобие, но мне нужно время на размышления и…

– Абита, послушай-ка, что скажу я, – вмешался Уоллес, точно разговаривая с одним из своих детей. – Эдварда больше нет. Одной тебе не прожить. Поэтому я приглашаю тебя в наш дом. Будешь пособлять Черити с Исааком по хозяйству, и…

– Хочешь, чтоб я в прислуги к тебе пошла?

– Он предлагает тебе крышу над головой, – пояснил преподобный Картер. – Ты еще молода, а вокруг много мужчин, которым нужны жены. Поработаешь на Уоллеса до тех пор, пока подходящий муж для тебя не найдется.

– У меня есть крыша над головой. А еще ферма и поле, готовое к севу. Зачем мне бросать это все ради того, чтоб стать его прислугой?

Все четверо переглянулись так, точно она спросила, зачем ей нужен воздух.

Уоллес всплеснул руками.

– Я же говорил: ей это не по разуму!

– Абита, – продолжал преподобный Картер, – ты в горе, сбита с толку, ошеломлена. Все мы тебя понимаем. Однако и ты пойми: из-за долга Уоллесу не по силам оставить себе обе фермы. Всякому очевидно, что с хозяйством Эдварда ему придется расстаться. Так будет лучше и для тебя, и для общины в целом. Никому ведь не хочется гнать тебя на мороз.

«С каких пор наш надел – снова земля Уоллеса? – удивилась Абита. – Могут они просто забрать его? Нет, так вроде бы не по закону».

Тут в голове, на задворках сознания, зашевелилась какая-то смутная мысль. Не обращая внимания на разглагольствования проповедника, Абита что было сил сосредоточилась на ней.

«Прошлой весной, когда умер муж вдовы Пратт, ей уходить из дому не пришлось. Почему?»

Ответа Аби точно не знала, но помнила: что-то такое насчет «представлять интересы мужа в его отсутствие»…

– Абита, девочка, ты меня слушаешь? – спросил его преподобие. – Выбор у тебя невелик: работать на Уоллеса или отправиться на вольные хлеба. Мир наш жесток, поблажек никому не дает, так что я посоветовал бы…

– У меня есть и третий выход, – твердо сказала Абита. – Возделывать свою землю самой.

Проповедники с Уоллесом остолбенели.

– Однако… Абита, – запинаясь, начал преподобный Картер, – как ты…

– Нет! – перебил его Уоллес. – Этот выход не про тебя. Земля не твоя. И если ты останешься там еще хоть на одну ночь, то только из моего милосердия.

– Пока я вовремя вношу платежи, ферма принадлежит мне. Таков уговор.

– Уговор с Эдвардом, а не с тобой!

Абита перевела взгляд на проповедников.

– Я овдовела, – спокойно, ровно, как можно увереннее заговорила она. Своих прав она точно не знала, но чувствовала: если держаться так, будто знает их назубок, возможно, шанс у нее есть. – Разве вдовство не дает мне права владеть землей и вести дела от имени Эдварда?

Проповедники призадумались, смолкли, не зная, что делать дальше, однако, судя по выражениям на их лицах, Абита оказалась права.

– Ну что ж, – нарушил молчание преподобный Картер. – Ну что ж… я полагаю, дело можно решить и так.

– И разве долг перед Господом не велит мне исполнить желания мужа? Погасить все долги и обязательства Эдварда, насколько сумею?

Преподобный Картер поднял брови.

– Да, да… однако…

– Вздор! – взорвался Уоллес. – Даже слушать об этом не стану! Мы все понимаем, что урожая ей не собрать. Хозяйство она в любом случае потеряет, так ради чего затевать эти игры?

Казалось, проповедники уже не в силах понять, как разговор принял этакий оборот.

– Одну минуту.

С этим преподобный Картер отвел преподобного Коллинза с преподобным Смитом в сторонку, и все трое о чем-то негромко заговорили между собой.

Уоллес подступил к Абите, в ярости воззрился на нее сверху вниз. Глаза его полыхали огнем.

– Уж лучше послушай меня, девчонка неблагодарная, – прошипел он. – Эдварда нет, за его спину ты больше не спрячешься. Ввяжешься в эту игру – все потеряешь, все! Понимаешь? Без гроша за душой останешься. Я тебя в землю вгоню, но этой фермы тебе не отдам.

Абита, повернувшись к нему спиной, крепко сцепила пальцы. Спокойствие. Главное – спокойствие.

Наконец проповедники вернулись к ним.

– Абита, – начал преподобный Картер. – Позволь еще раз подчеркнуть: по общему нашему мнению, тебе лучше всего принять великодушное предложение Уоллеса и пожить у него, пока не подыщешь себе подходящего мужа. Твои старания управиться с хозяйством Эдварда в одиночку, на наш взгляд, неуместны и неразумны.

Уоллес согласно кивнул, заулыбался, весьма довольный собой.

Преподобный Картер слегка сконфуженно взглянул на него.

– Однако, Уоллес, сколько бы мы ни считали это не лучшим выходом, Абита во всем права. Согласно закону, она вправе заменить покойного Эдварда. Ее нравственный долг перед Господом – исполнить волю супруга по мере сил, а посему решение остается за ней.

– Что?! – заорал Уоллес. – Да это же полный бред! Разве вы не понимаете? Потеряю я свою ферму, и что тогда с нами со всеми станется?

– Я лично склонен с тобой согласиться, – отвечал преподобный Картер, – однако таков наш закон. В кого мы превратимся, если не станем блюсти собственные законы?

– И вы допустите, чтоб я фермы лишился, только затем, чтоб ублажить эту дерзкую бабу? Эту… пришлую? – побагровев от ярости, прорычал Уоллес. – Да вы же… вы, не иначе, умом повредились!

– Уоллес! – прикрикнул на него преподобный Картер. – Прошу, успокойся. Быть может, найдутся другие способы…

Однако Уоллес не унимался.

– Правду сказал судья: вы за деревьями леса не видите!

Преподобный Картер неспешно сощурился.

– Судья? Какой судья? Уж не мировой ли судья Уотсон? Ты обсуждал это дело с ним?

– Да, обсуждал, и… и вот, поглядите. Он велел передать это вам.

Достав из кармана сложенный вчетверо лист пергамента, Уоллес ткнул письмом в сторону преподобного Картера, точно ножом.

Его преподобие принял письмо, развернул его, пробежался взглядом по строкам, поджал губы и вдруг, смяв пергамент в комок, швырнул его наземь.

– Этот… человек, – негромко, с заметной дрожью в голосе заговорил преподобный Картер, но тут же сдвинул брови, окаменел лицом точно так же, как в те минуты, когда вел речь о самом Сатане. – Мировому судье Уотсону по душе гнуть слово Божие в любую угодную ему сторону. Здесь его власть не стоит ломаного гроша. Наш приговор остается прежним.

Услышав сие заявление, преподобные Коллинз со Смитом заметно встревожились.

– Но, ваше преподобие, – начал было преподобный Смит, – быть может, нам стоит обсудить это дело…

– Я сказал: наш приговор остается прежним.

Уоллес невольно разинул рот.

– Что… какое вы имеете право?! Кем вы себя возомни…

– Из-за людей наподобие мирового судьи Уотсона, из-за людей, нестойких в вопросах нравственности, я и оставил Хартфорд многие годы назад. И влияния ему подобных здесь, в Саттоне, не допущу. Не допущу! Мой приговор остается прежним. Ты все понял?

– Я… я… я отказываюсь вас понимать! Вы представляете, что со мной делаете? Представляете? – Уоллес едва не сорвался на крик. – Это же против всякого здравого смысла! Судья непременно услышит об этом, и…

– Довольно! – загремел преподобный Картер. – Возьми себя в руки, Уоллес Уильямс! Немедля!

Уоллес зажмурился, скривил губы.

– Таков закон согласно нашей хартии, таков закон согласно заветам Господа, – объявил преподобный Картер. – Не хочешь ли ты сказать, что разбираешься в сих вопросах лучше совета общины?

Уоллес открыл было рот, собираясь что-то сказать, но подходящих к случаю слов подыскать не сумел и ожег испепеляющим взглядом Абиту.

– Завтра приеду на ферму, там и поговорим обо всем этом подробнее.

Абита, не дрогнув, выдержала его взгляд.

– Мне с тобой говорить больше не о чем, – в полный голос, твердо, словно сержант, командующий солдатами, отвечала она. – Слушай, Уоллес Уильямс, слушай внимательно. Держись от меня подальше.

Твердость ее поразила всех четверых, но Уоллеса потрясла до глубины души. Лицо его исказилось в жуткой гримасе.

– Ну нет! С меня довольно! Такой наглости, да еще от женщины, я не потерплю ни за что! – прорычал он, схватив Абиту за руку, сомкнув широкую, мозолистую ладонь на ее тонком предплечье, будто клыкастую пасть. – Ты у меня сейчас же отправишься к шерифу, а уж он позаботится, чтоб тебя как следует высекли да подержали в колодках!

– Изволь отпустить ее! – во весь голос вскричал преподобный Картер. – Не то сам получишь плетей!

– Что… это как же? – пролепетал Уоллес, глядя на его преподобие, будто никак не может поверить собственным ушам. – Вы ее разве не слышали? – спросил он, недоуменно оглядев проповедников одного за другим. – Неужто весь мир сошел с ума? Ни одной из женщин не позволено разговаривать в этакой дерзкой манере!

– Она вправе высказаться по любым вопросам касательно имущества Эдварда, – резко ответил преподобный Картер. – И если при том требуется дать отпор такому, как ты, на это у нее тоже имеется полное право. Ты меня понял, Уоллес?

– Э-э…

– Ты меня понял, Уоллес? – прорычал преподобный Картер.

Уоллес ничего не ответил, но руку Абиты послушно выпустил.

– На том дело и завершим, – неумолимо подытожил преподобный Картер.

С шипением втянув в грудь воздух сквозь сжатые зубы, Уоллес обвел проповедников взглядом загнанной в угол дворняги и неторопливо кивнул. Мало-помалу его дыхание обернулось недобрым смехом.

– Она не протянет до осени. Конечно, к тому времени будет поздно. Землю я потеряю. А ты, – с усмешкой бросил он Абите, – когда наголодаешься и намерзнешься, клянчить милостыню к моему порогу не приходи. Мои двери закрыты для тебя навсегда.

Развернувшись, он быстрым шагом направился прочь.

– Знаете, сэр, – заговорил преподобный Смит, – насчет мирового судьи… как-то мне не по себе. С ним, знаете ли, шутки плохи.

Преподобный Картер, встревоженно, тяжко вздохнув, покачал головой.

– Зачем тебе это понадобилось, Абита? Зачем ты так поступаешь? Из гордости? Из неприязни к Уоллесу? Не выйдет из этого ничего хорошего. Я бы на твоем месте отправился домой, поразмыслил как следует, а после пошел бы к Уоллесу, просить о прощении.

Дождь хлынул в полную силу. Застегнув плащи на все пуговицы, проповедники направились к воротам деревни.

Оставшись одна у обочины, Абита опустила взгляд к земле, на глазах раскисающей под струями ливня, и покачала головой. Вся тяжесть только что сделанного навалилась на плечи, в сердце вцепился страх.

«Что ты творишь, Аби? Отчего собственное упрямство вечно берет над тобою верх?»

Взглянув в сторону кладбища, вспомнив о незатейливом гробе с одеждой Эдварда внутри, она почувствовала себя одинокой, как никогда в жизни.

Глава третья

Вопли.

Языки пламени, лижущие ночное небо. Хижины, охваченные огнем. Люди, с искаженными ужасом лицами бегущие врассыпную, куда глаза глядят. Мертвые тела, множество мертвых тел – без рук, без ног, животы вспороты, головы размозжены. Ноздри щекочет запах крови, мешающийся с едким дымом, а крики… крики, похоже, не смолкнут вовек.

Зверь поднял веки.

– Наконец-то, Отец! Ты пробудился!

Зверь застонал. Перед ним стоял невероятно исхудавший опоссум с лицом человеческого ребенка – по всему судя, мальчишки. В самой середине его черных глазок светлячками мерцали крохотные, с булавочное острие, огоньки.

– Ты кто таков? – спросил зверь.

– Он пробудился! – крикнул опоссум.

Отзвуки его крика взлетели ввысь, отраженные стенками ямы.

В подземелье беззвучно впорхнул, опустился на камень огромный ворон, а следом за ним появилась рыба. Парящая по-над полом, рыба лениво помахивала хвостом, словно одолевая небыстрое, плавное речное течение. Их лица тоже оказались детскими, тела отливали небесной лазурью; лапы ворону заменяли ладони на манер человеческих.

– Вставай, Отец, – провозгласил опоссум. – Время кровь проливать!

– Вы кто такие?

– Неужто ты позабыл нас?

Зверь неуверенно пожал плечами, чем не на шутку встревожил опоссума.

– Ты знал нас долгое-долгое время. Постарайся же, вспомни. Это невероятно важно.

Стараясь вспомнить хоть что-нибудь, зверь напряг память, однако в голове не нашлось ничего, кроме мутных клубящихся теней да гулкого эха.

Опоссум крепко ухватил зверя за руку.

– Закрой глаза. Узри нас!

Послушно закрыв глаза, зверь ощутил биение крови в жилах опоссума. Сердца их застучали в едином ритме, и перед мысленным взором зверя мало-помалу начали возникать туманные образы. Со временем образы обрели четкость, и зверь сумел разглядеть их – сотни проказливых мелких зверьков, совсем таких же, как эта троица, с пением, с воем, с диким азартом на детских личиках бегущих по лесу. Но, стоило ему приглядеться, постараться увидеть еще что-нибудь, видение подернулось рябью, ускользнуло, обернулось ничем.

С досадой крякнув, зверь покачал головой и снова открыл глаза.

Мелкие твари встревоженно переглянулись.

– Ничего, – успокоил его опоссум, – все это к тебе вскоре вернется, просто крови нужно побольше. Мы – дикий люд… твои дети. Я – Лес, – назвался зверек, ударив себя кулачком в грудь, – он, – тычок пальцем в сторону ворона, – Небо, а он, – кивок в сторону рыбы, – Ручей.

– А я, значит… Отец?

– Да, – подтвердил Лес. – Отец, погубитель… защитник наш. Настало время выйти из этой ямы. Настало время прогнать людей прочь, пока они не погубили Паупау.

– Паупау? – В памяти вспыхнул образ, мерцающее видение: огромное дерево, покрытое багряной листвой. – Да, о нем мне известно.

Детишки заулыбались, блеснув ровными рядами крохотных, острых, как иглы, зубов.

– Скорее же! – воскликнул Лес. – За нами!

Ворон по имени Небо взлетел с камня и, беззвучно хлопая крыльями, понесся к ходу, ведущему наверх. Лес с Ручьем устремились следом. Опоссум, будто невесомый, карабкался по стене, цепляясь за камни, рыба плыла, помахивая хвостом, словно в незримой воде, и вскоре все трое скрылись в неярких отблесках света, что проникал в яму сверху.

Поднявшись на ноги, Отец обнаружил, что земля под копытами усеяна костьми – кое-где свежими, но большей частью невероятно древними, всевозможного вида, всевозможной величины. Вокруг огромных черепов белели россыпи черепов совсем маленьких, а неподалеку виднелась даже пара расщепленных, обломанных бивней. Шагнув вперед, Отец понял, что слой костей невообразимо толст. Насколько же глубоко уходит он в недра земли?

Окинув взглядом два мертвых тела, человеческое и козлиное, он осознал, что сам в равной мере похож на обоих, и тут заметил над человеческим трупом еще кое-что – странный, округлый, чуть продолговатый вроде яйца, плод с кроваво-алой мякотью под треснувшей кожурой. Над плодом, вычерченный тем же кроваво-алым, багровел глаз.

«Это мне тоже знакомо», – подумал Отец, остановив на нем взгляд.

Глаз заморгал, раздвоился, разделился начетверо, а после на шесть – на шесть черных глаз вроде паучьих. Взгляды их забегали из стороны в сторону, словно бы что-то отыскивая.

По спине Отца побежали мурашки. Встревоженный, он полоснул по рисунку когтями, и глаз исчез. Отец передернулся. Выбраться, выбраться из этой ямы, из этой могилы, да поскорее!

Взгляд его сам собой устремился вверх, к неяркому пятнышку света высоко над головой.

«Солнце. Да, солнце. При свете солнца в голове прояснится».

С этой мыслью Отец, упираясь копытами в осклизлые камни, полез наверх и недолгое время спустя оказался в небольшой пещере. Снаружи зеленел лес. Час, похоже, был ранний: среди деревьев слегка колыхались пряди тумана, из густых крон доносились трели проснувшихся поутру птиц. Выбравшись наружу, Отец встал во весь рост, шумно вдохнул. В прохладном воздухе пряно, свежо пахло лесом… но тут он учуял еще кое-что.

– Ну и воняют они, эти люди, правда? – подал голос Лес.

Отец согласно кивнул.

– Разве я не прогнал их с этих земель еще в давние-давние времена?

– А-а, память к тебе возвращается! В самом деле, Отец, прогнал.

– А теперь они воротились?

– Это новые люди. Люди другой породы. Пришли они издалека и страха еще не знают. Но скоро все будет иначе. Скажи, помнишь ли ты, отчего прогонял их отсюда?

Из памяти снова всплыл образ того же самого дерева. На сей раз Отец успел разглядеть на его ветвях округлые, продолговатые, словно яйца, плоды – точно такие же, как тот, в яме.

– Дерево…

Три детских личика просияли.

– Да! – торжествующе вскричал Лес, указав в сторону скальных выступов и валунов над пещерой. – Смотри: вот кости великого древа Паупау!

Однако Отец видел там только нагромождение темных, щербатых каменных глыб.

– Неужели не видишь?

Отступив на пару шагов, Отец понял: да это же обломки, остатки ствола дерева невероятной величины!

– Что это за место?

– Наше сердце и наша душа. Здесь мы рождаемся, здесь умираем. Здесь – дом Паупау. Взгляни! – Лес указал на вершину груды камней. – Мать Земля вернула нам Паупау! – Голос его дрогнул, словно зверек вот-вот расплачется. – Столько лет минуло… и вот она даровала нам новый шанс!

Что до Отца, он видел перед собой всего-навсего хилое юное деревце не выше него самого, чудом пробившееся к солнцу сквозь толщу массивного окаменевшего пня.

– Теперь у нас есть и Паупау, и ты… ты, наш заступник. Верный знак: в мире снова настало время дикого люда!

Отцу все это мало о чем говорило, и он хотел было так и сказать, но вдруг одинокий луч солнца, пробившийся сквозь полог леса, коснулся верхушки деревца. Отразившийся от его листьев, солнечный свет вспыхнул малиново-алым, ошеломил, ослепил. Накрытому волной головокружения, Отцу пришлось ухватиться за глыбу темного камня, чтоб устоять на ногах, и в тот же миг камень мерно, едва уловимо затрепетал. Казалось, под ладонью Отца бьется живое сердце. Прикрыв глаза, Отец застонал.

– Что с тобой? – всполошился Лес. – Что ты увидел?

– Нет, ничего. Я…

Ладонь обдало жаром, а после перед глазами на миг, всего-то на миг возникло исполинское древо, вознесшееся в небеса много выше всех прочих деревьев. Алые листья древа бешено трепетали на буйном ветру. Пламя, дым, кровь – так много крови, что ею пропитана вся земля… но, как ни старался Отец удержать видение, разглядеть еще что-нибудь, видение помутнело, угасло.

– Кровь, – проговорил Отец. – Всякий раз столько крови…

– И замечательно, – заверил его Лес. – Кровь – твоя речь, и душа, и предназначение. Мать Земля дает тебе знать, что ты – ее воин, ее заступник, ее хранитель, а значит, должен сберечь ее древо Паупау.

Небо с Ручьем, очевидно, разговаривать (по крайней мере, словами) не умевшие, дружно кивнули.

– Великое древо, Паупау, породило плод! – со всем восторгом, со всем благоговением, какие только сумел вложить в свой тоненький голосок, воскликнул Лес. – Всего один плод… но этот плод полон волшебства невиданной силы. С его-то помощью мы и воротили тебя назад. Паупау воротило тебя из небытия. Так слушай же, слушай нас. Не допусти гибели древа. Древо растет, а с ним растет, крепнет его волшебство – наше волшебство. Если мы… если ты сумеешь сберечь древо, оно принесет новый урожай драгоценных плодов. Их волшебство, наконец-то, поможет вернуть назад все, что у нас было отнято! Понимаешь? Тебе пора выйти на бой и прогнать их. Пора стать погубителем!

– Мне… погубителем?

– Да. Ты ведь и есть погубитель!

Отец в этом все еще весьма сомневался, однако согласно кивнул.

– Я – погубитель!

Детские личики всех троих озарились надеждой.

– Ступай же за нами! – воскликнул Лес, и троица диких со всех ног помчалась вверх, по склону оврага, туда, откуда несло мерзкой вонью.

Отец побежал следом и вскоре остановился у россыпи поваленных деревьев среди обгорелых пней.

Лес ткнул пальцем в стволы на земле.

– Смотри! Вот, видишь? Это все люди, это они! Подбираются ближе и ближе к Паупау!

Страх и злость во взгляде опоссума, точно в зеркале, отразились на лицах остальных диких.

– Время уходит, – процедил он. – Их нужно остановить, непременно, да поскорее. Кто поручится, что завтра они не поднимут топоры на Паупау? Кто, я тебя спрашиваю? А в тот день, когда это случится, конец нам, всем нам конец! Пойми ты хоть это, если ничего другого не понимаешь!

Действительно, Отец ясно видел, что просека ведет прямиком к деревцу с багряной листвой, и его сердце, все его существо переполнил безотчетный гнев. Коротко рыкнув, он двинулся дальше, на запах.

Провожаемый диким людом, он вышел к лесной опушке. Дальше тянулось поле. Остановившись на самом его краю, Отец обвел взглядом вспаханную землю, скотину в зловонных загонах, постройки из бревен и досок.

– Взгляни на все это, взгляни, – прошипел Лес, грозя в сторону человеческого жилища крохотным кулачком. – Взгляни, как они рубят деревья, грязнят нашу воду, жгут наши гнезда и норы. Люди – чума, несущая гибель нашему волшебству, самим нашим душам!

Приглядевшись к тоненькой струйке дыма, вьющейся над самой большой из построек, Отец почуял там, за стенами, невыразимую печаль, а в следующий миг заметил женщину, идущую через двор к загонам. Женщина оказалась совсем не такой, как женщины из его грез: их кожа отливала медью, а эта была бледна. Бледна, да еще в одежде с головы до ног – даже волосы спрятала под куском ткани.

Все это – и ее запах, и мертвенная бледность лица – пришлось Отцу не по нраву, однако сильнее всего возмущало то, что она держит зверей в вонючих загонах, среди их собственных нечистот. Из горла сам собой вырвался глухой рык, и Лес улыбнулся Отцу.

– Да, узнаю, узнаю тебя, заступника нашего, нашего воина! Идем же, представимся этой женщине, как полагается!

Войдя в хлев, Абита распугала стайку несушек, осуждающе закудахтавших, как будто ей здесь не место. Пробравшись к стойлу мула, она прижалась щекой к его гриве, нежно погладила животное меж ушей.

– Все в порядке, Сид, – негромко сказала она. – Мы с тобой справимся. Справимся. Только трудиться нужно вдвоем, заодно, хорошо?

Мул запрядал ушами.

– Вот и славно. Давай-ка тебя запряжем.

С этими словами она потянулась за хомутом, висевшим на ограде стойла. Массивный, из дерева, железа и кожи, хомут казался изрядно тяжелым даже на вид, а когда Абита потянула его на себя, едва-едва сдвинулся с места. Сколько раз она видела, как с той же самой работой без труда управляется Эдвард… но Эдвард ведь был гораздо сильнее нее. Вся штука состояла в том, чтобы накинуть хомут мулу на голову, а после сдвинуть к плечам, и трудность задачи усугублял ее рост: невысокая, хрупко сложенная, Абита могла взглянуть мулу в глаза, почти не нагибаясь. Набрав в грудь побольше воздуха, она покрепче вцепилась в хомут и сдернула его с жерди.

– А-а, пакос-сть, – прошипела она сквозь крепко сжатые зубы.

Казалось, хомут весит не меньше нее самой. Еле удерживая его в руках, Абита доковыляла до мула, невероятным усилием подняла хомут к груди, толкнула вперед, кверху, в надежде накинуть на голову Сида… однако мул подался назад, а промахнувшаяся мимо цели Абита вместе с хомутом рухнула носом в грязь.

– Г-гвозди Господни! – вскричала она, хлопнув оземь ладонью и вновь учинив переполох среди кур.

Поднявшись на ноги, Абита снова взялась за хомут, с громким кряхтением вскинула его на колено, а после на грудь, причем чудом не опрокинулась на спину, и снова заковыляла к мулу. Увы, мул опять увернулся, и Абита опять шлепнулась носом в грязь.

– Не выходит… ничего не выходит!

В глазах защипало от слез. Кое-как встав, Абита направилась к выходу, но у порога остановилась, окинула взглядом невспаханное поле.

«Нет, не уходи. Уйдешь из хлева – можешь топать прямиком к Уоллесу и сказать, что ферма его».

Обернувшись, Абита в ярости уставилась на непокорный хомут.

«Придется справляться. Иначе никак».

С этими мыслями она вернулась к стойлу и загнала мула подальше, в угол, чтоб пятиться было некуда.

– Пожалуйста, Сид. Постой смирно, – сказала она, наклоняясь за хомутом. – Так… раз, два, три!

На счет «три» Абита вновь вскинула хомут на колено и, не сводя глаз с мула, шагнула вперед.

– Спокойно, малыш, спокойно…

Подняв хомут на грудь, она толкнула его к упрямой скотине, но Сид в последний миг склонил голову книзу, и хомут угодил ему в плечо. Мул с раздирающим барабанные перепонки ревом взбрыкнул копытами, отбросив хомут прямо на Абиту. От такого удара Абита рухнула навзничь, а хомут придавил ее сверху.

Абита вскрикнула, уперлась руками в хомут, поднажала, но сбросить его не смогла. С языка ее едва не сорвался крик, имя Эдварда, однако в последний миг она вспомнила: Эдварда с ней больше нет. Тут-то слезы и потекли из глаз в полную силу.

– За что, Эдвард? За что ты меня покинул? – едва ли не прорычала она сквозь зубы, сама удивившись злости в собственном голосе. – Проклятье, Эдвард, одной так тяжело!

Слезы ручьем хлынули по щекам.

– Как же мне… как мне тебя не хватает, – рыдала Абита. – Слышишь? Где бы ты ни был, уж лучше услышь!

И тут ей сделалось нестерпимо стыдно: ведь напоследок, прежде чем расстаться с Эдвардом навсегда, она попрекнула его: ты, дескать, совсем как отец… Как его это обидело! А ведь он всего-навсего о ней же заботился, ее же берег от этого клана ядовитых гадюк… Чего бы не сделала она сейчас, лишь бы Эдвард вновь оказался рядом, вновь принялся волноваться о ее благополучии!

– Прости меня, Эдвард. Господи, прошу тебя, хоть в этом-то смилуйся надо мной, передай ему: я не хотела… передай: я люблю его. Пожалуйста, Господи, хоть в этом мне не откажи!

Вложив в толчок всю злость, всю накопившуюся скорбь, Абита снова уперлась руками в хомут и на сей раз сумела столкнуть его вбок, села, прижала к груди занывшую руку. Похоже, сломана… Согнув руку в локте, Абита поморщилась от боли. Болело здорово, однако сомнений быть не могло: к следующему утру рука онемеет, покроется кровоподтеками.

Тут рядом раздалось мяуканье, к боку прижалось мохнатое, теплое тельце. Это был Бука, ее кот – одноглазый, рыжий, в изжелта-белую полоску. Буку Абита около года назад спасла от своры деревенских псов, однако спина бедной зверушки зажила плоховато, искривилась навеки, и хвост навсегда изогнулся крючком. Взобравшись к ней на колени, Бука ткнулся лбом в ее ладонь. Абита погладила его комковатую, свалявшуюся шерстку, и кот довольно замурлыкал.

Абита утерла слезы со щек.

– Все в порядке, Бука, – сказала она. – Мне просто нужно…

Что там за шум? Негромкий топот, а еще… что, писк?

Шум доносился из дальнего угла хлева, оттуда, где хранились мешки с семенной кукурузой.

«У нас еще и крысы завелись? Еще напасть поверх кучи всех прочих бед?»

Глядя на семена, Абита вспомнила, что на дворе уже апрель, что поле нужно засеять, да поскорее, но как с этим справиться, если ей даже мула в плуг не запрячь?

– Мне просто нужна самая малость помощи, вот и все, – прошептала она. – Только где ее взять? Кого звать на подмогу?

Средств для найма работников у нее не имелось, а кроме того, все вокруг были заняты: сеяться нужно каждому.

Вновь топот… а следом за ним что-то вроде детского смеха, хихиканья – глумливого, беспощадного.

Куры, разразившись громким кудахтаньем, бросились из хлева прочь. Козы в загоне заблеяли, Сид фыркнул в стойле, а Бука, спрыгнув с коленей Абиты, замер, уставился в дальний угол хлева. Спина кота выгнулась, шерсть встала дыбом.

Абита, поднявшись на ноги, вгляделась в полумрак и заметила рядом вилы. Стараясь как можно меньше шуметь, она подняла их, замерла в ожидании. Секунды тянулись одна за другой. Но, стоило только подумать, что странные звуки ей просто послышались, в углу вновь захихикали. Казалось, тоненький голосок проникает прямо под кожу. Вздрогнув, Абита нацелила вилы на звук. Может быть, это один из туземцев, внезапно прознавших, что она осталась одна?

Из мрака неторопливо выступил огромный ворон. В полутьме он казался всего-навсего черной тенью, однако Абита не сомневалась: взгляд ворона устремлен на нее. Ворон опять захихикал – зловеще, пугающе, совсем по-человечески. От его смеха волосы на предплечьях вмиг поднялись торчком.

Мул беспокойно ударил оземь копытом.

«Мушкет принести нужно», – подумала Абита и попятилась к двери, не сводя глаз со странной птицы.

За спиной хмыкнули. Развернувшись, точно ужаленная, Абита выставила перед собой зубья вил.

Выход из хлева ей преграждал опоссум – невероятно длинный, невероятно тощий, ухмыляющийся во всю пасть.

Вдруг сбоку, в уголке глаза, мелькнул кто-то третий – темный, огромного роста. Прежде, чем Абите удалось повернуться к нему, рука незваного гостя сомкнулась на шее, и Абита разом лишилась чувств. Выронив вилы, она рухнула с ног, сильно ударилась оземь затылком. На миг взгляд ее помутился, а как только в глазах прояснилось, первым, что она увидела, оказался все тот же опоссум, гуляючи подошедший к ней на задних лапах, словно маленький человек. Рядом с опоссумом приземлился ворон, а после – вот уж нелепица! – чуть позади обоих появилась рыба – рыба, парящая в воздухе. Мало-помалу звериные морды обернулись детскими лицами, все трое заулыбались, не сводя с Абиты крохотных черных глазок.

– Кровь, кровь, кровь! – приплясывая на месте, нараспев затянула странная троица. – Кровь, кровь, кровь!

Казалось, этот напев сочится сквозь уши в мозг. Перед глазами все закружилось. Абита раскрыла рот, но вместо крика из горла вырвался только сдавленный писк. Незваный гость подошел вплотную, склонился над ней; фигура – сплошь тени да самые противоречивые очертания… однако его глаза, и рога, и копыта Абита видела ясно.

«Сам Дьявол явился за мной!»

Впившись ногтями в землю, она подалась назад, но отползти не смогла: онемевшее тело не слушалось.

Длинные, тонкие, будто паучьи лапы, пальцы неведомого создания скользнули по волосам, по лбу, горячие, влажные ладони крепко стиснули щеки. От жуткой твари так и веяло голодом – голодом неудержимой силы.

«Боже, спаси меня и сохрани!»

Чужая рука стиснула горло так, что не сделать ни вдоха. Кровь застучала в висках, жилы на шее вздулись, точно стараясь ослабить хватку чудовища… а мелкие твари все пели, пели, плясали вокруг, злорадно поблескивая черными глазками.

Мир вокруг начал меркнуть.

Ладонь жуткой твари тоже пульсировала, трепетала. Еще миг, и сердца их забились в такт, словно одно сердце на двоих.

Дьявол громко, отрывисто ахнул. Глаза его вспыхнули жарким серебристым пламенем. Огненный взгляд этих глаз проникал в самую душу, и вдруг сердце и разум исчадия Ада распахнулись навстречу Абите, так что его изумление и растерянность смешались, слились в единое целое с ее собственными.

Оба страдальчески застонали, весь мир вокруг подернулся рябью, почернел, но в следующий же миг непроглядную тьму испепелили слепящие сполохи пламени.

Сама не понимая, как, Абита очутилась посреди кольца хижин. Хижины полыхали, хозяева их с криками разбегались, куда глаза глядят, землю устилали изуродованные трупы, в воздухе веяло кровью и едким дымом. Под ногами подрагивала в отсветах пламени длинная тень – тень огромного рогатого зверя, стоящего на задних ногах. Внезапно тень разделилась на две, отдельные, но одинаковые, словно две капли воды. Обе тени сцепились в борьбе, пустили в ход когти, принялись рвать друг дружку на части, а Абита чувствовала каждую рану, как будто удар нанесен ей самой.

С ее губ, с губ зверя сорвался протяжный крик. Полный тоски и боли, их крик обернулся воем, набрал силу, сделался таким громким, что Абита всерьез испугалась, как бы горло не лопнуло от натуги.

Прогремел гром, и по земле забарабанили темные, точно сажа, капли дождя… только это оказался вовсе не дождь. К великому ужасу Абиты, вместо дождевых капель сверху посыпались сотни, тысячи, миллионы крохотных черных пауков, затмивших свод неба от горизонта до горизонта. Пауки облепили руки, ноги, лицо, так что не шелохнешься, набились в рот, в ноздри, в уши, в глаза, лишая Абиту способности видеть, слышать, дышать, а ее сердце – их сердце – забилось медленней, медленней, и, наконец, остановилось, и тогда все вокруг окутала непроглядная тьма, тьма без конца и края.

Открыв глаза, Абита не сразу сумела понять, где она и что с ней.

– Пауки, – прошептала она и, поспешив сесть, беспокойно огляделась вокруг.

Нет, никаких пауков поблизости не оказалось, однако темных углов в хлеву имелось великое множество. Абита заморгала, разгоняя застилавший глаза туман. Где же они? Где этот жуткий зверь, где троица мелких тварей?

Подхватив примеченные рядом вилы, Абита нетвердым шагом, пошатываясь, будто в изрядном подпитии, заковыляла к выходу – к свету солнца, к спасению.

– Господи Иисусе! Не оставляй меня!

За порогом хлева она выронила вилы, чудом не напоровшись на их острые зубья, рухнула наземь сама, кое-как поднялась, потащилась к дому, а оказавшись внутри, первым делом захлопнула за собой дверь и заперла ее на тяжелый засов. Покончив с этим, она схватила мушкет, дрожа всем телом, еле переводя дух, забилась в дальний от двери угол и замерла. Сейчас он, выломав дверь, вломится следом, и…

«Что я здесь делаю, совсем одна среди диких земель? Отчего только разумных советов не слушала?»

Уголок глаза защекотала тонкая струйка крови. Промокнув лоб, Абита нащупала над бровью царапинку, а под ней – шишку изрядной величины. Мушкет… Много ли от него толку, если против тебя сам Дьявол? Сдернув с каминной доски Библию Эдварда, она прижала ее к груди, точно какой-нибудь охранительный талисман.

Минуты ползли, тянулись одна за другой. После того, как их минуло около полдюжины, однако нечистый зверь не вломился в дом и тысячи пауков не хлынули внутрь сквозь щели меж половиц, участившееся дыхание выровнялось, а в голове начало проясняться.

«Что все это значит? Что это за распроклятая тварь? – подумала Абита, пощупав шишку на лбу. – Может, я умом повредилась, вот и мерещится всякое? Господи Иисусе, спаси меня и сохрани!»

И тут она услышала голос, принадлежавший… нет, вовсе не Богу-отцу и не Сыну Божию – матери.

– Ты знаешь, что должна сделать.

Абита замотала головой.

«Нет. Не могу».

Устремленный на дверь, взгляд ее сам собой скользнул к кровати. Из-под кровати торчал уголок потрепанной дорожной сумки – той самой, привезенной с собою из Англии. С тех пор в сумке не осталось ничего, кроме единственной вещи – небольшого, туго завязанного кошелька, некогда принадлежавшего матери.

«Брось. Оставь эту затею», – подумала Абита, но взгляда от сумки отвести не смогла, а уберечься от воспоминаний – тем более. Стараясь прогнать их прочь, сохранить ясность мысли, она крепко-крепко зажмурилась, однако ушибленная голова ныла, кружилась сильней и сильней, и воспоминания, небывало яркие, подробные образы прошлого, завладели всеми мыслями без остатка. Вот она, всего-то двенадцати лет от роду, снова там, в садовом сарайчике матери, а мать еще не лежит хладным трупом в могиле, став еще одной из бессчетных жертв охватившего Лондон чумного поветрия.

В эту минуту Абита снова увидела, как лихорадочно роется в материнском шкафу. На дворе была ночь, а у нее имелся лишь крохотный свечной огарок. При свете его огонька Абита шарила среди чашек трав и кореньев, среди склянок с сушеными жуками да пауками в поисках той самой книги. Книга была где-то здесь, это она знала точно. Книгу следовало отыскать, и немедля, как можно скорее, пока не явился он.

Выдвинув очередной ящик, Абита обнаружила внутри несколько книг, но нужной среди них не оказалось. Тогда она поспешно вытащила их из ящика и только тогда, на самом его дне, нашла то, что искала – несколько дюжин потрепанных, разлохмаченных по краям, сшитых суровой нитью листов пергамента в обложке из двух кусков толстой, изрядно потертой козлиной кожи.

Стоило открыть книгу, на перелистываемых страницах замелькали сотни небрежных рисунков, записей, помет, порой сделанных ровным, четким почерком матери, но большей частью чьей-то чужой рукой. Мать называла эту тетрадь книгой рецептов, неповторимым собранием наставлений о приготовлении лечебных снадобий, передаваемым от ведуньи к ведунье, от знахарки к знахарке из поколения в поколение. О том, как мать вместе с нею сидела за этой тетрадкой, обучая ее разбирать символы и иносказания, составлять простейшие зелья и притирания, Абита вспоминала с особой теплотой.

Долистав книгу почти до конца, Абита остановилась. Края последних нескольких страниц почернели, будто выхваченные из огня. Заглядывать в этот раздел мать строго-настрого запрещала, и потому Абита замешкалась. Она знала, что в книге содержатся не только рецепты снадобий, что ведовское искусство матери вовсе не ограничивается одним лишь травничеством, что мать обладает даром видения и предсказания будущего, что, если верить слухам, несколько раз она даже брала на себя роль посредницы, призывая умерших к беседе с любящими их родными. Однако Абита не сомневалась: написанное на почерневшем пергаменте ведет гораздо, гораздо дальше.

Собравшись с духом, она перевернула страницу, и на минуту позабыла обо всем, что замыслила – только смотрела, смотрела на темные неровные строки. Понимала она их разве что с пятого на десятое, но и этого оказалось довольно: речь шла о проклятиях, ядах, дверях в царство мертвых. Абиту пробрала дрожь. Она и не подозревала, что мать занесло в столь мрачные края. Ну что ж, у каждого свои секреты…

Из-за дверей донесся скрип. Вздрогнув, Абита захлопнула книгу, украдкой оглянулась назад. Он мог явиться в любую минуту и уничтожить все, чего она не успеет спрятать. Другого случая ей уже не представится. Книгу Абита сунула под корсет, но это было не все. В сарайчике оставалось еще кое-что, всего одна вещь, но вещь эту следовало сохранить, во что бы то ни стало. Абита вновь загремела ящиками, перерывая один за другим.

– Да где же оно, наконец? – прошипела она, стараясь не поддаваться панике. – Думай, думай: куда мать могла его спрятать?

Внезапно Абита застыла на месте.

Рядом, в сарайчике, появился кто-то еще.

Абита оглянулась назад.

Нет, никого.

Вот только вокруг запахло лавандой и полынью, совсем как от ладанки, которую мать всегда носила на шее.

– Мать?

Поднявшись, Абита огляделась и сразу увидела то, что искала. Нужная вещь, ожерелье в виде цепочки, лежало на самом виду, посреди стола, хотя еще минуту назад его там не было.

– Мать… ты здесь, со мной?

Ожерелье составляли двенадцать колечек, свитых из прядей волос, соединенные одно с другим на манер звеньев цепи, и каждое отливало особым, своеобразным оттенком рыжины. Концы цепочки скрепляла простая медная булавка в форме змейки. Это свободное ожерелье из блестящих рыжих колечек мать тоже носила на шее, однако нечасто. Аби она объяснила, что пользуется им, только нуждаясь в помощи матерей, чтобы призвать к себе нужного духа, или, к примеру, смешать особо сложное снадобье.

Как мать в первый раз позволила подержать его… этого Абита не забудет до конца дней. Коснувшись пальцем последнего звена в цепочке, мать объяснила, что это звенышко сплетено из ее волос, а предыдущие – из волос ее матери, бабки, прабабки и так далее, а, стало быть, ожерелье плелось на протяжении двенадцати поколений.

– Однажды, когда будешь готова, – закончила мать, вновь указав на последнее звенышко, – ты тоже присоединишься ко всем своим матерям и добавишь сюда свои волосы.

Стоило Абите, протянув руку к столу, коснуться плетеных звеньев, мать оказалась здесь, в садовом сарайчике. Конечно, Абита ее не видела, но аромат лаванды и полыни сделался так силен, словно мать подошла к ней вплотную.

«Будь мужественна, Абита. Слушайся своего сердца. Учись верить в себя».

– Мать… Мать…

Прижав ожерелье к груди, Абита расплакалась.

– Ох, мать, как мне тебя не хватает…

– АБИТА!

В дверях, насквозь прожигая ее гневным взглядом, стоял отец.

Абита отпрянула, врезалась бедром в стол.

– Что ты здесь делаешь? – грозно спросил он.

Надеясь, что отец ничего не заметит, Абита сунула ожерелье за пояс юбки, в исподники.

– Что у тебя там? Дай сюда, живо!

С этими словами отец ринулся к ней.

Не в силах ответить ни слова, Абита лишь покачала головой.

Вцепившись в вырез корсета, отец рывком разорвал шнуровку, и спрятанная за пазуху книга рецептов выпала, шлепнулась на пол. При виде книги отец, пуще прежнего вытаращив глаза, оттолкнул от нее Абиту, точно от ядовитой гадюки.

– Я тебе что говорил?! – завизжал он. – Это же рука самого Сатаны! Твоя мать ввязалась в игру с Дьяволом, и это стоило ей и жизни, и бессмертной души! Теперь все мы прокляты!

Сметенные с полок отцовской рукой, склянки, горшки с цветами зазвенели, вдребезги разбиваясь об пол.

– Взгляни вокруг, взгляни на все это нечестие!

Дотянувшись до масляной лампы, отец выдернул из нее фитиль, плеснул маслом на книгу рецептов, на шкаф, на прочие книги.

Абита оцепенела от ужаса.

Отец схватил принесенный ею свечной огарок и поджег масло. Книги запылали огнем.

Вот тут у Абиты прорезался голос.

– Нет!!! – закричала она и сунула руку в огонь, надеясь спасти хоть книгу рецептов.

Не обращая внимания на крики Абиты, отец мертвой хваткой вцепился в ее плечо и выволок из сарая на двор. Его жесткие пальцы больно впились в тело. Сарайчик пылал.

– Дьявол ей овладел, разве сама не видишь?! – прокричал отец. Из глаз его потекли слезы. – Твоя мать была замечательной, доброй женщиной… хорошей женой… хорошей матерью. Помни об этом, ни на минуту не забывай. Но Дьявол хитер, ох, хитер! На эту-то книжку, на все эти мелкие чары да ворожбу, он ее и подловил. Так твоя бедная мать отворила Дьяволу двери, впустила его на порог, и он отнял ее у нас, отнял!

Отец зарыдал в голос, и это перепугало Абиту сильнее всех его криков. Человека, плачущего, убивающегося так, словно его сердце рвется на части, ей видеть еще не приходилось.

– Как же я ничего не заметил? – стонал отец. – Думал, она просто варит целебные снадобья. Исполняет свой христианский долг. Как я был слеп… а теперь слишком поздно… и для нее, и для нас. Все мы обречены на вечные муки, – объявил он, указывая в огонь. – Видишь, там, в пламени… он, Дьявол! Ему известно твое имя, Абита. Оно записано в его книге. Твой единственный шанс на спасение – взывать к Господу каждый день… каждый день, каждую свободную минутку. Тогда, только тогда Господь, может статься, вычеркнет твое имя из сатанинской книги!

Упав на колени, отец потянул Абиту за собой.

– Нужно начать сейчас же, с этой самой минуты. Сложи перед грудью ладони, дитя мое. Взывай к Господу. Моли Господа о прощении.

Абита сделала, как велено.

– А теперь, Абита, пообещай… поклянись передо мной и перед Господом нашим, Иисусом, отречься от злодейств матери. Поклянись никогда в жизни не связываться с нечестивым ведовством.

Однако Абита молчала, пристально глядя в огонь.

Отец с силой встряхнул Абиту, вывернул руку так, будто готов сломать ее.

– Клянись же! Клянись перед Господом Богом!

– Клянусь! – вскрикнула она.

– Клянись и мне, и Господу!

– Клянусь тебе, отец, клянусь тебе, Господи Иисусе, никогда больше не связываться с нечестивым ведовством…

Лишь после этого отец отпустил ее, оставил спокойно глядеть в огонь, а сам вынес из дома все пожитки матери, одежду, башмаки, гребенки, даже одеяла, на которых она спала – словом, все, что ни принадлежало матери лично – и тоже сжег.

Но для Абиты дело на том не кончилось, нет. С тех пор отец каждый день заставлял и ее, и братьев молиться – бывало, не один час кряду, смотря, сколько выпил и сколь мрачно его расположение духа, молиться о том, чтоб Господь вычеркнул их имена из книги Дьявола, а им чтоб ниспослал сил держать руки подальше от знахарства да ведовства.

А вот волосяного ожерелья он так и не нашел. Ожерелье Абита убрала в старый кожаный кошелек и спрятала как можно дальше. Однако все его разговоры о демонах и бесконечные молитвы свое дело сделали: развязать кошелька Абита с тех пор не осмеливалась.

Подняв веки, Абита снова увидела вокруг стены домика.

«Дьявол у порога», – напомнила она самой себе, подошла к кровати, вытащила сумку, расстегнула ее, достала материнский кошелек, смерила его долгим взглядом.

Слово, данное отцу и Господу, она держала – по крайней мере, до тех пор, пока не перебралась сюда, в Новый Свет. А после… После они с Эдвардом нередко нуждались то в целебных травах, то в малой толике везения. Давно не ребенок, Абита прекрасно понимала разницу между притираниями и амулетами, между чарами и прозрениями. В конце концов, разве те же молитвы – не просьбы о ниспослании удачи? Однако, обремененным требованиями Уоллеса, жилось им совсем не сладко – легко ли тут отказаться от возможности обменять пару амулетов, безобидное предсказание, или, скажем, заклятье, на вещи, без которых в хозяйстве никак не обойтись? Особенно если Лондон, чума, отец – вся прежняя жизнь кажется давним, полузабытым сном…

С этими мыслями Абита развязала кошелек.

«Неужели мое имя вправду записано в книге Дьявола? – подумала она, оглянувшись на входную дверь. – Неужто отец был прав? Неужто Сатана все это время дожидался меня – ждал, чтобы я, связавшись с ведовством, отперла ему дверь? Ждал, чтобы я кошелек этот развязала?»

Абита встряхнула поднятый кошелек. Цепочка колечек, свитых из рыжих волос, выскользнула на кровать.

Тут-то она и услышала слова матери.

– Будь мужественна, Абита. Слушайся своего сердца. Учись верить в себя.

«А что говорит мое сердце? – подумала Абита, не сводя глаз с булавки в виде маленькой медной змейки. – Мне страшно».

Но этим дело не ограничивалось. Кто-кто, а уж она-то знала наверняка: женщина благочестивая, добрая христианка, стать пешкой в руках Дьявола мать не могла.

«Нет, нет, мать жила в мире с собой, с природой и с Господом, как ни одна живая душа на свете. И никакого зла никому никогда не чинила, а умерла от чумы вместе с тысячами других лондонцев, вот и все. Скажи на милость, отец: все эти люди, пораженные хворью, тоже были пешками Дьявола? Нет, отец, по-моему, нет. По-моему, нет».

От двери донесся скрип.

Абита вздрогнула.

«Но эта тварь там, снаружи – какой-то дьявол или демон, это уж точно».

Рассказы матери о своенравных духах, демонах, при всякой возможности донимающих добрых людей, она помнила превосходно. А еще помнила пару перенятых от матери хитростей, избавляющих от подобной напасти.

«Соль и зола, – подумала она, однако то были лишь простенькие народные чары, а между тем Абите помнилось, что одной только золой да солью заклинание, настоящее заклинание, не ограничивалось. – Да-да, я его видела. Видела в книге рецептов. Ах, если б она была под рукой!»

Абита напрягла память, припоминая подробности. Как же там? Вертится в голове, да только не ухватить…

Тогда она снова перевела взгляд на волосяное ожерелье. Мать пользовалась им, нуждаясь в помощи праматерей.

Рука повисла, задержалась над ожерельем.

– Помоги, мать. Без тебя не обойтись.

С этими словами Абита нежно коснулась волосяных колечек, и в тот же миг на сердце сделалось легче, а аромат лаванды с полынью разбудил, подхлестнул память.

Положив мушкет и Библию на стол, Абита схватила самую большую сковороду, поставила ее рядом с Библией, а после поспешно достала из буфета мешочек с солью и нож. Соли осталось всего ничего, однако она, зачерпнув из мешочка две полных горсти, высыпала соль в сковороду, ножом отхватила пучок волос у виска, трижды плюнула на него и тоже бросила в сковороду. Что дальше? Вырвав из Библии с пяток страниц, Абита поднесла их к губам, прочла молитву, изорвала страницы на ленточки, смяла, бросила поверх соли с пучком волос, снова взялась за нож, однако замешкалась, призадумалась. Настала очередь еще одного, последнего ингредиента.

Абита подняла кверху палец.

«Кровь. Моя кровь. Отчего в самом действенном колдовстве без крови не обойтись?»

Кольнув ножом палец, она уронила на слова Господа две капельки крови, расплывшихся по бумаге малиново-алыми кляксами, и отнесла сковороду к очагу. Растопленный с утра, очаг успел прогореть, но пара тлеющих углей в нем еще оставалась. Раздув огонь, Абита сунула сковороду в самый жар и принялась снова и снова повторять незатейливую молитву, а как только пламя прогорело, высыпала обуглившуюся смесь в ушат с золой и хорошенько перемешала.

От поднявшейся пыли запершило в горле. Закашлявшись, Абита снова услышала гневные разглагольствования отца, почувствовала затылком его обжигающий взгляд.

– Нет, – прошептала она. – Нет! Больше я тебя слушать не стану. Плевать, отец, что я там тебе обещала: у меня сам Дьявол под дверью!

Услышав топот, Абита вздрогнула, вскочила на ноги, сердце в ее груди забилось пойманной птицей.

«Что это?»

Однако ответ ей был известен.

Шум – мягкий, глухой стук копыт оземь – приближался.

Подхватив ушат, Абита метнулась к двери, насыпала вдоль порога дорожку из соли с золой, а после подбежала к единственному оконцу, закрыла и заперла на задвижку прочные дощатые ставни, тонкой струйкой высыпала горстку смеси на подоконник, вновь повернулась к дверям и замерла в ожидании. Казалось, прижатый к груди мушкет вот-вот выпадет из трясущихся рук.

– Поди прочь, Косиног, – прошептала она. – Сгинь, сгинь, пропади.

Топот копыт обогнул домик сзади. В щелях между досками ставней мелькнула тень. Вскоре копыта вновь застучали невдалеке от крыльца, и топот утих.

– Хелло, – раздалось снаружи. – Абита, ты дома?

«Человек! Кто-то из деревенских! Ох, слава Богу!»

Бросившись к выходу, Абита прислонила мушкет к стене, отодвинула тяжелый засов и рывком распахнула дверь.

У крыльца стоял знакомый жеребец белой масти. С седла на Абиту изумленно взирал Уоллес Уильямс.

– Проснись.

– Не желаю.

– Они здесь. Ты должен убить их.

– Я мертв.

– Принюхайся. Чуешь их?

Токи крови в их жилах зверь чуял, да еще как. Люди. Двое.

– Ты должен убить их, Отец.

– «Отец»?

– Ты позабыл свое имя?

Зверь напряг память, стараясь припомнить хоть что-нибудь, однако все вокруг укрывала тьма. Вдруг тьма встрепенулась, зашевелилась, отрастила лапки – множество тоненьких, колких, когтистых лапок.

– Нет! – прошипел он, видя, что тьма жива, что это вовсе не тьма, а множество, великое множество черных пауков, облепивших его сверху донизу.

Попытавшись смахнуть их, он обнаружил, что не в силах пошевелиться, намертво спутанный клейкими нитями паутины…

Едва не задохнувшись от ужаса, Отец поднял веки, сел, лихорадочно заозирался в поисках пауков, однако никаких пауков поблизости не оказалось – только опоссум, ворон и рыба. Все трое в испуге таращились на него.

– Все в порядке, Отец, все в порядке. Тебе просто кошмар привиделся.

Отец молча смерил их взглядом.

– Ты нас не узнаешь?

Голова Отца откликнулась тупой, ноющей болью.

– Вы… Лес… Небо… и Ручей.

Троица диких облегченно вздохнула.

Издалека донеслись чьи-то вопли.

– Человек рядом, – пояснил Лес.

Отец, поморщившись, прижал ладони к вискам.

– Кровь. Его кровь вмиг прогонит боль прочь.

Отец кивнул, с трудом поднялся на ноги, но едва не сомлел и ухватился за столб, что подпирал крышу хлева. Услышав голоса, он отступил во мрак, вспомнил, как становиться невидимым, и стал невидим.

Возле дома он разглядел ту самую женщину с каким-то мужчиной. Сойдя с крыльца, женщина направилась прямиком к хлеву, а на гостя почти не взглянула. От страха глаза ее округлились, как блюдца. Не сводя взгляда с дверей в хлев, она остановилась в полудюжине шагов от порога.

– Ты видел их? – спросила она мужчину. – Видел?

– Кого «их»?

– Там, Уоллес, в хлеву. Заметил ты там кого-нибудь, когда подъезжал?

Оба смотрели в сторону Отца, но ни видеть, ни слышать его не могли, так как он того не желал.

– Никого я там не заметил, – отвечал человек по имени Уоллес, спустившись с седла. – Что случилось, Абита? Объясни, будь добра.

Женщина собралась было что-то сказать, но сразу же передумала. Чувствовалось: друг другу эти двое не доверяют ни в чем.

– Что с тобой приключилось? – спросил мужчина, оглядев ее с головы до ног. – Грязна, растрепана… а это что, кровь?

Женщина по имени Абита одернула платье, убрала со лба непослушные пряди волос и утерла передником кровь со лба и щеки.

– Убей их, – прошипел Лес, пихнув Отца в бедро. – Скорее.

На жердь изгороди рядом с Отцом опустился Небо. За вороном, воспарив кверху, последовал и Ручей. Дикие тоже не желали, чтоб их увидели либо услышали люди, и потому тоже остались невидимыми.

– Чего ты ждешь? – прорычал Лес.

Однако Отец, всерьез опасаясь упасть, даже не сдвинулся места.

«Что она со мной сделала?» – думал он, изучающе глядя на женщину.

Перед глазами снова мелькнуло недавнее видение – пара теней, сцепившихся в схватке.

«Что это? Правда? Или какое-то волшебство?»

И тут по бокам от него – только уголком глаза и разглядишь – опять появилось множество пауков, тысячи пауков, поджидающих случая броситься на него, опутать клейкими тенетами, уволочь назад, в темноту. Встряхнув головой, чтоб в мыслях хоть слегка прояснилось, Отец сосредоточился на разговоре людей.

– Индейцы? – спросил мужчина. – Пекоты шалят?

«Пекоты, – подумал Отец. – Знакомое имя. Да, так называли себя одни из людей. Одно из людских племен».

Кивнув самому себе, он задумался. Может, те люди в видениях и есть пекоты?

– Нет, – отвечала женщина. – Просто… просто случайность. Упала, ударилась головой, вот и мерещится всякое. Пустяки.

Мужчина с подозрением взглянул на нее.

– Весьма тревожные новости… и, согласись, наглядный пример тому, как опасно трудиться на ферме одной.

Женщина смерила его мрачным взглядом.

– Абита, – поспешно добавил Уоллес, подняв перед собою ладони, – это опасно для всякого. Дикие земли – не место для того, чтобы жить в одиночку. Послушай, не ершись. Я вовсе не ссориться к тебе пришел.

Подойдя к ведерку, стоявшему у стены, Уоллес выудил из него что-то вроде чашки на длинном черенке, зачерпнул воды и отнес Абите.

– Выпей, прошу тебя.

Женщина, приняв чашку, выпила воду, утерла рукавом губы.

– Спасибо, – сказала она, но прозвучало это довольно-таки вымученно.

– Пойдем в дом. Там можно сесть, поговорить обстоятельно, – предложил гость.

– Я не в настроении разговаривать.

– Что ж, ладно, – кивнул Уоллес. – Тогда позволь, я хоть кресло тебе принесу? А то, поглядеть на тебя – ты будто вот-вот сомлеешь.

– Уоллес, если тебе есть, что сказать, говори, не тяни, – отрезала Абита, устремив на него выжидающий взгляд.

Уоллес шумно перевел дух.

– По зрелом размышлении я, нужно признать, мог бы найти лучший выход из положения. Для всех нас настало время нешуточных испытаний, а кто, кроме Господа, не без изъяна? Надеюсь, нам с тобой еще не поздно помириться и все начать заново.

Абита скрестила руки на груди. Похоже, его слова только насторожили ее пуще прежнего.

– Решение наших с тобой затруднений пришло мне на ум вчера вечером, когда Черити читала домашним вслух из Писания. Помнишь, как там у Екклесиаста: «Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их: ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его». Понимаешь, к чему я веду?

Женщина покачала головой.

– Все проще простого… вам с Исааком следует пожениться.

Женщина ошарашенно заморгала.

– Конечно, решение это далось мне не так уж легко. Но я…

– Я не ослышалась? Ты имеешь в виду Исаака? Исаака, собственного сына?

Уоллес кивнул.

– Ты предлагаешь мне пойти замуж за Исаака? За родного племянника, пусть и по свойству?

– Именно так.

– Мальчишке ведь еще шестнадцати нет.

– Уже семнадцать, и до восемнадцати недалеко.

Абита отрицательно покачала головой.

– Знаю, знаю, – продолжал Уоллес, – Исаак еще молод, но очень неплохо развит для своих лет. Не торопись, Абита: тут есть, о чем поразмыслить. Если вы с ним поженитесь, всем твоим бедам конец. У тебя будет здоровый, сильный молодой муж, способный управиться с фермой, не говоря уж о помощи всей его семьи. А самое-то, самое лучшее вот в чем. В Хартфорде я разговаривал с лордом Мэнсфилдом. Он согласен подумать, на каких разумных условиях ферма со временем может перейти к вам.

– То есть, к Исааку, а по сути дела – к тебе.

– А что же в этом дурного? Вот и папа всегда стремился все сохранить в семье, потому что знал: уз крепче родственных на свете не сыщешь.

– А Исаак об этом что скажет? С ним ты уже говорил?

– Мальчишка наперекор отцу не пойдет. Брак – дело такое: любовь тут не главное. Увидев возможность, Исаак ее не упустит. А родственные узы… уверен, со временем дойдет у вас и до них.

– Мальчишка не замечает вокруг никого, кроме Хелен, а Хелен не глядит ни на кого, кроме него, и ты прекрасно об этом знаешь.

Уоллес отвел взгляд.

– Уоллес, ты вправду готов женить на мне единственного сына только затем, чтоб выплатить долг? Готов женить мальчишку на той, кого так невзлюбил? Готов разрушить любовь Исаака с Хелен, обречь обоих всю жизнь прожить с разбитым сердцем, в тоске о несбывшемся? Погляди на себя, Уоллес. Таким ли тебе хочется быть?

От мужчины повеяло нарастающей яростью.

Женщина резко, недобро рассмеялась.

– А я? Что станет со мной – без земли, без права голоса, во всем обязанной покоряться тебе и твоему сыну? Да это не лучше, чем жить в прислугах, и даже хуже: прислуга, если дело обернется совсем уж скверно, всегда может уйти. Нет. Нет. Не согласна я, чтобы ты до смерти мной помыкал.

– Абита, ты меня просто не слушаешь.

– Я не пойду за твоего сына, Уоллес. Не стану я ломать жизнь ни ему, ни Хелен, ни себе самой.

– Тогда ты просто дура, – прорычал гость, побагровев от стыда и унижения. – Ты ведь сама понимаешь: одной тебе урожая не вырастить. Зачем из одной только гордости разорять нас обоих? Не торопись, подумай, хорошенько подумай, прежде чем дашь ответ, потому что во второй раз я этот вопрос не задам. Ну, что скажешь, Абита? Согласна ли ты хотя бы поразмыслить о браке с Исааком?

– Если ты так уверен, что я не справлюсь, зачем подобные ухищрения? Всего-то и дела – подождать до осени, а там хозяйство станет твоим. Тогда и отдашь его лорду Мэнсфилду. Уж с ним-то вы наверняка полюбовно договоритесь. Вот только…

Склонив голову набок, Абита пристально взглянула на гостя, приподняла брови и вдруг расхохоталась.

– Так-так. Что это у тебя на лице, Уоллес? Уж не тревога ли? – С этим она рассмеялась вновь, громче прежнего. – Ты ведь боишься! Да-да, боишься, что я соберу урожай, и тогда ты лишишься обеих ферм! Ну, если уж ты полагаешь, что я на это способна, то мне в этом тем более грех сомневаться. Так что спасибо. Спасибо тебе. Ты внушил мне уверенность, когда я так в ней нуждалась. Ты…

Уоллес с маху хлестнул ее по щеке. Не устояв на ногах, Абита рухнула в грязь.

– Отнять у меня отцовскую ферму я тебе не позволю! Не позволю, слышишь? – рявкнул он и, гневно сверкая глазами, сжав огромные кулаки, шагнул вперед.

Но женщина, ловко подобрав под себя ноги, метнулась к валявшимся на земле вилам, подхватила их, оскалила зубы, полоснула противника диким, полным ярости взглядом.

– Еще шаг, – прошипела она, выставив перед собой зубья вил, – и я их в брюхо тебе воткну!

Почуяв растерянность и изумление мужчины, Отец расплылся в улыбке.

Уоллес в нерешительности остановился.

– Безмозглая девчонка, – процедил он. – Безмозглое, безмозглое существо. Что ж, начинай язык пекотов осваивать. После того, как ты здесь все испоганишь, тебя, кроме них, никто больше не примет.

Вернувшись к коню, мужчина вскочил в седло.

– Делу еще не конец, – бросил он через плечо. – Попомни мои слова: этой фермы тебе у меня не отнять! Не отнять! – Глаза его впились в лицо женщины, точно буравы, голос понизился до угрожающего шепота. – Ты ведь одна среди лесной глуши, дорогая Абита, и так беззащитна, так беззащитна… Здесь, вдали от людей, с тобой может случиться все, что угодно. Понимаешь? Все, что угодно.

Одарив женщину широкой зловещей улыбкой, он пришпорил коня, пустил его с места в галоп и поскакал прочь.

Женщина оставалась на месте, не выпуская вил из дрожащих рук, пока стук копыт не затих вдалеке. Тогда она, наконец, бросила вилы, и, тяжело дыша, вновь повернулась к хлеву. Однако теперь ее страх сменился кипучей яростью. Отец слышал, чувствовал, как стучит сердце в ее вздымающейся груди.

Скрывшись в доме, женщина немедля вышла назад и твердым шагом, едва ли не с топотом, направилась к хлеву с железным ушатом и длинной палкой из дерева и металла – нет, не копьем, но тоже каким-то оружием – в руках. У входа она остановилась, прислонила оружие к ограде. Отец понимал, что ни видеть, ни слышать их она не может, однако смотрела женщина прямо на них четверых.

– Это моя ферма, будьте вы все прокляты! Моя ферма, мой хлев! – пронзительно, хрипло, на грани безумия закричала она. – Подите прочь, живо! Прочь, сказано! Ступайте назад, в Преисподнюю! Именем Господа Бога, именем всего святого, именем тверди земной, звезд и луны, именем моей матери и всех ее матерей, именем хера лысого, ВОН ОТСЮДА!!!

Зачерпнув из ушата горсть белого порошка, женщина швырнула им в хлев.

Порошок обжег ноздри, с неожиданной силой хлестнул по глазам. Втянув голову в плечи, Отец зажмурился что было сил, сжался под натиском целого роя пламенных образов: гибкий, жилистый человек, белый, точно зола, с черными полосами на лице и длинными серебристыми волосами, прыгает к Отцу, осыпает его желтым порошком. Боль, замешательство… маска, да не одна – целая сотня масок, и все таращатся на него, а хохот жилистого колоколом звенит в голове. Еще миг, и воротившиеся пауки оплетают его липкими нитями, увлекают назад, в жуткую колкую тьму…

«Нет! – подумал он. – Нет!»

Помотав головой, Отец стряхнул с себя пауков, из последних сил поднял веки и устремил взгляд на женщину – на эту гнусную, подлую бабу. Сейчас, сейчас он до нее доберется, сейчас покончит с ее бесчестными чарами раз и навсегда…

Однако женщина смотрела вовсе не на него: взгляд ее был устремлен в небеса.

– За что, Господи… за что ты со мною так? – простонала она, упав на колени, прикрыла лицо ладонями и безудержно разрыдалась. – Я больше не выдержу… слышишь? Больше не выдержу!

Чувства женщины опалили Отца, словно пламя, словно ярчайший первозданный огонь. Вспышка огня озарила ее душу и мысли, и в мыслях она предстала перед Отцом затягивающей веревочную петлю на собственной шее.

Абита зло утерла рукавом слезы. Взглянув мимо него – сквозь него – в глубину хлева, она поднялась на ноги, сдернула со столба в изгороди моток веревки и с мрачной решимостью на лице двинулась в хлев.

Войдя в стойло, она перекинула веревку через потолочную балку, одним концом привязала покрепче к столбу, а на другом соорудила петлю. Тяжесть ее тела веревка выдержала. Убедившись в этом, Абита надолго задумалась, замерла; устремленный куда-то вдаль, взгляд ее остекленел.

Минуты ползли, тянулись, сменяя одна другую. Глядя на женщину, Отец явственно чувствовал, как глубоко, как неизбывно ее отчаяние.

Наконец женщина шумно, словно все это время сдерживала дыхание, вздохнула, окинула взглядом мула, таращившегося на нее из стойла, перевела взгляд на веревку, снова взглянула на мула и, к величайшему удивлению Отца, оскалила зубы в свирепой улыбке.

– Нет, Уоллес Уильямс, не так уж я и безмозгла.

Захлестнув веревочной петлей хомут, Абита потянула веревку так, что хомут поднялся вровень с головой мула, а свободный конец веревки затянула узлом на столбе. Легкий толчок – и хомут послушно лег на плечи мула. Споро управившись с прочей упряжью, Абита повела мула к выходу.

– Идем, Сид. Нам с тобой еще пахать и пахать.

Дождавшись ее ухода, Отец нетвердым шагом вышел из хлева и пересек кукурузное поле. Женщину, бредущую за запряженным в плуг мулом, он обогнул десятой дорогой: сейчас ему было вовсе, вовсе не до нее. Хотелось одного: чтоб унялась боль, чтоб стихли завывания в голове, чтоб пауки оставили его в покое.

Дикий люд во главе с Лесом догнал его сразу же за опушкой.

– Что с тобой, Отец? Что тебя мучает?

Отец, не ответив, двинулся дальше и не останавливался, пока не добрался до останков исполинского древа. Стоило войти в круг камней, боль в голове, наконец-то, пошла на убыль, но пауки уходить не спешили, держались рядом, не на виду, но поблизости, ждали – он чуял их, слышал негромкий шорох их лапок.

Рухнув с ног, улегшись на палые листья, он устремил взгляд в сторону тоненького деревца. Неярко мерцающая в свете солнца, кроваво-алая крона навевала покой.

Лес, Небо и Ручей уселись вокруг.

– Отчего я, закрывая глаза, вижу маски, таращащиеся на меня, и проклинающих меня жутких духов? – спросил Отец. – Отчего эти пауки только и ждут удобного случая, чтоб уволочь меня в темноту? Отчего пара теней, обе – совсем как моя, бьются друг с другом насмерть? Отчего их боль раздирает мне душу в клочья? Вы знаете, отчего? Уж вы-то наверняка должны знать?

– Это все люди, – отвечал Лес. – Люди вселили в твою голову этих демонов. Отравили тебя вместе с нашей землей. Если хочешь покоя, ты должен прогнать людей прочь, пока их не слишком много. Пугни их как следует, пусть всем сородичам скажут: в этих краях вас ждут только муки и гибель, если не желаете отправиться на корм червям, держитесь отсюда подальше. Другого выхода у тебя нет. Нет и не будет.

– Ты говорил, вы воротили меня назад… воротили… откуда? Что со мною стряслось? Рассказывай обо всем.

Дикие обеспокоенно переглянулись. От каждого веяло страхом и неуверенностью.

Лес раскрыл было рот, но тут же спохватился, поразмыслил о чем-то и, наконец, заговорил:

– Они погубили тебя. Душу твою похитили.

– Кто? Люди?

– Первые племена, – кивнув, подтвердил Лес. – Давным-давно. Они принялись истреблять нас ради нашего волшебства, ради плодов Паупау. Ты пробовал помешать им, однако не тут-то было. Сколько крови тогда пролилось, сколько крови… нашей, твоей, и… – Осекшись, Лес кивнул в сторону почерневших костей великого древа. – И Паупау.

– А вы вернули меня назад… из мертвых?

– Да, – ответил Лес, морща лоб, словно в глубоких раздумьях. – Быть может, отчасти ты еще там, в земле мертвых? Смерть своих подданных так запросто не отпускает. Точно я знаю одно: если мы сбережем Паупау, если поклонимся ему, как подобает, то скоро, очень скоро древо вознаградит нас новым урожаем плодов, снова одарит волшебной силой, и тогда… тогда мы сможем тебя исцелить. Помочь тебе вспомнить все, стать самим собой, прежним.

Отец взглянул в сторону темного зева пещеры. Может, эти завывания в голове – плач мертвых? Прикрыв глаза, он дал волю мыслям, отправил их следом за голосами, на поиски тропки, ведущей к призракам прошлого. Нет, разглядеть он ничего не сумел, однако на миг завывания зазвучали гораздо громче.

– Отец!

Услышав оклик, Отец поднял веки. Не на шутку испуганные, дикие беспокойно озирались вокруг.

– К мертвым взывать лучше не надо, – предостерег его Лес. – Не такое здесь место. Границы между мирами возле Паупау очень уж зыбки. Здесь нужно трижды подумать, какую дверь отворяешь, – пояснил он, пристально вглядываясь в лицо Отца. – Отец, мы потеряли тебя, мы потеряли Паупау, и все – из-за их жадности. Из-за человеческой жадности. И это не должно, не должно повториться! Ты – испокон веков наш защитник, владыка дикой глуши, погубитель. Спаси же нас, и спасешься сам. Другого пути нет.

Однако Отец чуял: опоссум что-то скрывает.

«Дело не только в этом», – подумал он, старательно гоня прочь из головы смутные тени.

Кроны деревьев покачивались, шелестели под дуновением легкого ветерка, солнце неспешно, час за часом, плыло по небу, пока не склонилось к самому горизонту, а Отец все лежал, наблюдал за всем этим в попытках дать волю разуму.

«Память… она же здесь, так близко, протяни только руку…»

В безоблачном небе искрой вспыхнула звездочка, за ней еще, и еще, и еще сотня тысяч звезд. Любуясь их вековечным сиянием, Отец проводил взглядом сову, беззвучно пролетевшую мимо. Вокруг завели песнь насекомые и прочие ночные твари. Выглянувшая из-за холмов луна залила заросли серебристым светом.

«Неужто ты – не та же луна, что светила мне в прежней жизни?» – подумал Отец, устремив взгляд к ночному светилу, изо всех сил стараясь пробиться сквозь тонкую завесу времени, снова и снова вслушиваясь в голоса призраков.

И – вот оно! – снизу, со дна ямы, из какой-то давным-давно минувшей ночи, донеслись едва уловимые голоса – рык, рев зверей. Отец смежил веки, однако луна никуда не исчезла, только прибавила в величине. Вдали показались туманные силуэты – большие и малые, всего-навсего тени, но все же Отец узнал их, окликнул, да только они и ухом не повели. Тогда он окликнул их вновь, издав долгий, протяжный вой, рождавшийся где-то в самых глубоких недрах души, и на этот раз – о, на этот раз звери отозвались. Их голоса зазвучали громче, отчетливее, так громко, словно все они здесь, рядом, в лесу.

Отец открыл глаза, поднял голову, сел.

Встревоженные пуще прежнего, все трое диких не сводили взглядов с пещеры.

– Отец! Не вздумай! – прошептал Лес.

Из пещеры потянулся наружу туман. Пахнущие множеством давным-давно умерших созданий, пряди тумана зазмеились среди деревьев, замерцали в призрачном свете луны. Туману сопутствовал вой, еще один, и еще, замогильный, гулкий, точно во сне. Миг – и в тумане что-то зашевелилось, пряди его сгустились, сплетаясь в призрачные фигуры, фигуры всевозможных зверей.

– Я знаю вас, – прошептал Отец.

В тумане возникли медведи, огромные саблезубые коты, и лось, и бизон, и волки – дюжины волков. Все они рысцой бежали по лесу, не касаясь земли. Над ними, озаряя их призрачные тела золотистым сиянием, кружились, вели хоровод светлячки.

– Ты разбудил мертвых! – прошептал Лес.

Рык, вой и рев эхом звенели в ушах, пробирали до мозга костей. Ноющая боль в голове тут же пошла на убыль, тело сделалось необычайно легким, будто вот-вот взлетит. Поднявшись, Отец побежал следом за вереницей лесного зверья.

– Нет! – вскричал Лес, бросившись Отцу под ноги. – Не вздумай!

– Они зовут меня.

– Зовут… с собой, в землю мертвых!

– Они могут показать мне прошлое. Мне очень нужно понять… отыскать недостающие звенья.

– Пойдешь за призраками – сам призраком станешь! Вернись, Отец!

Отец изумленно ахнул. Из тумана тяжелой поступью, царственно, словно владыка всего вокруг, вышел, двинулся сквозь множество бегущих зверей могучий мамонт. Подняв хобот к небу, он затрубил. Жутковатый, потусторонний рев мохнатого исполина переполнял душу и сердце.

– Да, да! Я и его помню!

Отпихнув Леса в сторону, Отец перешел на легкую рысь, затем сорвался в галоп, помчался за призрачными созданиями, исчезающими в тумане и зарослях – только палые листья брызнули из-под копыт.

– Стой! – крикнул Лес, бросившись следом. – Это ловушка! Послушай меня, Отец! Послушай! Остановись!

Глава четвертая

Ручей ткнул Леса носом в плечо.

Вскинувшись, сев, опоссум оглядел небосвод.

– Да, вон он! Вижу, вижу!

На камень у деревца с алой листвой уселся спорхнувший вниз ворон – ворон по имени Небо.

– Ну? – спросил Лес, хотя ответ был ясен заранее, стоило только взглянуть в лицо ворона.

Действительно, Небо сокрушенно покачал головой.

– Совсем ничего? Следы, изувеченные трупы… хоть что-нибудь?

Нет, Небо вновь покачал головой.

Ручей вопросительно поднял брови.

– Не знаю я, как это понимать, Ручей, – отвечал Лес. – Я так же слеп, как и вы. Может, Отец заплутал в землях мертвых. Может, его душа витает в чистилище. Может, он просто ушел далеко-далеко, за тысячу лиг отсюда… как знать?

Небо беспокойно запрыгал вверх-вниз.

– Нет, об этом ты даже не заикайся, – зарычал Лес. – Он не у Мамунаппехта! Откуда мне знать, говоришь? Да кабы так, Мамунаппехт уже явился бы сюда! За нами. За древом!

С этим ни Небо, ни Ручей спорить не стали, однако их заверения тревог Леса ничуть не уменьшили. Втроем они обыскали, обшарили все уголки, все закоулки, все потайные места, куда призраки могли завести Отца, на многие мили вокруг, убили на поиски около месяца, не зная покоя ни ночью ни днем.

«Лето на носу, а мы до сих пор знать не знаем, куда он мог запропасть».

– Не знаю, не знаю я, что пошло вкривь! Чего вы меня-то спрашиваете, как будто это я во всем виноват? Сами как думаете? Нет, сейчас все не как прежде! Это вы бросьте. Сейчас все по-другому. Все образуется. Все будет в порядке.

Однако сам-то он видел: с Отцом творится неладное – все то же самое, что и прежде.

«Нет! Молю тебя, Мать Земля, не допусти, не позволь этому повториться!»

Ручей запрыгал вверх-вниз, заплясал над землей.

– Да, – вздохнул Лес, – наши старания снова и снова заканчиваются одним и тем же. Но мне ничего больше в голову не приходит. Как ни больно это признавать, мы с вами уже не те, что раньше. Похоже, даже всем заодно, даже смешавшим свою кровь с кровью плода, нам не хватает волшебной силы для завершения чар… тем более – даль-то какая! Согласен, вернулся он не целиком. Боюсь, отчасти он до сих пор там, у Мамунаппехта.

Небо с Ручьем вздрогнули.

– Он говорил о пауках в голове. Что еще это может значить?

Небо с Ручьем вздрогнули вновь.

– Что? Рассказать Отцу правду? Думаете, это так просто?

Похоже, именно так Небо с Ручьем и думали.

– Нет. Он сокрушен, сломлен, его душа и сердце в смятении. Что, по-вашему, произойдет, если рассказать ему о Мамунаппехте?

Лес выжидающе умолк, однако прекрасно видел: ответ им известен.

– Верно, тогда он немедля к Мамунаппехту, к шаману пойдет. Даст ему бой. А готов ли он к этому бою?

Ответа не последовало.

Лес тяжко вздохнул.

– А если шаман прознает, что Отец жив, куда он, по-вашему, первым делом отправится?

Ручей и Небо с тревогой взглянули на алое деревце.

– Верно. И все будет кончено. И потому, если Отец отыщется, действовать надо как можно проще. Не станем забивать ему голову прошлой жизнью, прошлыми оплошностями и ошибками. Сейчас для него главное – кровь. Если нам нужно, чтоб он стал погубителем, он должен губить. Убивать. Купаться в их крови. Вот тогда он снова станет силен, снова прогонит их прочь! – Голос Леса возвысился, исполнился огня, жажды мести. – А Паупау окрепнет, вырастет выше прежнего, даст нам такой урожай, что сам Мамунаппехт задрожит перед нами от страха. И вот тогда… тогда…

Взглянув на тоненькое алое деревце высотой разве что в рост человека, покачивавшееся на легком ветру, без единого плода, цветка или хоть крохотного бутона на ветках, Лес тяжко вздохнул.

– Но прежде всего, нужно найти Отца… и поскорее, пока нас не опередил Мамунаппехт.

Глядя на небольшую яблоньку возле Эдвардовых ульев, Абита никак не могла надивиться на сочные, соблазнительные плоды, висящие невысоко над землей. Листья яблоньки сверкали потрясающе ярким багрянцем – оставалось лишь удивляться, как она не заметила этого невероятного деревца раньше. На вид кроваво-алые яблоки, несомненно, казались вкуснее всех, какие ей когда-либо доводилось пробовать. Рот моментально наполнился слюной. Абита шагнула к деревцу, потянулась за яблоком, однако, услышав шипение, тут же отдернула руку. На ветке, свернувшись кольцами, лежала шелковисто-черная змея с красными глазками.

– Хелло, Абита.

Негромкий женский голос прозвучал мягко, едва ли не убаюкивающе.

Абита заозиралась в поисках говорящей, но тут же сообразила: с ней говорит змея.

– Не стесняйся, возьми, – сказала змея. – Возьми яблочко. Они для тебя, дитя мое. Они помогут увидеть.

Абита вновь подняла руку, однако замешкалась. Змея исчезла из виду, но ее голос звучал, как ни в чем не бывало:

– Только остерегайся пауков.

– Пауков?

Не обнаружив поблизости никаких пауков, Абита сорвала с ветки яблоко. Блестящее от росы, твердое, спелое, оно так вкусно пахло! Чувствуя, как рот снова наполняется слюной, Абита вгрызлась в хрусткий алый бок яблока. В ответ яблоко сжалось, дрогнуло, обнаженная мякоть в месте укуса налилась кровью, точно открытая рана. Кровь забурлила, вспенилась, и среди алых пузырей замелькали когтистые черные лапки. То были пауки, крохотные черные пауки – не одна дюжина! Лавиной хлынув на волю, они облепили ладонь. Абита отбросила яблоко прочь, но, едва попытавшись выплюнуть откушенное, почувствовала мохнатые тельца и жесткие, колкие лапки на языке, на деснах, за щеками, под языком: пауки кишмя кишели во рту, заполнили горло так, что не закричать.

Вскинувшись, Абита села в постели, мучительно закашлялась, не в силах вдохнуть, захлопала ладонями по плечам, по волосам, по щекам… однако вокруг не оказалось ни одного паука – только ее кот, Бука, недоуменно взирал на хозяйку, сидя поверх одеяла.

Спрыгнув с кровати, Абита метнулась к дверям, распахнула их настежь. Свет зари разогнал все тени, озарил все углы, где мог бы спрятаться крохотный паучок. Замерев на пороге, Абита окинула взглядом двор, но и снаружи не было никого, кроме несушек, мирно копавшихся в сверкающей на утреннем солнце росистой траве.

Тут Абита заметила, сколько на земле пыли. Настал июнь, на смену весенним дождям пришли теплые летние дни, земля мало-помалу просохла. Все это напомнило, что Эдварда нет рядом уже около двух месяцев… однако Абита постоянно ожидала увидеть его за любым углом, или в поле, или выходящим из леса с широкой улыбкой, предназначенной лишь для нее одной.

– Эдвард, – прошептала она, опустившись на ступени крыльца и крепко стиснув ладонями локти.

Вспомнить хоть ту самую теплоту в его голосе… но тут Абита заметила, как высоко поднялось солнце в небе, и разом вскочила на ноги.

– Гвозди Господни! Бука, сегодня же воскресенье. Опаздывать нельзя!

Старательно ополоснув перепачканное лицо водой из поилки для кур, Абита схватила лучшую из своих юбок, заметила, как обтрепался подол, но все равно надела ее.

«Ничего, и до юбок руки дойдут», – подумала она и горько усмехнулась собственным мыслям. Настанет ли день, когда у нее снова появится время заботиться о нарядах?

Поспешно зашнуровав на груди корсет, Абита отыскала чепец, позавтракала половинкой лепешки, твердой, как камень, поскольку смальца в доме не осталось ни ложки, и направилась к двери.

У порога, возле висевшего на крючке волосяного ожерелья, она приостановилась и нежно провела пальцем вдоль звеньев цепочки. Так она делала каждое утро, и всякий раз этот нехитрый ритуал прогонял прочь ночные страхи, навевал покой… вот и сейчас на сердце стало хоть немного, да легче.

Дожевывая лепешку, Абита вышла на крыльцо и едва не споткнулась о Буку, принявшегося тереться о ее ноги в попытках помешать хозяйке уйти.

– Знаю, Бука, знаю. Мне и самой туда идти неохота. Дел слишком много, чтоб юбки просиживать да слушать их бесконечные проповеди.

Спустившись с крыльца, она оглядела небо: не собирается ли дождь? Утреннее солнце озаряло кукурузное поле. Борозды – вкривь да вкось, одни засеяны, другие еще нет, однако Абита искренне гордилась собой.

«Я справилась, Эдвард. Как ты гордился бы мной, если бы видел это! Гордился бы, уж я-то знаю».

Над землей зеленели первые всходы. Возможно, урожай она все-таки соберет.

«Дождя бы еще, дождя…»

Последние несколько дней Абита только и делала, что ведрами таскала на поле колодезную воду, но понимала: в одиночку столько кукурузы не полить ни за что.

– Ничего. Дождя ждать недолго, – сказала она Буке.

В ответ кот громко мяукнул.

– Ну что ж, по крайней мере, сегодня мне есть о чем помолиться во время службы.

Одна из коз ни с того ни с сего заблеяла, и Абита оглянулась на хлев: вдруг тот загадочный дьявол, что напал на нее, все еще рядом? С тех пор, как он дотронулся до нее, Абита его больше не видела. Хотелось бы верить, что зола с солью отвадили дьявола раз и навсегда… но если так, откуда же все эти потусторонние голоса, замогильные стоны и вой среди ночи? А сколько раз она видела невдалеке расплывчатых призрачных тварей, исчезавших, едва их заметишь? А Эдвард? Сколько раз где-то сбоку, в уголке глаза, словно бы мелькал ее муж… а окликнешь его, обернешься – вокруг ни души? А неотвязное, ни на минуту не отпускающее ощущение, будто в лесу кто-то прячется, следит за ней, ждет?

– Что тебе нужно? – в сотый, в тысячный раз спросила она. – Что?

Повернувшись в сторону ульев, Абита поискала взглядом ту самую яблоньку с алыми листьями: ей очень нужно было убедиться, что это всего лишь еще один ночной кошмар.

Разумеется, возле ульев не оказалось ни яблоньки, ни змеи, соблазнявшей Абиту одним из ее плодов, будто Еву в Райских кущах. А ведь, кстати: не кто иная, как мать говорила, что змей в Раю принес Адаму с Евой не проклятие, а дар прозрения… Вспомнив об этом, Абита в который раз подивилась, насколько силен был дар видения матери, способной дотянуться через бескрайнюю пустоту до самого царства мертвых и вызвать оттуда душу умершего.

«Может, это оно и есть? Может быть, этот дьявол пробудил мой дар видения?»

По словам матери, даром видения обладали и ее мать, и бабка – все матери в их роду.

«А если так, чем я хуже?»

И вдруг возле ульев неизвестно откуда возник… человек. Стоя спиной к Абите, он не сводил глаз с подрастающей кукурузы.

– Эдвард? – прошептала Абита, шагнув к нему. – О Боже, Эдвард, это ведь ты? Пожалуйста, пусть это будешь ты!

На сей раз он не исчез, но развернулся к ней и вправду оказался Эдвардом.

Да, муж стоял перед ней, совсем рядом, вот только…

Абита прижала ладонь к губам, заглушая крик, рвущийся из груди.

Глаза Эдварда исчезли, как не бывало: на их месте темнели слепые глубокие впадины.

Колени Абиты дрогнули, подогнулись.

Подняв руку, Эдвард осуждающе указал на нее пальцем и тяжкой поступью двинулся к ней.

Абита замерла, не в силах сдвинуться с места.

С каждым шагом надвигавшийся дух Эдварда становился прозрачнее и, наконец, не дойдя до Абиты всего нескольких ярдов, исчез, развеялся, словно дым.

– О Боже! Иисусе Христе!

Развернувшись, Абита со всех ног (только бы не споткнуться!) помчалась прочь по тропке, ведущей наверх, к гребню холма. Сейчас ей больше всего на свете хотелось – нет, требовалось – как можно скорей оказаться на богослужении, среди людей, пусть даже тех, кого она всей душой презирала.

– Эдвард, – шептала она. – Где же ты на самом деле?

Перед глазами снова и снова возникала одна и та же картина: тело мужа на дне жуткой ямы, навеки в лапах нечистого духа.

«Неужто и душа твоя тоже досталась ему?»

При этой мысли Абите вспомнилось осуждение, с которым Эдвард указывал на нее.

«Что же выходит? Все это из-за меня? Может, отец был прав, и я по незнанию ввязалась, во что не следовало? И мое имя вправду записано в его книге?»

Ведущая к церкви дорога – две колеи, выбитые в земле колесами – углубилась в лесные заросли. Стена деревьев по обе ее стороны с каждым шагом делалась гуще, подступала вплотную, заслоняя солнечный свет. Казалось, извилистый коридор из сучьев, листвы и узловатых корней готов проглотить Абиту в любую минуту.

На бегу она то и дело оглядывалась, ожидая увидеть Эдварда, мчащегося следом за ней.

Примерно на полпути к деревне Абита услышала чей-то голос. Остановившись, она сощурилась, обвела темные заросли пристальным взглядом, но обнаружила лишь, что любая тень, любой куст кажется дьяволом, готовым броситься на нее.

Вновь тот же голос – тихий, не громче шепота, но совсем рядом. Спина вмиг покрылась гусиной кожей.

«Это всего-навсего ветер, – подумала Абита. – Нет вокруг никого».

Однако поблизости кто-то прятался: Абита чувствовала на себе его взгляд.

– Оставь меня! – с дрожью в голосе крикнула она. – Оставь… пожалуйста.

В ответ из лесу раздалось что-то вроде утробного рыка, но странно искаженного, словно бы исходящего из-под земли. Однако Абита сразу же поняла, кто это – он, Дьявол, тот самый, явившийся к ней в хлеву.

Сорвавшись с места, она побежала дальше.

Рык не отставал.

Подобрав юбки, Абита помчалась во весь дух, но преследователь настиг ее без труда. Чужая ладонь легла на плечо, и…

И ничего.

Уверенная, что он здесь, за спиной, Абита осмелилась оглянуться, споткнулась и рухнула в придорожные кусты.

Вокруг не было ни души. Ничего, кроме зарослей.

Сидя на берегу, среди бескрайней россыпи костей, Отец не сводил глаз с огромной реки, величаво, неспешно струившейся мимо. Все вокруг было серым – и река, и кости, и склоны окрестных холмов, и дымчато-тусклое небо. Нарушали однообразие только оранжевые отсветы большого пожара вдали, у самого горизонта. Теплый ветерок играл легкими хлопьями пепла, в воздухе веяло гарью.

Протерев запорошенные пеплом глаза, Отец разглядел на дальнем берегу реки туманные серые силуэты. То были они, все те же духи – исполинский медведь, пара бизонов, с полдюжины волков и мамонт. Духи уже не бежали куда-то, как в тот раз, когда Отец впервые услышал их зов. Одни безучастно, лениво расхаживали по берегу, другие просто стояли на месте, устремив взгляд в никуда. Глаза их были мертвы, как они сами.

Сколько он просидел здесь? Этого Отец не знал: ведь в землях мертвых не бывает ни ночи ни дня – одна только бесконечная серость. Подобрав с земли кость, он раскрошил ее в кулаке и принялся вспоминать, как мог здесь очутиться. Помнится, стая призрачных зверей увлекла его за собой… Бег по лесу, пение в общем хоре – все это так радовало сердце, однако где-то в пути он, похоже, слегка заплутал и теперь не знал, как вернуться назад… и хочется ли ему возвращаться.

Те, что в реке, стонали без умолку, проплывая мимо, покачиваясь, кружась в неторопливых токах воды. На миг над волнами мелькнуло лицо – человеческое, женское. Едва Отец успел разглядеть совершеннейшую пустоту ее взгляда, женщина вновь ушла в глубину.

– Что ж, я готов, – со вздохом сказал Отец. – Готов присоединиться к вам.

– Нет. Не готов, – возразил кто-то рядом.

Рядом с Отцом лежал на костях кабан, кабан с небольшой огненной сигиллой над головой, кабан о трех глазах (третий – посреди лба, все три полны печали).

– Ты уж который раз говоришь так, однако до сих пор здесь, – добавил кабан, слаженно заморгав всеми тремя глазами. – К чему кривить душой? Признайся: ты просто боишься.

Отец сокрушенно крякнул.

Серому, будто прибрежный ил, безволосому, кабану недоставало уха, ноги, хвоста, а еще всех зубов, кроме огромного бивня, торчавшего из уголка пасти. Казалось, он разваливается на части, медленно, но верно рассыпается в прах.

– Вот эта река – Лета, – сказал кабан, шумно принюхиваясь к воде. – Река неприкаянных душ. Она приносит забытье всякому в ней утонувшему.

– Об этом ты мне уже рассказывал, – ответил Отец.

– Да ну?

– Рассказывал, и не раз.

– Хм-м-м, тревожные вести. Похоже, чем дольше я здесь, тем становлюсь забывчивее. Надо бы искупаться, прямо сейчас, сию же минуту, пока не запамятовал, что за этим сюда и пришел.

Однако в воду кабан не полез, а просто вновь опустил морду наземь.

– Ты вот что объясни, – сказал Отец. – Зачем я здесь?

Кабан склонил голову на сторону.

– А вот теперь уже ты повторяешься. Сам как полагаешь, зачем?

Вздохнув, Отец вновь устремил взгляд к реке и задумался, что означает «забытье». Так прошел час, а может, и день, а может быть, и неделя.

Шаги. Быстрые. Кто-то спешит к реке.

Отец оглянулся.

– Что там? – спросил кабан.

– Кто-то сюда идет.

Кабан огляделся, принюхался.

– Я ничего не слышу.

Поднявшись на ноги, Отец разглядел в отдалении призрачную фигуру, направляющуюся к ним. Человек… женщина… только черт лица не разобрать. Шла она быстро, словно летела, не касаясь ногами земли.

– Это она?

– Кто?

Отец указал на идущую.

– Вон же. Это она, та женщина… Абита.

– Нет там никого. Тебе просто мерещится.

Проходя мимо, женщина остановилась, беспокойно заозиралась по сторонам.

– Ты что здесь делаешь? – прорычал Отец.

Но женщина, словно ничего не слыша, уставилась куда-то за его спину, а затем, словно чем-то испуганная, птицей метнулась прочь.

– Ну, все! Довольно ты мне досаждала! – рыкнул Отец, пустившись в погоню.

Бежал он быстрее, однако чем ближе, тем туманнее становились ее очертания. Настигнув бегущую, Отец ухватил ее за плечо, и в тот же миг женщина исчезла, как не бывало.

Невероятной силы толчок встряхнул все вокруг… и призрачный мир закружился, рассыпаясь в прах.

Увлекаемый вихрем пыли и серых костей, Отец полетел вниз.

Мало-помалу пыль осела, и он вновь очутился в лесу, лежащий на земле, в одиночестве.

Добравшись до общинной площади, Абита, наконец, замедлила шаг и тайком оглянулась, не явился ли он, кто бы он ни был таков, в Саттон, следом за нею. Нет, демона позади не оказалось. Сзади ее нагоняли Гуди и Мэри Диббл в окружении еще дюжины женщин, направлявшихся на богослужение.

Абита поспешно утерла залитый потом лоб, отряхнула потрепанные юбки от палых листьев и пыли.

– Аби, дорогая, мой тебе добрый совет, – заговорила Гуди. – Выходи из дому самую чуточку раньше, тогда и волноваться о том, что появишься на людях этакой взмокшей от пота неряхой, не придется. Раве сама ты так не думаешь?

Женщины оглядели Абиту с ног до головы, даже не пробуя скрыть отвращения к ее виду.

– А башмаки-то, Аби, – вставила Дорти Додд, – ты только глянь на них. Грязны-то, грязны, просто ужас!

– Я так думаю, – добавила Гуди, – глупость да блажь это – женщине браться за мужскую работу.

– Истинно так, – согласилась с ней Фанни Хауэлл. – Знай свое, женское дело, и выглядеть будешь куда как опрятнее.

Остальные решительно закивали.

– Да-да, неужто тебе вправду кажется подобающим делом поле пахать? – спросила Гуди.

– Мне вот, к примеру, не кажется, – вставила Фанни.

– И мне, – подхватила Дорти.

Обступив Абиту кольцом, подзадоривая друг дружку, женщины принялись осыпать ее градом жестоких, язвительных замечаний – наперебой, так что слова не вставишь в ответ.

– В нашей общине так себя не ведут.

– Да, ты же всех саттонских женщин позоришь!

– Уж это точно, Аби. К чему такое упрямство? Что ты доказать этим хочешь?

– То, что ты делаешь, грех. Преподобный Смит так прямо и сказал.

– Самое время вернуть Уоллесу его землю, взяться за ум и начать исполнять свой долг, как достойная христианка.

– Если, конечно, ты вправду, как сама говоришь, христианка, а не какая-нибудь язычница.

Абиту затрясло, вспыхнувшие жаром щеки наверняка побагровели, как свекла.

– Гордыня все это, гордыня грешная, вот тебе и весь сказ.

– И вправду. Бедный Уоллес! За что ты с ним так поступаешь?

Абита крепко стиснула кулаки.

– Я так думаю, это все равно, что грабеж.

– Не суйтесь не в свое дело! – вскричала Абита. – Раскудахтались тут… стая щелей срамных!

Женщины мигом умолкли, поразевали рты, уставились на Абиту во все глаза.

– За своими делами следите!

С этим Абита, едва не сбив Гуди с ног, стремительно двинулась дальше.

Войдя в дом собраний, она плюхнулась на обычное свое место, на последней скамье, рядом с Хелен и прочей прислугой, сцепила пальцы, чтоб руки не так тряслись.

В брошенном на нее взгляде Хелен отразилось нешуточное беспокойство.

– Что с тобой? – прошептала она, и, оглянувшись, увидела входящую в двери Гуди с компанией. Расходясь по местам, все они мерили Абиту взглядами, полными укоризны.

Однако Абита смотрела только вперед.

«Ты снова зашла слишком далеко, Аби. Такого они тебе с рук не спустят. К полудню, как пить дать, в колодках окажешься».

Хелен потянулась к ней, тайком от остальных стиснула ее руку.

Ответив на ее пожатие, Абита от всей души пожалела, что не может сказать Хелен, как много сейчас значит для нее этот нехитрый дружеский жест.

Преподобный Картер, поднявшись на кафедру, открыл службу общей молитвой, а после священники перешли к нудным проповедям. Как ни старалась Абита сосредоточиться на их монотонных речах, мысли ее упорно возвращались к черным провалам на месте глаз Эдварда, к долгой дороге домой через темный лес и к тому, что наговорит о ней Гуди со своей сворой.

Вдруг над печью, в дальнем углу зала, мелькнула странная тень. Приметив ее краем глаза, Абита продолжала смотреть вперед, но когда тень начала разрастаться, не сдержалась и отвела взгляд от кафедры.

Тень удлинилась, выпрямилась, свернулась кольцом, вновь выпрямилась, приняла облик змеи и, извиваясь, поползла по стене к потолку.

Абита невольно прикрыла ладонью рот. Вдруг что-то твердое резко, болезненно стукнуло по затылку: заметив ее невнимание, помощник шерифа Харлоу не замедлил пустить в ход колотушку.

Абита совсем уже вознамерилась возмутиться, указать на ползущую тень, но, снова взглянув в дальний угол, никакой тени там не обнаружила.

«Змея в обители Господа… Боже, спаси меня и сохрани!»

Наконец проповеди завершились, прихожане поднялись со скамей для заключительной молитвы, а затем потянулись наружу. Едва выйдя на двор, большая часть женщин обступила кольцом Сару Картер. Каждое воскресенье, Сара, точно третейский судья, разбирала их ссоры да жалобы, и сейчас, как обычно, взялась улаживать какой-то мелкий спор между сестрами Пратт. Завороженная ее властным видом, Абита глядела на Сару во все глаза. С решением, вынесенным Сарой, все вокруг согласились безоговорочно. Ее слово было законом – по крайней мере, в кругу женщин, однако по выражениям их лиц Абита ясно видела: дело в гораздо большем. Прямолинейную, непреклонную Сару в Саттоне глубоко уважали. Нередко Абите казалось, что именно Сара, как ни грозно она порой выглядит, день за днем направляет деревенскую жизнь в мирное русло, причем в еще большей мере, чем сам преподобный Картер.

Кто-то дернул ее за рукав.

– Спасибо тебе, Аби, – с лукавой улыбкой сказала Хелен. – По-моему, твой амулет помог.

– Вот как?

– У меня есть секрет, – кивнув, прошептала Хелен. – Поклянись, что не проболтаешься.

– Клянусь.

– Исаак меня поцеловал.

– Да ну? Хелен, это же чудесно! – заулыбалась Абита. – Только гляди, как бы матушка Картер не пронюхала.

Хелен просто сияла от счастья.

– Он сказал, что надеется однажды на мне жениться.

– Я за тебя так рада…

Но тут Абита заметила невдалеке Уоллеса с женой, сыном и дочерью, взирающих на нее. Встретившись взглядом с Уоллесом она не отвела глаз, не дрогнула – лишь еще раз удивилась его готовности пустить по ветру счастье родного сына.

Уоллес направился к ней.

Увидев его, Хелен поспешно засеменила прочь. Абита двинулась следом, однако Уоллес схватил ее за плечо, удержал, рывком развернул к себе, придвинулся вплотную. Его толстые пальцы до боли впились в тело.

– Знай ты, что тебя ждет, мигом забыла бы всякое самодовольство, – прошептал он. – На преподобном Картере свет клином еще не сошелся, и ты скоро поймешь, что это значит.

С этим он оттолкнул от себя Абиту и, точно не ведая ни горя ни заботы, вернулся к семейству.

Теперь на Абиту таращились не только Уоллес с семьей, а все вокруг, и ни в одном взгляде она не нашла сочувствия – одно только хлесткое, убийственное презрение.

Потерев занывшее плечо, Абита отвернулась и двинулась прочь. Хотелось лишь одного – поскорее вернуться домой.

«Дьяволы дома, дьяволы в лесу, дьяволы в церкви – куда ни глянь, всюду дьяволы. Неужто от них нигде нет спасения?»

Стоило завершить эту мысль, Абита заметила Гуди Диббл во главе своих подпевал, горячо втолковывающую что-то Саре Картер и раз за разом тычущую пальцем в ее, Абиты, сторону.

«Когда же я научусь держать свой длинный язык за зубами?» – подумала Абита, ускорив шаг в надежде ускользнуть.

– Абита, – окликнула ее матушка Картер.

Абита сделала вид, будто ничего не расслышала.

– Абита Уильямс! – грозно крикнула матушка Картер ей вслед. – На два слова.

Оцепенев, Абита застыла на месте. Удастся ли ей сейчас, сию минуту, безропотно снести принародный выговор? Ох, вряд ли… не тот нынче день.

– Прошу прощения. Я вовсе не хотела быть грубой. Просто… э-э… эти женщины… порой так жестоки. Я только…

– Отойдем, – велела матушка Картер, увлекая ее за собой. – Поговорим с глазу на глаз.

Отведя Абиту к стене дома собраний, супруга преподобного пригвоздила ее к месту стальным, немигающим взглядом.

Абита потупилась.

– Послушай меня, Абита. То, что я должна сказать, не для посторонних ушей.

Абита собралась с духом, готовясь к самому худшему.

– Ты поступаешь мужественно и благородно. Я тобой восхищаюсь. Действительно восхищаюсь. И не я одна.

Абита ушам своим не поверила.

– Мэм?

– Но ты слишком уж беззащитна. Беззащитна со всех сторон. В прошлом Уоллес свою злокозненность уже проявлял, и не раз, и я ему не доверяю. Полагаю, сейчас для него дело уже не только в земле. Боюсь, он затевает против тебя недоброе, намеревается разорить тебя, если сумеет. В этом он заручился помощью серьезных союзников из самого Хартфорда – лорда Мэнсфилда и судьи, мирового судьи Уотсона. Сейчас оба наседают на преподобного Картера, принуждая его поддержать Уоллеса. Не сумеешь вырастить и снять урожай, невыплаченный тобой долг обратят в кабальную службу.

– В кабальную службу? Это как же?

– Тебя законным порядком отдадут в долговое рабство Уоллесу. Будешь жить у него в сервентах, трудиться на него, пока не отработаешь долг. А на это, Абита, годы могут уйти.

– Но… я думала, все долги с имуществом связаны.

– Долг Уоллеса Мэнсфилду не отменяет твоего долга. Твои обязательства остаются в силе.

– Даже если я потеряю землю?

– Боюсь, что да.

Сердце Абиты забилось, как в лихорадке.

«Боже правый, во что же я вляпалась?»

– Тебе нужно замуж, и как можно скорее. Иного выхода нет.

– Замуж… Не так это просто.

– Непросто, я понимаю. Мужа, как яблоко, с дерева не сорвешь. Однако у нас есть с полдюжины человек, которым настоятельно необходима супруга. Вот, например Саймон Диббл. Он о тебе уже спрашивал. Или, скажем, Винифред Хауэлл?

Абита не сумела скрыть отвращения.

– Знаю, оба они слишком стары, а Саймон уже дважды вдовец, – вздохнула матушка Картер. – Уверена, нашлись бы и другие желающие, однако Уоллес ясно дал понять всем возможным женихам: это-де его дело, а они пусть даже близко к тебе не подходят. Перечить ему никто не желает, и, как тебе прекрасно известно, неспроста.

«”Его дело”, стало быть», – подумала Абита, сообразив, что все это значит.

Если ее ферма не принесет урожая, никто не сможет жениться на ней, пока сполна не выплатит Уоллесу долг – при условии, что Уоллес даст на это согласие. Выходит, она целиком окажется в его власти. Уоллес сможет заставить ее работать на него и даже сдавать ее труд внаймы, а все это немногим лучше рабства.

Матушка Картер покачала головой, с трудом сдерживая гнев.

– Прости меня Господь Бог за такие слова, но человек он – гнуснее некуда. Гордыня и жадность растлили его душу. И… об этом, правда, не то, что говорить – думать противно, но, боюсь, этот человек не остановится даже перед кровопролитием. Держись настороже, Аби, и без Эдвардова мушкета никуда не ходи. Как жаль, что ты там одна! Я бы…

Взгляд матушки Картер скользнул куда-то за спину Абиты.

– Ансель Фитч, выйди оттуда сию же минуту, – велела она.

Морщинистый, пучеглазый, Ансель, потупив взгляд, выступил из-за куста. Щеки его раскраснелись.

– С тобой сколько раз говорили насчет этой манеры за всеми вокруг подглядывать да подслушивать? Поди прочь, пока я его преподобие не позвала.

Ансель принял вид оскорбленной невинности.

– Я и не думал подслушивать! Я всего-навсего следы там искал. Следы Дьявола. Божий труд – он прилежания требует.

Но матушка Картер, не удостоив его ответа, смерила старика строгим, холодным взглядом.

Разом увядший, Ансель отвернулся и побрел прочь, бормоча что-то себе под нос.

– И этот еще, – проводив его взглядом, сказала матушка Картер. – Погибель на наши головы. Что ни день, треплет языком ядовитым, сеет в деревне страх… Хотел бы вправду отыскать дьявола – на себя б поглядел.

Вновь повернувшись к Абите, она заметно смягчилась, вздохнула.

– Абита, многого я для тебя сделать не в силах, однако готова помочь, чем смогу.

Сердечность в голосе Сары Картер едва не оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения. Эта строгая женщина держалась с Абитой, как с человеком, по-дружески – вот отчего Абите пришлось всеми силами сдерживать слезы.

– Помолитесь о дожде, – попросила она, не стараясь скрыть дрожи в голосе. – Дождь для меня – единственное спасение.

– Вот тебе кое-что, – сказала матушка Картер, вынимая из-под передника сверток. – Возьми. Это не подаяние. Подаяние – для тех, кто не способен позаботиться о себе сам, а ты… Ты вдвое достойнее большинства наших мужчин.

Абита заглянула в сверток. Увидев внутри солидную связку соленой рыбы, она поспешно утерла слезы, навернувшиеся на глаза.

Сара Картер негромко рассмеялась в ладонь.

– Пара слезинок, милая, пойдет только на пользу. Теперь все любопытствующие, что не сводят с нас глаз, подумают, будто я отругала тебя на все корки.

С этим она крепко стиснула руку Абиты.

– А о дожде я помолюсь. Помолюсь непременно.

Не без труда сев, Отец оборвал, отшвырнул прочь опутавшие его стебли вьюнка и мох, огляделся в поисках бескрайних россыпей костей, но ничего подобного вокруг не нашлось. Ноздри защекотал густой аромат папоротников и сосновой смолы, и Отец понял: должно быть, он снова среди живых. Сколько же он проторчал в земле мертвых, таращась на серую реку? Судя по шкуре, обросшей мхом, довольно долго.

«Однако ж ответов как не было, так и нет».

Поблизости деловито жужжали около полудюжины шмелей, перепархивавших с цветка на цветок. Жужжание их навевало покой, и в эту минуту Отцу казалось, что он мог бы наблюдать за этими шмелями целую вечность. В теплом, свежайшем воздухе веяло цветочными ароматами, сквозь густую листву на землю сочился солнечный свет. Сорвав цветок, Отец оглядел его со всех сторон и смял в кулаке.

«Ничего. Я выясню, кто я таков. Выясню».

Тут он почуял невдалеке кого-то еще. Неспешно поднявшись на ноги, Отец отряхнул шкуру от букашек и пыли. Топот неуклонно приближался.

Отыскав взглядом широкую тропу, Отец подкрался к ней ближе, спрятался за толстым, высоким дубом и принялся ждать.

И вот из-за дальнего поворота твердым шагом, озираясь по сторонам, вышла…

«Да это же она… Абита».

Стоило ей подойти ближе, Отец почувствовал ее страх, и бешеный стук сердца в груди, и запах ее крови, и голод – все тот же, ненасытный, неодолимый голод – вернулся, захлестнул его с головой.

Едва она поравнялась с дубом, Отец негромко зарычал.

Абита испуганно обернулась в его сторону, сощурилась, вглядываясь в лесной полумрак, сорвалась с места и во всю прыть помчалась дальше.

Выступив на тропу, Отец проводил ее взглядом, а когда она скрылась за поворотом, оскалил клыки, бросился следом, но тут же остановился.

«А это еще что?»

Склонив голову набок, он навострил ухо и затаил дыхание.

Долго ждать ему не пришлось. Издали, из чащи леса, снова донесся вой. Жалобный голос зверя поразил Отца до глубины души. Сердце забилось, как бешеное. Голод влек в одну сторону, вой – в другую. Отец заозирался, глядя то на тропу, то на лесные заросли.

Из лесу донеслось что-то вроде раската далекого грома. За громом последовал новый вой, полный боли и муки.

Отец с рыком бросился в заросли и, прыгая через бурелом и ручьи, петляя среди деревьев, галопом помчался на вой. Стоило подняться на гребень холма, внизу, у его подножья, обнаружился один из этих новых людей. В руках человек держал длинное металлическое оружие, а над дулом оружия поднимался дымок.

Напротив, у дальнего склона лощины, рычали, обороняя логово, около полудюжины волков. Еще один волк, мелко, часто дыша, лежал на земле с изрядной кровоточащей дырой в боку.

Человек пару раз вогнал в дуло железный прут, вскинул оружие к плечу и, к немалому смятению Отца, обрушил на волчью стаю грохот и сноп огня.

Второй волк, жалобно заскулив, рухнул набок.

– Нет! – зарычал Отец.

Человек обернулся на рык, увидел его, вытаращил глаза и принялся поспешно, насколько позволяли трясущиеся руки, загонять в дуло новый заряд.

Отец, не жалея ни ног ни боков, рванулся к человеку с оружием прямо сквозь заросли шиповника.

Человек поднял оружие, выстрелил.

Что-то с силой ударило в грудь, закружив волчком и сбив с ног. Коснувшись раны, Отец взглянул на черную кровь, запятнавшую пальцы, и вновь перевел взгляд на человека.

– Дьявол! – вскричал человек, поспешно перезаряжая оружие.

Поднявшись на ноги, Отец твердой поступью устремился к нему.

Выронив заряд, человек отчаянно завизжал, взмахнул оружием, точно дубиной. Удар Отец без труда отбил, прыгнул к человеку, полоснул его когтями, сшиб с ног, сомкнул зубы на вражеском горле и стиснул челюсти. Горячая кровь струей хлынула в пасть, однако Отец не останавливался – не желал останавливаться: поддавшийся власти крови, спустивший с привязи всю свою ярость, всю свою боль и муку, он продолжал рвать человека в клочья. Со стонами, с чавканьем, с хлюпаньем, пил, пил он сладкую парную кровь, растекшуюся по всем жилам, до краев переполнившую сердце, и опомнился только после того, как выпил ее до капли.

Запыхавшийся, сплошь перепачканный кровью пополам с ошметками плоти, Отец сел и перевел дух. Грудь там, куда угодил человеческий выстрел, слегка побаливала, однако, ощупав ребра, он обнаружил, что рана почти затянулась.

Услышав рычание, он утер кровь с губ предплечьем и огляделся. Уцелевшие волки, негромко ворча, прижав уши, с опаской крались к нему.

Отец протянул им оторванный от тела убитого лоскут мяса.

Волчица, самая крупная в стае, вздыбив шерсть на загривке, рыча сквозь оскаленные клыки, придвинулась ближе, еще ближе, схватила мясо и отпрянула прочь.

Вмиг сожрав угощение, волчица снова шагнула вперед. Отец протянул к ней руку. Стоило волчице обнюхать ладонь, вздыбленная шерсть ее улеглась, прижатые уши поднялись. Успокоившаяся, волчица принялась лизать пальцы Отца.

Остальные волки, покорно поджав хвосты, тоже подошли ближе, и каждый в свой черед приняли от Отца по куску человечьего мяса. Исполнившись ощущения собственной правоты, Отец почувствовал, как приятно ему сознавать, что он спас волчью стаю от человека. Казалось, в глубине души, безотчетно, он жаждал чего-то подобного давным-давно.

«Неужто Лес сказал правду? Неужто я, как он и говорил – действительно защитник, заступник… и погубитель? Неужто меня вправду исцелит кровь?»

– Льюис! – донесся издали чей-то оклик.

Отец и волки как один обернулись на голос.

– Льюис! – раздалось вновь, на сей раз заметно ближе.

Волки негромко зарычали.

– Льюис! Ты куда подевался?

На холмик поднялся еще один человек, много моложе первого.

– О, Господи! – выдохнул он при виде волков, окровавленного трупа и, наконец, Отца и, развернувшись, пустился бежать.

Отец, вскочив на ноги, рванулся в погоню за юношей, и волки последовали за ним. С рысцы он перешел на бег, помчался вперед во всю прыть. Волки не отставали. Поднявшись на холмик, Отец отыскал взглядом бегущего юношу, испустил вой, и стая завыла тоже.

Юноша оглянулся, в ужасе завизжал, отшвырнул прочь мешок и оружие, склонил голову и, не разбирая дороги, помчался сквозь заросли напролом.

Его вопль подхлестнул биение сердца. Отец улыбнулся и вновь целиком доверился зову крови.

Перевалив один холм, другой, он нагнал юношу на широком лугу. Нападать не спешил – поравнялся с бегущим, побежал рядом, наслаждаясь азартом охоты, и волки бежали следом за ним. Вот тут-то, в эту минуту, он и почувствовал себя собой – завершенным, целым.

– Да, – прошептал он. – Вот кто я таков. Отец всех диких тварей, заступник, охотник и погубитель!

Увидев жуткий оскал Отца, юноша пронзительно завопил, вытаращил глаза, ускорил бег, однако споткнулся и рухнул ничком в траву.

Отец и волки обступили его кольцом.

Поднявшись на колени, юнец крепко сцепил руки перед грудью.

– О, Господи Иисусе, спаси меня и сохрани!

Однако Отец едва смог расслышать его сквозь громкий стук сердца. Упиваясь запахами горячего пота, крови и страха, он схватил юношу за волосы, рывком поднял на ноги.

– Молю, пощади меня, Сатана! Пощади!

Ткнувшись носом в шею юнца, Отец перегрыз ему горло. Теплая кровь тугой струей хлынула в пасть, потекла с подбородка на грудь. Юношу он отпустил, и тот, корчась в судорогах, зажимая ладонями жуткую рану, рухнул на землю.

Заметив голодные взгляды волков, Отец кивнул им, и волки разом бросились к юноше, вонзили в жертву клыки, довершая дело.

При виде их пиршества Отца вновь охватило чувство собственной правоты. Сомнений быть не могло: он поступил как до́лжно.

– Я – погубитель!

Далеко запрокинув голову, он испустил долгий, протяжный вой, тут же подхваченный стаей. Заунывный клич их разнесся по лесу на многие мили кругом.

Отец двинулся прочь, и волки последовали за ним. Ускорив шаг, он побежал во всю прыть, и волки бежали по лесу рядом.

Над деревьями засиял тонкий серп ущербной луны в окружении первых вечерних звезд, и вскоре к бегущей вслед за Отцом волчьей стае один за другим начали присоединяться духи; общий вой окреп, набрал силы, слился в единую, дружную песнь живых и мертвых.

Взбежав на вершину холма, Отец увидел внизу, в долине, мерцающие огоньки и темные силуэты домов. Остановившись, он уставился на открывшуюся картину во все глаза.

«Вот они, новые люди», – подумал он, снова почувствовав голод.

– Я – погубитель!

В конце июля, в разгаре летней жары, Уоллес, радуясь случаю спрятаться от палящего солнца, сидел в кабинете лорда Мэнсфилда. Сидевший напротив мировой судья Уотсон помахивал небольшим веером, овевая пухлые, сплошь усеянные бисером пота щеки.

– И вырастить кукурузу Абита не сможет никак? – спросил лорд Мэнсфилд из-за письменного стола.

– Никак, – без колебаний ответил Уоллес. – Я только на прошлой неделе проезжал мимо. Как вам прекрасно известно, дождями погода нас нынешним летом не баловала. Большую часть ее посевов иссушила жара. Пусть даже завтра начнутся дожди и к осени кое-что вызреет, этого, уверяю вас, на уплату долга не хватит.

Лорд Мэнсфилд с заметным облегчением на лице развалился в кресле.

– Похоже, Господь милосердный одобряет поступки этой женщины не более нашего.

Уоллесу вспомнилось, как она выглядела, трудившаяся под жарким солнцем: мокра от пота, спутанные, слипшиеся волосы лезут в глаза, из одежды на теле только засаленная блуза да юбка, ни башмаков, ни чепца, ноги черны от грязи…

– Вид у нее – краше в гроб кладут, – сообщил Уоллес. – Полуголодная, отощавшая, вот такие круги под глазами… Взяла на себя слишком много, вот и надорвалась. Любому человеку в здравом уме с первого взгляда видно, что дело там гиблое, но, боюсь, саму ее разум уже оставил. Я видел, она поливать кукурузу пытается, по ведерку за раз.

Его собеседники ошарашенно переглянулись.

– Бедное создание. Похоже, она действительно повредилась умом, – сказал лорд Мэнсфилд.

– И даже в церковь уже которое воскресенье носа не кажет.

– Что? – ахнул судья Уотсон. – Это кто ж ей такое позволил?

– Преподобный Картер. Пожалел ее и освободил от посещения воскресных служб по причине житейских невзгод.

– Жалости в этом человеке не найти ни на грош, – сказал судья. – Ручаюсь, это он в пику нам.

– А я вам вот что скажу: ни его, ни ее поступков в деревне не одобряют. Боятся, как бы Господь при виде этакой ереси не отвернулся от нас. Среди саттонцев есть те, кто преподобным давно уже недоволен. Поговаривали даже об изгнании его из деревни.

– Лично я с удовольствием бы на это полюбовался, – заметил судья.

– Ну что ж, – подытожил лорд Мэнсфилд, – очевидно, о преподобном и этой Абите Уильямс нам больше тревожиться ни к чему. Теперь дело проще простого: поскольку выплатить долга Абита очевидно не сможет, нам остается лишь подождать. Давай же так и поступим, а срок нашего с тобой уговора продлим. К концу октября передашь мне купчую на земли Эдварда, и все выйдет в точности как мы договаривались изначально. Что скажешь?

Уоллес не сразу нашелся с ответом.

– Скажу… Скажу: благослови вас Бог, сэр. Благослови вас Бог.

Лорд Мэнсфилд протянул Уоллесу руку, и оба скрепили уговор крепким, сердечным рукопожатием.

Косуля спрыгнула вниз, в распадок, и помчалась прочь, спеша выбраться из низины прежде преследователей и знать не зная о том, что путь ей уже перекрыт. Заметив троих волков, бегущих наперерез, она взбрыкнула, развернулась, прянула вверх, на откос, но оступилась и рухнула на колени. Не успела косуля вскочить, как подоспевший Отец сломал ей шею сильным ударом в висок.

Окружив добычу кольцом, волки с утробным рыком защелкали зубами, принялись рвать косулю на части, затеяли свару из-за самых лакомых кусков.

Отец шагнул к ним. Волки, рыча, скаля обагренные кровью клыки, подались назад. По локоть запустив руку в разорванное подбрюшье косули, Отец начал ощупью искать, что хотел, без чего не мог обойтись. Наконец он вырвал из груди жертвы сердце, поднял его над головой и выжал теплую кровь в разинутый рот.

После этого Отец отступил от добычи, позволяя волкам продолжать пир, сел, прислонился спиной к стволу дерева, полной грудью вдохнул запах крови и парного мяса пожираемой волками косули. Оставалось только прикрыть глаза и подождать, пока кровь не прогонит прочь тени и боль. Действительно, кровь снова на время подействовала, и Отец снова, пусть ненадолго, почувствовал себя исцеленным, самим собой. Перед мысленным взором его возник образ первозданного леса. Вокруг самозабвенно резвились лесные звери и дикий люд, в воздухе веяло едва уловимыми ароматами медоносных цветов. Слегка улыбнувшись, Отец кивнул… но вот сбоку, различимое только краешком глаза, мелькнуло, закопошилось черное пятнышко, еще одно, и еще. Пауки снова сползались к нему, а с пауками возвращалась и боль.

– Нет! – вскричал Отец, открывая глаза.

Волки уставились на него, беспокойно переминаясь с лапы на лапу.

– Давно ли? – спросил он волков. – Давно ли мы вместе рыщем по лесу, охотимся, убиваем, пьем кровь добычи?

Ответить волки не могли, и, разумеется, не ответили – только смотрели на Отца, не отводя взглядов.

Между тем, Отец точно помнил, что со стаей встретился в полнолуние, а сейчас луна снова сделалась почти полной.

«Стало быть, месяц прошел, а пауки все никак от меня не отвяжутся».

Тут его вновь одолел приступ боли, все то же чувство ущербности, разорванности напополам. Поморщившись, Отец поднялся, стиснул виски ладонями и нетвердым шагом, нога за ногу, двинулся через лес, куда глаза глядят.

Волчица, отколовшись от стаи, последовала за ним.

Вскоре ему преградила путь широкая тропа. Остановившись, Отец задумчиво уставился на глубокие колеи.

– Это же их дорога? Одна из дорог, проложенных новыми людьми?

Волчица оглядела дорогу, принюхалась, зарычала.

– Как по-твоему: может, Лес все же был прав? Может, мне нужна их кровь… кровь людей?

Рассудив так, Отец двинулся вдоль дороги. Огромная волчица рысцой семенила рядом, и вскоре Отец учуял людей – их пот, их сор, их испражнения. Усиливавшаяся с каждым шагом, людская вонь мало-помалу заглушила все прочие запахи.

Волчица уселась на хвост, отказываясь идти дальше. Отец чувствовал: человека она боится и ненавидит – в точности как дикий люд.

– Не бойся, волчица. Сегодня их черед кровь проливать.

Дальше Отец шел один, пока не увидел вдали гребни крыш. У самой опушки леса он остановился, оглядел частокол, выстроенный из срубленных деревьев, и тут неподалеку послышались приближающиеся голоса. Укрывшись в кустах, Отец увидел идущую мимо седоволосую женщину, а с нею – ребенка, совсем малыша. В руке женщина несла ведро. Дойдя до кустов, она поставила ношу наземь и начала наполнять ведро сорванной ежевикой.

В поисках ягод женщина углубилась в заросли, принялась складывать ежевику в передник, а малыша, мальчишку лет около трех, оставила возле ведра одного.

Выступив из кустов, Отец направился к мальчику. С каждым шагом его сердце билось быстрее, голод усиливался, жажда крови превращалась в своенравного хищного зверя.

Перемазанный ягодным соком, мальчишка уставился на Отца во все глаза. Отец ожидал, что малыш, заметив его, поднимет визг, однако ребенок, к немалому его удивлению, заулыбался.

Отец в неуверенности замедлил шаг.

– Ба-ба-а! – воскликнул малыш, показав на Отца. – Ба-ба-а!

– «Ба-ба-а»? – переспросил Отец.

Мальчишка просиял, радостно захихикал.

– Ба-ба-а!

С этим он зачерпнул из ведерка горсть ежевики и протянул Отцу.

При виде его бесхитростного поступка в памяти словно бы что-то кольнуло, но как Отец ни старался, изловить и удержать смутное воспоминание не удалось. Тут требовалось что-то еще – совсем немногое, самая малость. Поразмыслив, Отец подставил ладонь, и мальчишка высыпал в нее угощение. Как только ягоды коснулись ладони, воспоминания расцвели пышным цветом: мужчины и женщины, одетые в оленью замшу, преклоняют перед Отцом колени, преподносят ему ягоды, гирлянды цветов, низки бусин…

– Джаррет! – позвал кто-то.

Картина начала меркнуть.

– Нет, – зарычал Отец, всеми силами удерживая видение в памяти, стараясь разглядеть еще что-нибудь.

– Джаррет, принеси-ка ведерко!

Отец моргнул. Видение исчезло, но пробужденные им чувства покидать сердце Отца не спешили.

«Что это?» – удивился он.

Не охотничий азарт, не упоение кровью – нечто глубинное, потаенное, странный, но в то же время невероятно знакомый восторг…

Отец еще раз взглянул на ежевику в горсти.

– Джаррет!

Из зарослей появилась старуха с полным передником ягод.

– Что на тебя нашло, дитя мое? Может, ты…

При виде Отца она ахнула, выпучила глаза, шарахнулась прочь и рухнула в кусты, рассыпав собранную ежевику.

– Сатана! – вскричала старуха, указав на Отца трясущимся пальцем.

Мальчишка встревоженно оглядел их обоих.

Смяв ягоды в кулаке, Отец устремил взгляд на темные капли ежевичного сока, сочащегося между пальцев. На сердце разом сделалось пусто: новое чувство исчезло, как не бывало.

Старуха, не сводя с Отца дикого, безумного взгляда, заворочалась, но безнадежно запуталась в ползучих стеблях и встать не сумела. Дышала она со свистом, хрипло, натужно.

«Похоже, она меня знает, – подумал Отец. – Вот только откуда бы ей меня знать?»

С этими мыслями он подошел к ней ближе, и тут старуха, наконец-то сумев набрать в грудь побольше воздуха, оглушительно завизжала.

Отец схватил ее за горло.

– Умолкни сейчас же, не то до смерти придушу.

Старуха разом притихла.

– Скажи, кто я такой?

– Ч… что? – пролепетала старуха, неудержимо дрожа.

– Кто я?

– Так ведь… Дьявол, конечно, а кто же еще? – заскулила его жертва. – Сам Сатана. Пожалуйста, не убивай. Прошу, умоляю: не убивай.

– Сатана? А кто такой Сатана? Погубитель?

Сбитая с толку, старуха замотала головой.

Отец сжал ее горло чуть крепче.

– Кто такой Сатана?

– Да ты же! Ты! – зарыдала старуха и жутко, надрывно закашлялась, будто ее вот-вот вырвет.

Внезапно она выгнула спину дугой и судорожно схватилась за грудь.

Не понимая, что происходит, Отец отпустил ее горло.

Щеки старухи разрумянились, побагровели, жилы на шее и у висков вздулись, глаза закатились под лоб. Дернувшись раз-другой, засучив ногами, старуха обмякла, осела на землю и замерла.

Тут Отец понял, что ее сердце больше не бьется. Протяжно, с досадой вздохнув, он присел рядом, не сводя с нее глаз.

«Ничего. Ничего не чувствую. Где же мой голод, где жажда крови? Смерть. Одна только смерть. От смерти ответов не добьешься».

Взглянув на бревенчатый частокол, он прислушался, потянулся мыслями к прячущимся за ним за ним людям, но и там ничего не почувствовал.

«Там тоже ответов нет. Души этих людей не поют».

И тут ему вспомнилась Абита – вернее, то самое прикосновение… Казалось, их связывает нечто общее.

«Да, что-то меж нами есть. Не знаю, что, но есть, это уж точно».

Услышав плач, Отец обернулся и увидел мальчишку, предлагавшего ему ежевику. По щекам мальчика текли слезы.

Отец поднялся и протянул ему руку.

Мальчишка в испуге попятился.

– Ба-ба-а, – прошептал Отец, и мальчишка со всех ног пустился бежать к деревне.

Подобрав ведро с ягодами, Отец углубился в лес, вновь отыскал дорогу, однако волчица успела уйти. Тогда он зашагал вперед – на запад, к дикому люду, к Паупау, к маленькой женщине, умеющей отворять дверь в его душу.

Глава пятая

Едва переставляя ноги, Абита с пустым ведром вновь шла наверх, к колодцу. Раньше она таскала воду на поле по два ведра, но сейчас на такое уже не хватало сил. В тени хлева она замедлила шаг, радуясь возможности хоть на минутку укрыться от палящего июльского солнца. Прежде она по сто раз на дню поднимала взгляд к небу в поисках хоть каких-то примет близящегося дождя, но бросила это дело уже не одну неделю назад.

Утерев пот со лба, она двинулась дальше, споткнулась о тележную колею, и тут услышала знакомый, вроде бы детский смех, точно такой же, как в тот день, когда к ней прикоснулся дьявол. За время, минувшее со дня памятного столкновения, она не раз слышала эти голоса, поначалу негромкие, однако чем меньше у нее оставалось сил, чем сильнее путались мысли, тем явственнее становилось хихиканье – особенно возле лесной опушки. Опоссум, ворон и рыба… Абита то и дело искала их взглядом, знала, что они здесь, ждут, но чего? Одно время она жутко боялась этой троицы, но по мере того, как засуха губила посевы, как разум сменялся безумием, как приближался октябрь, а с ним и тот день, когда на ферму явится Уоллес с шерифом, чтоб увести ее в рабство, жуткие твари и их насмешки сделались всего-навсего малой толикой обыденных мытарств.

Подобрав оброненное ведро, Абита поднялась на ноги и продолжила путь к колодцу, так как занималась этим весь день, каждый день, а больше ничего сделать не могла – только таскать в поле воду, по ведерку за раз, с рассвета и до заката, поливать рядок за рядком в надежде уберечь посевы от гибели.

Дойдя до колодца, в стотысячный раз пожалев, что он не вырыт поближе к полю, она привязала ведерко к веревке и принялась вертеть ворот, пока снизу не донеслось эхо негромкого плеска. Тут Абита подождала, пока ведро не утонет, а затем начала медленно крутить ворот в обратную сторону, поднимая наполнившееся водой ведро наверх. На каждый поворот рукояти ворот отзывался мерным, пронзительным «скрип, скрип, скрип»…

Обычно ей удавалось поднять ведро в один прием, но сейчас, хочешь не хочешь, приходилось останавливаться, отдыхать после каждых восьми-девяти оборотов. Вот и сейчас Абита сделала паузу, перевела дух и в первый раз всерьез испугалась: что если вытащить ведро не удастся вообще – попросту сил не хватит? Несушек в хозяйстве осталось всего две, и потому весь ее завтрак состоял из одного яйца, и то поутру, на рассвете, а время с тех пор перевалило далеко за полдень. Пальцы ее онемели, голова кружилась, однако ведро поднялось почти до самого верха.

– Не сдавайся, Аби, – прошептала она, шумно перевела дух и навалилась на рукоять ворота всей тяжестью тела.

Поблизости вновь захихикали, засмеялись. Казалось, смех доносится со дна колодца. Веревка рывком натянулась, громко треснула, и ворот вдруг прекратил противиться, подался, закружился свободно, так что Абита, не устояв на ногах, рухнула наземь. Падая вниз, ведро дробно загрохотало о стенки колодца, перестук его завершился всплеском, а в следующий миг наступившую тишину снова нарушило все то же зловещее хихиканье.

– О нет! – вскрикнула Абита.

С трудом поднявшись, она ухватилась за ручку, повернула ворот, но, к величайшему своему ужасу, не почувствовала никакой тяжести, ни малейшего сопротивления. Тогда Абита взглянула на ворот и ахнула: веревка, сорвавшись с вала, вся целиком упала в колодец вместе с ведром.

Абита склонилась над краем колодца, взглянула в его глубину, но ни ведра, ни веревки в темноте разглядеть не смогла. Запасная веревка в хозяйстве имелась только одна – потрепанная, излохмаченная и вдобавок слишком короткая, а купить новую было не на что. Чтоб оценить всю серьезность случившегося, хватило одного взгляда, брошенного на поле, на иссохшие всходы.

«Воды больше нет. Нет и не будет».

Растрескавшиеся губы задрожали.

– О Боже… за что ж Ты меня так мучаешь?

Опустив руки, Абита оглядела несколько рядов кукурузы, из последних сил цепляющихся за жизнь. От страшной жары голова шла кругом.

«Зачем я до сих пор надрываюсь? Я ведь уже проиграла. Просто слишком глупа да упряма, чтобы признать поражение».

Навалившись на край колодца животом, Абита свесилась вниз, вновь устремила взгляд в сырую, промозглую тьму.

«Как хорошо, наверное, там, в холодной, чистой воде», – подумалось ей.

Свесившись еще ниже, Абита с наслаждением вдохнула пахнущий сыростью воздух. От крови, прихлынувшей к голове, помутилось в глазах.

«Давай же. Чуть дальше, и все будет кончено. А если сразу насмерть не расшибусь, что тогда? – Абита оскалила зубы в ожесточенной улыбке. – Тогда умру в холоде и сырости. Мало-помалу окоченею, и…»

Да, это казалось куда привлекательнее смерти от жажды и голода или от напрасных трудов на износ.

«А труп мой сгниет и испортит Уоллесу колодец, – с негромким, почти неотличимым от хрипа вымученным смешком подумала она. – Придется ему другой копать, да подальше отсюда».

С этой мыслью Абита перегнулась через край колодца еще чуть дальше, повисла только на бедрах и кончиках пальцев.

– Давай, – прошептала она. – Давай. Давай. Давай.

И тут ее шепот подхватил еще чей-то голос. Далеко внизу, среди мрака и сырости, показалась рыба – та самая рыба, из хлева, с детским лицом вместо морды. Не сводя с Абиты крохотных темных глазок, рыба неторопливо устремилась наверх.

– Давай. Давай, – напевала она.

Цеплявшиеся за край колодца пальцы дрогнули, ослабли, и Абита заскользила вниз.

– Нет! – вскрикнула она, хватаясь за столбик ворота.

Тут пальцы снова чудом не подвели, но со второй попытки Абита вцепилась в столбик что было сил, оперлась о него, оттолкнулась как следует, рухнула наземь и, откатившись чуть в сторону, припала щекой к земле. Дышала она тяжело, часто, и каждый выдох поднимал в воздух облачко пыли. Казалось, она вот-вот лишится чувств, но вдруг от хлева двинулся в ее сторону некто темный, изрядного роста. Собрав в кулак всю волю, Абита кое-как сумела остаться в сознании. Жуткая тварь приблизилась, остановилась, нависла над ней. В глазах рябило, однако длинные витые рога, венчавшие голову незваного гостя, Абита, смогла разглядеть без труда.

– Не мучай меня хоть ты, Косиног, – пролепетала она, и тут весь мир вокруг погрузился во тьму.

– Мяу!

Щеку защекотала мягкая шерстка. Открыв глаза, Абита моргнула. Рядом, не сводя с нее глаз, сидел Бука. В воздухе веяло прохладой.

Не без труда сев, Абита оперлась рукой оземь: голова закружилась так, что на ноги не подняться. Солнце клонилось к закату, небо затянула пелена облаков. Нет, дождь идти не желал, однако ветер нес из лесу легкий туман. После дневной жары все это казалось сущим раем… вот только что она делает, лежа здесь, у колодца? Вновь попытавшись подняться, Абита увидела рядом… да-да, ведро. То самое.

Абита протерла глаза. Ведро никуда не исчезло.

«Но ведь… оно же в колодец упало, – подумала она, едва не сомлев снова. – Может, мне все это почудилось? А может, чудится и сейчас?»

И тут она увидела рядом еще ведро.

«Второе?!»

На ощупь новое ведро оказалось вполне настоящим – твердым, изрядно тяжелым. Подтащив его ближе, Абита заглянула внутрь и поняла: да, все это ей только мерещится. Ведро было до краев полно лесных ягод.

Облизнув пересохшие губы, Абита вынула из ведра ежевичину. Ягода оказалась крупной, спелой, соблазнительно ароматной – совсем не такой как те, высохшие на солнце, что росли у краев кукурузного поля, и Абита, не задумываясь, отправила ее в рот. Сочная, сладкая, ягода лопнула на языке. Негромко застонав, Абита схватила еще одну, и еще, а после зачерпнула ягоды горстью, набила ими рот до отказа, закрыла глаза и принялась самозабвенно жевать невесть откуда взявшееся угощение. Сладкий сок ежевики хлынул в желудок, утоляя жгучую жажду.

Мало-помалу и в глазах, и в голове прояснилось, силы начали возвращаться. Абита потянулась к ведру за второй горстью ягод, однако остановилась, утерла сок ежевики с губ и подбородка, окинула взглядом ладони сплошь в липких, темных кляксах.

«Нет, это не сон и не морок. Это взаправду».

Взгляд Абиты упал на веревку. Веревка, насквозь промокшая, лежала у колодца в луже воды. Тут ей вспомнилось все. Веревка упала в колодец вместе с ведром, однако кто-то их вытащил.

«Кто же?» – подумала Абита, хотя ответ был ей известен заранее, и повернулась к хлеву.

Да, он оказался там – тень в окружении теней. Спину будто обдало холодом: сам воздух в хлеву казался живым.

Поднявшись на ноги, Абита дошла до крыльца, отыскала мушкет, проверила затравку.

– Это моя ферма, – вполголоса сказала она и медленно двинулась к хлеву.

У входа в хлев Абита остановилась, направив мушкет на тень, маячившую в дальнем стойле.

– Что тебе нужно? – спросила она.

Тень шевельнулась, но не ответила.

На этот раз в незваном госте не чувствовалось ни ярости, ни злых умыслов – только нужда, голод, выжигающий его изнутри, словно жар лихорадки.

– Что тебе нужно? – повторила Абита.

– Твоя помощь, Абита, нужна, – мягко, негромко ответил незваный гость.

Услышав свое имя, Абита невольно вздрогнула.

– Кто ты?

Тень отделилась от прочих теней, превратилась в темный силуэт на фоне распахнутых задних дверей хлева, однако Абита смогла разглядеть, что телом неведомое существо подобно густо обросшему шерстью козлу, только стоящему на двух ногах, а руки и плечи его похожи, скорее, на человечьи. Лица было не видно – только блеск глаз да загнутые кверху рога.

– Сам не могу сказать.

– Так что же тебе нужно?

– Ответы.

– Мне сказать тебе нечего. А теперь, пожалуйста, оставь меня в покое.

– По-моему, ты можешь помочь мне, – возразил он, шагнув вперед.

Абита отступила на шаг.

– Зачем мне помогать тебе?

– Затем, что иначе я могу прийти в ярость и убить тебя.

Абита отступила еще на шаг.

– Я надеюсь, что ты поможешь мне… увидеть, – ворчливо пояснил он. – Только и всего. Неужто это так много?

– «Увидеть»? Что увидеть?

– Не знаю, – буркнул незваный гость. – Это я и пытаюсь понять.

Покачав головой, Абита отодвинулась еще на шаг.

– У меня нет для тебя ничего.

Незваный гость, раздув ноздри, шумно вздохнул.

– Да отчего же… отчего же, – с дрожью в голосе заговорил он, – отчего мне никто не желает помочь?

Отвернувшись от Абиты, он стремительным шагом двинулся прочь из хлева.

Абита опустила мушкет, но отворачиваться не спешила.

У края кукурузного поля он остановился, оглянулся назад, и тут, в лучах заходящего солнца, она смогла разглядеть его лицо – что-то среднее между лицом человека и козлиной мордой. Ни коварства, ни злобы в его чертах, вопреки ожиданиям, не обнаружилось – скорее, незваный гость казался опечаленным и малость растерянным. Угрюмо взглянув на Абиту, он двинулся дальше и вскоре скрылся в лесу.

Почувствовав дрожь в руках, Абита оперлась об изгородь. Бука немедля вспрыгнул на перекладину и принялся тереться головой о ее ладонь.

Абита погладила кота.

– Что же тут произошло, Бука? Что бы все это значило?

Проснувшись, Абита с радостью обнаружила, что солнце вот-вот взойдет. Ночью она то и дело просыпалась, разбуженная кошмарным сном, только на сей раз ей докучали не змеи, а рогатые тени. Кот, свернувшись клубком, лежал рядом.

– Как по-твоему, Бука: может, я с ума схожу?

Поднявшись с кровати, она оделась. Всего-навсего юбка, передник да блузка – обращать внимание на приличия сверх того Абита давным-давно бросила. Возле двери она задержалась и, прежде чем отворить ее, коснулась ожерелья из волосяных колечек.

«Мать, что со мной делается?»

Распахнув дверь, Абита босиком вышла на крыльцо, обвела взглядом хлев, двор и поле, но его следов нигде не нашла. Как ей хотелось поверить, что он, этот зверь, существует только в ее голове! Толика сумасшествия – куда лучше Дьявола в собственном хлеву… но тут Абита заметила на крыльце ведро с ежевикой.

«А ведь я его оставляла не здесь».

С этой мыслью она выбрала ягоду покрупнее, поднесла к носу, вдохнула ее сладкий аромат, раскрыла рот, однако, охваченная сомнениями, замешкалась.

«Может, это ловушка? Что, если дар, принятый от демона, даст ему власть над моей душой?»

– Не смей принимать пищу из рук Дьявола! Это грех! Грех! – вновь зазвучал в ушах пронзительный крик отца.

– Грех пище пропадать зря, – возразил ему твердый, уверенный голос матери. – Нужна тебе еда… так ешь же.

Абита кивнула.

– Прости меня, Господи, если это вправду грешно.

Вскоре и с этой ягодой, и с остальными было покончено.

Куры в то утро снесли сразу два яйца, а пара яиц вместе с ягодами прибавила сил куда больше обычного. Оставив мушкет на крыльце, чтоб всегда был под рукой, Абита живо приладила веревку к вороту и снова взялась за дело.

День выдался облачным, теплым, но ветреным, однако дождя все еще не предвиделось. После сравнительно сытного завтрака, да на холодке, в голове впервые за много недель прояснилось, и Абита принялась считать кукурузные стебли, способные выжить. На выплату долга Уоллесу уцелевших посевов не хватит, даже если пойдут дожди… но бросить полив она не могла. Если с фермой придется расстаться, ей пригодится каждый початок и даже каждое зернышко. Спасение хоть четверти посеянного может сократить срок рабства у Уоллеса, ни много ни мало, на целый год!

«Хотя, если дело вправду дойдет до этого, какая разница? Пожалуй, никакой, – подумала Абита. – В кабалу к этому типу я не пойду ни за что».

Утро она провела точно так же, как и все прочие утра последних недель, таская воду на кукурузное поле, однако сегодня, проходя мимо хлева, всякий раз вспоминала о нем, о его странных словах.

«Кто он такой? Неужто сам Дьявол? Но отчего Дьяволу может потребоваться моя помощь?»

– Оттого, что твое имя записано в его книге! – прозвучал в голове голос отца, заставив Абиту вздрогнуть.

Поливая поле, она постоянно поглядывала, не покажется ли он в темном углу хлева или в зарослях у лесной опушки, и ни на минуту не расставалась с мушкетом.

Рогатый зверь явился вскоре после полудня, как только тени начали прибавлять в длине. Поливая нижние ряды, Абита почувствовала, а затем и увидела его рядом, всего в нескольких ярдах, у края леса, сидящего на пеньке, и заморгала: уж не мерещится ли он ей?

– Хелло, Абита.

– Хелло, – отвечала она, косясь на мушкет.

Поднявшись, он вышел из тени. Лицо его, странное, продолговатое, причудливо сочетало в себе человеческие черты со звериными, но вовсе не выглядело устрашающим или безобразным. Скорее, в его облике чувствовалось некое благородство – особенно во взгляде: глаза неведомого существа, серебристые, чуть женственные, слегка кошачьи, сияли дивным внутренним светом.

– Так ты попробуешь помочь мне?

– Кто ты? – спросила Абита, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – На твой вопрос я отвечу только после того, как услышу, кто ты такой.

– Меня называют Отцом.

– Ты – Сатана?

– Сатана? – В его голосе вновь зазвучало нешуточное волнение. – Опять это имя! Да кто он такой, этот ваш Сатана?

– За что ты меня мучаешь? – со вздохом спросила Аби. – Что я такого сделала?

На лице зверя отразилось искреннее удивление пополам с замешательством.

– Мучаю… тебя? Да это же ты меня мучаешь!

– Что?! – возмутилась Абита. – Не ты ли хотел убить меня там, в хлеву?

– Если б хотел, убил бы.

– А козла моего ты зачем погубил? Зачем лишил жизни мужа?

Назвавшийся Отцом страдальчески наморщил лоб.

– Я ничего такого не делал.

– Неправда.

– Да нет же, нет! – прорычал он.

– Но на меня-то напал, это уж точно.

Взглянув Абите в глаза, зверь потупился и покачал головой.

– Да, – признал он, разом утратив весь пыл. – Но это был не я. То есть, я, но… не я. Дело в том, что тогда я не знал, кто я такой.

– Ну, а сейчас ты кто?

Зверь глубоко, тяжко вздохнул.

– Вот это… это я и пытаюсь понять, – сознался он. Казалось, его переживания проникают в уши вместе со словами: Абита слышала, чувствовала, как ему одиноко и горько. – Пытаюсь припомнить… однако без помощи обойтись не могу.

– Тогда начни с того, что помнишь. Расскажи о своем прошлом хоть что-нибудь.

Неведомое создание прикрыло глаза, сдвинуло брови.

– Полная неразбериха. Куча разрозненных мелочей. Вижу свет солнца. Тепло. Хорошо.

Абита тоже почувствовала теплый солнечный луч на щеке. Казалось, его мысли и ощущения смешиваются с ее собственными: смежив веки, она даже увидела в небе расплывчатый солнечный диск, только темно-оранжевый и невероятно большой.

– Бегу по лесу с лесными зверями, – продолжал он.

Увидев и это, Абита ощутила всю радость вольного бега по дикому лесу целый день напролет, в окружении всевозможных зверей, знакомых и прежде невиданных, под музыку их буйных кличей в ушах, и невольно заулыбалась. Но вдруг… кровь, крики зверей, а после – отчаянные вопли мужчин, женщин, детей… Вскрикнув, Абита открыла глаза.

На лице зверя отразилась невыносимая мука. Издав глухой рык, он замотал головой, словно в попытках стряхнуть ужалившую его пчелу.

– Нет… нет!!!

Открыв глаза, он испустил протяжный горестный стон, задрожал, затрясся всем телом.

– Все то же самое… всякий раз, как попробую заглянуть в прошлое… кровь, смерть… заслоняет все. Из-за нее мне и не разглядеть, кто я… кем я был прежде.

– А может, ты сам и есть кровь да смерть?

– Нет! – прорычал он. – Нет, со мной все не так просто. Я знаю. Я видел.

С этим он вскочил на ноги, зашагал из стороны в сторону, явно с трудом сдерживая гнев, то стискивая, то разжимая кулаки, и, наконец, набрав полную грудь воздуха, шумно, неспешно перевел дух.

– Мне нужна помощь, чтобы понять, отыскать свое место в мире, где я пробужден. Разве это так много?

Зверь ненадолго умолк.

– Пожалуй, если ты мне поможешь, я тоже смогу помочь тебе. Чего хочешь ты, Абита? – вдруг спросил он, словно пронизывая ее взглядом насквозь. – Вот, скажем, тот человек, Уоллес. Хочешь, я убью его?

Разом похолодев, Абита насторожилась. Разве не в точности так же демоны сулят дары и услуги в обмен на… на что? Тем более, если речь о человекоубийстве? Сколько ей довелось высидеть проповедей о Люциферовых искушениях?

– Ну, а теперь что я такого сказал? – удивился зверь.

– Это какая-то хитрость?

– Хитрость? Какая еще хитрость? – спросил он, раздув ноздри.

– Уловка, чтобы заполучить мою душу.

– Душу? Не нужна мне твоя душа! Что я с ней буду делать? – в искреннем замешательстве отвечал зверь. – Как мне уговорить тебя помочь? Чем тебе угодить?

– Да как ты можешь ожидать, будто я… попросту забуду, что ты погубил мужа, и доверюсь тебе? Нет, знаешь, это уж слишком.

– Опять ты об этом! – мало-помалу закипая от гнева, воскликнул он и отступил на шаг. – Я же сказал: дело было вовсе не так, как ты говоришь. Мог бы исправить все, исправил бы с радостью. Но мне это не по силам.

Гнев его уступил место отчаянию, и в эту минуту лицо неведомого создания сделалось потрясающе, поразительно человеческим.

– Нет, не понимаешь ты. Не понимаешь, да и не можешь понять. Дурак я, что с разговорами к тебе явился.

Сжав кулаки, он снова стремительным шагом двинулся прочь и исчез в зарослях.

На следующий день Абита его не видела, но чувствовала: он по-прежнему рядом. Стоило подойти ближе к лесу, из зарослей так и веяло мрачной, горькой обидой.

Оставив на время работу, она повернулась к опушке. Как же жить дальше, когда здесь, у порога, сам Дьявол? А кстати, почему она так упорно считает его Дьяволом? Из-за копыт и рогов? Но разве мать не рассказывала, что в лесу обитает множество всевозможных духов – одни благожелательны, другие враждебны? Мать говорила, что церковь всех их скопом зачислила в дьяволы, однако эти духи существовали на свете задолго до появления христианства. Вспомнив, каким обиженным, растерянным и одиноким выглядел ее гость, Абита решила: нет, на того дьявола, о котором она так много слышала, он совсем не похож.

«А что? Ведь он вполне может быть лесным божком, или каким-нибудь давно позабытым дальним родичем фей – скажем, эльфом, либо гоблином, а то и мятежной человечьей душой, заблудившейся меж миров».

Поразмыслив над этим, Абита рассудила так: кем бы он ни был, от фермы его нужно как-то отвадить. Каким-нибудь оберегом, или защитными чарами – чем-нибудь, кроме золы да соли.

«Однако не слишком ли опасно злить его еще больше? Похоже, он и без того изрядно рассержен, – подумала она, утерев со лба пот. – Но что же делать? Лечь, сложить руки, и пусть творит со мной, что пожелает?»

Покачав головой, она принялась вспоминать уроки матери. Мать знала множество ритуалов, заклинаний и правильных подношений всем этим духам да волшебным созданиям: некоторые помогали оградиться от злонамеренных, другими полагалось попросту задабривать проказливых духов. Абита до сих пор живо помнила, как мать выставляла на крыльцо блюдечко молока, дабы умаслить малый народец: если-де не угостить их, разобидятся и примутся жутко озорничать. Вспоминались Абите и подношения в виде сладостей, а порой – крохотных браслетов или ожерелий из цветов, бисера и волос. Мать объясняла, что важен не столько дар, сколько внимание, знак уважения: ведь духи и феи – братия надменная, горделивая, и им попросту нужно чувствовать собственную важность.

«Может, его удастся если не отвадить, то хотя бы умиротворить, успокоить его измученную душу?»

Подумав так, Абита решила, что попытка – не пытка, но тут же вспомнила о предложении убить Уоллеса и вновь призадумалась: сколько ей помнилось, в Англии духи никого не убивали.

«А впрочем, если я не могу ни прогнать его, ни помочь в поисках ответов, что мне еще остается?»

Вечер она провела за плетением венка из свежих цветов, засохшей кукурузы и пряди собственных волос, а еще испекла горстку медового хвороста из прошлогоднего, собранного еще Эдвардом меда.

Наутро Абита, прихватив приготовленные дары, снова вышла на край кукурузного поля и сразу почувствовала его мрачное расположение духа.

«Может, я совсем спятила? Приношу жертву демону! Ох, не кончится это добром…»

Внезапно чуть дальше, за полем, среди деревьев, появился человек. Абита ахнула. Там, за опушкой, стоял Эдвард. Лицо его укрывала тень, так что черт было не разглядеть, однако смотрел он в чащу, в сторону той самой пещеры.

– Эдвард? Что там? Что тебе обо всем этом известно? – прошептала Абита, робко шагнув к нему и показав приготовленные дары. – Верно ли я решила? Помогут они тебе освободиться? Или я обрекаю на множество бед нас обоих?

Еще шаг.

– Скажи же, Эдвард. Я не знаю, что тут еще поделать!

Образ Эдварда начал меркнуть.

– Нет! Эдвард, не уходи!

Абита рванулась к нему, но с каждым ее шагом он становился прозрачнее и прозрачнее, пока не исчез совсем, напрочь, не оставив даже следа ноги на земле.

– Не бросай меня! – Едва сдерживая слезы, Абита рухнула на колени, коснулась земли в том месте, где он стоял. – Эдвард… я же не справлюсь одна…

Не поднимаясь с колен, она оглянулась в сторону дома, вновь повернулась к лесу, туго намотала на палец прядку волос, закусила губу так, что на языке стало солоно. Наконец она встала на ноги и прижала дары к груди.

– Хелло! – позвала она.

Ответа не последовало, однако Абита чувствовала: рогатый человекозверь где-то неподалеку. И верно: чуть углубившись в заросли, она увидела его сидящим на валуне, спиной к ней, точно дующийся малыш.

Переведя дух, взяв себя в руки, Абита подошла ближе. Рогатый зверь не оборачивался.

– А я тебе кое-что принесла, – сообщила она.

На это он соизволил не спеша обернуться, и его взгляд упал на свернутую узелком салфетку в руках Абиты.

– Подарок. Возьмешь?

На странном, отчасти человеческом, отчасти зверином лице отразилось сомнение, серебристые глаза недоверчиво сузились.

– Подарок?

Развернув узелок, Абита положила перед ним салфетку с хворостом.

Зверь оглядел угощение, и поначалу Абита решила, что он испуган, а может быть, злится – так сморщился его лоб. Неторопливо протянув руку, он взял ломтик хвороста, обнюхал, откусил самую малость, прикрыл глаза, прожевал, откусил еще, а после съел целиком и первый ломтик, и оба оставшихся.

– Вкусно? – спросила Абита.

Зверь кивнул.

Воодушевленная, Абита протянула ему венок.

– И вот еще.

– Что это? – спросил зверь, склонив голову на сторону.

– Венок… венок для тебя, – пояснила Абита, чуть приподняв подношение. – Можно?

Зверь призадумался. Абита уже не сомневалась, что он откажется, но, наконец, зверь едва заметно кивнул.

Только тут Абита заметила, как дрожат ее руки.

«Нет, я и вправду спятила», – подумала она и, двинувшись вперед, остановилась прямо перед ним.

– Его на голове носят.

Зверь склонил голову, и Абита, накинув венок на рога, опустила его книзу, на темя, между больших козлиных ушей. Между делом она легонько коснулась пальцами его шкуры: интересно же, призрак он, или настоящий? На ощупь мех оказался мягким, а пах землей и листвой.

Отступив на шаг, Абита задумалась, что б тут такого сказать.

– Ты… ты… величав, благороден… будто владыка леса.

– Вот как? – Зверь, не сводя с нее серебристых глаз, пощупал венок. – Дар… подношение… вроде ягод от того деревенского мальчишки! Да, это мне знакомо.

С шумом вдохнув, он расправил плечи, и Абита почувствовала: он рад.

Воздух пришел в движение. Кончики пальцев, коснувшихся шкуры зверя, слегка защипало.

– Видишь их? – выдохнул зверь. – Видишь?

Листья деревьев закружились водоворотом, и Абита услышала голоса. Донесшийся с ветром шепот окреп, перешел в пение.

– Видишь?! – прорычал зверь.

Абита отступила назад, однако он крепко ухватил ее за руку. Едва его пальцы сомкнулись вокруг запястья Абиты, глаза обоих закатились под лоб, и она вправду увидела их – людей, подносящих ему венки, гирлянды цветов, низки бус. Полупрозрачные, расплывчатые фигуры людей разглядеть толком не удалось – возможно, то были туземцы.

– Узнаю! Узнаю их! – вмиг оживившись, с диким восторгом в голосе вскричал зверь. – Да! Теперь я знаю, что нам нужно сделать!

С этими словами он встряхнул Абиту. Видение тут же исчезло, вокруг вновь зазеленел лес, но призрачные фигуры пляшущих перед ними людей по-прежнему оставались на месте.

Вскочив, зверь потянул, едва ли не поволок ее за собой. Стиснутое, точно клещами, запястье заныло. Оставив позади заросли, зверь вывел Абиту в поле, на свет восходящего солнца.

– Что тебе нужно больше всего? – спросил он.

– Что мне… Нет, не стану я…

– Кукуруза. Кукуруза тебе нужна, так?

– Да. Это уж точно.

– Ты принесла мне дары. Теперь попроси у меня кукурузы.

«Что происходит? – испугалась Абита. – В какую сделку я по незнанию вляпалась?»

Остановившись среди рядов иссохших кукурузных стеблей, зверь опустился на колени, сунул ее руку в рыхлую песчаную почву у основания съежившегося ростка и с силой прижал сверху ладонью.

– Давай же, живей, не то время упустишь! – заорал он. – Не мешкай!

– Дай мне кукурузы.

– Нет, этого мало. Всерьез проси! – велел зверь, вдавив ладонь Абиты в землю так, что кости чудом не хрустнули.

– Дай мне кукурузы! – закричала она.

– От души проси, от всего сердца!

– Кукурузы! – завопила Абита. – Дай кукурузы, чтоб тебе лопнуть! Дай же мне кукурузы!

– Вот! – вскричал зверь. – Чувствуешь?

В самом деле, земля под рукой откликнулась чем-то вроде биения крови в жилах. Пульс земли заструился в ладонь, в их ладони, потек по предплечью к плечу, наполнил собою грудь. Сердца их – зверя, Абиты, земли – забились в едином ритме, в унисон, словно одно сердце на троих.

– О Боже, – выдохнула Абита, захлестнутая волной невиданной радости.

Зверь замурлыкал, забормотал что-то себе под нос, обращаясь к земле, к кукурузе, без слов – скорее, попросту звуками голоса. Мало-помалу его бормотание обрело ритм, зазвучало в такт биению пульса, перешло в пение. Призраки повели вокруг них хоровод, заплясали, подхватили напев.

Только тут Абита осознала, что тоже поет. Странные звуки, сами собой слетавшие с языка, отчего-то казались знакомыми, навевали покой. Пульс земли отдавался во всем теле, набирал силу, пока она не почувствовала единства с ним, единства со всем вокруг – с землей, и с призраками… и с кукурузой!

Отчаявшаяся, на грани неминуемой гибели, кукуруза словно кричала, молила Абиту утолить ее жажду, придать ей сил.

Что ж, так Абита и сделала – направила пульс земли куда нужно, точно ручей, как будто подобное для нее было делом обычным, вполне естественным, вроде дыхания. Волшебная сила хлынула в стебель, обволакивая растение, проникая внутрь, а стебель вобрал, впитал ее, словно только того и ждал.

Напоенный волшебной силой, кукурузный стебель затрепетал, негромко запел, на глазах изумленной Абиты позеленел, потянулся ввысь, разродился початком – одним, другим, третьим, окутался густым ароматом пыльцы и нектара.

Абита безудержно разрыдалась.

«О Боже, – подумала она, – я вправду хочу этого, да еще как. Как я хочу этого, спаси меня, Господи, и сохрани!»

Не поднимаясь с колен, волоча за собою Абиту, зверь переполз к соседнему стеблю, напев его зазвучал громче. И вновь Абита направила пульс земли в стебель, и вновь стебель ожил, расцвел, как и следующий, и еще один, и еще… Так продолжалось, пока над бороздой не поднялись, не закачались на легком ветру больше двух дюжин великолепных стеблей кукурузы.

Зверь выпустил руку Абиты, и она застонала, чувствуя, как ускользает биение сердца земли.

«Еще! Еще, еще!»

С этой мыслью Абита осела наземь, схватилась за грудь, не в силах сделать ни вдоха. Зверь, тяжко дыша, мешком рухнул рядом.

Напев стих, и призраки начали разлетаться.

Зверь улыбнулся, сияя от радости. Казалось, он изумлен не меньше нее.

– Абита… погляди, что мы с тобой сделали! Да погляди же!

Абита и без того глядела, глядела во все глаза. Добрых сорок початков кукурузы там, где совсем недавно не было ни одного…

– Как хорошо на душе! Похоже, я нашел свое место. Похоже, вот кем мне надлежит быть, – сказал зверь и вновь сжал в ладони руку Абиты, но на сей раз бережно, нежно, будто какую-то драгоценность. – Хвала тебе, добросердечное создание! Ты принесла мне свободу.

Абита не сводила глаз с разлетавшихся призраков, пока они не скрылись из виду – все, кроме одного. Оставшийся в одиночестве у опушки, дух Эдварда смотрел на нее пустыми глазницами.

«Что же я сделала, Эдвард?»

Сорвав кукурузный початок, Лес углубился в чащу и вскоре отыскал Небо с Ручьем.

– Где он?

Оба духа кивнули в сторону пещеры и устремились за Лесом, решительно двинувшимся дальше.

Отца он обнаружил сидящим на одном из стоячих камней, рассеянно глядя куда-то вдаль.

– Что это? – возмущенно спросил Лес, сунув початок Отцу под нос.

– Как «что»? Кукуруза.

– Ты прочь гнать их должен, а вместо этого кормишь их! Кормишь тех самых тварей, что вот-вот погубят Паупау!

С этими словами Лес швырнул кукурузу к ногам Отца.

Отец, подобрав початок, взглянул на него в восхищении.

– Мое дело, мое, – с гордостью подтвердил он. – Кукуруза… и вырастил ее я.

– Вначале ты убежал неизвестно куда, – процедил Лес. – Бросил нас… а теперь предал. Предал нас… предал Паупау! Отчего?!

Небо с Ручьем закивали, поддерживая товарища.

– Но что, если ты ошибаешься? Что, если эта женщина, Абита, сумеет помочь всем нам? Этого тебе в голову не приходило?

– Стать им друзьями мы уже пробовали. И не раз. И ни разу из этого не вышло ничего хорошего. Вечно им всего мало, вечно им большего подавай. Все больше и больше, до тех пор, пока нам ничего не останется.

– Отчего ты не рассказывал, что я могу взращивать кукурузу? – посуровев, спросил Отец. – Если я, как ты говоришь, погубитель, откуда во мне жизнетворный дар столь великой силы?

– Ты – охранитель диких земель. Ты можешь многое. Да, порой ты и исцелитель, но для этого сейчас не время. Сейчас время лить кровь.

Отец коснулся венка из цветов.

– Сегодняшнее вдохнуло в меня куда больше сил, чем истребление. Коснулось чего-то глубоко-глубоко в сердце, – сказал он, ударив себя в грудь кулаком и подняв кверху кукурузный початок. – Чего-то первозданного, простого и чистого. Хочу еще. Хочу снова почувствовать, как сквозь меня струится волшебство жизни. Как сила жизни переполняет душу.

– Послушай… пожалуйста, услышь же меня. Волшебство, что течет из земли… штука драгоценная, хрупкая, нежная. Вроде крохотного родника. Паупау нужна каждая его капля, а ты… ты… обворовываешь растущее древо! И ведь чего ради? Ради кого? Ради женщины этой? Чтобы вскармливать тех, кто губит это самое волшебство?!

Вскарабкавшись повыше, Лес покопался в слое палой листвы у основания деревца, выковырнул из земли косточку, другую, а после – крохотный череп.

– Смотри! – велел он, подняв череп над головой. – Смотри!

Отец поднял взгляд.

– Знаешь, сколько дикого люда пожертвовали собственным волшебством, собственной кровью, той же самой, что течет в твоих жилах, чтоб вернуть к жизни Паупау? Здесь, на этом вот месте, дети твои принесли себя в жертву, жизней не пожалели, только бы Мать Земля вернула нам Паупау, а знаешь, почему?

С ответом Отец не нашелся.

– Потому, что Паупау – сердце дикого люда, сердце нашего волшебства, средоточие нашей души, и только его семя может вернуть нас к жизни!

Отец помрачнел, хмуро взглянул на початок и выронил кукурузу под ноги. Видя его замешательство, его смятение, Лес шумно вздохнул.

– Пойми, время целительства… время целительства еще не пришло. Первым делом, как я все твержу и твержу, нужно сберечь Паупау.

Отец потер лоб. Казалось, у него жутко болит голова.

– Приведи ее сюда, – сказал Лес.

Отец смерил опоссума холодным, угрожающим взглядом.

– Хочешь покончить с муками, приведи эту женщину, Абиту, сюда. Поклонись ее кровью Паупау. Восславь Мать Землю. Другого выхода нет.

– Крови с меня довольно, – твердо ответил Отец, поднимаясь с камня. Голос его зазвучал тише, словно говорит он с самим собой. – Кровопролитие не приносит покоя. Не в одной крови дело.

С этими словами он двинулся прочь – назад, к ферме.

– Куда ты? – окликнул его Лес, хотя ответ знал прекрасно. – Умоляю, держись от нее подальше! Она принесет всем нам гибель, слышишь?

Однако Отец даже не замедлил шаг.

– Держись от нее подальше! – прокричал Лес.

Отец исчез за деревьями. Проводив его взглядами, Небо с Ручьем в отчаянии повернулись к Лесу.

– Не знаю я, что тут делать. Не знаю, – буркнул Лес, злобно взглянув наверх, в сторону фермы. – Эта женщина – сущий яд. Если так продолжится дальше, он наверняка прознает о Мамунаппехте… или, что еще хуже, Мамунаппехт прознает о нем!

Небо с Ручьем затряслись, задрожали, громко стуча зубами. Тот же ужас, тот же нарастающий страх охватил и самого Леса. Долго расхаживал он в раздумьях вокруг юного деревца, но вот, наконец, остановился.

– Убьем ее сами.

Во взглядах Неба с Ручьем отразилось нешуточное удивление.

– Убьем эту женщину, Абиту. Иначе никак. Да, знаю, Отец придет в ярость, но что тут еще поделаешь? Иначе он, как пить дать, свихнется и опять угодит в лапы шамана, – пояснил Лес, с ожесточением пнув листву под ногами. – Все началось с того, что он дотронулся до нее. Неладно с ней что-то, неужто сами не чуете?

Действительно, неладное Небо с Ручьем чуяли, да еще как.

– Она отворяет дверь к его прошлому, а допускать этого нельзя. Нельзя. Нет, Ручей, не так уж мы с вами беспомощны. Мы – дикий люд.

Тут Лесу живо вспомнились прежние времена, когда слова эти кое-что значили, когда число диких казалось бессчетным, будто число звезд в небе. Как сильно было их волшебство, пока люди красть его не повадились!

– Может, мы и не столь могущественны, как раньше, но пара-другая хитростей у нас в запасе имеется. Нет, речь не о том, чтоб тенями да мороками ее пугать. Пускай всю деревню нам истребить не по силам, но уж с одной-то маленькой женщиной мы справимся наверняка.

У края поля Отец остановился. Над землей низко стелился утренний туман. Отец оглядел ряд кукурузы, возвращенной им к жизни.

«Кто же я? Кто?»

С этой мыслью он подошел ближе, потрогал один из початков, прикрыл глаза, стараясь вновь пережить те минуты, минуты единства с прошлым.

«И ведь почти получилось. Еще бы немного… еще бы чуть-чуть разглядеть…»

Отец напряг память, сосредоточился… Нет, ничего. Ничего.

Со стороны домика донесся стук.

«Что же ты, Абита, еще сможешь мне показать?»

Подойдя к крыльцу, Отец застал Абиту за пристальным изучением облаков в небе.

– Дождя сегодня не жди, – сказал он, слегка напугав ее. – Но вскоре дожди придут, я чувствую.

– Вправду? – обрадовалась она, но тут же сощурилась, устремив взгляд за его спину.

Оглянувшись, Отец обнаружил позади Леса и Небо с Ручьем. Очевидно, дикие решили от нее не таиться.

– Кто они? – спросила Абита.

– Трудно сказать, – отвечал Отец. – Правду из них порой клещами не вытянешь.

– Мы – дикий люд, и земля эта наша, – объявил Лес, яростно сверкнув бусинами черных глаз.

– Опасаться их стоит? Зла они мне не хотят?

– Они раз за разом просят убить тебя, но сами, по-моему, вряд ли что-либо могут. Кабы могли, тебя бы, скорее всего, в живых давно уже не было.

– Уж это точно, – процедил Лес. – Ни тебя, ни всего твоего племени.

Небо с Ручьем согласно кивнули.

– Мать меня кое-чему научила. Кое-что рассказала о малом народце.

Абита ушла в дом и спустя недолгое время вернулась с тремя блюдцами и подойником. Вышедший следом за нею Бука уселся на крыльце, внимательно глядя, как она наливает из подойника в блюдца молоко.

– Козье, – пояснила Абита, кивнув троице диких. – Это вам.

Дикие неуверенно переглянулись.

– Мы тебе не домашние кошки, – презрительно усмехнувшись, отрезал Лес.

– Сладкое, жирное, – продолжала Абита, придвинув блюдца чуть ближе к ним. – Парное еще: только с утра козочек подоила.

Ручей, облизнувшись, подался вперед.

– Не смей! – велел Лес.

Ручей замер на месте, не сводя с блюдца мечтательного, грустного взгляда.

Абита, одарив Леса улыбкой, подтолкнула одно из блюдец еще ближе. Лес ощетинился.

– Посмотрим, как ты заулыбаешься, когда Отец явится по твою кровь.

– Если б он хотел моей крови, так уже взял бы ее, разве нет?

– Скоро мы пробудим его дух – истинный дух, и вот тогда он вдоволь наестся твоих потрохов.

Абита оцепенела.

– Не верю.

– Ты понятия не имеешь, с кем связываешься, – фыркнул опоссум.

– Так расскажи же.

– Да, – вмешался в их разговор Отец. – Рассказывай. Хватит в загадки играть.

– Играть?! – рявкнул Лес. – Да как у тебя язык повернулся?! Не раздобудь мы для тебя крови, гнить бы тебе в этой вонючей яме до сих пор!

– Крови? – переспросила Абита. – Чьей крови?

Лес отвернулся и не ответил.

– Чьей крови? – не унималась Абита. – Чьей это крови ты ему раздобыл?

Но Лес упорно молчал.

– Рассказывай, – велел Отец. – Хватит правду скрывать.

Лес вихрем развернулся к ним.

– Козлиной! – процедил он. – Крови твоего же козла!

Абита сощурилась.

– А… а Эдвард? Об Эдварде что скажешь?

Лес скрестил руки на груди.

Пальцы Абиты заходили ходуном.

– Так это ты убил Эдварда? Сознавайся: ты?

– Да! – прорычал Лес. – Да, я! «Бе-е-е, бе-е-е, бе-е-е», – в пещеру его заманил, а там он в яму и провалился. И обмануть этого безмозглого человека оказалось проще простого. Вот… вот тебе правда. Еще правду хочешь?

Абита прижала ладонь к губам, вмиг побледнела. Казалось, ее с силой хлестнули по щеке.

– Вот тебе еще правда, – рычал Лес. – Этот твой разлюбезный дьявол, остолоп, что с ума сходит по кукурузе… видела б ты, как он потроха твоего мужа жрал! Захочешь снова чем-то его угостить, вспомни об этом и…

Абита, подхватив с земли блюдце, швырнула им в Леса.

Опоссум пригнулся, и блюдце просвистело над его головой.

Абита с яростным визгом схватила второе, швырнула, что было сил.

Но Лес вновь без труда увернулся и разразился злорадным хохотом.

Тогда Абита взялась за подойник, взмахнула им, бросилась на опоссума, чтоб пришибить мелкую тварь.

Лес с издевательским хохотом заплясал вокруг нее, ловко уворачиваясь от ударов.

Споткнувшись о ступеньку крыльца, Абита рухнула с ног, но вовремя подоспевший Отец подхватил ее на лету и удержал от падения.

– Мы – дикий люд! – вскричал Лес. – И мы сожрем твои потроха, а после все ваше племя сожрем, и он, Отец, об этом позаботится! Вот тебе правда! Главная и единственная, а остальное – все вздор!

– Сгинь, тварь паршивая! – зарычал Отец. – Сгинь, не то я твоими потрохами позавтракаю!

Злорадная улыбка на лице Леса мигом угасла. Яростно усмехнувшись Отцу, опоссум отвернулся и стремительно двинулся прочь.

Абита, присев на крыльцо, прикрыла лицо ладонями и тихо, безмолвно заплакала.

– Прости, Абита, – сказал Отец, садясь рядом. – Я многого в этой жизни не понимаю, но твою боль понять очень даже могу, а еще точно знаю: зла я тебе не хочу. Прежнее… это ошибка. Я не в себе был, и… Но с твоей помощью я, кажется, вот-вот отыщу верный путь. Надеюсь, заодно, вместе, мы с тобой оба отыщем, что каждому нужно.

Долгое время оба сидели молча. Тишину нарушало лишь козье блеянье да Бука, звучно лакавший из блюдечка молоко. В конце концов Абита тяжко вздохнула, утерла глаза, достала из кармана передника узелок и развернула его на крыльце, между собой и Отцом. В узелке оказались три ломтика медового хвороста.

– Это тебе.

Отец потянулся за угощением, но придержал руку.

«Не так все просто», – подумал он.

– Абита, кто я, по-твоему, на самом деле такой?

Абита задумалась.

– Не знаю, – поразмыслив, отвечала она. – Могу сказать только, во что мне хотелось бы верить. Помнится, мать рассказывала о всевозможных духах природы – о феях, об эльфах и о лесных божествах, больших и малых, ничтожных и могущественных. О стражах природы, пробуждающихся с приходом весны, вдыхающих жизнь в цветы и деревья, присматривающих за землей и людьми в обмен на надлежащие подношения. О язычниках, празднующих их возрождение в дни солнцеворота, устраивающих в их честь пиршества и пышные церемонии. О том, что всех их объединяет нескончаемый круговорот, круговорот смерти и возрождения. Так вот, я надеюсь, что ты – один из них. Что, полностью пробудившись, ты благословишь эту землю и не оставишь ее без заботы… а может быть, благословишь и меня. И обо мне позаботишься.

Небо с Ручьем встревоженно переглянулись, однако Отец закивал: очевидно, услышанное пришлось ему по душе.

«Почитание и подношения», – подумал он.

Слова Абиты напоминали о вчерашних видениях, о людях, преподносивших ему венки из цветов и бусы, о том, как эти люди его почитали. Затем Отцу вспомнился Лес, толковавший о подношениях Матери Земле в обмен на ее благословения. Сердце в груди застучало быстрее.

«Выходит, все это – тоже… тоже часть волшебства!»

Отец вновь потянулся к сладостям.

– Этого мало, – сказал он.

– Еще хвороста хочешь? – спросила Абита.

– Нет, я не о сластях. От тебя большее требуется.

От Абиты снова повеяло недоверием, и Отец понял: угрозы Леса не прошли даром. Удастся ли им когда-нибудь оставить все это в прошлом?

– Скажи, зачем ты мне жертвы приносишь? – спросил он.

– Похоже, они тебе помогают… облегчают душевные муки. Но, если уж начистоту… наверное, я надеюсь, что ты снова пустишь в ход чары и вернешь к жизни мои посевы.

«Да, да: дай мне кое-что нужное, а я дам взамен то, что нужно тебе!»

Отец устремил на Абиту пристальный взгляд, словно стараясь заглянуть в самую ее душу.

– Скажи, Абита, чего тебе хочется от этой жизни?

– Мне? Со мной все просто. Побольше яиц и свежего мяса, и полный огород овощей, и поле спелой, налитой соком кукурузы.

– Это не то, чего тебе хочется. Это то, без чего не обойтись. Ты ведь сделана не из надобностей, а из желаний, из грез. Так вот: чего тебе хочется? О чем ты мечтаешь?

Абита раскрыла было рот, но призадумалась.

– Даже не знаю. После смерти матери я думала только о том, как бы с голоду не умереть. То есть, с самого детства ни о чем не мечтала.

– Тогда о чем ты мечтала в детстве?

И снова Абита задумалась, замешкалась в поисках давным-давно похороненных воспоминаний.

– Ты наверняка дурочкой меня посчитаешь… но я мечтала стать королевой фей, бегать по лесу босой, петь, точно птица, летать среди деревьев, – с улыбкой, со смехом призналась она. – И понимать язык зверей, и разговаривать с ними. А как мы с братьями бегали по двору, размахивая руками, треща, точно сороки!..

С головой погрузившаяся в воспоминания, Абита сияла от счастья.

– Поклонись мне.

– Что?

– Я помогу тебе справиться с необходимым… и мечты достичь помогу, – сказал Отец, прижав ладонь к сердцу. – Чувствую: где-то во мне таится немалая волшебная сила, и с твоей помощью, вдвоем, чего мы только ни совершим! Теперь я понимаю, как выпустить мое волшебство на волю. Прежде всего, ты должна почтить меня по достоинству. Предложить мне эти вот… эти сласти.

Во взгляде Абиты отразилось недоумение.

– Я ведь только что тебе их предложила.

– Этого мало.

– Что значит «мало»?

– Подношение, дар… нужно всерьез предлагать. От всего сердца, понимаешь? Лесные божества, о которых ты слышала от матери… разве их не почитали? Разве не поклонялись им? Таков уговор между людьми и природой, это же ясно, как день.

– Поклоняться… пожалуй, я не…

– Ты все еще боишься меня?

Абита надолго умолкла и, наконец, кивнула.

– Боюсь. И совсем сбита с толку. И не понимаю, как быть. Слышу: отец меня остерегает, говорит, будто ты заберешь мою душу, а мать велит слушаться собственного сердца.

– И что говорит тебе сердце?

Абита взглянула в его серебристые глаза.

– Сердцу хочется поверить в тебя. Очень хочется. Очень.

Отец осторожно коснулся ее руки и тут же почувствовал, что сердце Абиты застучало куда быстрее.

– Вспомни, как волшебство объединило биение наших сердец, чтоб мы сумели взрастить кукурузу. Вспомни это блаженство, этот восторг, эту радость. Неужели из них может выйти хоть что-то дурное? Быть может, если ты поверишь, что я – лесной бог, я лесным богом и стану? Поверь в меня, Абита!

– Но кто же ты? Как мне не опасаться, как не бояться, что ты окажешься дьяволом или демоном? А вдруг, если слишком раскрыться перед тобой, ты душой моей завладеешь? Разве это не справедливо – тем более, что ты сам не знаешь, кто ты такой?

– Если у нас все получится, значит, я – не просто погубитель, не просто какой-то дьявол. Помоги мне отыскать себя, настоящего, а я всем, чем сумею, помогу тебе. Дам тебе кукурузное поле, а там… как знать: быть может, однажды мы и по лесу вдвоем полетаем.

Абита окинула взглядом кукурузное поле.

– Я слышала, будто Дьявол не может отречься от своего имени. Не зовут ли тебя Сатаной, или Люцифером? Поклянись, что имена эти тебе не принадлежат. Что ты – не сам Искуситель.

– Не принадлежат. Клянусь.

Абита надолго умолкла, не сводя глаз с его лица.

– А своего настоящего имени ты так и не помнишь?

– Не помню, – покачав головой, подтвердил Отец.

– Однако без имени тебе не обойтись. Отцом я тебя называть не стану.

Осмотрев Отца с ног до головы, Абита остановила взгляд на его рогах, пощупала косматую шкуру.

– Самсон! – объявила она.

– Что?

– Очень даже подходит. Самсоном тебя и назовем. В честь моего козла. Добрый козел был. Достойный.

Отец с сомнением покачал головой.

– Громкое имя, – пояснила Абита. – Славное и благородное.

– Сам… сон, – проговорил Отец, будто пробуя имя на вкус, и поднял взгляд на Абиту. – Самсон. Это и есть тот, кем тебе нужно меня видеть?

– Именно.

– Ладно. Тогда для тебя я – Самсон. Самсон, бог леса.

Стоило признать новое имя, глубоко в груди что-то встрепенулось.

– Да, – кивнул он. – Похоже, получить от тебя имя – тоже… тоже правильно.

И снова завеса, заслонившая от него прошлое, сделалась тоньше!

Подобрав с крыльца сласти, Абита подняла их перед собой, на салфетке, и пристально взглянула ему в глаза.

– Во имя Бога всевышнего, – не торопясь, отчетливо, с душой заговорила она, – прими, о владыка Самсон, этот скромный дар. Позаботься, пожалуйста, обо мне и о моей ферме, вдохни жизнь в мои посевы.

С этим она протянула медовый хворост ему.

Самсон принял угощение, и трепет в груди разросся, все тело исполнилось жизни. Пробужденная мощь росла, крепла с каждым съеденным ломтиком.

– Да, этот путь вправду верен, – прошептал он. Казалось, всколыхнувшиеся на усилившемся ветру сухие кукурузные стебли зовут его, просят о помощи. – Настала пора благих дел. Пора обрести былое великолепие.

Глава шестая

Прихватив с собой кружку молока и Библию Эдварда, Абита вышла на крыльцо, разлила молоко по трем блюдцам, и села. Оглядывая кукурузное поле, она до сих пор с трудом верила собственным глазам: большая часть верхних акров обильно поросла высокими, крепкими стеблями.

Вот уже две недели она подносила Самсону скромные дары, и вместе со зверем вернула посевы к жизни. За это время даже дожди кое-какие прошли – не так уж много, однако благодаря им ей удалось наконец-то заняться хозяйством, остававшимся без присмотра: козами, курами, небольшим огородом и пчелами Эдварда (особенно пчелами Эдварда, так как медовый хворост Самсон, похоже, полюбил всей душой).

Поиск Эдварда среди деревьев у края поля завершились ничем. С тех самых пор, как она заключила уговор с Самсоном, Эдвард больше не появлялся.

– У нас получилось, Эдвард? – прошептала Абита. – Теперь ты свободен? Теперь ты обрел покой?

Бука, подойдя к блюдцам, принялся лакать молоко, а Абита открыла Библию и начала читать.

Беззвучно приземлившийся на крыльцо Небо с тоской, с вожделением уставился на молоко. Следом за вороном пожаловал и Ручей, но Бука едва удостоил их взгляда. Молоко им Абита выносила на крыльцо каждый день. По всему судя, молока обоим хотелось очень, однако принять угощение они отказывались наотрез.

Опоссум после той вспышки ярости на ферме не появлялся, чему Абита была только рада: век бы его, твари гнусной, больше не видеть.

Вышедший из зарослей Самсон пересек поле, поднялся на крыльцо, сел с нею рядом. Тут-то Абита и заметила волков – трех волков, остановившихся на опушке, как раз в том месте, откуда появился Самсон. Привстав, она потянулась к мушкету, но Самсон придержал ее за плечо.

– Они тебе ничего дурного не сделают.

– Откуда ты знаешь?

– Я им запретил.

Однако Абита замерла, не сводя с волков глаз, и через пару минут звери скрылись среди деревьев.

Абита с облегчением перевела дух.

– Ты можешь разговаривать с ними?

– В какой-то мере, – пожав плечами, ответил Самсон и заглянул через ее плечо в Библию. – А это – слова вашего бога?

– Да, – кивнула Абита. – Его преподобие пожаловал мне освобождение от посещения воскресных служб, а взамен взял с меня обещание читать хоть по полудюжины стихов в неделю. И, насколько я его знаю, без вопросов о прочитанном дело не обойдется.

– Чему же ваш бог учит? Что говорит?

– Много хорошего говорит. Однако все вместе порой здорово сбивает с толку. К примеру, отчего Бог позволяет Дьяволу души людские губить?

– Ты постоянно поминаешь то дьяволов, то богов. В чем между ними разница?

– Тут все просто, – отвечала Абита. – Боги благожелательны, заботятся о верующих в обмен на усердное поклонение. Ну, а от дьяволов – только напасти да муки.

– А если дело гораздо сложнее? – возразил Самсон. – Отчего бог не может быть и заботливым пастырем, и погубителем? И вознаграждать, и насылать невзгоды? Разве ваш бог делает только добро?

Абита хотела было ответить «да», но вспомнила о книге в руках и призадумалась.

– Нет. Пожалуй, нет. Наш Господь… Он и потоп на весь мир устроил, и моровые поветрия сколько раз на нас насылал, а тех, кто перед Ним провинится, обрекает на вечные муки. Может быть, все дело в том, кто как бога для себя понимает.

– Выходит, ваш бог – погубитель, – подытожил Самсон, явно обрадованный услышанным.

– Да, случается и такое. Сказано: пути Господни неисповедимы, – подтвердила Абита и захлопнула Библию. – Одним словом… путаницы во всем этом хватает.

– А может, у бога просто много сторон? – с надеждой предположил Самсон. – Хм-м-м… Ты приносишь мне жертвы, а я ращу кукурузу, забочусь о тебе в обмен на поклонение. Может, я все-таки бог? Твой бог?

Абита расхохоталась.

– Если бы все было так просто! Бога понять мне всегда было нелегко. С одной стороны – языческие науки матери, с другой – отцовские путаные, противоречивые взгляды на христианство… порой я вообще не знаю, кто он такой, наш Бог.

– А зачем только одним ограничиваться? – удивился Самсон.

Абита умолкла. Ответа у нее не нашлось: над этим вопросом она никогда всерьез не задумывалась. Помнится, мать нередко говорила об Иисусе и мире духов как чем-то едином, взаимосвязанном…

– Как по-твоему, сколько на свете богов? – спросила она.

– Не так много, как прежде, – откликнулся новый голос.

Обернувшись, оба увидели Леса. Прислонившись спиной к дальнему столбику крыльца, скрестив на груди руки, опоссум сверлил их хмурым, недобрым взглядом.

Выкусив из шерсти под мышкой клеща, Лес с хрустом разжевал его и проглотил.

– И если Отец в скором времени не возьмется за ум, – ожесточенно добавил он, – станет еще одним меньше.

Выйдя на общинную площадь, Абита быстро прошла мимо позорного столба. В ростовых колодках, согнувшись, мучилась Эстер Холлистер. Колени ее тряслись, будто она в любую минуту готова упасть. «Сколько ж несчастная здесь простояла?» – подумала Абита, но остановиться не осмелилась: еще немного, и опоздания к началу службы не миновать.

– Абита!

Поравнявшаяся с нею Хелен двинулась рядом.

– Абита, должна тебя предупредить…

Но тут Хелен осеклась и уставилась на Абиту во все глаза.

– Что стряслось? Опять волосы? – всполошилась Абита и поспешила проверить, не выбился ли из-под чепца непослушный локон.

– На тебя… на тебя поглядеть… ты же просто сияешь! – изумленно, но с радостью пролепетала Хелен.

«Сияю? – подумала Абита, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Вот это новость».

Разумеется, она не пожалела сил, постаралась, отмылась сама и отстирала платье, и наконец-то нашла время заштопать прорехи в юбках и во всем остальном, но дело явно было не только в этом. Ей в кои-то веки удалось поспать целую ночь и поесть, как следует. Вдыхать жизнь в кукурузу Самсон не прекращал, и урожай обещал оказаться – обильнее некуда. Вдобавок, Самсон благословил все ее хозяйство, не забыв ни единой мелочи, кладовая ломилась от меда, лесных ягод, овощей, яиц и козьего молока, однако Абита подозревала, что это еще не все: возможно, волшебство Самсона сказывается и на ней.

Обе зашагали к крыльцу дома собраний.

– Так вот, что я сказать… о чем предупредить-то хотела. Тут многие недовольны, что его преподобие позволил тебе не ходить на службы в последние месяцы. Он на попятную, конечно же, не пошел, но раздоров все это породило целую уйму.

– Месяцы? Какие месяцы? Прошло-то всего-навсего… – Но тут Абита запнулась. – Сейчас ведь еще только август?

– Август? Бог с тобой, Аби: сентябрь на дворе!

– Сентябрь? – пролепетала Абита, не понимая, каким образом время могло пролететь так быстро. – Ну что ж, вот она я, здесь, и больше служб пропускать не стану, так что пускай теперь о ком другом языками треплют. Вот только скажи, кто это из-за моего отсутствия так расстроился? Не Уоллес ли, часом?

– Он, он. И жена его с Черити. А уж они взбаламутили любительниц совать нос в чужие дела, Гуди Диббл с подружками. Но тут еще вот в чем штука: в деревне многое изменилось с тех пор, как нашли тело старой вдовы Пратт.

Абита остановилась, как вкопанная.

– Что с ней стряслось?

– А ты не слышала?

Абита покачала головой.

– Вдова Пратт умерла, собирая ягоды почти под самой стеной. И, что самое странное, на теле – ни царапины.

– Что же тут странного? Лет-то ей вон сколько было.

– Верно, но с ней был внук, Джаррет, и он говорит, что на них напал какой-то рогатый зверь. Конечно, теперь все убеждены, будто по ее душу явился сам Дьявол. Вдобавок, старик Ансель как с цепи сорвался: шныряет повсюду, за всеми подглядывает, объявляет кознями Дьявола каждый кошачий чих.

– А Джаррет рассказывал, каков этот зверь из себя?

– Еще как рассказывал, и не раз! По ночам в слезах просыпается, вскакивает, кричит. Говорит, будто эта тварь является к нему во сне и выглядит вроде большого козла с витыми рогами, с когтями длинными, острыми, а глаза серебряным огнем горят.

Абита невольно прикрыла ладонью губы.

– Да, и вот еще, слушай. Мальчишка говорит, Дьявол стащил ведерко, в которое вдова Пратт ягоды собирала. И вправду, ведерка нигде поблизости от нее не нашли. Что ты об этом думаешь?

– Я… я…

Абита не смогла найти слов.

«Что же случилось? Самсон, что же ты натворил?»

– А где твой мушкет, Аби? Уж тебе-то без мушкета одной, в такую даль, точно ходить не стоит. Из деревни теперь никто без оружия носу не высунет: волки в округе совсем распоясались. Льюис Уорд с сыном решили охоту на них устроить, ушли, да так и сгинули без вести.

Немедля вспомнив о волках, рыщущих возле фермы, Абита похолодела.

– Все на их счет опасаются самого худшего, – продолжала Хелен, – а волки то и дело воют совсем рядом, порой даже днем. Многие думают, будто это никакие вовсе не волки, а сам Косиног озорует. Прячется вот в этих самых лесах, следит за нами, ждет, пока мы не…

– В первый раз, что ли, волки заплутавших охотников задирают? В первый раз люди не возвращаются из диких лесов? Вполне обычное дело, ничего нового, – ответила Абита, сама удивившись собственной резкости, и призадумалась: а кого она, собственно, старается убедить?

Хелен встревоженно взглянула на нее, сказала что-то еще, но Абита ее не расслышала. В ушах вновь прозвучали слова Леса: «Скоро мы пробудим его дух – истинный дух, и вот тогда он вдоволь наестся твоих потрохов»…

– Медлить нельзя, – сказала Абита, чтоб завершить этот разговор.

Обе двинулись дальше.

Вскоре Абита заметила впереди, у входа в дом собраний, Гуди и Мэри Диббл в окружении приспешниц.

– Ну вот. Помяни дьявола… – пробормотала она себе под нос.

Аби компания женщин пока не заметила: все они не сводили глаз с шерифа Питкина, стоя на лестнице, прибивавшего к стене над притолокой волчью голову, жуткий охотничий трофей – свежий, еще кровоточащий.

Надеясь проскользнуть мимо как можно тише, ничуть не желая с ними сегодня связываться, Абита ускорила шаг, однако Мэри, заметив ее, поспешила предупредить остальных. Все женщины враз повернулись к ней, устремили навстречу суровые, полные праведного возмущения взгляды, воинственно уперли руки в бока.

Абита, напрягшись всем телом, шумно втянула воздух сквозь сжатые зубы.

– О Господи, – прошептала Хелен, – перья-то как растопырили!

Гуди раскрыла рот, но, стоило Абите подойти ближе, сощурилась, будто не веря своим глазам. Все прочие женщины тоже сощурились. Презрение на их лицах сменилось гримасами изумления. Сообразив, что они поражены ее видом так же, как и Хелен, Абита решила воспользоваться их недоумением и пройти мимо.

Однако Гуди, шагнув вперед, загородила ей путь.

– Так-так, Абита, – заговорила она, всей тушей нависнув над щуплой соперницей, – разрази меня гром, сегодня ты на вид – просто куколка! Похоже, освобождение от церковных служб на пользу тебе пошло. Поневоле задумаешься: не злоупотребила ли ты милосердием его преподобия?

Щеки Абиты обдало жаром, с языка едва не сорвалась отборная ругань.

«Спокойно, Аби, – подумала она. – Возьми себя в руки».

– Благодарю за заботу, Гуди. В последнее время Господь милосердный вправду был ко мне милостив. А теперь, извини, мне пора: хочу поскорее возблагодарить Его.

Но, стоило ей сделать шаг в сторону, путь заступила Дорти Додд.

– А справедливо ли, что ей одной такие поблажки?

Женщины дружно покачали головами.

– А знаешь, – добавила Дорти, – какие раздоры твое отсутствие вызвало в общине?

– Весьма сожалею об этом. Нет, вправду. Сожалею и всей душой надеюсь загладить вину.

Тут женщины затараторили наперебой:

– Верно сказал преподобный Смит: твое себялюбие ослабляет всех нас!

– А еще кое-кто утверждает, что ты отворяешь к нам дверь самому Косиногу!

– Уж это точно, многие так говорят!

– Да если б только говорили! Ансель вон и следы отыскал.

– Да-да, – подтвердила Гуди. – Следы Дьявола, рыщущего неподалеку. А началось все примерно в то самое время, как тебе вздумалось завладеть фермой Уоллеса. Что это, по-твоему, совпадение?

Абита вымученно улыбнулась.

– Не знаю. Знаю одно: я Господа почитаю и хочу поблагодарить Его за все ниспосланные милости. Ну, а теперь, будьте любезны… дайте пройти.

Судя по выражениям лиц, на такой ответ женщины не рассчитывали, но Абита решила, что это все пустяки – главное, уйти от них, пока не натворила чего-нибудь, о чем после будет жалеть.

Протиснувшись между обеих толстух, Абита направилась к крыльцу дома собраний, но кто-то, схватив ее за плечо, развернул к себе. Разумеется, это оказалась Гуди.

– Разговор еще не закончен.

Многие годы прожившей на лондонских улицах, со всевозможными любителями распускать руки Абите доводилось иметь дело не раз и не два, и потому она без раздумий шагнула вперед, уперлась ногой в землю сразу же за каблуком Гуди и резко, что было сил, толкнула толстуху в грудь.

Гуди рухнула с ног, шлепнувшись задом о землю.

Абита смерила ее гневным взглядом.

– Слушай внимательно, Гуди Диббл. Еще раз хоть пальцем меня тронешь – узнаешь, как больно я могу жалить.

Почти каждая из этих женщин была куда здоровее, дороднее, однако Абита обвела их всех взглядом, одну за другой, точно подначивая любую бросить ей вызов.

– Шериф! – завизжала Дорти. – Вы это видели? Видели, как она на бедную Гуди набросилась? Арестуйте ее немедля!

– Действительно, видел, – спускаясь с лестницы и подмигнув Абите, подтвердил шериф. – Прекрасно видел, как Гуди Диббл руки начала распускать. Лично я бы на ее месте дважды подумал, прежде чем снова с Абитой связываться. Полагаю, нам всем пора пройти внутрь и малость побыть с Господом нашим. По-моему, это всем пойдет только на пользу. Что скажете?

Женщины скуксились, будто разжевав нечто горькое. Раскрасневшаяся, Гуди взирала на Абиту с неприкрытой, пламенной ненавистью.

Абита, отвернувшись от нее, взошла на крыльцо. За порогом дома собраний ее встретили множеством суровых взглядов, однако всеобщая неприязнь тут же сменилась смятением: очевидно, собравшиеся были поражены видом Абиты не меньше, чем Хелен и женщины. Уоллес – тот и вовсе таращился на нее с разинутым ртом, как будто она из могилы восстала. Мало-помалу недоумение и замешательство на его лице уступили место гримасе боли, точно при сильном расстройстве желудка. Пожалуй, с тех пор, как он в последний раз ее видел, Абита вправду чуточку изменилась.

«Ничего, дражайший Уоллес, – подумала она, лукаво улыбнувшись ему, – впереди тебя ждет еще много сюрпризов!»

Разумеется, Абита помнила, что злорадствовать – грех, но как же ей не терпелось полюбоваться его лицом, когда она расплатится с ним сполна!

Преподобный Картер, поднявшись на кафедру, прочел вступительную молитву и начал первую проповедь. Конечно же, в скором времени речь пошла о Дьяволе и его искушениях, но Аби никак не могла отвлечься от мыслей о старой вдове, пропавших охотниках и волках.

«Ох, Самсон, – думала она, беспокойно теребя край рукава, – кто же ты такой есть? Кто же?»

Остановившись на крыльце Абиты, Лес еще раз оглядел ферму и убедился, что Отца нигде поблизости нет. Если Отец вдруг воротится, Небу с Ручьем полагалось свистнуть, но с некоторых пор Лес полагаться на них опасался: похоже, ума у обоих, вместе взятых – не больше, чем у обычной курицы.

Шмыгнув в дом, Лес сморщил нос.

«Все вокруг этой женщиной провоняло!»

С этой мыслью он огляделся в поисках рабочей одежды Абиты и обнаружил тряпье на кровати. Он знал: вернувшись, она немедля переоденется в рабочее. Так она поступала всегда. Вот только на этот раз ее будет ждать сюрприз…

Вскарабкавшись на кровать, Лес встал поверх одежды, прикрыл глаза и, пустив в ход особое «зрение», взялся за поиски, оглядел все норки, все трещины, все щели в бревенчатом домике, и в соломенной крыше, и в подполе – обшарил все местечки, где любят прятаться ядовитые твари: змеи, сколопендры да черные вдовы.

Лес знал, они наверняка здесь… однако ж никого не нашел.

– И ведь дело-то пустяковое, – прорычал он.

Когда Лес пребывал в расцвете сил, а Паупау было величайшим древом на свете, а мир переполняла волшебная сила, он мог бы ощупать мыслью всю ферму и отыскать всех живых тварей вокруг.

– Услышь меня, Мать Земля. Прошу, услышь. Самому мне не справиться.

С этим он взялся за дело снова и на сей раз потянулся к пульсу земли, но пульс оказался совсем слабым – тоненькой, призрачной ниточкой глубоко в земных недрах. Стоило Лесу к нему прикоснуться, и…

«Есть!»

В углах комнаты вспыхнули, замерцали тельца нескольких пауков. Мало этого, в норке невдалеке от дома нашлась и змея, щитомордник! Не слишком большой, но и этого будет довольно.

– Подите сюда, – позвал Лес, но ответа не получил.

Тогда он повторил зов, изо всех сил постаравшись впихнуть свои мысли в их крохотные мозги.

– Подите сюда, живо!

На этот раз кое-кто из них зов услышал, однако ни один не сдвинулся с места, не пожелав покидать уютное гнездышко.

– Подите же сюда! – прошипел Лес. – Живее ко мне, чтоб вам провалиться!

Напряжение сил начало брать свое. Опоссум задрожал, нить волшебства ускользнула, в глаза все расплылось, и Лес, обессилевший, рухнул с ног.

– Нет, – простонал он. – Быть этого не может: не настолько же я беспомощен! Но как же натравить их на нее, если мне даже из гнезд этих тварей не выманить?

Долгое время лежал Лес навзничь, устремив взгляд в дощатый потолок. Наконец он неспешно закивал головой.

«Да. Есть другой способ, есть. Ужасный, болезненный, но тут уж ничего не поделать. Только помощь небольшая потребуется».

Проповеди тянулись уже без малого час. Поясница заныла, но как Абита ни ерзала, как ни вертелась, устроиться на жесткой скамье поудобнее оказалось попросту невозможно. Преподобный Картер начал читать что-то из «Колоссян», насчет угождения Богу, «принося плод во всяком деле благом, укрепляясь во всяком терпении и великодушии», и так далее, и так далее. Думая лишь о черных делах Самсона, Абита его почти не слышала, но когда его преподобие прочел: «Ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое», – разом вскинула голову.

Конечно, чтение на том не закончилось, однако Абита вновь с головой погрузилась в собственные размышления.

«Если Господь вправду сотворил все на свете, разве Он же не сотворил и Самсона? А раз так, отчего и Самсону не оказаться всего-навсего одной из Божьих тварей, которой тоже отведено место в великом замысле Господа?»

Мысли текли дальше и дальше. Волк, убивающий, чтоб накормить стаю, вовсе не зол – просто опасен. А разве ангелы не опасны? Ангелы тоже вон, сколько ужасов натворили во имя Господа! Принося жертвы Самсону, Абита вовсе не ставит Самсона превыше Бога – всего лишь кормит волка, и если «волк» бросится на нее, она, конечно, погибнет, но перед Господом не согрешит. К тому же, кто сказал, что благословения Самсона – не от Господа? Посылает же их Господь через ангелов! Разве Самсон не вернул ее ферму к жизни? Что в этом может быть нечестивого?

Мысль, будто Самсон – что-то вроде посланника Божия, пришлась Абите по сердцу. Разве мать не рассказывала, что многие благосклонные к людям языческие божества имели облик рогатых зверей? Вдобавок, в ведовстве матери Бог неизменно сочетался с язычеством: чем больше-де благословений, тем лучше…

Покачав головой, Абита скрутила край рукава в жгут туже прежнего. Что, если она просто втолковывает самой себе то, что ей хочется, нужно услышать?

«Может, и так. Может, и так. Но жестокая правда – в том, что Господь счел нужным перевернуть всю мою жизнь вверх тормашками, – подумала она, взглянув в огромное недреманное око, нарисованное на кафедре. – Господи, я стараюсь, стараюсь изо всех сил. Но если это какой-то искус, какое-то великое испытание на твердость в вере, как же тебе не стыдно так меня мучить?»

Преподобный Картер умолк, и неожиданная тишина отвлекла Абиту от тяжких раздумий. Похоже, его преподобие сбился с мысли, причем уже не впервые.

– Прошу прощения, – сказал преподобный. – Что-то я с утра сам не свой. Преподобный Коллинз, не будете ли вы любезны завершить богослужение?

Преподобный Коллинз взошел на кафедру, а преподобный Картер занял свое место в зале. Только тут Абита заметила, что супруги его сегодня на богослужении нет.

«А ведь матушка Картер не пропускает служб никогда», – подумала она, встревоженная тем, что это может значить, и пощупала свернутую узелком салфетку в кармане передника. Выходя из дому, она прихватила для матушки Картер горстку медового хвороста – скромный знак благодарности за проявленную доброту.

К завершению проповедей причина отсутствия матушки Картер слегка прояснилась. Перед тем, как закончить службу, преподобный Коллинз попросил всех склонить головы в особой молитве о Марте, дочери преподобного Картера, и попросить Господа пособить ей с выздоровлением.

Как только служба подошла к концу, Абита дождалась священнослужителя у выхода и подошла к нему. Направившийся было домой, преподобный остановился.

– Абита, ты просто представить не в силах, как я рад снова видеть тебя. Нам нужно поговорить о твоем отсутствии.

– Не беспокойтесь, ваше преподобие: обещаю с этого дня и впредь богослужений больше не пропускать.

На лице преподобного отразилось облегчение.

– Рад слышать.

– Не знаю даже, как благодарить вас за милосердие. Эта отсрочка решила все, и я непременно отплачу вам добром, обещаю.

Во взгляде преподобного Картера мелькнула искорка любопытства.

– Похоже, дела у тебя неплохи.

Пожалуй, то был, скорее, вопрос, чем утверждение.

Между тем Гуди в окружении еще полудюжины прихожанок не сводили с обоих глаз. В их взглядах чувствовалась неприязнь, и вовсе не только к Абите.

– Я принесла кое-что вам с женой, сэр, – сказала она, вручив преподобному узелок. – Подарок скромный, но от души.

Отогнув край салфетки, преподобный заглянул в узелок и улыбнулся.

– Сара будет рада.

– Пожалуйста, передайте ей, что ее доброта многое для меня значит.

– Передам, непременно.

Однако преподобному явно не терпелось отправиться домой.

– И, ваше преподобие, еще одно…

– Да?

– Ваша дочь, Марта… чем она захворала, сэр?

– Похоже, корь ее одолела. Мы надеялись, что к этому времени ей полегчает: и Сара, и я в детстве корью переболели, но так скверно себя не чувствовали.

– Так, значит, ей становится хуже?

– Да, именно хуже, как ни больно это признавать. Потому-то Сары с нами сегодня и нет.

– Может быть, я смогу чем-то помочь?

– Разумеется: поминая Марту в молитвах. Ну, а сейчас – прошу прощения за спешку, но я должен идти.

– Конечно, конечно. Я буду молиться обо всех вас.

Проводив преподобного Картера взглядом, Абита быстрым шагом направилась к воротам. Впереди ее ждал долгий пеший путь домой. На ходу она вновь с головой погрузилась в раздумья, но думала вовсе не о волках да дьяволах. Она изо всех сил старалась припомнить, как мать лечила корь.

Лес заглянул под кровать Абиты, обшарил буфет, и топку печи, и старый сундук, где Абита держала одежду. Искал он подходящее место – укромное место, откуда его помощники преподнесут Абите самый большой сюрприз за всю ее жизнь. Вдруг он остановился замер, принюхался.

– А это еще что?

Стрелой метнувшись к двери, Лес сморщил нос.

– Кто-то сюда направляется.

Закрыв глаза, он вновь обратился к мысленному взору.

– Человек… да еще верхом?

По губам опоссума скользнула коварная улыбка. Кубарем скатившись с крыльца, он углубился в заросли кукурузы и во всю прыть помчался к лесной опушке.

– Отец! – позвал он. – Отец, у нас гость!

К тому времени, как Абита отправилась домой, Уоллес проделал добрую часть пути к ее ферме. Ехал он быстро, жеребца гнал во весь опор. Выйдя со службы раньше, он немедля вскочил в седло и отправился в путь еще до того, как Абита покинула дом собраний.

«Что происходит, папа? – гадал он. – С виду она… как бы сказать… цветет, жизни полна! А эта улыбочка мерзкая? Не-ет, в горе у женщин таких лиц не бывает!»

Перевалив возвышавшийся над фермой холм, он увидел кукурузное поле Абиты и натянул поводья, осаживая жеребца.

– Быть не может, – пролепетал он, замотав головой, будто умалишенный. – Нет… нет!

Высокая, налитая спелостью, кукуруза укрывала поле густым желто-зеленым ковром от края до края.

Уоллес подъехал к крыльцу и спешился, едва не свалившись с седла. Сердце в груди отбивало барабанную дробь.

– Я разорен, – простонал он, стиснув ладонями щеки. – Разорен. И ферма, и дом… все, все пропало!

Чтоб устоять на ногах, хочешь не хочешь, пришлось ухватиться за луку седла.

– Ничего. Я все исправлю, папа. Слово даю… непременно исправлю.

С этим Уоллес взглянул в сторону хлева.

«А не спалить ли тут все дотла – и хлев, и дом, и мула, и коз, и кур, все без остатка? – подумал он, но тут ему пришла в голову идея получше. – Потоптать, потравить кукурузу. Ну да, разумеется! Всего-то и дела – проехаться по полю!»

Дико оскалившись, он взобрался в седло, направил жеребца к рядам кукурузы, но сразу же остановился.

Он не один. Там, среди высоких стеблей кукурузы, есть кто-то еще.

Приглядевшись внимательнее, Уоллес никого не заметил, но чье-то присутствие чувствовал всем нутром. Только тут ему вспомнилось, что, торопясь опередить Абиту, он не захватил с собою мушкет, и, мало этого, при нем нет даже ножа.

– Хелло! – крикнул он.

Поднявшийся ветер всколыхнул кукурузу. Вроде бы в гуще зелени что-то мелькнуло, но что? Этого в пляске множества теней разобрать не удалось.

– Выходи сию же минуту! – потребовал Уоллес. – Выходи, не то я…

Но тут он осекся. Вдали, среди кукурузных стеблей, стоял человек. Лица его было не разглядеть, однако он отчего-то казался знакомым.

Сощурившись, Уоллес ахнул.

– Эдвард? – с дрожью в голосе выдохнул он. – Молю, ответь: брат, это ты?

Эдвард поднял руку, маня Уоллеса к себе, и тут Уоллес, пусть мельком, увидел его лицо с бездонными черными впадинами вместо глаз. Казалось, каждый волосок на теле Уоллеса поднялся дыбом.

– Что это за чертовщина?

Ветер усилился, кукурузные листья затрепетали, зашелестели. Шелест их очень напоминал смех – негромкий, тоненький, вроде детского. Охваченный ужасом, Уоллес замотал головой в попытках стряхнуть наваждение.

Эдвард раскрыл рот, будто хочет что-то сказать, но не издал ни звука.

– Нет, – прошептал Уоллес. – Нет, ты не Эдвард. Эдвард… Эдвард мертв! – хрипло выкрикнул он в полный голос.

На лице Эдварда отразилась невыносимая печаль, образ его начал меркнуть, слился с пляской теней, исчез в кукурузных зарослях, как не бывало.

Уоллес моргнул, протер глаза кулаком.

– Ну, конечно… конечно… откуда здесь Эдварду взяться? Примерещится же…

Жеребец всхрапнул, заплясал на месте, подался назад. Сомнений не оставалось: поблизости кто-то есть. Некто… нечто…

Уоллес рванул на себя поводья, сдерживая жеребца.

Вдали, у самой опушки леса, заросли кукурузы расступились в стороны, качнулись вправо и влево. Кто-то бежал через поле прямо к нему. Бегущего Уоллес не видел, но злобу его чувствовал явственно, будто солнечный луч на щеке.

Уоллес пришпорил коня, глубоко вонзив каблуки в его бока. Жеребец истошно заржал, отпрянул от края поля, но этого Уоллесу показалось мало. Шпоря и шпоря коня, не осмеливаясь оглянуться, он вихрем взлетел на вершину холма и только тут повернулся назад, уверенный, что Эдвард гонится за ним по пятам, только на пальцах у Эдварда длинные острые когти, а вместо зубов – клыки.

Нет, позади не оказалось никого.

Осадив жеребца, Уоллес снова уставился на кукурузное поле. Сердце стучало, как бешеное, дыхание с хрипом рвалось из груди. Еще немного, и из кукурузы покажется, выскочит Эдвард, а может, кабан, или волк, а то и сам Дьявол… но нет, из зарослей так никто и не вышел.

«Что это, папа? Что здесь произошло? Молю, ответь, объясни. Кто это был? Эдвард? А может, Эдвардов дух?»

Окинув взглядом игру теней среди покачивающихся на ветру кукурузных стеблей, Уоллес покачал головой.

«Нет, нет, конечно же, нет. Просто мне что-то неможется, только и всего. Только и всего!»

Однако возвращаться назад, чтоб потравить кукурузу, он не стал. Что в этом проку? Кукуруза созрела, готова к жатве, а значит, Абита попросту подберет початки с земли и в убытке не останется. Рассудив так, Уоллес еще раз окинул яростным взглядом свою ферму и изобилующее превосходной кукурузой поле.

– Воровка, – процедил он, сузив глаза. – Воровка, бесстыжая мерзкая баба… Ну, ничего. Я это дело исправлю… исправлю, как Бог свят!

В голове сам собой начал обретать форму новый план, однако Уоллес, закусив губу, отрицательно покачал головой.

«Нет… нет, нельзя. Да как мне только на ум могло такое прийти? Это же смертный грех. Это же…»

Опустив взгляд, он заметил, как дрожат его пальцы.

– Возьми себя в руки, – прорычал он. – Еще не хватало – шарахаться от каждой тени да эха! Ты кругом прав, и Господу о том ведомо.

И тут ему снова вспомнились слова мирового судьи Уотсона: «Во имя Господа даже ангелам нередко приходится браться за темное дело».

– Уж это точно, – кивнул Уоллес, исполнившись ощущения собственной правоты. – Что надлежит сделать, будет сделано!

Напоследок он еще раз обвел долгим взглядом ферму, пригляделся к высоким рядам кукурузы.

– Если ты здесь, брат, знай… знай: я восстановлю справедливость и душе твоей помогу обрести долгожданный покой. Словом в этом ручаюсь.

Пришпорив коня, он поскакал прочь, длинной дорогой, ведущей назад, в Саттон. Лицо его окаменело, застыло в суровой, мрачной гримасе. В пути он обдумывал новый план, и чем дальше отъезжал от фермы, от призрака Эдварда, от зловещего смеха, от неведомой злобной твари в зарослях кукурузы, тем больше ему нравился этот план, и, наконец, Уоллес, сам того не сознавая, расплылся в широкой улыбке.

Примерно в миле от деревенских ворот он увидел впереди Абиту, возвращавшуюся домой, и, пустив жеребца в галоп, поскакал прямиком на нее.

В ужасе округлившая глаза, Абита отскочила к обочине, чудом не угодив под копыта.

Уоллес захохотал.

– Готовься! Правосудие близко! – проорал он на всем скаку.

Переступая порог дома, Абита еще дрожала: успокоиться после столкновения с Уоллесом ей так и не удалось. У дверей она остановилась, кое-как перевела дух, собралась с мыслями и оглядела комнату. Чувствовалось: в доме что-то не так, однако с виду все оказалось на своем месте. В поисках ободрения Абита подняла руку, осторожно погладила волосяное ожерелье, висевшее у косяка, и, едва коснувшись плетеных колечек, увидела его – Леса, только почти прозрачного, призрачного.

– Уходи, – велела она, не сводя с него жесткого взгляда.

На едва различимом лице опоссума отразилось нешуточное удивление. Сделавшись видимым, он уставился на Абиту совершенно по-новому.

– Так ты – одна из них! Из ведунов и ведуний!

– Поди вон.

Лес направился к двери, чуть задержавшись, окинул взглядом волосяное ожерелье, еще раз оценивающе покосился на Абиту и был таков.

Абита поспешно переоделась в рабочее платье, остановилась у двери, чтоб завязать на поясе короткий передник, и снова взглянула на ожерелье – на медную булавку в виде маленькой змейки.

– Выходит, это правда, мать? Выходит, я… тоже вроде тебя?

Вновь подняв руку, она потянулась за ожерельем, однако, охваченная сомнениями, в нерешительности замерла. Да, ей очень хотелось взять ожерелье, внушавшее такую уверенность и безмятежность, с собой, но вот готова ли она к подобному шагу?

Закусив губу, Абита сняла ожерелье с крючка и прижала к груди.

– Мать, я слепа. Я иду по дороге, которой не вижу, но пройти этот путь должна. Направь мою руку, мать, помоги уберечься от дьявольской порчи.

Стоило ей коснуться волосяных колечек губами, в доме едва уловимо повеяло ароматом лаванды с полынью. Прикрыв глаза, Абита сделала глубокий вдох, и драгоценные воспоминания о матери ожили, согрели сердце и душу. Подняв веки, Абита поглубже упрятала ожерелье в карман передника и, никуда не сворачивая, быстрым шагом направилась в лес.

За спиной раздались шаги, и вскоре, посреди небольшой прогалинки, с ней поравнялся Самсон. Пристально глядя в его серебристые глаза, Абита собралась было завести разговор об охотниках и о вдове, но на лице его отразилась такая тревога, и не о ком-нибудь, а о ней…

«Ладно, – решила Абита. – После. Когда времени будет побольше».

– Этот человек, Уоллес. Он был здесь.

– Знаю, – откликнулась Абита, что-то высматривая в высокой траве. – Жаль, я лица его в эту минуту не видела.

– На редкость жалкое было зрелище.

Абита расхохоталась.

– Он навредить тебе замышляет.

– Это уж – будь уверен, – не поднимая взгляда, подтвердила Абита. – А, вот! Нашла.

Вооружившись ножом, она выкопала из земли небольшое растеньице. Очищенные от земляных комьев, кривые, черные корни растеньица сплетались в затейливый мохнатый клубок.

– Живокост, – пояснила Абита, показав добычу Самсону.

– Ты ешь его?

– Это для Марты, для одной девочки из деревни. Она захворала корью, а мать мне однажды показывала, как приготовить из этих корешков мазь. От сыпи должно помочь.

– И мазь исцелит ее? Как снадобье или чары?

– Надеюсь, да. По меньшей мере, боль облегчит.

– А эта девочка – она из верящих… из верящих в Бога Христа?

Абита рассеянно кивнула, продолжая очищать корешок от земли.

– Так отчего же ее мать не попросит Бога Христа исцелить дочь?

– Она просит. И все мы просим. Многие, многие только о ней и молятся.

– И этот Бог Христ… Христос не желает помочь?

Абита пожала плечами.

– Посмотрим. Там будет видно. Иногда Бог помогает, иногда – нет.

Самсон осуждающе покачал головой.

– Пожалуй, им нужен другой бог, получше.

– Воображаю, что бы они на это ответили, – невесело усмехнулась Абита. – Пуритане считают, что Бог помогает достойным. Судит каждого по делам. Награждает лишь тех, кто Ему истинно предан.

– И исцеляет их? И взращивает их посевы?

– Ну да. Благословляет, окружает заботой.

– Награждает преданных… а что, справедливо. Вот и я так же делаю. По-моему, я во многом похож на Бога Христа.

– Да уж, – хмыкнула Абита. – Вы с ним, можно сказать, как два брата родных.

Самсон задумчиво почесал подбородок.

– Корешок этот… дай-ка взглянуть.

Абита отдала ему находку.

Самсон, смежив веки, поднес корешок к носу, принюхался, сдвинул брови, принюхался вновь.

– Этот запах… возвращает назад. Вижу их, вижу ведуний со снадобьями и чарами… с заговорами и проклятьями… а вот и я, я среди них! Вижу: мои руки на лбу захворавшего!

Открыв глаза, он вновь оглядел корешок.

– Если я смогу исцелить девочку, выходит, я – бог? Не хуже Бога Христа?

– А ты сможешь?

Самсон снова принюхался к корешку, снова закрыл глаза.

– По-моему, способ имеется. Вижу их руки рядом с моими… Вот дальше как-то не слишком понятно, однако, сдается мне, чары творишь ты. Или, может, мы творим их вдвоем? Нет, тоже не так. Ты творишь чары, а волшебство призываешь через меня. Да, да, как с кукурузой! Значит, и об исцелении девочки меня ты должна попросить.

С этим Самсон вернул корешок Абите, и Абита подняла на него растерянный взгляд.

– Но как это сделать?

Самсон пожал плечами.

– Наверное, точно так же, как просишь Бога Христа о благословении.

Поразмыслив, Абита отложила корень и нож в сторонку.

– Можно попробовать.

Припав на колено, она молитвенно сложила перед собою руки.

– О великий владыка Самсон, во имя Господа нашего, во имя всего, что свято, прошу: окажи милость, помоги Марте исцелиться от хвори. Аминь.

Оба подождали минутку-другую… но ничего не произошло.

Тогда Абита полезла в карман передника, вынула ожерелье из волосяных колец, под любопытным взглядом Самсона намотала его на запястье и повторила молитву. Ожерелье странно, едва заметно защекотало кожу.

Самсон в изумлении поднял брови.

– Слышишь? Слышишь?

– Что?

– Поют… ведуньи, знахарки – они поют мне, а значит, и ты должна петь!

– Помоги нам, владыка Самсон. Помоги нам, владыка Самсон, Помоги нам владыка Самсон, – послушно затянула Абита.

Однако теперь ей сделалось ясно: судя по опыту с кукурузой, самое главное совсем не в словах. Тут следовало нащупать нечто, таящееся глубоко в ней самой, коснуться его и выпустить на волю. Слова утратили четкость, превратились в напев, проникающий в самое сердце, в самую душу, и вдруг она тоже услышала их – женские голоса, доносящиеся откуда-то из дальней дали. Едва хор голосов обрел ритм, Абита, забыв обо всем постороннем, раскрывшись перед Самсоном, увидела то же, что видел он – туманные, расплывчатые фигуры женщин и их ладони, касающиеся больного.

– А-а! – воскликнул Самсон. – Узнаю, узнаю!

Не тратя времени даром, он отыскал под ногами сук, начертил на земле, среди палой листвы, круг – широкий, просторный, насколько хватило вытянутой руки, а в круг вписал четыре символа, неровных, небрежных, как будто суть заключалась не столько в символах, сколько в самом акте их начертания.

– Вот, – объявил Самсон, отодвинувшись в сторону. – Становись в круг.

Так Абита и сделала.

Самсон подал ей поднятый с земли нож и корешок.

– Теперь нужна твоя кровь.

Абита в ужасе округлила глаза, однако с ритма напева не сбилась.

– Чары – твои… и кровь должна быть твоей. Всего капля-другая. Вот сюда… на корешок.

В голове разом вспыхнули прежние страхи.

– Абита, это мы с тобой должны сделать вместе.

Крепче стиснув в ладони волосяное ожерелье, Абита почувствовала, как Самсон тянется к ней, обнажив перед нею и сердце, и душу. В сердце его не чувствовалось ничего дурного – лишь доброта, лишь страстное желание исцелять.

«Помоги, мать, направь мою руку».

– Впусти меня, – шепнул Самсон.

Абита кивнула, и Самсон вошел в круг, встал рядом. С головою накрытая волной тепла, она позабыла все страхи, раскрылась навстречу, слилась воедино с Самсоном, и вместе они воззвали к волшебной силе, таящейся глубоко в недрах земли. Тут-то она и услышала, как земля нашептывает ее имя.

Подняв корешок на раскрытой ладони, Абита взялась за нож, кольнула палец, а когда кровь собралась в горсти лужицей, изо всех сил сжала кулак, втирая ее в корешок.

Тем временем Самсон дотянулся до силы земли, с натугой потянул ее вверх, наружу. Пробужденная от спячки, сила взвихрилась вокруг, подняла в воздух сухие листья, хлынула в Самсона, отчего серебристые глаза его засверкали огнем. Стоило Самсону стиснуть ладонь Абиты, ток силы устремился в нее.

Исполнившись волшебства, Абита застонала, словно в горячке. Глаза ее закатились под лоб, все тело охватила сильнейшая дрожь. Казалось, еще немного, и ей не выстоять: волшебство одолеет, сокрушит ее, лишит разума, – но нет, натиск Абита выдержала. Подняв корешок над головой, она принялась думать об исцелении, о жизни, о крепком здоровье, вплетать свои помыслы в волшебство, а как только дело пошло на лад, развернула, направила, подтолкнула ток волшебной силы в нужную сторону. Оставив Абиту, волшебство послушно перетекло в корешок. На миг все вокруг озарила яркая вспышка, и в этой вспышке Абита смогла разглядеть их – дюжину женщин, окруживших их с Самсоном кольцом. Все они держались за руки, как в хороводе, лица их были скрыты за длинными распущенными волосами.

Корешок в кулаке встрепенулся, забился пойманной рыбкой. Уронив его наземь, Абита отпрянула прочь и часто, с натугой дыша, рухнула на колени.

Вихрь унялся, и Абита с Самсоном замерли, не сводя глаз с корешка.

Корешок скорчился, засучил отростками, словно ручками да ножками, сделался очень похож на сморщенного карликового человечка. На миг у него появилось крохотное лицо – глаза, нос, рот. Разинув рот, корешок испустил негромкий прерывистый стон, содрогнулся, неспешно свернулся тугим узелком и замер.

– Готово? – выдохнула Абита.

– Готово, – кивнув, подтвердил Самсон.

Едва заглянув домой, Абита вновь, во второй раз за день, вышла к извилистой проселочной дороге – к двум колеям, выбитым в земле колесами повозок, и быстрым шагом двинулась в деревню. Надо было спешить: во-первых, хворь Марты внушала самые худшие опасения, а во-вторых, Абита надеялась воротиться на ферму до темноты. Стоило ей углубиться в лес, вершины высоких деревьев сомкнулись над головой, словно арчатый свод величавого древнего храма, укрыв дорогу густыми, зловещими сумерками.

Приготовленное из корешка притирание Абита завернула в кукурузные листья и спрятала в карман передника вместе с волосяным ожерельем. Кроме этого, она прихватила с собой мушкет, и вовсе не из боязни волков (Самсон наглядно показал, что волки ее не тронут), а на случай встречи с Уоллесом. В эту минуту, разгоряченная жаром волшбы, Абита едва ли не надеялась столкнуться с ним – и пусть он тогда только даст повод пристрелить его насмерть!

В пути она только и думала, что о ритуале с корешком.

«Он околдовал меня. Околдовал, все признаки налицо, – снова и снова твердила она себе, однако прекрасно знала: нет, это вовсе не так. – А я разве противилась? Нет, не противилась. Совсем наоборот, если уж на то пошло, только того и хотела. Поначалу, может, и сомневалась, но как только распробовала вкус… Вкус чего? Волшебства?»

Волшебства… другого, более подходящего названия для ощущения собственной силы, могущества, единения с пульсом деревьев, солнца, самой земли и Самсона ей в голову не приходило. Чарующее, едва ли не чувственное, ощущение это разбудило что-то в глубине души. Слабый пульс волшебства Абита чувствовала до сих пор, даже сейчас, как будто малая толика чар осталась при ней, соединив ее со всем живым вокруг.

«Хочешь еще?» – словно бы спрашивал этот пульс.

«Да. О, Господи, да, да».

Словно в ответ ей, вокруг поднялся ветер, ветви и листья зашелестели под его дуновением. Казалось, деревья у обочин шепчутся, перекликаются, предупреждают лес впереди о ее приближении. Вздрогнув, Абита сделала вид, будто не слышит никаких голосов, однако шепот последовал за ней.

Еще порыв ветра, и шепчущие голоса сделались громче.

Не сомневаясь, что все это попросту шутки воображения, морок, отголоски чар, Абита помотала головой.

– Ты во власти чар Дьявола, – предостерег чей-то голос, уж точно не принадлежавший ни ей, ни лесной листве.

– Вовсе нет, – негромко, едва не с мольбой возразила Абита. – Самсон никакой не Дьявол. И от Бога отречься ни разу меня не просил. Ни разу. Он хочет лишь делать добро, исцелять, а разве это не богоугодное дело?

– А как же с моей смертью? – спросил новый голос, очень похожий на голос Эдварда.

– Самсон тут ни при чем! Это все тот мелкий бесенок, Лес. Винить в этом Самсона несправедливо.

– А вдова? А охотники?

Абита непреклонно покачала головой.

– Он был не в себе, а с тех пор изменился. Изменился, я знаю, чувствую.

– А если все так просто, – заговорил новый голос, похожий, скорее, на голос отца, – что же тебе до сих пор не дает покоя?

Зажав уши ладонями, Абита ускорила шаг. Теперь она чуяла их со всех сторон – их боль, их голод, их жажду, да какую жажду!

– Самсон, – прошептала она. – Пожалуйста, окажись тем, кем кажешься.

В лесном полумраке показались смутные тени, скользящие рядом, не отстающие ни на шаг. Кто это – призраки, лесные духи, демоны? А может, и те, и другие, и третьи?

– Оставьте меня, – шепнула Абита, но тени придвинулись ближе, зафыркали, засопели.

Только тут ей и сделалось ясно, на что они все нацелились: они учуяли волшебство в ее мази! Схватившись за карман передника, нащупав сверток из кукурузных листьев, она тоже почувствовала его жар, его задатки, и ее тоже охватило неудержимое влечение ко всей красоте, к расцвету волшебной силы.

Увидев в сумраке призрачные рога, чешую, клыки и когти, услышав негромкий, исполненный алчности стон, Абита пустилась бежать, но тени не отставали, окружали ее тесней и тесней.

– Это волшебство не для вас! – закричала Абита, выхватив из кармана волосяное ожерелье, загородившись им, будто охранительным талисманом. – Подите прочь!

Но ожерелье лишь распалило их непокой и голод. Туманные, смутные, бесплотные тени завертелись вокруг в бешеной пляске: взгляды полны печали, рты разинуты в безмолвном крике, пальцы холодным дыханием касаются платья, волос…

«Что же за двери я отворила?»

И тут поблизости появился кто-то еще – некто громадный, необузданный, вселяющий страх. Казалось, он где-то внизу, глубоко под землей.

Призраки, демоны, духи, кто б они ни были, отпрянули прочь, поотстали. Оглядевшись, Абита увидела, как они, ежась в испуге, отступают в сумрак, сливаются с сумраком, исчезают.

Миг – и рядом остался только тот, кто их разогнал. Абита его не видела, но чувствовала: он здесь, под землей, окружает ее кольцом.

– Кто ты? – спросила она.

Ответа не последовало.

– А, знаю, – осененная мыслью, прошептала Абита. – Змея… змея из моих снов. Это ты. Я знаю, ты!

Ощущение чужого присутствия ослабло, но прежде, чем оно исчезло совсем, Абите показалось, будто ее снова негромко окликнули по имени. Остановившись, она прислушалась, но не услышала ни призраков, ни духов дикой глуши, ни демонов – ничего, кроме шелеста ветра.

До Саттона Абита добралась только под вечер. Смотреть вперед, не оглядываясь каждые пару секунд в опасении, что призраки из лесу держатся где-то рядом, стоило немалых трудов. Голову она, надеясь остаться никем не замеченной, опустила пониже, но знала: в Саттоне чужие глаза повсюду, на каждом шагу.

Приблизившись к крыльцу Картеров, Абита замешкалась. До сих пор она была уверена в себе твердо, но сейчас, явившись к Картерам на порог, вдруг засомневалась: а стоит ли? Слишком уж многие, подобно ее отцу, полагали травничество и знахарство чем-то сродни нечистому ведовству, а из неодобрения к ее торговле снадобьями и амулетами матушка Картер секрета вовсе не делала.

«Но что, если ее дочь уже умирает?» – подумалось Абите.

А между тем, на какой риск пошли ради нее матушка Картер с его преподобием! А если бы не доброе слово, сказанное Сарой как раз в ту минуту, когда Абита нуждалась в нем больше всего, лежать бы ей мертвой на дне собственного колодца…

Взойдя на крыльцо Картеров, Абита прислонила мушкет к стене и постучалась.

Не прошло и минуты, как матушка Картер отворила дверь.

– Абита? Что… что ты здесь делаешь? Что у тебя стряслось?

Неизменно опрятная, собранная, сейчас Сара Картер выглядела растрепанной и изрядно уставшей.

– Матушка Картер, мэм… Я слышала о Марте и подумала, что смогу ей помочь.

Сара Картер окинула ее встревоженным взглядом.

– Вы, может быть, слышали о моей матери… что мать моя была знахаркой? – продолжала Абита, достав из кармана сверток. – Вот. Это мазь… притирание… лекарство из корешка живокоста. Хворающим корью помогает прекрасно, я сама видела.

Сара взглянула на сверток из кукурузных листьев и сдвинула брови. Чувствовалось: она борется с собственными же принципами.

– Обычный корешок, – заверила ее Абита. – Точно такой же, как и все прочие Божьи травы. Уж если Господь сотворил растение, помогающее облегчить страдания, причиняемые нарывами или сыпью, разве Ему не хотелось бы, чтоб мы им воспользовались? Разве это не просто одна из множества Его милостей?

Однако матушку Картер это, похоже, не убедило.

– Вреда-то от него уж точно никакого не будет, – добавила Абита.

Из глубины дома донесся жалобный стон, стон девочки. Поколебавшись еще самую малость, матушка Картер закусила губу и распахнула дверь настежь.

– Входи, Аби. Прошу.

Его преподобие Томас Картер, с подавленным видом сидевший в кресле у очага, поднялся навстречу вошедшей Абите.

– Абита? Что с…

– Она пришла нам помочь, – объяснила матушка Картер. – Ни о чем не тревожься, сядь и позволь нам заняться делом.

– Но…

Преподобный не сводил с Абиты пристального, настороженного взгляда. Ясное дело: он понимал, что она затевает.

– Томас, – с мольбой заговорила матушка Картер, – позволь нам взять все в свои руки. Пожалуйста.

Его преподобие хотел было возразить, однако, увидев выражение лица Сары – выражение лица матери, лишенной выбора – предпочел промолчать. Еще секунду-другую оба смотрели друг другу в глаза, будто безмолвно разговаривая о чем-то. Но вот преподобный Картер сел в кресло и, сцепив пальцы, устремил взгляд в огонь. Наконец он с долгим, печальным вздохом, говорившим куда больше любых слов на свете, кивнул.

– Я посижу здесь. Если понадоблюсь, позови.

Матушка Картер повела Абиту в дальние комнаты, в спальню.

Облаченная в ночную рубашку, Марта лежала без памяти на мокрых от пота простынях. Бледную кожу девочки покрывали россыпи воспаленных алых бугорков, лицо пылало от жара. На вид ей можно было дать лет около двенадцати. Светло-русая, коротко, как и мать, стриженная, выглядела Марта, подобно всей семье Картеров, проще некуда – словно нарочно, чтоб радовать Господа скромностью.

Марта вновь застонала.

Смочив водой из стоявшего у кровати ведерка лоскут ткани, Сара бережно отерла дочери лоб.

Абита выложила на кровать сверток и развернула кукурузные листья. Внутри оказалась серая мазь. Макнув в нее кончик пальца, Абита принялась смазывать принесенным снадобьем воспаленные вздутия. Начала с лица, шеи, ладоней и рук, затем расстегнула ночную рубашку и нанесла мазь повсюду, где бы ни проступала сыпь.

Однако мазь была шагом самым простым, а вот следующий тревожил Абиту куда сильнее. Самсон сказал, что чары – ее, и творить их надлежит под тот же напев, с которым она призывала к себе волшебство: только напев и укажет ей верный путь. Между тем о «говорении языками»[3] в присутствии Картеров даже речи быть не могло. Вдобавок, Абита прекрасно помнила: все это – не просто травничество, и как знать, что может произойти во время творения чар? Вдруг комната наполнится ветром и дымом, или саму Абиту одолеют корчи? Вдруг тело Марты позеленеет с головы до пят и вмиг порастет грибами?

«И что тогда будет со мной?» – подумала Абита, хотя исход представляла себе прекрасно. Повесят ее тогда, как ведьму, с той же неизбежностью, с какой воскресенье сменяется понедельником, и все труды, все мытарства на ферме пропадут даром.

«Начнем с молитвы, – решила она. – Да, совсем как там, в лесу. Молитва укроет напев».

Этот путь показался ей верным. А что-либо необъяснимое, буде оно случится, есть шанс объяснить чудом Божиим… Конечно, Абита понимала, что надежды на это, в лучшем случае, призрачны, что в итоге она вверяет, ни много ни мало, саму жизнь свою в руки Самсона, то есть… то есть, чьи? Духа лесной глуши? Самого Дьявола?

«Да уж, как тут без молитвы… одной за Марту и двух за меня!»

С этой мыслью Абита тронула матушку Картер за локоть.

– Моя мать всегда сочетала лечение травами с Молитвой Господней. Говорила, что все исцеление от Господа, а мы – лишь продолжение Его десницы. Я с нею в этом согласна. Приступим?

Сара кивнула: похоже, идея пришлась ей по душе. Сложив перед грудью ладони, прикрыв глаза, она негромко забормотала слова молитвы. Абита сделала то же и тоже зашептала молитву, мало-помалу вплетая в нее ритм напева.

Не прошло и пары минут, как кровь в жилах Абиты заструилась быстрее, в груди что-то затрепетало. Тепло внутри набрало силы, обернулось приятным согревающим пульсом под стать биению сердца. Все тело, от макушки до пят, охватила сладострастная дрожь. Не ахнуть, не застонать стоило немалых усилий. Казалось, сердце вот-вот разорвется на части, но тут внутреннее тепло потекло по всем жилам, дюйм за дюймом подталкиваемое вперед током крови. Наполнив грудь, оно устремилось в правую руку, достигло ладони. Пальцы заныли, словно тепло ищет выхода, рвется наружу, а уж куда его выпустить – это Абита знала наверняка.

Крепко стиснув в ладони ладонь Марты, думая о здоровье, об исцелении, она выпустила чары на волю, и тепло волшебства, будто только этого и дожидалось, хлынуло в тело девочки. Разом очнувшаяся от забытья, Марта взглянула в глаза Абиты. Казалось, обе они слились воедино: в тот краткий миг Абита чувствовала ее страх, жар лихорадки, зуд воспаленной кожи так явственно, точно сама больна корью. Но вот чары, растекшись по венам Марты, мало-помалу оттеснили жар прочь, и, наконец, страдания девочки сменились небывалым, невероятным облегчением.

Негромкого напева Абита не прерывала, пока не отдала Марте все тепло до последней капли, и лишь после этого выпустила ее руку.

Марта устало смежила веки.

– Аминь, – сказала Абита.

Следом за ней завершила молитву и матушка Картер. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в очаге, доносящимся из гостиной. Обе молчали, не сводя с девочки глаз. Что делать дальше, Абита не знала – не знала даже, чего ожидать.

– А ты не помнишь, быстро ли эта мазь помогает? – спросила матушка Картер.

Абита пожала плечами.

– Нет, не припоминаю. Знаю, что снадобья матери когда действуют, а когда нет… но этой мазью она лечила меня от оспы, и вправду, мазь помогла.

Сара, кивнув, пригляделась к дочери, не становится ли той легче.

– Спасибо тебе, Абита, за то, что решилась прийти к нам. Принести в дом его преподобия травяное зелье… тут храбрость нужна недюжинная. Мне ведь прекрасно известно: и меня, и его преподобия многие не на шутку побаиваются.

– Матушка Картер, поймите: если б не ваша с его преподобием доброта, мне бы, скорее всего, в живых уже не бывать. Не знаю даже, как вас благодарить.

– Томас принес мне твое угощение. Я была очень тронута, – призналась Сара и ненадолго умолкла, будто взвешивая следующую фразу. – Аби, я тебе кое о чем расскажу, но это должно остаться между нами.

– Разумеется.

– Ребенком, в Англии, я была жуткой озорницей. Мать называла меня наказанием Божиим. И даже в девушках никак не могла заставить себя делать, что велено.

Абита покачала головой.

– С трудом верится.

– Однако это чистая правда, – с улыбкой заверила ее Сара. – Мать так на меня сердилась, что порой отсылала к бабушке на несколько дней кряду. Вот о ней я и хочу рассказать. Видишь ли, бабушка тоже не чуралась знахарства да ведовства. Душой она была чиста, богобоязненна, но это никогда не мешало ей по мере сил помогать недужным, составлять для них снадобья. Бабушка, как и ты, считала все это делом исцеляющей длани Господа. А говорю я об этом не для того, чтоб поощрять тебя, но надеясь, что ты поймешь: это не я, это саттонцы против твоих занятий. Слишком уж многие здесь нетверды в вере и опасаются, как бы малейший соблазн не сбил их с пути, не отворил двери Дьяволу… и, вполне может быть, опасаются не напрасно – по крайней мере, на собственный счет. Так вот, Абита, к чему я веду… прости, что я так строга к твоим амулетам. Просто… э-э… – Глаза Сары заблестели от навернувшихся слез. – Просто именно этого от меня ждут все вокруг. Господь вверил нашу деревню в мои руки, и я очень хочу управлять ею, как подобает… вот только порой так трудно понять, что правильно, а что нет. На чем настоять, а в чем уступить.

Впервые в жизни заглянув под твердокаменную, неумолимую маску Сары Картер, Абита увидела под ней женщину, жену, обеспокоенную мать, и в первый раз со дня гибели Эдварда почувствовала себя не такой уж одинокой. Быть может, сегодня она обрела подругу?

С трудом сдерживая слезы, Абита крепко стиснула руку Сары.

– Я говорю не так складно, но прямо, без задних мыслей, скажу: вы – спинной хребет всей деревни. На вас, на вашем руководстве, вся жизнь в Саттоне держится.

Говоря это, Абита ничуть не кривила душой. Действительно, на супруге преподобного Картера и держалась жизнь всей деревни: ведь Сара Картер, будто хорошая мать, была строга, но справедлива, жила, как учила других, подавая пример всем прочим. Сама Абита пройтись по такому канату не рискнула бы ни за что.

Марта негромко застонала.

Сара, поднявшись, склонилась над ней.

– Абита, я просто тешу себя пустыми надеждами, или она в самом деле выглядит малость получше?

И вправду, выглядела Марта куда как лучше прежнего: краснота со щек спала, пот на лбу высох.

Сара коснулась щеки Марты тыльной стороной ладони.

– Ну и ну… жар… жар унялся!

– Благодарение Господу, – сказала Абита, вспомнив о необходимости вставлять имя Божие в ритуал при всяком удобном случае. – Услышал Он наши молитвы.

Ресницы девочки затрепетали, веки приподнялись.

– Ох, Марта, дорогая моя, – заговорила Сара, сжав руку дочери, – как ты себя чувствуешь?

– Пить хочется.

Сара, взяв с комода кружку воды, подала ее девочке. Пила Марта от души. Мало-помалу взгляд ее прояснился, глаза заблестели.

– А зачем здесь Абита?

– Абита пришла помочь тебе поправиться, сладкая, – пояснила Сара, шагнув к двери. – Томас! Томас, загляни к нам!

– А я о тебе, Аби, странный сон видела, – сказала Марта. – Ты там была, как ангел… только с рогами.

Негромко ахнув, Абита покосилась на матушку Картер, но та ничего не услышала.

Тем временем в спальню быстрым шагом вошел проповедник.

– Томас, жар унялся.

– Благодарение Господу, – выдохнул преподобный Картер.

– Да-да, – поспешила добавить Абита. – Похоже, Господь милосердный услышал наши молитвы.

Марта потрогала сыпь на плече.

– Мама, а эти шишечки… они больше не болят.

Действительно, сыпь на глазах становилась не такой красной, как прежде. Опасаясь, не кажется ли исцеление чересчур чудесным, Абита взглянула на его преподобие, но никаких следов тревоги в выражении лица преподобного не обнаружила – одно только безмерное облегчение.

Преподобный Картер преклонил колено.

– Благодарю Тебя, Господи, – сказал он. – Благодарю Тебя, ниспославшего нашей семье сие благословение.

Тут Абите сделалось ясно, что ей пора уходить – чем скорее, тем лучше. Марта нет-нет да бросала на нее странные взгляды, и под этими взглядами Абита чувствовала себя, как на иголках: а ну, как дочь Картеров вновь заведет разговор о рогах и копытах?

Попросив Сару проводить ее, Абита вышла из спальни.

– Пора мне в путь, матушка Картер, иначе до темноты домой не поспею. Я обязательно…

– Вздор. Останься у нас до утра, а там и проводим тебя восвояси, с сытным завтраком в животе!

– Спасибо. Спасибо большое, но у меня на сегодня еще целая куча дел.

– Тогда ступай осторожнее. Или ты не слыхала, что Льюис Уорд с сыном нашлись в лесу, задранные волками?

– Со мной все будет хорошо. Вот, поглядите, я вам покажу!

Выйдя на крыльцо, Абита подобрала свой мушкет и улыбнулась.

Сара с сомнением покачала головой.

– Ну, так, по крайней мере, давай я попрошу Томаса запрячь повозку. Пусть Томас домой тебя отвезет.

– Наверное, лучше, чтоб нас с ним вместе не видели. Поговаривают, будто я причинила ему множество огорчений.

– Но мы-то знаем, в ком тут загвоздка, – со вздохом напомнила Сара.

– А из Хартфорда что нового слышно?

Сара, притворив за собою дверь, взглянула на Абиту с тревогой.

– Еще одно письмо, – вполголоса отвечала она, – и все о том же самом. Мировой судья Уотсон этого дела в покое не оставит. Как тебе, может статься, известно, судья с его преподобием давно друг друга не любят, и…

Охваченная колебаниями Сара ненадолго умолкла.

– Боюсь… боюсь, положение угрожающее, – собравшись с мыслями, продолжала она. – Судья недвусмысленно, без экивоков, дал понять: если ваши с Уоллесом разногласия не будут улажены удовлетворительным образом, он явится улаживать их сам.

– А он разве вправе?

Сара кивнула.

– Дело, конечно, неслыханное, но судья не из тех, кого остановит отсутствие прецедента. Человек этот, не задумываясь, гнет закон, куда ему заблагорассудится… Мне ведь самой в Хартфорде пожить довелось, уж я-то могу засвидетельствовать: этот тип свел в могилу не одну несчастную душу, посмевшую встать у него на пути.

В голосе матушки Картер послышался искренний страх.

Сердце Абиты застучало быстрее.

– Простите… простите… столько бед, и все из-за меня…

– Эта беда назревала давно. Судья просто ищет повод ошельмовать Томаса перед всеми, – со вздохом сказала Сара. – Ладно. Пожалуй, я лишнего наговорила. У тебя своих забот полон рот. Просто порой все это становится невыносимым, а рядом – ни единой души, кому можно довериться. Томас говорит, что мы должны верить в свою правоту, что Господь не оставит нас, выведет, а раз так, давай на этом и остановимся.

Обе на время умолкли.

– Матушка Картер… не стану утверждать, будто мне ведомы пути Господни, но знаю: то, что произошло на наших глазах, сотворено дланью Господа, – сказала Абита и сама поняла, что ничуть не кривит душой. – А вам как кажется?

Сара, закусив губу, согласно кивнула и коснулась плеча Абиты.

– Аби… спасибо тебе. Спасибо. Знаю, нелегко тебе это далось. Если тебе хоть что-нибудь… все, что угодно… ты только дай мне знать. Обещай.

– Обещаю, – ответила Абита и двинулась в дорогу.

Миновав въездные ворота, она вышла со двора Картеров, обогнула живую изгородь и нос к носу столкнулась с Анселем Фитчем.

– О Господи! вскрикнула Абита, едва не рухнув в кусты.

– Поздновато ты нынче в Саттоне задержалась, а? – проскрежетал старик. – Что за дела у тебя здесь в этакий час? Должно быть, что-нибудь важное?

– Ты бы лучше не выскакивал из-за кустов навстречу женщине с мушкетом, если пулю схлопотать не желаешь.

Ансель, вмиг ощетинившись, подался к ней, оглядел ее с головы до ног, потянул носом воздух. Выпученные, точно у рака, глаза его сверкали недобрыми искорками, от одежды несло застарелым потом.

Абита шагнула в сторону, однако старик заступил ей путь.

– Я спрашиваю, по каким-таким надобностям ты тут шастаешь?

– А с чего это я должна тебе отвечать?

– И как ты только ходишь по дикой глуши, а ни волки, ни дьяволы тебя не трогают? Чары, небось, какие-нибудь? Мне обо всех твоих нечестивых штучках известно, обо всех твоих гнусных талисманах да амулетиках. У меня на них нюх.

Дико осклабившись, Ансель, к немалому смятению Абиты, вправду принюхался к ней, словно пес.

Абита снова шагнула в сторону, и снова он не позволил его обойти.

– Интересно, что нашему преподобному потребовалось от ведуньи?

– Вот преподобного и спроси.

– Не нравится мне этот… его преподобие, – скривился старик. – Стоит кому на минутку к началу проповедей опоздать – так он сам не свой, а что дьяволы рыщут у самых стен, будто не замечает. Усердия, рвения ему недостает.

С этим Ансель придвинулся ближе, приперев Абиту спиной к живой изгороди.

– Но Ансель не дремлет. Ансель всегда на страже, а пока я на страже, Дьяволу в Саттон ни за что не пробраться. Слышишь, девчонка? Ни за что.

– Поди прочь!

Оттолкнув старика, Абита обогнула его, развернулась и направила на него дуло мушкета.

– Отвяжись от меня немедля!

Ансель Фитч оскалил зубы в недоброй улыбке.

– А ты, Абита Уильямс, тоже бы лучше остереглась. Ансель все видит, а за тобой давно глядит в оба.

Абита, сорвавшись с места, помчалась к воротам.

– Ансель не дремлет! – крикнул старик ей вслед.

Глава седьмая

Вкатив бочонок по сходням наверх, на настил грузового помоста у черного хода в таверну постоялого двора «Черная Жаба», Уоллес позвонил в колокольчик. Недолгое время спустя изнутри донесся хриплый бас Барри Джонса, дюжего малого, владельца таверны.

– Кто там еще? А-а, никак сам мистер Уильямс к нам пожаловал!

Выйдя на помост, Барри дочиста вытер мясистые ладони передником. Голову хозяина «Черной Жабы» венчала копна вьющихся светло-русых волос, лицо обрамляли клочковатые, нечесаные бакенбарды, а глубоко посаженные живые, бегающие глазки казались вполне под стать его непоседливой натуре: Уоллес даже припомнить не мог, видел ли Барри хоть раз сидящим без дела. Однако самой выдающейся чертой Барри Джонса, бесспорно, были зубы, каждый второй из коих отсутствовал, отчего на людей непривычных его улыбка нагоняла немалую жуть.

– О, погляди-ка, да ты еще и не с пустыми руками!

Нагнувшись, Барри качнул бочонок, прислушался к плеску медовухи внутри.

– Нынче всего один?

– Ага. С медом у нас сейчас туговато.

– Ну, не у вас одних, не у вас одних. Похоже, меда и воска по всей округе нехватка. Добрые восковые свечи – не эта вонючая сальная дрянь – в лавке Сеймура идут по шесть бусин вампума дюжина. С виду вроде бы сумма невелика, но когда у тебя двадцать комнат для проезжающих, того и гляди, на одних свечах разоришься.

Вынув из кармана кошелек, Барри принялся отсчитывать в ладонь Уоллесу перламутровые цилиндрики вампума. Необходимость принимать плату за товар какой-то дребеденью, по сути – индейскими безделушками, Уоллес почитал унизительной, однако другой надежной монеты, кроме точеных бус из ракушек, в колониях не имелось.

Отсчитав пятьдесят бусин, Барри завязал кошелек и спрятал его в карман дублета.

– За бочонок-то нынче по пятьдесят восемь дают, – возразил Уоллес. – Сам знаешь: мед вздорожал.

– Точно, по пятьдесят восемь. За полный, – уточнил Барри, постучав по бочонку Уоллеса. – А этот полным не назовешь.

Уоллес порозовел.

– Ничего подобного!

Однако сам он прекрасно знал, что Барри прав. Мало этого, он сам же разбавил медовуху водой чуть больше, чем следовало, в попытках растянуть скудный запас меда, насколько возможно, и сейчас горько об этом жалел: ведь Барри наверняка заметит подвох, а, заметив подвох, в следующий раз еще срежет цену.

– Давай откроем да глянем?

– Нет… нет, ну его, – сказал Уоллес, старательно пряча смущение за напускной беспечностью. – Наверное, пена осела. Случается, знаешь ли.

– Случается… причем у тебя, Уоллес, как-то на удивление часто, – осклабился Барри, и в улыбке его не чувствовалось ни грана веселья. – Одним словом, хочешь – бери пятьдесят, не хочешь – вези свой бочонок кому другому.

Уоллес скривился, ссыпал вампум в карман, развернулся и направился прочь. Шел он прямиком на хартфордский рынок: там его поджидало действительно важное дело. Проходя мимо прилавков с соломенными корзинами, всевозможной посудой, инструментом, одеждой и прочими товарами, он ни разу не остановился, только порой косил глазом в сторону соблазнительных ароматов сластей, свежей выпечки и грудинки, жарящейся на углях. Искал он не товар – человека. Как уладить дело с Абитой, Уоллес придумал, но тут ему требовалась кое-какая помощь… вроде бы пустяковая, однако в Саттоне о такой не попросишь.

Вскоре он подошел к дальнему краю рынка, к клочку земли, отведенному индейцам-пекотам, торгующим собственным рукодельем и моллюсками. Прилавками им служили около дюжины одеял, расстеленных на траве. За товарами, разложенными поверх одеял, приглядывали женщины: согласно пекотским обычаям, именно женщины занимались торговлей и ведали почти всеми межплеменными денежными делами. Несколько увязавшихся с ними мужчин, вольготно расположившись поодаль, дымили трубками в тени пары дубов.

Здесь Уоллес и обнаружил того, кого искал, коротышку-пекота, разряженного на английский манер – в роскошном травянисто-зеленом камзоле, таких же зеленых штанах по колено и того же цвета высокой фетровой шляпе. Коротко стриженый, среди прочих пекотов, облаченных в традиционные племенные одежды, с длинными косами, украшенными бусами и перьями, он казался белой вороной.

Звался коротышка «Иисус Громовержец», но имя это было ненастоящим. Уоллесу он сознался, что пекоты называли его множеством разных имен, однако ни единого хоть сколь-нибудь лестного среди них не нашлось, и потому он решил сам выбрать себе подобающее, а поскольку в имени заключена великая сила, выбрал самое громкое, какое только сумел выдумать – отсюда и Иисус вкупе с божественной, повелевающей громом и молниями, птицей из индейских легенд.

При виде приближающегося Уоллеса Иисус Громовержец извлек изо рта трубку из кукурузной кочерыжки и широко улыбнулся, обнажив изрядную щербину меж двух передних зубов.

– Большой Сапог!

Уоллес поморщился. Иисус страшно любил называть собеседника, как придет в голову – порой тремя, а то и четырьмя разными именами в течение одного разговора, но обычно выбирал то, которое раздражало нареченного сильнее прочих.

– Меня зовут Уоллес. Просто Уоллес.

– Чем я нынче могу служить Большому Сапогу? – спросил Иисус и подмигнул Уоллесу, породив пару усмешек на каменных лицах пекотов, сидевших рядом.

Большинство пекотов объяснялись по-английски в лучшем случае, через пень-колоду, однако Иисус, помимо пристрастия к наречению собеседника самыми разными прозвищами, очень любил языки. Вдобавок к родному алгонкинскому, он говорил и по-французски, и по-испански, а уж английским владел настолько свободно, что без труда подражал любой его разновидности, любому говору, будь то хоть ирландский, хоть валлийский, хоть шотландский, хоть высокомерные, напыщенные интонации знатных кругов. Как-то раз, когда через город шел маршем генерал сэр Джонатан Эшли во главе своей гвардии, Иисус настолько похоже изобразил его голос, что собственные же гвардейцы генерала решили, будто им отдана команда «кругом», и оставили сэра Джонатана Эшли маршировать далее в одиночку. Горожанам проделка Иисуса пришлась так по вкусу, что его – ни много, ни мало – пригласили в «Черную Жабу» и попотчевали парой пинт медовухи.

– Я к тебе с предложением, – ответил Уоллес. – С делом, выгодным для нас обоих.

Иисус с подозрением сощурил глаз.

– Все проще простого.

– И отчего же мне в это не верится? – рассмеялся Иисус.

– Одна женщина очень много мне задолжала, а платить долг отказывается наотрез. Вот, чтобы вернуть свое, мне и нужна кое-какая помощь.

Затянувшись трубкой из кукурузной кочерыжки, Иисус выпустил изо рта густое облако дыма.

– А к шерифу отчего не пойдешь?

– Сложное дело, – со вздохом ответил Уоллес.

Иисус покачал головой.

– Хм-м-м… вначале все просто, теперь получается сложно. Какому же слову верить, Большой Сапог?

С ответом Уоллес замешкался: сохранить хладнокровие стоило ему немалых трудов.

– И тому и другому. Женщина… женщина эта – вдова, живет одна, вдалеке от деревни. Все равно, что в изгнании. К чему я обо всем этом толкую: приглядеть за ней некому. Как я уже говорил, на ферме она одна. Поэтому забрать то, что мне причитается, проще простого.

– И что же тебе с нее причитается?

– Кукуруза. Много. Целая уйма. Нужны всего-навсего два-три человека, в помощь с погрузкой. С ними мы просто как-нибудь ночью войдем к ней в хлев, погрузим кукурузу – мою кукурузу – в повозки и вывезем. Все, что сумеешь уволочь, можешь забрать себе, а я заберу остальное.

Иисус обвел взглядом прочих пекотов, но ни одного из них предложение Уоллеса не заинтересовало.

– Я же не грабить ее предлагаю, – добавил Уоллес, обращаясь ко всем. – Просто забрать то, что по всей справедливости мое, понимаете?

– Сдается мне, нам, забирающим твою кукурузу из ее хлева, эта женщина будет не слишком-то рада. Мушкета у нее в хозяйстве, случайно, нет?

– Может, и есть, но у меня мушкет точно имеется, и прихватить его я не забуду.

– Похоже, опасную ты игру затеваешь, Большой Сапог.

– Ну нет, игр с меня хватит, – не в силах сдержать злость, прорычал Уоллес. – Эта женщина хочет меня разорить.

– Вот оно как…

Повернувшись к остальным пекотам, Иисус затараторил что-то по-алгонкински. Дальше нескольких слов и фраз познания Уоллеса в их языке не распространялись, но каменных лиц и покачиваний головой оказалось вполне довольно. Очевидно, остальные ввязываться в его затею не пожелали. Выслушав Иисуса, все, кроме пары юношей, поднялись и направились к докам.

Иисус вновь повернулся к Уоллесу.

– Они говорят: набег может не на шутку поссорить нас с англичанами.

– А ты что скажешь?

– А я… Видишь бабу, вон ту? – со вздохом сказал Иисус, ткнув пальцев в сторону рослой, дородного сложения пекотки возле одного из одеял. – Ту самую, что волчицей на меня смотрит? Каждый день твердит, что я лентяй, ужасно скверный охотник, ужасно скверный добытчик – одно великое разочарование. И очень любит пугать: если за ум, говорит, не возьмешься, с приходом зимы вышибу из дому пинком на мороз. А кровь у меня, Большой Сапог, очень жидкая. Не хочется мне в снегу спать… но если привезти домой пару бушелей кукурузы, глядишь, и не придется.

– А эти двое? – спросил Уоллес, кивнув на юношей. – Согласны помочь?

– Это Ноотау и его брат, Чоган. Очень храбры, но не очень умны. Они согласны пойти с нами.

– Вот и чудесно, – подытожил Уоллес. На душе разом сделалось легче: быть может, жизни его еще не конец. – Я к этой женщине заглядывал только вчера. Кукурузу она еще убирает, но большая часть урожая уже собрана и ждет в хлеву. Хорошо бы нам встретиться у Мельничьего моста завтра, как только стемнеет. Сможете?

– Да. Там и увидимся, – кивнул Иисус.

Абита с трудом взвалила на запряженную мулом повозку еще один полный мешок кукурузы.

– Все, Сид. Думаю, на сегодня хватит.

Конечно, около полудюжины рядов остались неубранными, а до сумерек было еще далеко, однако куда теперь торопиться? До октября целая неделя, спешить некуда, надрываться совсем ни к чему. Чтобы сполна расплатиться с Уоллесом, урожая достаточно, даже с лихвой.

Во все это просто не верилось. Прислонившись спиной к повозке, провожая взглядом разноцветные осенние листья, подхваченные ветерком, Абита невольно заулыбалась, полной грудью вдохнула не по-осеннему теплый воздух. Как хорошо, как вольно дышится, когда сердце не тяготят заботы, да такие, что хоть топись! Однако радовало Абиту вовсе не только это: в груди ее по-прежнему билась, пульсировала волшебная сила земли. Казалось, Самсон заронил в нее семя, и теперь это семя росло, расцветало, связь с землей становилась все прочней и прочней. Вот и сейчас негромкий гул, исходящий из земных недр, легонько, но ощутимо отдавался в босых пятках, внушая чувство единства со всем вокруг – и с полем, и с лесом. Упиваясь этим чувством, Абита смежила веки, отдалась ему без остатка.

Рев Сида заставил ее вернуться к действительности. Почесав шею мула, Абита улыбнулась ему.

– Помню, помню, тебе ужинать скоро пора, – сказала она и повела мула к хлеву.

Встретивший их на полпути Бука прыгнул в повозку и въехал в хлев вместе с ними. Ссыпав початки в ларь, Абита распрягла мула, вышла на двор и оглядела опушку леса в поисках знакомого силуэта Самсона. Самсона она не видела целый день. В последнее время он все чаще и чаще исчезал в лесу, порой не показываясь на ферме по нескольку дней кряду. Вскоре Абита обнаружила, что ждет его, то и дело оглядывается на лес, и сама удивилась: куда подевались все ее страхи? Раз за разом твердила она самой себе, что ей попросту одиноко, но в глубине души прекрасно понимала: дело не только в этом.

Обойдя двор, она подошла к пчелиным ульям. Самсон нередко отыскивался именно там, среди ульев, в окружении целого роя пчел, будто бы радующихся его обществу. Он говорил, что их пение навевает покой, и мог сидеть возле ульев часами, в раздумьях о прошлом, о будущем, о том, кто он таков. Однако в последнее время он сделался чересчур задумчив, мрачнел день ото дня.

«Этого так оставлять нельзя», – решила Абита.

Вернувшись в дом, она прихватила с собой горсть медового хвороста и направилась вниз, к лесной опушке. Самсона она не видела, но чувствовала: он где-то рядом, и на душе у него кошки скребут.

Войдя в лес, она двинулась сквозь густые кусты и ветви деревьев, и вскоре увидела впереди окаменевшие останки великого древа и хилое юное деревце с алыми листьями. При виде пещеры сердце ее будто накрыла холодная тень. Вот она, настоящая, истинная могила Эдварда – ведь тело его до сих пор покоится там, на дне той жуткой ямы…

– Эдвард, – прошептала Абита, изо всех сил пытаясь вспомнить его лицо, однако из глубин памяти снова и снова всплывал тот, другой Эдвард, с темными впадинами вместо глаз.

Вздрогнув, она направилась дальше и, обогнув груду черных каменных глыб, увидела Самсона, сидящего на земле, обхватив руками колени, позади одного из стоячих камней.

– Самсон! – окликнула она.

Но Самсон не ответил. Голова его склонилась к груди, глаза были закрыты, лоб страдальчески сморщен.

– Ох-хо-хо, ну и грустный у тебя вид! Отчего ты сидишь здесь, один, с такой кислой миной?

Самсон упорно молчал.

Подойдя ближе, Абита уперла руки в бока.

– Самсон, я знаю: ты меня слышишь. Прекрати кукситься. Ты совершил столько чудес, а сколько еще можешь сделать! Можешь, я уверена. Чувствую. Давай, поднимайся. Встряхнись. В жизни есть множество радостей, но если целыми днями сидеть да дуться, как мышь на крупу, все они пройдут мимо.

Самсон со вздохом открыл глаза. Серебристый огонь их изрядно померк.

– Между прочим, у меня есть, чем тебя порадовать.

С этими словами Абита протянула Самсону медовый хворост.

Самсон взглянул на угощение и вновь поднял взгляд.

– Прости, Абита, нынче мне не до хвороста.

– Что?! Не до хвороста? Господи Боже, Самсон, что же тебя так опечалило?

Самсон, сдвинув брови, только крякнул в ответ.

– Самсон, мне жаль, вправду жаль смотреть, как ты терзаешься. Хотелось бы мне помочь тебе во всем разобраться…

– А уж мне-то как хочется понять, кто я, в конце концов, есть такой…

– Моя мать говорила: друзья и веселье излечат любую хворь, – сказала Абита, усевшись рядом и коснувшись его плеча. – Мы ведь с тобой друзья, разве нет?

Взгляд Самсона, пусть самую малость, но прояснился.

– Да, – кивнул он. – Уж это-то я знаю точно. Мы с тобою друзья.

Абита расплылась в улыбке.

– Вот и чудесно. Значит, полдела сделано. Нужно только немного веселья да смеха. Ты какие-нибудь озорные загадки или стишки знаешь?

Самсон нахмурил лоб.

– Нет, не знаю. Ни стишков, ни загадок.

– Зато я знаю целую уйму. А в плавании, от матросов, несколько новых услышала. Мне вот это больше всего понравилось:

«Из Шотландии малый, Маккой,

В бубенцы был ужален пчелой,

Больше горя не знал он:

Мед хмельной изливал он

Всякий раз, как пойдет за нуждой».

Закончив стишок, Абита с показным смущением улыбнулась. Однако Самсон взирал на нее без тени улыбки.

– А соль в чем? Не понимаю.

– Ладно, вот еще:

«Из-под Глазго слепая девица,

Молочка возжелавши напиться,

То подоит быка,

То смычок батрака

Так сотрет, что играть не годится».

Сдерживая разбирающий ее смех, Абита прикрыла ладонью рот, но на лице Самсона отразилось лишь недоумение.

– Хорошо. Допустим, к изящной поэзии ты глух. Быть может, хоть песня тебя немного развеселит? Знаю я одну, очень даже забавную: сколько раз ее слышала, а все смешно.

Откашлявшись, Абита замычала себе под нос, нащупала мелодию и запела:

– Погожим утром мая пятнадцатого дня

Пошел я в лес зеленый. Есть пули у меня,

И порох, и ружьишко надежное вполне.

Не попадется ль славный зайчишка черный мне?

Иду. Гляжу, девица! Как роза, ротик ал,

Лицо белее лилий, и так я ей сказал:

– Красавица, ответь-ка, быть может, знаешь ты,

В какие черный зайчик, прелестный черный зайчик,

пушистый черный зайчик мог спрятаться кусты?

– Нет, – говорит девица, – увы, не знаю я,

В какие он, проныра, мог ускакать края,

Но от людей слыхала не дале, как вчера,

Что под моим передником есть у него нора.

Коль хочешь, я готова в охоте пособить.

Из норки плута выгнать, иль в норке пристрелить

Вдвоем куда как проще. Я знаю наперед:

Теперь-то черный зайчик, прелестный черный зайчик,

пушистый черный зайчик от нас не удерет!

Легла девица навзничь, раскинулась вольно,

Я ж вынул верный шомпол и пули заодно.

Готово все к охоте. – Ну, – говорю я ей,

Раздвинь пошире ножки: прицел возьму верней.

Не сдержавшись, Абита фыркнула.

Поют над нами птицы, судачат, говорят:

– Девица-то, девица не из капризных, брат!

И правда: вся трепещет, порозовев лицом…

– Довольна ль, – говорю ей, – моим ты ружьецом?

Тут Абита в голос расхохоталась и искоса глянула на Самсона. Казалось, Самсон не на шутку озадачен, однако заинтригован.

– Да, – говорит девица, – да только, вот беда,

Охотники нечасто являются сюда.

Коль не иссякли пули, и порох не подмок,

Не прочь ли ты на зайца сходить еще разок?

Закончить песню, то и дело фыркая от смеха, оказалось не так-то легко. Самсон тоже улыбался от всей души, но, скорее, Абите, чем песне.

– Увы, – ей отвечаю, – истрачен порох мой,

И пули на исходе. Пойду-ка я домой,

А поутру, пополнив охотничий припас,

Вернусь, и черный зайчик, прелестный черный зайчик,

пушистый черный зайчик не улизнет от нас!

Изнемогая от хохота, Абита поняла: дело не только в скабрезной песне. В кои-то веки ей представился случай, как говорится, «распустить волосы», снова дать волю вульгарной страсти к площадному веселью хоть перед кем-нибудь, пусть даже перед самим Дьяволом.

– Абита, пожалуйста, не умолкай. Я бы еще послушал.

– Но я больше куплетов не знаю.

– Слова… слова не важны. Главное – твой голос.

Абита смущенно улыбнулась.

– Тебе нравится мой голос?

– Еще как. Ты себе даже представить не можешь.

Абита продолжила песню без слов, и вскоре ее напев подхватило множество других голосов. Птицы, лягушки, сверчки – все живое вокруг запело с ней вместе. Их хор проник в самую душу, на сердце стало легко и свободно, захотелось сорваться с места, бежать, бежать, куда глаза глядят, да так и остаться в лесу, среди диких зверей.

Самсон улыбнулся шире, в серебристых глазах его заплясали искорки.

Поднявшись, Абита повела плечами, неспешно, плавно закружилась на месте в такт пению, и тут к общему хору присоединился еще один голос. Звучал он из-под земли, совсем негромко, так что Абита, скорее, почувствовала его, чем услышала.

«Змея. Та самая», – подумала она и бросила взгляд на Самсона. Однако Самсон словно бы ничего не заметил и даже глаз не открыл, лишь улыбался безмятежнее прежнего.

Ветер усилился, алые листья деревца затрепетали. Вмиг вспомнив сон о змее, предлагавшей ей яблоко, Абита невольно вздрогнула.

«Плевать, – подумала она, гоня страхи прочь. – Жизнь продолжается, погода прекрасна, поле принесло сказочный урожай. Настало время для радостей – любых, какие отыщутся в этом безжалостном, порой сверх меры безжалостном мире».

Упиваясь ароматами леса и улыбкой Самсона, она кружилась, кружилась, кружилась в такт песне без слов.

Прислонившись спиной к паре ручных тележек, Иисус, Ноотау и Чоган ждали Уоллеса в темноте, под раскидистой ивой. Ночь выдалась ясной, безоблачной, почти полная луна светила так ярко, что и фонарей зажигать ни к чему.

«Прекрасная ночь для кой-какого озорства, – подумал Иисус. – А если кукурузы там вправду хватит, чтоб наполнить доверху обе тележки, станет еще прекраснее».

Издалека донесся приближающийся стук копыт, и вскоре к иве у моста подъехали двое всадников. Уоллеса с сыном Иисус узнал в них не сразу: оба переоделись, да как! Нарядились во что-то вроде холщовых мешков с прорезями для рук и шеи, перетянутых в талии веревками вместо пояса; плечи и ноги голы, из-под соломенных шляп торчат вихры париков, сооруженных из черного конского волоса…

– Кем это вы вырядились?

– Ну, а на кого мы, по-твоему, похожи?

– На баб страхолюдных, – хмыкнув, ответил Иисус.

– Нет. Не видишь, что ли, мы – краснокожие.

Пекоты обменялись недобрыми взглядами.

Спешившись, Уоллес с сыном привязали коней под ивой, сняли сапоги и оставили их возле дерева. Затем Уоллес вооружился снятым с луки седла фонарем, и оба, очевидно, не привыкшие ходить босиком, неловко, по-бабьи, заковыляли к тележкам.

– Стало быть, вы нынче пекоты?

– Нас не должны узнать.

– Что это за шутки?

– Никаких шуток. Эта женщина знает нас, только и всего. Потому нам и пришлось переодеться.

Подняв фонарь, Уоллес окинул взглядом тележки. Одна оказалась расшатанной двуколкой с парой оглобель (ее предстояло тащить братьям), вторую, поменьше, с одной оглоблей, собирался катить сам Иисус. Тележки он «позаимствовал» у дядюшки, но если вернуть их до тех пор, как дядюшка обнаружит пропажу, все будет в порядке.

Между тем Уоллес заметно встревожился.

– Что с тобой?

– Да вот прикидываю, не маловато ли тут места под кукурузу.

– А твой фургон где?

– Мне появляться на рынке с полным фургоном кукурузы сразу после того, как у кого-то в округе пропала часть урожая, не стоит. Слишком уж очевидно. Считайте, вся кукуруза ваша.

Вот это уже показалось Иисусу явным подвохом.

– Но я думал…

– Тут дело сложное.

– Опять, стало быть, «сложное»?

– Обстоятельства, обстоятельства! Для меня речь не о кукурузе – о ферме. Гляди: тебе достанется кукуруза, а я получу назад свою ферму, и больше вам ничего знать не требуется.

Во взгляде Уоллеса мелькнуло отчаяние, и в голове Иисуса тут же зазвучал голос, очень похожий на голос жены, уже не в первый раз предупреждающий, что эта затея добро не кончится.

«Что ж, не один Уоллес в отчаянном положении, – подумал Иисус. – В отчаянном положении люди пускаются на отчаянные поступки, а это – дело понятное».

– А кукуруза там точно есть?

– Да. Полным-полно.

Тут Иисус заметил за поясом Уоллеса кремневый пистолет.

– Нам ни в какие неприятности ввязываться не с руки, – предупредил он. – На меня и в племени, и жена, и шериф и без того давно уже косо смотрят.

– Нет-нет, разумеется, нет. Мне неприятности тоже, знаешь ли, не нужны. Мы эту женщину даже не потревожим. Забыл сказать: у нее и собаки-то нет. Без шума прокрадемся в хлев, без шума заберем кукурузу, без шума уйдем восвояси. Отвезешь кукурузу к себе, в деревню, а здесь никто ни о чем не узнает. Идет?

С этим Уоллес протянул Иисусу руку. Не сомневаясь, что пожалеет об этом, Иисус призадумался, помедлил, но руку Уоллесу все же пожал.

– Вот и ладно, – подытожил Уоллес и двинулся вперед, указывая путь остальным.

Иисус, ухватившись за оглоблю тележки, направился следом.

«Придется за ним в оба глаза присматривать», – подумал он.

От моста до фермы оказалось совсем недалеко. Вскоре Уоллес прикрутил фитиль фонаря, притушив огонь.

– Низом пройдем, через поле, – прошептал он. – Пахота стук колес заглушит.

Иисус кивнул и поволок тележку за ним. Огни в доме были потушены, насчет собак Уоллес, к счастью, не обманул, так что нижнее поле пересекли без сучка, без задоринки. Все подвижные части тележек Иисус загодя смазал, и к задней стене хлева по рыхлой пахоте их удалось подкатить почти без шума.

Тележку побольше сразу втащили внутрь, к первому из ларей. Прибавив огня в фонаре, Уоллес осветил загородку, битком, по пояс, не меньше, набитую крупными, спелыми, просто роскошными початками кукурузы.

Иисус расплылся в улыбке.

«Похоже, ночь все-таки удалась», – подумал он, однако, взглянув на Уоллеса, тут же насторожился. Уоллес, разинув рот, с невыразимым ужасом в глазах таращился на соседние загородки.

– Что там? Что стряслось?

– Кукуруза, – пролепетал Уоллес. – Ты только глянь!

Иисус послушно окинул взглядом еще два ларя, набитые кукурузой не хуже первого, но что в этом страшного, так и не понял.

– Слишком много ее, – пояснил Уоллес, покачав головой. – Да как… откуда? Что делать, что делать?

Иисус подтолкнул вперед братьев. Втроем они принялись как можно тише, как можно быстрее грузить кукурузой большую тележку. На помощь им пришел Исаак, однако Уоллес по-прежнему расхаживал взад-вперед, от ларя к ларю, качая головой и бормоча что-то невнятное.

Наполнив большую тележку доверху, все четверо взялись за тележку поменьше. На полпути к завершению Иисус заметил, что Уоллес продолжает наваливать кукурузу в большую тележку горой, и поспешил к нему.

– Хватит, – прошептал он. – Тяжело слишком будет, не увезем.

– Придется увезти, – повысив голос, дико сверкнув глазами, отрезал Уоллес. – Не видишь, сколько ее?

– Так мы вернемся, – возразил Иисус. – Еще ездку сделаем.

Однако возвращаться сюда он вовсе не собирался. Сейчас ему хотелось лишь одного: убраться подальше от этого безумца с тем, что у него уже есть.

– Нет, этого мало, – прорычал Уоллес, – упрямо швыряя в большую тележку охапки початков, одну за другой.

– Хватит, – еще раз попробовал урезонить его Иисус. – Хватит, остановись.

Уоллес молча протиснулся мимо с новой охапкой початков.

Видя, что здоровяк не послушает ни его, ни кого-либо другого, Иисус бросился к передку тележки, взялся за оглоблю, махнул рукой братьям, и все они потащили тележку прочь от ларя, однако даже втроем с трудом сдвинули ее с места. Ось жалобно заскрипела, прогнулась, колеса покосились под тяжестью груза. Разворачивая тележку в объезд той, что поменьше, Иисус почувствовал, как груз сдвинулся в сторону, и тут левое колесо с оглушительным треском развалилось на части. Тележка опрокинулась набок, рассыпая по полу кукурузу.

Казалось, глаза Уоллеса вот-вот вылезут вон из глазниц.

– Нет. Господи, сущий на Небесах… Нет. Нет!!!

Исаак схватил его за плечо.

– Отец, уходить надо!

Но Уоллес стряхнул с плеча руку сына.

– Нет! Уйти и бросить все мы не можем. Она ведь попросту завтра все соберет, и тогда все пропало, слышишь? Все пропало!!!

Дико заозиравшись вокруг, Уоллес остановил взгляд на фонаре, подхватил его, взмахом ноги подгреб к кукурузе побольше сена из стойла напротив, еще клок сена запалил от фонаря и швырнул сверху.

Сухого сена и дров вокруг было полно. Еще немного, и хлев запылает сверху донизу.

– Нет! – закричал Иисус, бросившись затаптывать пламя. – Ты обещал: никакого шума!

С яростным, не хуже пламени, блеском в глазах отшвырнув коротышку с дороги, Уоллес принялся поджигать сено, тюк за тюком.

– А-а, провались ты, – прорычал Иисус и бросился назад, к меньшей тележке.

Уоллес пинком ноги швырнул к кукурузе еще охапку горящего сена. Пламя поднялось к самому потолку. Козы тревожно заблеяли, мул заревел.

Иисус с двумя братьями дружно взялись за оглоблю уцелевшей тележки и покатили ее к выходу.

– А ну оставьте!

Выход наружу преграждала женщина, и дуло мушкета в руках смотрело прямо Иисусу в грудь. Иисус с братьями, не прекословя, бросили оглоблю тележки, а женщина, увидев Уоллеса, направила оружие на него. Иисус с братьями немедля нырнули в ближайший ларь, кое-как, едва не увязнув в кукурузных початках, добрались до наружной стены, проскользнули в оконце отдушины и кучей, один на другого, рухнули в козий загон.

В хлеву оглушительно грохнул мушкет. Выстрелу вторил еще один, не такой громкий – должно быть, Уоллес выпалил из пистолета. От души пожелав этой парочке пристрелить друг дружку, да и дело с концом, Иисус увидел прямо перед собой темную фигуру, двинувшуюся навстречу им с братьями.

Поначалу Иисус решил, что это одна из коз – просто коза, поднявшаяся на дыбы, но едва отсветы пламени озарили идущего, кровь Иисусова словно бы превратилась в воду.

Перед ним возвышалась жуткая тварь сплошь из одних рогов, мрака да шерсти – колышущейся, клубящейся, черным дымом уносящейся по ветру прочь. Руки неведомого создания выглядели почти как человеческие, только с острыми кривыми когтями на пальцах; глаза, обращенные прямо к злосчастной троице, полыхали иссиня-серебристым огнем, прожигая каждого насквозь.

Диковинный зверь зарычал, обнажив клыки.

– Хобомок! – вскричал Ноотау.

«Хобомок?!»

Казалось, Иисусу вонзили нож в самое сердце. Откуда здесь, в козьем загоне на крохотной ферме, мог взяться сам повелитель смерти и мук? Об этом оставалось только гадать.

Зверь склонил голову на сторону.

– Хобомок? – скрежещуще, хрипло переспросил он.

На лице его отразилось очевидное замешательство.

– Хо… бо… мок, – неспешно, словно в попытках разгадать значение непонятного слова, проговорил зверь.

На лице жуткого зверя отразился страх. Будто терзаемый невыносимой болью, зверь стиснул виски ладонями, но вот глаза его сузились, вспыхнули ярче пламени.

– Хобомок! – прошипел он так, точно это слово обжигало язык, схватил Ноотау за шкирку, рывком вздернул на ноги и с силой ударил теменем о столб изгороди.

Иисус с Чоганом завопили, забарахтались в грязи, спеша подняться, метнулись к ограде, едва ли не кубарем перевалились через верхнюю перекладину и со всех ног помчались прочь.

Иисус нисколько не сомневался, что демон мчится за ними следом, но, оглянувшись назад, обнаружил его на прежнем месте, не сводящим глаз с безжизненного тела Ноотау.

Бежал Иисус во весь дух, начисто позабыв и о кукурузе, и о сердитой жене, и о тележках дядюшки. Сказания о злом Хобомоке он слышал с детства, так что хотелось ему лишь одного – оказаться от этого дьявола как можно дальше, да поскорей.

Утро застало Абиту сидящей на почерневшей от гари, покрытой сажей земле. Пламя угасло, однако хлев еще тлел, и над полем густой пеленой колыхался дым. Мула и коз удалось спасти, но кукуруза сгорела, погибла почти без остатка. Тут бы заплакать, но и сердце, и разум словно оцепенели. Правда, у нижней границы поля осталось еще несколько неубранных рядов, но этого, разумеется, было мало. Не пройдет и недели, как на ферму заявится Уоллес с шерифом, и все будет кончено. Он победит.

«Интересно, кого он, черт побери, хотел обмануть этим дурацким маскарадом?»

Абита сплюнула (слюна тоже оказалась черной от копоти) и призадумалась. Как же быть дальше? Не попробовать ли доказать, что все это – дело рук Уоллеса? Без подозрений в его адрес не обойдется наверняка: ведь урожай-то сгорел как раз перед тем, как подойдет срок выплаты долга! Любой человек в здравом уме сразу поймет: это он. Хотя… а поймет ли? Одного слова Абиты и обстоятельств дела тут, конечно же, будет мало, а Уоллес во время ночного налета не оставил поблизости даже следа сапога. Как убедить шерифа, что поджигатель – он, имея на руках только мертвого пекота да две пекотских тележки в хлеву?

«Это же он, подлец, их подбил, – подумала Абита, покачав головой. – Он, сукин сын, больше некому. И ведь как извернулся: знал, что люди в первую голову на индейцев подумают. На индейцев вину взвалить куда легче, чем на своих. Ах, если бы я стреляла получше! Хоть бы порадовалась, полюбовалась, как он подыхает…»

А, кстати, что ей мешает отправиться к нему на ферму прямо сейчас и пристрелить его там?

Над этим Абита задумалась надолго, смакуя, обкатывая мысль в голове. Ничего другого ей в эту минуту не оставалось.

Бука, потершись о ее ногу, мяукнул. Абита рассеянно погладила кота.

Вышедший из лесу Самсон пересек поле, обошел обгорелый остов хлева, смерил долгим, недобрым взглядом убитого накануне пекота и лишь после этого, подойдя к Абите, сел рядом с нею в траву.

Начинать разговор он не спешил – просто сидел, не сводя взгляда с хлева, и потирал виски, словно у него болит голова. Выглядел он донельзя усталым.

Спорхнув с небес, на плечо Самсона уселся Небо. Появившийся следом Ручей неспешно поплыл по кругу, огибая сидящих.

Вскоре к компании присоединился и Лес, выбравшийся из-под валявшегося неподалеку бревна. Сорвав травинку, он принялся задумчиво жевать стебелек.

– Убить его надо, – сказал Лес. – Того, большого.

– Ох, надо бы, – согласно кивнула Абита.

– Так мы поможем. Все мы. И Отец тоже.

Ручей и Небо с готовностью закивали.

– Возьми мушкет. И нож возьми – тот, подлиннее. Есть у него семья? Друзья? Соседи? Мы и с ними покончим, – улыбнувшись, заверил опоссум. – Убивать у Отца получается превосходно, главное – начать. Ему просто с началом нужно помочь.

Снова окинув взглядом обугленные кукурузные початки, ради которых надрывалась едва ли не до смерти целое лето, еще раз взглянув на дотлевающий остов хлева, построенного ею самой вдвоем с Эдвардом, Абита решила, что это прекрасная мысль – лучше и быть не может.

– Кто он? – внезапно спросил Самсон.

– Э-э… Уоллес?

– Нет, этот. Мертвый.

Абита бросила взгляд на мертвое тело, лежащее ниц в козьем загоне.

– Надо похоронить его, – со вздохом сказала она.

– Еще чего! – замотал головой Лес. – Оттащим в заросли, на поживу червям, да жукам, да слизням с медведями, и довольно с него!

– Кто он? – снова спросил Самсон.

– Один из индейцев-пекотов, – отвечала Абита. – Когда-то им принадлежали все окрестные земли, но из-за войн и болезней их уже сколько лет, как почти не осталось. Сейчас они рассеяны по всей округе, но, кажется, большая часть живет в деревне, во многих милях к северу отсюда.

– Он назвал меня «Хобомок». Ты это имя когда-нибудь слышала?

Абита пожала плечами.

– Нет. Ничего подобного не припомню.

Лес и Небо с Ручьем замерли.

Самсон смерил Леса строгим взглядом.

– Что такое «Хобомок»?

С ответом Лес нашелся не сразу.

– Это значит «дух смерти». Они считают, будто ты – демон, вот и все. Всех нас считают демонами. Плюнь и забудь.

Самсон уставился на Леса, словно пытаясь заглянуть в самую его душу, покачал головой, с силой прижал ладонь к виску.

– Ночью… после того, как я убил этого человека… пауки воротились. Прячутся в сумраке… не дают мне покоя во сне. Вижу маски… множество масок… и человека с разрисованным лицом. И все они никак из головы не выходят. Это становится невыносимым.

Лес, разом встревожившись, многозначительно переглянулся с дикими.

– Не бывать мне собой, – продолжал Самсон, – не обрести цельности, пока не смогу разглядеть, что укрывает сумрак. Быть может, эти пекоты что-нибудь знают?

Лес вздрогнул, замер, будто от ужаса.

– Для тебя у пекотов найдутся только хитрости и ловушки, да такие, из которых тебе вовек не выбраться.

– Я уже в ловушке, из которой никак не выберусь.

– Сейчас выход есть, только ты воспользоваться им не желаешь. Нужно всего-навсего поклониться Паупау, поклониться Матери Земле кровью, сколько раз уж об этом переговорено!

Самсон молча взирал в сторону хлева – туда, где покоился мертвый. Не дождавшись ответа, Лес помрачнел, как грозовая туча, принялся расхаживать из стороны в сторону, однако спустя минуту остановился и тяжко вздохнул.

– Отец, – с предельной серьезностью заговорил он, – прошу, молю тебя, не вздумай к пекотам ходить. Не кончится это ничем хорошим ни для тебя, ни для нас. Да, я не могу заставить тебя играть надлежащую роль. Могу только надеяться, что ты поверишь моим словам. Но если… если уж ты не хочешь помочь нам, прошу тебя, луной на небе заклинаю: хоть с этим-то нас не подведи.

Однако Самсон упорно молчал.

Лес вновь смерил Самсона долгим, пристальным взглядом.

– Не знаю, что тут еще сказать. Всем нам сейчас нелегко. Все мы боремся, как только можем. На кону наши жизни, наш мир.

С этим Лес, встревоженный до глубины души, двинулся прочь, пересек поле и скрылся среди деревьев.

Провожая опоссума взглядом, Абита подумала, как было бы здорово, подобно ему, попросту убежать в чащу, исчезнуть в лесу навсегда и покончить со всеми заботами о ферме, о кукурузе, а главное – об Уоллесе.

– Попробую я, пожалуй, уйти отсюда подальше, – отстраненно, скорее, самой себе, чем Самсону, сказала она. – Уеду, пока они не явились за мной. Пока не отдали в рабство Уоллесу и его семейству. Возможно, наскребу кое-что на продажу, а выручки хватит для переезда на юг, где зимы не так суровы…

Кивнув, она обвела взглядом двор. Что у нее в хозяйстве осталось из ценного?

– Стало быть, Сид… пара коз… куры… и лемех плуга…

На плечо ей опустилась пчела, одна из тех, что постоянно вились, жужжали вокруг Самсона, точно вокруг какого-то особо медоносного полевого цветка. Абита осторожно сдула ее прочь.

– И пчелы. Полдюжины прекрасных ульев. За них можно хорошую цену взять. С медом и воском у всех сейчас туго, а значит, за пчел могут дать больше вампума, чем за все остальное вместе.

Тут Абита вспомнила о стоявшей у хлева повозке. Со дна повозка слегка обгорела, но в остальном вид сохранила вполне достойный.

– Абита, что такое «вампум»?

– А?

– Какая-то ваша еда?

– Нет, это ракушки. Вернее, бусины, выточенные из раковин, а изготовление их, насколько я слышала – занятие крайне долгое и непростое. За них люди покупают всякие нужные вещи, понимаешь? Будто за деньги… за монеты… будто за…

Не зная, как объяснить лесному созданию принцип денежного обращения, да вдобавок совершенно не в настроении для этаких объяснений, Абита умолкла на полуслове.

Самсон удивленно крякнул.

– Значит, вампум вы можете получить в обмен на самые разные вещи. К примеру, на кукурузу, или пчелиный воск. Верно?

– Верно.

– А после обмениваете вампум на другие вещи?

– Ну да. Именно так все и устроено.

– И тебе нужен вампум, чтоб выменять у Уоллеса землю.

Абита вмиг навострила уши.

– А ты умеешь делать вампум? Знаешь какие-то чары для этого? Но ведь, если так, то… если так, то…

Едва не захлебываясь от восторга, она вскочила, стрелой помчалась в дом, минуту спустя вернулась с Эдвардовым кошельком и, покопавшись в нем, извлекла на свет надтреснутую бусину вампума. Бусины с трещинами не стоили ни гроша.

– Вот, – пояснила она, вложив бусину в руку Самсона. – Наделай таких же… сколько сумеешь!

Сжав бусину в кулаке, Самсон смежил веки, сосредоточенно наморщил лоб.

– Положи руку сверху, – велел он.

Абита охотно послушалась.

– Абита, ты что-нибудь чувствуешь?

Минуту подождав, Абита сокрушенно покачала головой.

– Вот и я тоже.

Абита убрала руку, а Самсон, разжав пальцы, пригляделся к бусине снова.

– У нее нет голоса. У кукурузы есть, у живокоста есть, и у коз, и у пчел, а у нее нет. Наверное, это из-за того, что она нежива и оживать не желает. В ней даже духа, и того нет. Прости, Абита, но мне ее не дозваться.

– А-а, – не скрывая разочарования, протянула Абита.

Однако Самсон, не сводя взгляда с бусины, сдвинул брови и вдруг просиял. Поднявшись на ноги, он подошел к крыльцу, отыскал там метлу и поднял кверху ее черенок.

– Спой мне.

– «Спой»? Как это «спой»?

– Так же, как пела песню в тот день. Только без слов, голосом.

– Прости, Самсон, не могу. Не до песен мне нынче. Совсем.

– Доверься мне, Абита. Закрой глаза и пой. И думай о цветах в лучах солнца.

Абита хотела было возразить, но вовремя углядела огонь во взгляде Самсона и прикусила язык.

– Поверь мне, Абита.

Тяжко вздохнув, Абита откашлялась, смежила веки, негромко запела без слов, но, сколько бы ни старалась представить себе цветы, мысли снова и снова возвращались к обгорелым кукурузным початкам. Однако тут напев ее подхватил Самсон, и, повинуясь его бархатному, мягкому голосу, цветы распустились, расцвели, заиграли перед мысленным взором целым калейдоскопом красок. Вскоре земля под ногами откликнулась, пульс ее потянулся кверху из глубины, отыскал, нащупал Абиту, коснулся присущего ей волшебства, и в ноздри тут же ударила волна густого цветочного аромата. Напев зазвучал громче, еще громче, еще…

Абита открыла глаза и ахнула от изумления.

Пчелы… вокруг них с Самсоном вились, деловито гудели сотни и сотни пчел!

– Они явились к тебе, Абита. Ты их королева. Приказывай. Как им тебе угодить? Что совершить для тебя?

«Совершить? Да чем они мне помогут? Ах, Самсон, Самсон, ты так стараешься меня выручить, но мне нужно вовсе не это. Нужно мне… нужно мне… о, Боже милостивый, да! Понимаю! Вижу!»

Снова запев без слов, подхватив песню пчел, Абита принялась думать о меде, о большущих, обильных пластах восковых сот, облепляющих черенок метлы, вплетать этим мысли в пчелиный гул. Миг – и гудение пчел слилось воедино с ее напевом, а пчелы, устремившись к черенку метлы, принялись лепить, строить из пения, из волшебства, восковые ячейки.

Нет, дело было не только в пчелах, не только в самой Абите: это Самсон тянул, извлекал из самой земли ток волшебства и отдавал волшебную силу ей. На сей раз Абита видела эту силу воочию, в образе крохотных золотых искорок, кружащих в воздухе среди пчел.

Еще миг, и Абиту вновь охватило едва ли не чувственное, плотское вожделение, знакомое с прошлого раза, грозящее поглотить ее без остатка. Стоило волшебству Самсона слиться с ее волшебством… казалось, грудь Абиты вот-вот разорвется от переполнившего душу и сердце восторга. Вместе, вдвоем, они растили, лепили из волшебства пополам с воском ячейку за ячейкой.

Небо с Ручьем присоединились к пчелиному рою, закружили над головой, подхватили радостный смех Абиты.

Самсон прислонил метлу к изгороди, и пчелы, продолжая творить свое пчелиное волшебство, принялись украшать гирляндами сот столбы опор и поперечные жерди. Золото меда сверкало, искрилось в лучах восходящего солнца.

– Самсон, много они еще могут собрать?

В ответ Самсон недоуменно пожал плечами.

– Откуда мне знать? Чары творишь ты. Как долго ты еще сможешь петь?

«Хоть целый день, – подумала Абита. – Хоть целый день, дотемна».

Глава восьмая

– Одному мне не справиться, – объявил Лес, в ярости глядя на Небо с Ручьем. – Вы должны мне помочь, иначе мы от нее не избавимся.

Товарищи отвели взгляды в сторону.

– Вы глаз-то не прячьте! Не спрятаться от всего этого!

Взобравшись на груду черных каменных глыб, Лес остановился у деревца.

– Глядите! – велел он, ткнув пальцем в иссохший лист. – Глядите!

Взглянув на деревце, дикие зябко поежились.

– Паупау увядает у нас на глазах. А почему? Вы оба знаете. Абита крадет у него волшебство. Видели, как она с пчелами? Чувствуете, как в ней сила растет? Эта Абита не такова, какой с виду кажется. Боюсь, она вроде ведунов и знахарей из прежних времен. Вроде него, шамана. И вот теперь-то, войдя во вкус, она тоже не остановится, захочет большего, большего, пока всему не настанет конец. Ее взор уже стал так остр, что она видит нас, хотим мы этого, или нет.

– Да-да, а виноват в этом кто? Отец! Это он передал ей столько силы. Скоро она выучится вертеть волшебством, как душа пожелает, а там, с Отцовской-то помощью, чего только не натворит! В следующий раз спалит нас с вами на месте и не почешется.

Небо с Ручьем беспокойно затрепетали, паря над землей, как будто в эту минуту им больше всего на свете хотелось бы оказаться где угодно, только подальше отсюда.

– Вы слышали, что говорит Отец. Опять ему пауки не дают покоя. Что это значит, вы знаете не хуже меня. Мамунаппехт подбирается ближе и ближе, и все – из-за этой женщины. Из-за нее.

– Нет, Ручей! Какая нам разница, нарочно она, или нет? Нарочно, нечаянно – итог-то один! Всякий раз, как они творят чары вдвоем… это же все равно, что дымом костра Мамунаппехту весть посылать.

– Какую глупость они, спрашивается, выкинут завтра? Какую дверь еще отворят? Что, по-вашему, произойдет, если ведун пронюхает о возвращении Паупау?

Вот тут и Ручей, и Небо взглянули Лес в глаза. Во взглядах обоих отразился искренний ужас.

– Слушайте меня, оба. Эту женщину нужно убить, и чем скорее, тем лучше. Пока шаман не отыскал нас. Пока они не уморили голодом Паупау.

– Как? – Лес усмехнулся. – Вместе, вот как! Одолжите мне свое волшебство, помогите призвать ядовитых тварей. Они-то с ней и покончат, а от нашей «помощи» даже следа не останется. И все будет, как надо. Будет, не сомневайтесь!

Дикие с тоскою переглянулись, однако, пусть еле заметно, согласно кивнули.

– Вот и славно. Значит, сегодня… сегодня же ночью их на нее и науськаем.

День близился к концу. Заходящее солнце окрасило небо ярко-оранжевым. Пристроившись на обугленном остове крыши хлева, Самсон наблюдал за Абитой, с самого утра, не покладая рук, срезавшей с ограды полные меда соты и таскавшей их в дом.

– Хобомок, – донеслось до него словно бы с шелестом ветра.

Прикрыв глаза, Самсон в сотый раз пережил заново тот миг, когда услышал это имя впервые. Как он был потрясен… Казалось, оно жжет огнем. Казалось, сознание Самсона вот-вот разорвется надвое. И пауки. Пауки снова с ним… Сомкнув веки, Самсон видел их, видел самым краешком глаза, видел мохнатых крохотных тварей, что приносили с собой нестерпимую боль в голове.

– Оставьте меня, – прорычал Самсон.

Из-за дома показались Небо с Ручьем. При виде Самсона обоим сделалось весьма неуютно. Что же они от него скрывают?

Отнеся в дом очередную охапку срезанных сот, Абита ополоснула липкие руки в поилке для кур, принялась что-то подсчитывать, загибая палец за пальцем, заулыбалась.

– Самсон, я сочла все, что унесено в дом. Там больше, чем повозка выдержит! Помнится, Эдвард выручил по полной нити – самое меньшее, по девяносто шесть бусин – за фунт, и это ведь в прошлом году, а с тех пор, я слышала, цена выросла больше, чем вдвое. Понимаешь, что это значит, Самсон? Понимаешь? Это значит, пускай Уоллес облизнется и идет лесом: ферма теперь моя!

Захохотав, заухав, Абита бесшабашно улыбнулась, подхватила оставленную у изгороди метлу, отломила от черенка позабытый кусочек сот, отправила его в рот, громко причмокнула и закружилась с обнимку с метлой, будто в танце. Кружилась она до упаду, а после так и осталась лежать в траве, заливаясь усталым, однако ликующим смехом.

Видя ее воодушевление, ее кураж, Самсон почувствовал тянущееся к ней волшебство, почувствовал прочность уз, связавших Абиту с волшебной силой, растущей, крепнущей в ней на глазах. Смежив веки, он припал к ее волшебству, стараясь отворить с его помощью последние воспоминания, но все впустую: из глубин памяти снова и снова всплывали искаженные ужасом лица пекотов.

– Хобомок… Хобомок, – вновь и вновь отдавалось в голове.

«Неужто я – вправду дух смерти? Неужто я…»

Лежа в траве, Абита подняла взгляд и не на шутку встревожилась. Самсон был мрачен, как туча.

«Ты так помог мне, Самсон. Столькое для меня сделал. Как жаль, что я не могу помочь тебе…»

Рука, незаметно, словно сама собой оказавшись в кармане передника, нащупала ожерелье из волосяных колечек: теперь Абита не расставалась с ним ни на минуту.

«Ах, мать, если бы ты была рядом! Уж ты-то не растерялась бы. Ты непременно придумала бы, как помочь его горю».

Над головой зажужжала пчела. Абита негромко, не разжимая губ, подхватила ее песню, позвала пчелку к себе, и несказанно обрадовалась, когда та, покружив у ее лица, уселась прямо ей на нос, на самый кончик. Подобное единение казалось настоящим дивом: конечно, разговором такое не назовешь, однако желания и чувства Абиты пчелы вполне понимали, и это внушало неповторимое, ни на что не похожее ощущение единства с самой природой.

Осторожно сдув пчелу с кончика носа, Абита села. Сгущались сумерки, а еще ей требовалось сходить по малой нужде. Поднявшись на ноги, она застонала от ломоты в натруженной пояснице, обогнула дом и направилась к уборной – к «домику», как называл ее Эдвард. И вправду: как и все прочее, к чему Эдвард ни прикладывал руку, уборная была выстроена в виде небольшой бревенчатой хижины – основательной, прочной, позволявшей не опасаться ни дождя, ни ветра, ни даже медведя или стаи волков, вздумавших заявиться в гости, пока ты дела свои делаешь.

Располагалась уборная у самого подножия склона, куда дальше от дома, чем хотелось бы (особенно в разгаре зимы), но, во-первых, ее следовало устроить как можно ниже колодца, а во-вторых, почва здесь, по словам Эдварда, подходила для этого лучше всего.

Стоило подойти ближе, из-под стены домика выскочил, стрелой метнулся прочь кролик. Бросившись прямо навстречу Абите, зверек без оглядки, будто спасаясь от кого-то ужасного, промчался мимо и скрылся. Удивленная, Аби заозиралась вокруг: не притаился ли в окрестных зарослях какой-нибудь хищник?

У самой дверцы она остановилась. Казалось, тут что-то не так, но что? Это ей сделалось ясно спустя секунду-другую.

«А где же мухи?»

Обычно возле уборной мухи жужжали, кружились тучами, но сейчас словно разом повымерли. Подняв задвижку и распахнув дверь, Абита не увидела внутри ничего, кроме теней, занесла над порогом ногу, однако вдруг замерла. Совсем рядом, поблизости от уборной, был кто-то еще.

И вправду, из полумрака плавно, будто паря в воздухе, выплыл… человек. Лицо его укрывал рой пляшущих теней, на месте глаз зияли черные дыры.

– Эдвард? – ахнула Абита, невольно отпрянув назад и прикрыв рот ладонью.

Эдвард остановился, но взгляд устремил не на нее – на уборную. Подняв руку, он указал внутрь, разинул рот в безмолвном крике. Абита повернулась к двери, и…

Тени в домике ожили: весь пол внутри кишмя кишел маслянисто блестящими тельцами. Услышав шипение, она подняла взгляд и увидела Леса. Опоссум, поблескивая черными глазками, висел на потолочной балке.

– Убейте ее, – шепнул Лес.

Что-то с силой ткнулось в лодыжку – раз, и другой, и еще дважды. Шарахнувшись прочь, Абита споткнулась, чувствительно приложилась мягким местом о землю, и тут увидела их, змей – пять, а то и шесть змей. Между змеиных тел копошились дюжины дюжин пауков и сколопендр. Будто поток, прорвавший плотину, все они, извиваясь, семеня лапками, хлынули за порог, наперегонки, всем скопищем, все до единого ринулись к ней, к ней! Взвизгнув, Абита попыталась подняться, но ядовитые гады оказались проворнее, облепили ноги, поползли вверх. За первым укусом последовал еще один, и еще, и еще дюжина. Вновь завизжав, Абита вскочила на ноги, но онемевшие ноги не слушались, и она снова рухнула наземь, и, как ни отбивалась, как ни давила пауков, ползучие твари не унимались.

– Это еще что?! – взревел за спиною Самсон.

Промчавшись мимо Абиты, он выдернул Леса из домика и с маху швырнул опоссума оземь. Чары тут же развеялись. Змеи с пауками растеряли весь пыл, отхлынули прочь, исчезли в траве и кустах.

Абита страдальчески застонала. Никто на нее больше не нападал, но жгучий яд медленно тек, крался от ступней кверху.

Сгорающий от стыда Самсон присел рядом, крепко сжал ее руку.

– Помоги мне, Самсон…

– Но я… я же не знаю, как!

Вцепившись свободной рукой в землю, он негромко запел, однако из этого ничего не вышло. Яд растекался по телу неумолимо. Абита понимала: время уходит. Достигнет яд сердца, тут ей и конец. Казалось, во мраке вновь мелькнул призрак, но на сей раз не Эдвардов – призрак матери. Сунув руку в карман передника, Абита нащупала ожерелье, выхватила его кармана, прижала к губам.

– Да, мама, я справлюсь. Смогу. Должна справиться.

Покрепче сжав в кулаке волосяные колечки, а другой рукой стиснув руку Самсона, она закрыла глаза и сосредоточилась на самой себе. Что искать? В этом сомнений быть не могло – конечно же, тот самый пульс, внутренний жар, волшебство, поселившееся в ней с тех самых пор, как ее впервые коснулся Самсон, растущее, крепнущее с каждым заклятием, сотворенным ими вдвоем.

Да, волшебная сила оказалась на месте, в сердце, ждала. Почувствовав ее голод, ее нетерпение, Абита не на шутку перепугалась, и тут увидела их – туманные образы дюжины женщин, прячущих лица под длинными прядями рыжих волос. Ноздри защекотал, навевая покой, густой аромат лаванды с полынью.

«Волшебная сила – часть моего существа. Мы с ней едины».

Подумав так, Абита выпустила волшебство на волю, и, едва оно расцвело, почувствовала глубоко внизу, под землей, еще кое-что – а вернее, кое-кого, знающего ее имя.

«Змея! Та самая, снова!»

– Она здесь! – прошептал Самсон.

Пульс волшебства набрал силу, застучал в груди, заструился по кровеносным жилам в поисках яда, а едва волшебство, ее волшебство отыскало яд, Абита не стала бороться с ним, нет – просто вплела в него ток волшебной силы. Смешавшись, то и другое сделались одним целым, яд оказался в полной власти Абиты, и тогда она попросту вытолкнула его из тела примерно так же, как воздух из легких.

По ногам потекла холодная влага. Открыв глаза, привстав, Абита окинула взглядом капли яда, сочащегося из пор кожи, испустила долгий, протяжный стон и, тяжко дыша, вновь опустилась в траву.

Ошеломленные, Небо с Ручьем уставились на Абиту во все глаза.

Самсон тоже дивился на нее, точно на чудо.

– Абита, ты сама не знаешь, на что способна!

Лес, хрипло закашлявшись, перевернулся на брюхо и пополз прочь.

– Ты?! – зарычал Самсон, бросившись следом и ухватив опоссума обеими руками. – Прощайся с жизнью!

С этим он стиснул тельце опоссума, что было сил.

Небо с Ручьем бросились на Самсона, кусая, щипля его, дергая за шкуру в попытках отвлечь, заставить выпустить Леса.

Существо глубоко под землей встрепенулось.

– Нет! – закричала Абита, почувствовав его недовольство. – Самсон, нельзя! Не поддавайся Дьяволу! Все кончилось, все в порядке! Отпусти его! Отпусти!!!

Самсон метнул в ее сторону исполненный ярости взгляд и снова воззрился на Леса. Казалось, тут Лесу и конец, но вместо того, чтоб раздавить опоссума, Самсон вновь громко рыкнул и швырнул его наземь.

Лес, кое-как, с хрипом переводя дух, упал в траву, замер.

– Прочь отсюда! – велел Самсон. – Еще раз здесь увижу – не пощажу. Понял, тварь подлая?

Лес заворочался, пытаясь подняться, но встать не сумел. Небо с Ручьем бросились ему на подмогу. С их помощью Лес кое-как встал на ноги, и товарищи, не спеша, повели его прочь. У самой опушки Лес остановился, оглянулся назад.

– Отец! – окликнул он Самсона. – Паупау умирает. Иссыхает от жажды и голода. Ты должен принести ему дар, и немедля. Не послушаешь меня, древо погибнет… а с ним… а с ним погибнет и твоя душа.

Самсон повернулся к троице диких спиной.

– Я все испробовал. И так и эдак старался спасти тебя, Отец. Спасти всех нас. Прости. Я подвел и тебя, и Мать Землю. Однажды, и, боюсь, очень скоро, ты все поймешь, но будет поздно. Слишком поздно.

Ни слова больше не говоря, дикий люд двинулся дальше и вскоре исчез в непроглядной тени деревьев.

Опершись о край колодца, Абита надолго припала губами к ведерку с водой. Усеянные крохотными волдырями и алыми точками укусов, ноги еще дрожали, однако боль унялась. Напившись, Абита окинула взглядом опушку, но Эдварда среди деревьев не оказалось.

«Ты спас меня, Эдвард, – подумала она. – Что бы это могло означать? Ты в самом деле здесь? Пожалуйста, дай мне знать. Может, я с ума схожу? Покажи, объясни, в чем правда?»

Самсон взирал на нее, не скрывая изумленного восхищения.

Настала ночь. Над травой и кустами приплясывали светлячки, в воздухе веяло свежестью, словно перед грозой.

– Абита! Мать Земля… она приходила сюда. К тебе приходила, я в этом уверен. Ты ведь почувствовала – не могла не почувствовать!

– Я много чего почувствовала, – ответила Абита, немедля вспомнив о тех самых снах, о змее, угощавшей ее яблоком, нашпигованным пауками.

Тут она обнаружила, что все еще сжимает в руке ожерелье матери, на миг, наслаждаясь навеваемым им покоем, прижала волосяные колечки к щеке, и только после не слишком охотно спрятала ожерелье в карман.

«Не суди меня строго, Эдвард. Я стараюсь поступать, как подобает, по совести и справедливости… вот только понять, что правильно, а что нет, порой так трудно! Если ты рядом, то сам это понимаешь. Не можешь не понимать».

Самсон зашагал перед нею из стороны в сторону.

– Твоя связь с ней прочна, необычайно прочна, я чувствую. Быть может, если ты спросишь Мать Землю, о чем требуется, она покажет тебе… нет, нам… покажет нам…

Оборвав фразу, он покачал головой, стиснул пальцами подбородок и, наконец, кивнул. В глазах его вспыхнули искорки восторга.

– Да, нам! Вот оно! В этом-то все и дело! Вместе, вдвоем! Все волшебство, сотворенное нами вдвоем, вон какие плоды принесло! Попросим Мать Землю вместе, и тогда она, вполне может быть, объяснит, кто я. Ну, или хоть намекнет, а? Да? Да!

Кровь в его жилах взбурлила; казалось, еще немного, и Абита услышит бешеный стук Самсонова сердца.

– Абита! Вот он, наш шанс. Станцуем. Сей же ночью сотворим волшебство, да какое! К звездам, к луне воззовем: пусть покажут нам, кто мы! Что скажешь, Абита? Поможешь мне отыскать истину?

Абита представить себе не могла, во что Самсон задумал втравить ее, но понимала: это не просьба, вовсе не просьба.

Самсон с силой, до боли, стиснул ее плечо.

– Поможешь?

Не дожидаясь ответа, он бросился в сумерки, вернулся с метлой и подал ее Абите.

– А это еще зачем?

– Абита, помнишь, я как-то спросил, чего бы тебе хотелось?

Абита кивнула.

– А ты ответила, что в детстве мечтала стать королевой фей, бегать босой по лесу в окружении диких зверей. Петь, танцевать с ними… а еще…

– А еще летать, точно птица, среди деревьев, – с улыбкой закончила Абита.

Самсон взял ее за руку.

– Так вот, Абита. Настала пора полетать.

Услышав такое, Абита расхохоталась – легкомысленно, радостно, словно хмельного перебрала.

– Самсон, я летать не умею.

– А ты хоть раз пробовала?

– Самсон, я не способна летать.

– Ручей и Небо умеют летать, умеют становиться видимыми и невидимыми. Ты изгнала яд из собственной крови, и исцелила больную, и кукурузу вырастила.

– Но не сама… не одна же.

Глаза Самсона вспыхнули серебристым огнем. На миг Абитой вновь овладели прежние страхи.

– Знаю. Но ты призвала сюда ее. Ее волшебство везде вокруг нас, куда ни взгляни. Ты сама переполнена им до краев, разве не чувствуешь? Давай же ухватим его за хвост, пока снова не ускользнуло!

И вправду: казалось, Абита вот-вот взлетит в воздух, переполненная волшебной силой.

«Как будто я в самом деле способна летать, – подумалось ей. – Или хотя бы парить над землей».

Волна восторга накрыла ее с головой.

– Настала пора поглядеть, на что ты способна, – сказал Самсон, сунув ей в руки метлу. – Давай-ка прокатимся – вместе, вдвоем!

Поначалу и разум, и сердце Абиты воспротивились этой затее: уставшей от дневных трудов и от борьбы с ядом до головокружения, едва ли не до лихорадочного озноба, все это казалось ей сущим вздором. Но, стоило Самсону коснуться ее плеча, его возбуждение передалось и Абите, пульс их волшебства набрал силу, все тело покрылось мурашками, затрепетало.

Самсон, улыбнувшись, начал неспешно кружить ее в танце, повел по кругу – вправо, влево, словно бы в вальсе. Абита стряхнула с ног башмаки. Согретая дневным солнцем, трава восхитительно щекотала босые подошвы, влажный ночной воздух пьяняще ударил в голову.

– Отпусти себя на волю, Абита. Отпусти нас обоих.

– Ладно, – отвечала она.

Внезапно одежда показалась тяжелой, что твои кандалы. Сорвав блузу, Абита со смехом подбросила ее кверху и сразу же почувствовала себя легкой, как перышко. Избавляясь и от юбки с передником, она споткнулась, рухнула наземь, голышом покатилась по нежной, мягкой траве.

Волшебная сила взвихрилась вокруг обоих – и в воздухе, и в земле. Токов ее Абита не видела, но чувствовала их пляс каждым дюймом обнаженного тела.

Самсон помог ей подняться, и танец начался снова. Привлеченные волшебством, к танцу присоединились светлячки, ночные бабочки, летучие мыши, и вскоре над головами Абиты с Самсоном закружился невиданный, сказочный хоровод.

Абита негромко запела без слов, и напев ее сразу же подхватил целый хор сверчков, лягушек и жаб. Казалось, ночь ожила. Почувствовав ее дыхание, биение ее сердца, упиваясь ее хмельной свежестью, Абита застонала, расхохоталась, запела, расхохоталась вновь. Не спавшая второй день кряду, она целиком отдалась на волю горячечного исступления.

Воздух сгустился, сделался чуть ли не осязаемым; оттолкнись от земли – поплывешь. Тут-то Абита и увидела волшебство, мерцающей дымкой вьющееся вокруг, играющее прядями волос, словно ветер.

Самсон выпустил ее руку, и она медленно закружилась в танце, огибая его по кругу.

– Абита, тебе все еще хочется полетать? – спросил он, протягивая ей метлу. – Полетать в ночном небе со стаей летучих мышей?

Взглянув на него, Абита поняла, что он вовсе не шутит.

– О да, – кивнула она.

– Так попроси метлу.

– Метлу? – В голове ее эхом отдался собственный смех. – А почему бы нет?

Плавно, лениво скользнув к нему, Абита обхватила рукой черенок метлы чуть выше его ладони. Как взяться за дело, она не знала, однако земля и тут, как обычно, пришла ей на помощь. Закрыв глаза, Абита потянулась мыслью к метле, раскрыла ей собственные желания, вообразила себя летящей по звездному небу, и то же самое сделал Самсон. Едва их сердца, их устремления соединились, направляемые Абитой с Самсоном токи волшебной силы, словно смерч, охватили метлу, вплелась в прутья и черенок. Метла задрожала, дрожь черенка отдалась в ладони, замедлилась, обернулась пульсом, безупречно совпавшим с ее пульсом и пульсом Самсона.

Самсон, отпустив метлу, отступил на шаг.

Метла устремилась кверху – ввысь, в небеса. Не без труда удержав ее, Абита бросила взгляд на Самсона. Тот улыбался.

– А дальше что? – спросила Абита.

Метла, будто в ответ, неспешно потянула ее вперед. Не противясь, Абита двинулась по двору вслед за метлой. И тело, и душа, и сердце казались невероятно, небывало легкими, и вскоре она осознала, что не касается ногами земли.

– Бесподобно… бесподобно, – прошептала она.

Долетев до опушки леса, странная пара описала круг и вернулась к Самсону. Самсон, ухватившись за черенок, повернул метлу горизонтально, и метла послушно повисла в воздухе, на уровне пояса, между ним и Абитой.

Усевшись на прутья метлы, Самсон протянул Абите руку. Глаза его сверкали серебристым огнем, как будто он опьянен волшебством в той же мере, что и она.

– Готова?

Абита помедлила, смакуя охвативший ее страх и восторг, и занесла над метлой ногу, чтоб сесть у него за спиной.

– Нет, нет! Чары твои – стало быть, тебе и править!

– О, – растерялась Абита. – Править метлой! Чудесно. Дело, небось, не из легких!

С этим она оседлала метлу, боком, по-женски, устроившись едва ли не на коленях Самсона, и мертвой хваткой стиснула черенок. Самсон обнял ее за талию. От его мягкого, теплого меха веяло медом и палой листвой.

– Ну? Мы готовы? – спросил он.

Откуда-то издали донеслись отголоски грозы.

– Нет, не готовы, но все равно полетим. Полетим ведь?

– Да еще как! – рассмеялся Самсон.

– Скажи, а ты знаешь, что делать? Не погубишь нас?

– Я? Нет, не знаю. Откуда мне знать? Чары твои, тебе и беречь нас от гибели.

– О, тогда мы уж точно обречены.

Самсон снова захохотал. Смех его прозвучал, словно музыка.

Нога Абиты оторвалась от земли, и метла с седоками поплыла неизвестно куда, точно лодка без руля и ветрил, в какой-то паре футов над верхушками трав. Казалось бы, усидеть на метле нелегко, однако Абите не пришлось даже держаться: соединенные волшебством, и она, и метла, и Самсон сделались легче воздуха.

– Скажи ей, куда лететь.

Для этого оказалось довольно одного желания. Стоило Абите устремить взгляд и мысли в сторону кукурузного поля, метла откликнулась, послушно направилась к полю – вначале небыстро, но как только связавшие их узы окрепли, малость прибавила скорости и высоты. Достигнув поля, Абита с Самсоном развернулись, описали над фермой круг, и вскоре Абите уже казалось, будто она не правит метлой, а летит сама по себе, вольно, как птица, куда душа пожелает.

Еще миг, и она взвилась куда выше самого высокого дерева. Полная луна сияла вовсю, озаряя окрестности на многие мили вокруг. Над северным горизонтом темнели вершины гор, далеко к югу сверкали молнии, а на востоке мерцали во тьме огни деревни. Покружив в небе – каждый новый круг шире прежнего – Абита набрала скорость, полого помчалась вниз, пронеслась над самым домом и обугленным остовом хлева. Здесь к ним присоединились, игриво заплясали рядом с полдюжины летучих мышей, но Абита, оставив их позади, вновь устремилась ввысь. Теплый встречный ветер посвистывал в волосах. Заметив отражения звезд в озере по соседству, она вновь направилась вниз, заскользила над самой водой, бороздя гладь озера пальцем ноги, рассмеялась от радости, а вместе с нею звонко захохотал и Самсон.

– Какой чудесный сон, – сказала Абита.

Самсон подался вперед, опершись о ее плечо подбородком. В свете луны его лицо казалось невообразимо диким, непривычным, чужим, но не лишенным своеобразной чарующей красоты. Сердца их бились в такт, в унисон, заодно с биением пульса метлы.

– Пора, – шепнул Самсон ей на ухо. – Пора поглядеть, что нам удастся узнать. Проси ее, проси Мать Землю, проси луну и звезды показать нам, кто мы с тобой таковы.

Его страстное, настоятельное желание узнать истину оказалось столь заразительным, что переполнило и Абиту: теперь и ей не терпелось утолить любопытство, да поскорей.

– Покажи, Мать Земля… покажи, кто мы есть!

Самсон накрыл ее руки ладонями.

– Позволь-ка мне.

Уступать не хотелось. Хотелось направлять лет самой, летать в небе всю ночь до утра, облететь весь белый свет, а назад больше не возвращаться, однако Самсону она уступила. Пальцы его крепче стиснули руки, и оба стремглав понеслись вниз, к лесу.

Нисколько не сомневаясь, что вот-вот разобьется о стену дубов и сосен, Абита в ужасе вскрикнула, но нет, метла с седоками прошила чащу леса насквозь – только листья легонько хлестнули по щекам да по босым пяткам. Чем дальше они углублялись в лес, тем быстрее, стремительнее мчались вперед, и вскоре деревья слились в вереницу расплывчатых темных пятен, несущихся навстречу и исчезающих за спиной. Мало-помалу Абите сделалось ясно: они летят сквозь деревья, как призраки.

Лес окутала непроглядная тьма. Казалось, во всем мире не осталось никого, ничего, кроме Абиты с Самсоном, да теплого встречного ветра, воющего в ушах. Но вот в небе вновь показалась луна – непривычно огромная, оранжевая, неяркая. Метла убавила прыти, деревья вокруг обрели четкость, но сделались совершенно другими, никогда прежде не виданными, обернулись пальмами и исполинскими папоротниками. Сам воздух тоже не избежал превращений, стал влажным, душным, словно сразу же после грозы. Из густых зарослей со всех сторон доносились тысячи голосов – вопли, рычание, призывные кличи.

– Где это мы?

– В далеком-далеком прошлом.

Несмотря на позднюю ночь, лес был полон огней. Свет испускали гроздья всевозможных цветов, и насекомые, и… и летучие существа – крохотные крылатые человечки.

Абита моргнула, не веря глазам.

«Феи, – подумала она. – Эльфы, духи, пикси… и… и…»

Да, кого среди них только не было! Одни совсем маленькие, не больше бабочек, другие величиной с ястреба либо орла, с крыльями – птичьими, стрекозиными, кожистыми, как у летучих мышей, и все они сверкали, искрились неярким, чуть зеленоватым сиянием. Свет их озарял сотни созданий с детскими личиками и телами зверей, наподобие Ручья, Неба и Леса. Все они с песнями, звонко смеясь, устремились следом, запорхали вокруг Абиты с Самсоном, а по земле за метлой с седоками помчались прочие обитатели леса – олени вместе с медведями и огромными клыкастыми кошками, исполинских размеров ящерицы, крохотные лошадки и множество, множество иных зверей, каких Абита в жизни не видывала.

Взмыв ввысь, к вершинам деревьев, они помчались быстрее и вскоре оставили лесных жителей позади. Над головой распахнулось бескрайнее небо, усеянное мириадами звезд, а Абита с Самсоном мчались сквозь ночную мглу дальше и дальше. Не прошло и минуты, как звезды слились в сплошную мутную пелену, и все вокруг снова окутала тьма.

Как только полет замедлился, мир вновь обрел четкость. Теперь над землей всюду, куда ни глянь, возвышались громады огнедышащих гор, а по их склонам лениво змеились, сливаясь в реки, ручьи раскаленной лавы. В небе косым росчерком мелькнул метеор – один, другой, третий. Сверкнула молния, прогремел гром; в ноздри ударила серная вонь, смешанная с запахом гари и тухлой болотной воды. Небо над головой было черным-черно: ни звезд, ни луны, ни единого проблеска… но вот впереди вспыхнула, замерцала звезда. За первой последовала вторая, за нею еще, и еще. Казалось, звезды в небе открываются, точно глаза. Едва подумав об этом, Абита в ужасе поняла, что это и есть не звезды – глаза, сотни, тысячи миллионы глаз, и все они, все до единого, глядят на нее.

– Кто я?! – вскричал Самсон, обращаясь к своду небес.

Но небеса не ответили.

– Кто я?! – громче прежнего заорал он.

И тут Абита, на миг увидев саму себя всем этим бессчетным множеством глаз, поняла кое-что невероятно важное, и в то же время до смешного простое.

«Эти глаза… их же вовсе не миллионы. Все они – один глаз, один!»

– Кто я?! – во всю силу легких кричал Самсон. – Отвечайте! Я требую: отвечайте!!!

И тогда небеса разразились хохотом, будто услышали что-то необычайно смешное. Смех их гремел, рокотал громче всякой грозы.

– Хватит! – закричала Абита, зажав ладонями уши и крепко, до боли зажмурившись, чтоб хоть слегка заглушить жуткий хохот небес. – ХВАТИТ!!!

С этим криком она и рухнула куда-то вниз, во мглу без конца и края.

Глава девятая

Очнулась Абита посреди кукурузного поля. Было утро. Едва открыв глаза, она поспешила сесть и тут же поняла, что совершенно нага, а в волосах ее полным-полно листьев. Один из них, выдернутый наугад, оказался ярко-розовым, совсем не похожим на листья какого-либо из знакомых деревьев. Вспомнив о Самсоне, она огляделась вокруг, однако поблизости не оказалось ни души, кроме Буки, сидевшего рядом и взиравшего на нее с укоризной.

– Ты не знаешь, куда одежда моя могла подеваться?

В ответ кот протяжно мяукнул.

Поднявшись на ноги, Абита с наслаждением потянулась. Восходящее солнце так нежно ласкало обнаженное тело, да и во всем остальном она чувствовала себя просто на диво: мысли ясны, чувства остры, точно у новорожденной: любой звук, любой запах отчетлив, как в раннем детстве.

Столь же отчетлив оказался и пульс земли, стоило только поглубже погрузить пальцы в рыхлую почву.

«Мы с тобой – две половины, две части единого целого».

Мысль эта всколыхнула воспоминания о ночном сновидении… вот только Абита твердо знала: нет, это был вовсе не сон. Ночью она вправду летала по небу на метле, странствовала меж миров, прекрасных и в то же время ужасающих, смотрела в лицо самого Бога и очень хотела бы повторить полет. Однако это было еще не все. Еще ей не давало покоя что-то очень важное, будто слово, вертящееся на языке, но никак не дающееся в руки, какая-то великая истина, но вспомнить ее сию минуту, не сходя с места, Абите не удавалось.

Вздохнув, Абита направилась к дому, и Бука, кося на хозяйку единственным глазом, рысцой затрусил следом. На полпути ей подвернулась под ноги лежащая в траве метла. Абита подняла ее, оглядела… нет, ничего особенного, метла как метла.

Мимо сгоревшего хлева она прошла, не удостоив пожарище даже взгляда.

«Ничего. Его и заново отстроить нетрудно, – подумала Абита, и тут заметила мертвое тело. – А этого закопать у дороги. Пусть всякий видит: незваных гостей я не потерплю».

Подобрав разбросанное по двору платье, она оделась, отыскала передник и прежде чем повязать его вокруг пояса, убедилась, что волосяное ожерелье на месте, в кармане. Что ж, в общем и целом, все хорошо… если только сегодня действительно вторник (порой Абите казалось, будто ее отсутствие продолжалось неделю кряду, а порой – будто путешествие не заняло и минуты). Сегодня ей предстояло запрячь Сида в повозку, нагрузить ее медом и отвезти груз в Хартфорд, а такая поездка займет целый день, да еще с лишком. Между тем, Уоллес ни дня отсрочки ей не подарит – заявится не позже, как первого октября, то есть, всего через трое суток, да не один, а с шерифом при паре уполномоченных, дабы препроводить ее в деревню под стражей.

«Вот и прекрасно, – подумала Абита. – Чем больше свидетелей, тем лучше».

Действительно, этой встречи, этого дня она ждала с нетерпением. Осрамить Уоллеса, утереть ему нос, да прилюдно… это же…

«А отчего бы нет? Или это не я смотрела в глаза тысяч богов?»

Губы Абиты сами собой расплылись в беспощаднейшей из улыбок.

На вершине холма, возвышавшегося над фермой Абиты, Уоллес осадил жеребца, дожидаясь повозки шерифа. Рядом с шерифом, на козлах, восседал его преподобие Томас Картер, а двое помощников шерифа, Сэмюэл с Моисеем, расположились сзади, прямо на дне.

Преподобный был изрядно мрачен и за всю дорогу не обменялся с Уоллесом ни словом.

«В чем дело, ваше преподобие? – с усмешкой подумал Уоллес. – Справедливость судьи Уотсона не по нутру?»

Повозку взяли с собой для доставки в деревню Абиты: пока судья Уотсон в Хартфорде оформляет все по закону и определяет срок отработки долга, ей предстояло пару деньков посидеть под замком. Как только со всеми формальностями будет покончено, ее передадут Уоллесу в сервенты, в кабальную службу на срок… По этому поводу судья обещал, что сроком меньше трех лет ей не отделаться, но, может, его удастся увеличить лет до пяти-шести. Еще судья Уотсон твердо заверил, что, буде его преподобие начнет совать Уоллесу палки в колеса, он лично приедет в Саттон и призовет этого твердолобого дурня к порядку. Если понадобится, даже отряд милиции с собой приведет.

Чтобы вступить во владение фермой, дожидаться судьи не придется: это решено и подписано саттонскими проповедниками. Можно сказать, ферма снова принадлежит ему (по крайней мере, пока Уоллес не перепишет купчую на лорда Мэнсфилда), осталось лишь выдворить оттуда Абиту. Уж на сей раз он ни о чем не забыл и не оставил ей ни единой лазейки. У шерифа имеется даже подписанный ордер на ее арест.

Особенно радовало, что долговое рабство лишит Абиту всех привилегий вдовы. Как ей представлять интересы Эдварда, когда представлять больше нечего? Нет, этому балагану конец. Настал час поставить дерзкую бабу на место.

Интересно, не затеет ли она драки, не поднимет ли крика, не начнет ли скандалить? Вот хорошо бы! По ее милости Уоллес перенес столько огорчений, что с удовольствием полюбуется, как ей зададут хорошую порку. Может, старший из саттонских священнослужителей к ней и мягок, но шериф подобного непотребства ни за что не потерпит. Шериф живо отправит ее в колодки.

Подумав о том, что две-три ночи в колодках пойдут ей только на пользу, усмирят, приведут к покорности, прежде чем он перевезет ее в дом, Уоллес заулыбался.

«Да, папа, мерзавка она законченная. Вот кабы она не вбивала клин между мною и Эдвардом, кабы не лезла из кожи вон, стараясь оттягать у семьи твою землю, я бы еще сумел отнестись к ней с кой-каким состраданием. Ну, а ожесточенное сердце нисколько не помешает мне поступить с нею по всей справедливости – и перед Богом, и перед Эдвардом. Волею Господа милосердного, под моей рукой она когда-нибудь станет достойной пуританкой и хорошей женой какому-нибудь благочестивому человеку, это я тебе обещаю».

Тут с Уоллесом поравнялся шериф, Ноэ Питкин. Клан Питкинов был одним из семейств, основавших Саттон, и должность шерифа Ноэ, можно сказать, унаследовал от отца. Лет двадцати восьми, гибкий, крепко сложенный, он превосходно владел и шпагой, и пистолетом.

– Что это? – заговорил шериф Питкин, указывая вбок. – Вон там, у обочины? Неужто могила?

В головах свежего могильного холмика стоял простенький столбик с вырезанной на боку надписью: «БЕРЕГИСЬ ВСЯКИЙ, ПРИШЕДШИЙ СЮДА НЕЗВАНЫМ».

– Что это значит? – спросил преподобный.

– Эта женщина не в своем уме, – объяснил Уоллес. – Да, и должен вас честно предупредить: мушкет Эдварда все еще у нее.

Преподобный встревоженно взглянул в сторону фермы.

– Передумали, ваше преподобие? – участливо спросил Уоллес. – Так переждите здесь, если угодно. За это вас никто не осудит.

– Долг, – вмиг ощетинился преподобный, – велит мне убедиться, что все будет сделано, как подобает.

Шериф пришпорил коня, и повозка покатила следом за ним, свернув на короткую боковую дорогу, ведущую к дому.

Спешиваться Уоллесу пришлось с осторожностью, чтоб не потревожить рану в ноге и не показывать боли. Подстрелен бабьей рукой, прямиком в середину бедра… просто не верится! Да, рана заживает неплохо, пуля прошла чисто, навылет, но болеть ноге, особенно на ходу, еще долго. Сам он, стреляя, дал промах, и сейчас был искренне этому рад.

«Славный же будет денек!»

Сойдя с повозки, преподобный Картер уставился на остов сгоревшего хлева и замер.

– Господи, что здесь произошло?

– Как я уже говорил, здравие ума Абиты оставляет желать много лучшего, – объяснил Уоллес. – Скорее всего, хлев она подпалила сама, попросту чтоб досадить мне. Интересно, к каким еще подвигам подтолкнула ее бессильная злоба?

Шериф тоже спешился, а его помощники спрыгнули с повозки и настороженно огляделись. Вынув из-за пояса пистолет, шериф Питкин вручил его уполномоченному Харлоу.

– Просто на всякий случай. Понятно?

Помощник шерифа, кивнув, взял пистолет наизготовку. Шериф двинулся было к крыльцу, но преподобный Картер придержал его за плечо.

– Ноэ, прошу, позволь мне. Возможно, разговор со мной намного упростит дело.

Шериф, поразмыслив, кивнул и шагнул в сторону, пропуская вперед проповедника.

Его преподобие постучал в дверь.

– Абита, это я… преподобный Картер. Прошу, позволь мне войти и поговорить с тобой.

Все пятеро подождали, но ответа не дождались.

Преподобный Картер, пожав плечами, постучался в дверь снова.

– Не меня ли вы ищете? – дерзко, самоуверенно спросили сзади.

Вздрогнув от неожиданности, все обернулись. Помощник шерифа приготовился выстрелить.

Абита стояла в полудюжине шагов от крыльца, у колодца, и, подбоченившись, безмятежно разглядывала уполномоченного Харлоу. В ярко-зеленых глазах ее поблескивали озорные искорки.

– Я безоружна, а вас здесь пятеро взрослых мужчин. Меня в самом деле так уж необходимо держать на мушке?

Уоллес нахмурился. Абиту он ожидал увидеть совсем другой. Куда подевалась заплаканная, убитая горем невеста горя-злосчастья? Абита сияла, лучилась уверенностью: распущенные волосы вольно рассыпались по плечам, голос звонок и ровен…

– Убери пистолет, – велел шериф.

Уполномоченный опустил оружие, но убирать его не спешил.

Абита с улыбкой, без страха подошла к шерифу вплотную.

– Шериф Питкин, – заговорила она, протягивая ему руку. – Доброго утра. Рада видеть вас у себя в гостях.

Сбитый с толку этакой доброжелательностью, шериф, к вящему недовольству Уоллеса, обменялся с Абитой рукопожатием.

Абита, бесстрашно взглянув в глаза его помощников, кинула каждому в отдельности.

– Сэмюэл, Моисей, и вам также доброго утра.

Его преподобие сошел с крыльца. Абита, шагнув навстречу, коснулась его предплечья.

– Как чувствует себя Марта? Надеюсь, идет на поправку?

Преподобный Картер с улыбкой кивнул.

– Да, Абита, с Мартой все превосходно, и даже лучше того. Она уже на ногах и снова помогает матери по хозяйству.

– Всей душой рада слышать, – с ответной улыбкой сказала Абита.

«Что происходит? – изумился Уоллес. – Мы к ней все же не в гости приехали!»

Откашлявшись, он приготовился заговорить, но тут Абита перевела взгляд на него.

– Как твоя нога, Уоллес?

Язык Уоллеса примерз к нёбу.

– А? – только и смог сказать он.

– До меня дошли слухи, будто ты ранен. Должно быть, пирог ел, да вилку уронил неудачно?

Уоллес полоснул ее полным ярости взглядом, однако Абита не унималась.

– С ножами да вилками осторожнее нужно, – добавила она. – Попадут не в те руки – много бед могут натворить.

– Абита, а хлев? – спросил преподобный. – Что стряслось с твоим хлевом?

– Об этом лучше спросить Уоллеса, – отвечала Абита.

– Я… я… понятия не имею, о чем ты, – в растерянности залепетал Уоллес. – Откуда мне про твой хлев хоть что-нибудь знать?

«Что происходит?! – вскричал кто-то в его голове. – Она же наизнанку все выворачивает! А ну соберись, возьми дело в свои руки!»

– Абита, – как можно резче и строже сказал он, – мы здесь не ради забав собрались. Мы приехали за кукурузой. Кукуруза мне приготовлена?

– Около недели назад, – заговорила Абита, обращаясь к шерифу с его преподобием, – какие-то люди устроили налет на мой хлев. Один из них, пекот, похоронен там, наверху, у дороги. Могилу вы, думаю, по пути сюда видели.

– Да, – подтвердил преподобный Картер, – видели. И я как раз хотел спросить…

– Ладно, ладно, – в нетерпении перебил его Уоллес, – кому какое дело до мертвого краснокожего? Кукуруза. Где моя кукуруза?

– К несчастью, твоя кукуруза погибла. Сгорела вместе с хлевом. Увы, кукурузы, чтоб расплатиться с тобой, у меня нет.

«Ну, вот и славно, – подумал Уоллес. – Дела снова идут своим чередом… вот только отчего она держится и говорит так, будто ей плевать на весь свет? Похоже, тут что-то нечисто».

– Весьма сочувствую твоему горю, – сказал он вслух. – Завершить эту сделку, как хотелось бы Эдварду, было бы просто чудесно, однако сентиментальные чувства, знаешь ли – роскошь мне не по карману. Волей-неволей я вынужден поступить так, как будет лучше для нашей семьи, и для общины… и даже для тебя, Абита. Ноэ, – кивнул он шерифу, – будь другом, зачитай ей ордер.

– А? Ах, да, – спохватился шериф Питкин, словно напрочь забыл, по какому делу сюда приехал.

Вытащив из кармана камзола два сложенных листа пергамента, он пошуршал ими, развернул первый и шумно откашлялся.

– Абита, мне очень жаль, что дело так обернулось, – заговорил он, показав Абите бумагу. – Вот это – ордер на твой арест.

– За неуплату долга, не так ли?

– Именно так. А это, – шериф развернул второй лист, – уведомление о выдворении. Можешь убедиться: бумаги подписаны и в полном порядке. Вот тут подробно изложены условия соглашения между Уоллесом и твоим покойным мужем, Эдвардом, заверенные нашими священнослужителями. Позволь, я объясню все как можно проще. Эдвард…

– Эдвард был должен выплачивать Уоллесу по пятьдесят бушелей кукурузы ежегодно, – перебила его Абита. – В течение пяти лет. Не позже первого дня октября каждого года. В случае неуплаты ферма, по требованию Уоллеса, возвращается Уоллесу целиком. Вроде бы ничего сложного?

Шериф Питкин удивленно поднял брови.

– Э-э… да. Да, все именно так и есть.

– Разве сегодня не первое?

– Что?

– Сегодня какое число?

– Да, Абита. Действительно, первое.

– То есть, срок истекает сегодня. Верно, шериф?

– Ну… да.

– Выходит, выплата еще не просрочена, не так ли? Чтоб рассчитаться, у меня еще целый день?

Шериф, тяжко вздохнув, устремил вопросительный взгляд на его преподобие.

«Отчего они терпят ее нахальство?» – мало-помалу закипая, подумал Уоллес.

– Абита, – заговорил преподобный Картер, – все мы тебе сочувствуем. Однако, прошу, не тяни время зря. Всем очевидно, что выплаты не последует, так зачем же…

– Довольно этого вздора, Абита, – зарычал Уоллес. – Все мы здесь люди занятые, и я не позволю тебе тратить наше время впустую. Слушай меня, женщина. Дело проще простого… не можешь заплатить, значит, должна отработать долг. Ясно? Отныне ты работаешь на меня, а дерзость свою с этой минуты оставь. С этой самой минуты!

Преподобный Картер вскинул кверху ладони.

– Уоллес, я попросил бы. К чему без нужды…

Абита расхохоталась в голос. Все пятеро встревоженно переглянулись.

«Она просто лишилась разума, – с облегчением подумал Уоллес. – Теперь-то все они видят, что с ней».

– Прошу прощения, преподобный Картер, – сказала Абита. – Я вовсе не хотела вас перебивать. Просто Уоллес… вечно он все перепутает! Уоллес, когда это я говорила, что не могу расплатиться?

– Что? Ну, разумеется, не можешь! Ты же сама только что так и сказала.

– Ошибаешься. Речь шла лишь о том, что кукурузы у меня нет.

«К чему она клонит?»

Уоллес едва не расхохотался Абите в лицо, однако в ее взгляде чувствовалась такая уверенность, такая смелость и… и… торжество? Да, именно. Именно так и выглядит тот, у кого на руках все козыри.

Абита сунула руку в карман передника. Помощник шерифа немедля направил на нее пистолет. Абита, глядя ему в глаза, в ожидании остановилась.

– Сэмюэл, убери оружие, – распорядился шериф.

Уполномоченный опустил пистолет, и Абита неспешно вынула из кармана потертый кожаный кошелек.

– Сегодня я от имени Эдварда должна передать Уоллесу пятьдесят бушелей кукурузы. По нынешним ценам на рынке, это две шестифутовых сажени вампума. Если сомневаетесь, можете проверить сами, но я ездила в Хартфорд всего два дня назад и цены узнала точно.

Развязав кошелек, она показала его всем пятерым. Действительно, кошелек оказался доверху полон гладких пурпурных цилиндриков вампума.

– Это покроет большую часть долга, – пояснила Абита, протянув кошелек преподобному. – Преподобный Картер, не будете ли вы любезны принять его на хранение до окончательного расчета?

Ошеломленный, не верящий собственным глазам, проповедник принял у нее кошелек.

Уоллеса затрясло. Казалось, откуда-то из глубины души рвется наружу отчаянный вопль.

– Откуда? – пролепетал он, едва ворочая языком. – Где ты это взяла?

– Джентльмены, – не обратив на него никакого внимания, продолжала Абита, – делу еще не конец. Мне нужны несколько свидетелей. С вашего позволения, я вам кое-что покажу. Вы не возражаете?

Поднявшись на крыльцо, она скрылась в доме. Остальные с любопытством переглянулись и последовали за ней, оставив Уоллеса на дворе.

«Что там еще? – подумал Уоллес. – Что еще за чертовщина у нее там припрятана?»

Зло отмахнувшись от зажужжавшей над ухом пчелы, он двинулся следом за спутниками.

Стоило Уоллесу переступить порог, у него просто дух захватило. И обеденный стол, и стол кухонный занимали ровные ряды медовых сот, уложенных штабелями и заботливо завернутых в полотно. Нежный аромат меда насквозь пропитал весь дом.

– Ну и ну! – воскликнул преподобный Картер. – Да ты, Абита, трудилась, не покладая рук! И как только управилась?

– Это плоды трудов Эдварда, а не моих. Как всем вам известно, он многие годы разводил пчел, но этим летом… на пчел как будто что-то нашло. Хотелось бы думать, что их вдохновил дух Эдварда. Что Эдвард и на небесах заботится обо мне… Одним словом, сами видите: пчелы постарались на славу.

Возле меда гудели около полудюжины пчел, а еще пара закружила над головой Уоллеса, однако он этого даже не заметил: разум его безуспешно пытался постичь, за что ему это все.

– Я очень рада, что вы взяли на себя труд приехать сегодня сюда, – сказала Абита. – Ваше присутствие очень упрощает дело. Вот этого, – кивок в сторону сот, – для полного и окончательного расчета вполне достаточно. А вы попросту засвидетельствуете, что мед собран мной и передан Уоллесу… что все долги мои выплачены сполна.

– Нет, – вмешался Уоллес. – Нет, так не пойдет. Откуда мне знать, сколько все это стоит?

Абита, вынув из кармана передника клочок бумаги, развернула его и передала преподобному Картеру.

– Счет из лавки Сеймура, – пояснила она. – Здесь указано, сколько вампума мне было выплачено, и почем уплачено за фунт. Он заплатил по самым высоким расценкам и сказал, что таких превосходных сот не видел уже многие годы. Исходя из этого, я взяла на себя смелость подсчитать, сколько еще фунтов меда необходимо для погашения долга. Мои записи тут же, внизу. Выходит несколько меньше сорока фунтов, а все вы можете видеть, что меда здесь много больше.

Преподобный Картер внимательно изучил счет, затем оглядел дом.

– В самом деле, Абита, в самом деле: долг ты выплатила сполна, и даже с лихвой. По всей справедливости можно сказать, что дело улажено.

«Нет! – подумалось Уоллесу. – Нет, нет, нет! Этого нельзя, никак нельзя допустить!»

– Нет! – закричал он в полный голос. – Я отказываюсь… я не согласен на эти… соты! Уговор был о кукурузе, а значит, кукурузой и изволь расплатиться. Нет кукурузы – значит, расстанешься с фермой!

– Уоллес, – заговорил преподобный Картер, – ты ведешь себя, будто дитя неразумное. Будь добр, возьми себя в руки и успокойся. Долг может быть выплачен любым ходовым товаром или деньгами. Так принято всюду.

– Вы что же, не замечаете ее порочности? Не видите, как эта хитрая бестия с нами играет?

– Получи, что причитается, Уоллес, – безмятежно сказала Абита, – и проваливай с моей земли. Немедля. Сию же минуту.

– Ты еще и дерзить мне смеешь, шавка приблудная?!

Шагнув к Абите, Уоллес взмахнул кулаком, однако шериф Питкин перехватил его руку и отшвырнул Уоллеса прочь, к стене.

– А ну, уймись! – прикрикнул на него шериф. – Веди себя пристойно, не то живо в колодках окажешься, ясно?

– В самом деле, Уоллес, уймись, – поддержал Питкина и проповедник. – Тебе заплачено с лихвой. Более чем справедливо. Господь наш все видит и каждого судит по достоинству. Не поддавайся алчности. Не доведет она до добра.

Оглядев спутников одного за другим, Уоллес понял это его – не ее – все вокруг считают спятившим.

«Как же так вышло? Как ей удалось вывернуть все наизнанку?»

Его яростный взгляд Абита выдержала, не дрогнув. Тут-то, глядя в ее сатанинские зеленые глаза, Уоллес и разглядел, кто она такова.

«О, папа, ты посмотри, посмотри! Вот где она, дьявольщина во всей красе! Кукуруза… вся эта кукуруза! И странные явления Эдварда! И мед… множество меда… невообразимое множество меда! И эти люди… она же околдовала их, совсем как Эдварда! Да, папа, объяснение этому существует только одно».

– Абита… так ты заключила договор с Дьяволом? Колдовство здесь творила?

Вот! Вот когда на лице ее, в ее взгляде, мелькнул кое-что новенькое – страх, чувство вины! Теперь-то Уоллесу все стало ясно, как день.

– Да, да! О Боже правый, да!

Прыгнув вперед, Уоллес схватил ее, прижал спиною к буфету.

– Рассказывай все! – заорал он. – Расскажи им, как Эдварда околдовала! Как обратила его против меня!

Шериф Питкин с помощниками вцепились в Уоллеса, оттащили прочь, с маху отшвырнули к стене.

– Уоллес! – рявкнул его преподобие. – Немедля прекрати безобразие!

– Она же ведьма! Ведьма!!! Раскройте глаза! Неужто сами не видите?!

– Я вижу только человека, ума лишившегося от жадности.

Уоллеса выволокли за дверь и вышвырнули с крыльца на двор. Подняться на ноги ему удалось не без труда.

– Она вас околдовала! – завизжал он, тыча трясущимся пальцем в сторону обидчиков. – Она с Дьяволом в стачке, точно вам говорю!

Тем временем на крыльцо вышла Абита, и в тот же миг шею Уоллеса будто обожгло сзади.

– Ай! – вскрикнул он, хлопнув себя по загривку.

Пчела…

Уоллес перевел взгляд с раздавленного насекомого на Абиту.

– Вот ты и попалась, ведьма! – выкрикнул он. – Теперь уж я не успокоюсь, пока перед всеми твоих злодеяний не изобличу!

Ухватив за узду жеребца, он взгромоздился в седло.

– Слушайте меня, все. В другой раз предупреждать не буду. Я нынче же, нынче же поеду в Хартфорд и донесу об этой чертовке. Так что подумайте хорошенько, на чьей вы стороне – с Богом вы, или же с Дьяволом. Когда судья Уотсон вынесет приговор, все, кто заодно с этой ведьмой, тоже будут наказаны по заслугам!

Страх, отразившийся на лицах всех четверых, согревал душу.

– Сам Господь Бог идет в Саттон! Пора выбирать, с кем вы!

Немилосердно пришпорив коня, Уоллес во весь опор поскакал прочь.

– Вот мы и дома, Сид, – сказала Абита мулу.

Остановив повозку у временного навеса, она спрыгнула с козел, распрягла Сида, подхватила мушкет с сумкой и направилась к дому.

Сидящий в тени на крыльце Самсон, хмуря лоб, глядел вдаль, в холмы.

– Дело сделано! – крикнула ему Абита. Положив мушкет, она подбежала к крыльцу, села рядом с Самсоном, крепко стиснула его плечо. – И оставшийся мед сбыла с рук, и с проповедниками встретилась.

С этим она достала из сумки свернутый в трубку пергамент и победно вскинула его над головой.

– Вот! Подписано и заверено. Теперь ферма моя, и долгов за мной никаких нет!

Самсон покосился на пергамент, однако взгляд его так и остался отстраненным, рассеянным.

– Самсон, я просто не знаю, как тебя благодарить. Ты ведь не просто спас меня… ты дал мне силы выстоять самой. Достоинство мне вернул… способность к…

В глазах защипало от слез, и ей поневоле пришлось умолкнуть, чтоб не расплакаться.

Самсон сердечно, дружески улыбнулся, однако Абита прекрасно видела: он не на шутку чем-то обеспокоен.

– Что с тобой?

– Хочешь, я убью его? Человека Уоллеса? – предложил Самсон.

Абита выпустила его плечо.

– Только попроси, – добавил он.

Во взгляде Самсона мелькнуло нечто… нечто голодное, ненасытное, рвущееся наружу. Пугающее.

– Он ведь не успокоился, – пояснил Самсон. – Снова недоброе против тебя замышляет.

– Да, знаю, знаю, – откликнулась Абита.

– Другого шанса может и не представиться.

Почувствовав его страстное, неудержимое желание покончить с Уоллесом, Абита невольно вздрогнула. Эта его сторона не нравилась ей ничуть. Самсона она полюбила, доверилась ему, но каким образом, отчего сумела довериться подобному зверю? Да оттого, что до сих пор все их дела, по сути, были угодны Господу… а вот человекоубийство – дело дьявольское. Как знать, на что еще она сможет решиться, переступив эту черту?

– Нет, – твердо сказала Абита. – Пойти на такое злодейство я… просто не могу.

Обеспокоенный сильнее прежнего, Самсон поднялся, зашагал из стороны в сторону. Вокруг рогов его, гудя, вились несколько пчел.

– Все еще думаешь, будто я дьявол?

Абита окинула его долгим взглядом.

– Нет, Самсон. Ты доказал, что сердцем добр, а по натуре праведен. Однако твоя натура не так проста… оба мы это знаем. Я в тебя верю, Самсон… и, думаю, ты не дьявол.

Самсон, фыркнув, обвел взглядом опушку, словно кот, высматривающий добычу.

«Что на него нашло? – в недоумении подумала Абита, глядя, как он сжимает в кулаки длинные когтистые пальцы. – Отчего он сегодня так мрачен?»

– А сам ты как думаешь, Самсон? Дьявол ты, или нет?

Самсон раскрыл было рот, но тут же замер, принюхался, вновь бросил взгляд в сторону леса. На сей раз Абита тоже увидела в зарослях незнакомцев – троих, не меньше, и разом насторожилась.

– Индейцы.

– Пекоты? – спросил Самсон.

– Ага, больше некому.

Самсон двинулся к незваным гостям, и те скрылись в зарослях. Абита, схватив мушкет, встала рядом с Самсоном.

– Готова поручиться, это Уоллес их ко мне подослал.

– Нет, – возразил Самсон. – Они явились за мной.

– За тобой?

– Да… за Хобомоком.

Самсон пошел дальше – вниз, к лесу.

– Постой! Куда ты? – окликнула его Абита.

– Хобомока искать, – ответил Самсон и исчез за деревьями.

В поисках Анселя Фитча Уоллес обошел кругом почти весь Саттон и, наконец, отыскал старика под южной стеной, ворошащего длинной палкой какие-то кусты.

Глядя, как Ансель, раздвигая ветви, высматривает что-то у подножья кустов и пней, Уоллес невольно подивился его проворству – и это в такие-то годы!

Вскоре Ансель, присев на корточки, поднес к носу сорванный под ногами листок.

Уоллес вздохнул.

«Неужто я вправду надеюсь, что этот вздорный пустобрех сумет помочь? Может быть, ну его к черту?»

Но вспомнив, что именно этот «вздорный пустобрех» несколько лет назад ославил ведьмой вдовицу Мьюфорд и благодаря его свидетельству, благодаря его доводам ее отправили на виселицу, Уоллес тут же раздумал уходить.

При виде Уоллеса Ансель вздрогнул, сощурился, смерил его недоверчивым взглядом.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он.

– Я мог бы задать тебе тот же вопрос, да только прекрасно знаю, что у тебя на уме.

– Стало быть, знаешь? Вот как? Тогда давай-ка я тебе кое-что покажу.

Подняв палку, Ансель ткнул ею в россыпь следов на земле.

– Чьи следы?

– Как чьи? – удивился Уоллес. – Козьи, конечно. Наверное, одной из коз Гуди Диббл: она их здесь часто пасет.

– Ага, ага. А будь ты Дьяволом, как бы в деревню к нам пробирался, чтоб мы не заметили?

Уоллес недоуменно пожал плечами.

Ансель, довольно осклабившись, достал из кармана коута листок пергамента, развернул его и показал Уоллесу около полудюжины рисунков – отпечатков копыт самой разной величины и формы.

– Глянь вот на этот, – пояснил он, ткнув пальцем в самый большой. – Найден и зарисован возле мертвого тела вдовы Пратт. Люди болтают, будто ее попросту сердце подвело, но мы-то с тобой знаем, в чем правда! А теперь сюда погляди, – велел он, снова указывая на землю. – Видишь вот эти? Разве не точно такие же?

У Уоллеса волосы поднялись дыбом.

– Вижу. В самом деле, как две капли воды.

– Косиног хитер. Думает, если ходить, где козы натопчут, никто не заметит. Но старый Ансель тоже не промах, его на мякине не проведешь!

– Знаю, – улыбнулся Уоллес. – Потому-то к тебе и пришел.

Ансель поднял на него вопросительный взгляд.

– То есть?

– Я точно знаю, где прячется Дьявол. Только с доказательством этого кой-какая помощь нужна. Кто бы, по-твоему, мог мне в таком деле помочь?

Ансель поднялся на ноги, расправил плечи, сверкнул выпученными рачьими глазками.

– Я-то уж точно могу.

– Вот и замечательно. Тогда слушай, что расскажу.

Пекоты бежали все дальше и дальше в лес. Самсон бежал следом, держась чуть позади. С ним явно играли, и он поддержал игру: оставался на виду, но догонять бегущих не спешил. О том, что он рядом, пекоты знали и намеренно вели его за собой – это Самсон чуял явственно. Бежали они целый день, и довольно быстро, петляя сквозь заросли вдоль ручейков и звериных троп.

С наступлением темноты Самсон впервые, задолго до того, как сумел хоть что-нибудь разглядеть, почуял впереди деревню, запах людей – человечьих костров, человечьей пищи, человечьего пота и крови. Вскоре вдали, за деревьями, замерцали огоньки факелов, а после лес кончился. Добежав до опушки, трое пекотов скрылись в деревне. Самсон, проводив их взглядом, остановился, прислушался. Сквозь детский гомон, сквозь плач младенцев, сквозь чьи-то перебранки и смех издали доносился негромкий, протяжный напев.

Чуть подождав, Самсон вышел из зарослей и тоже направился прямо в деревню. Прятаться он не трудился, шел у всех на виду: первым делом ему хотелось взглянуть, как люди примут его появление. Все это казалось странно знакомым, словно нечто подобное он проделывал не в первый раз.

Стоило обитателям деревни заметить его, Самсон почуял их страх. До смерти перепуганные, пекоты хватали детишек, спешили укрыться в хижинах, и вскоре на виду не осталось ни души. Воцарившуюся вокруг тишину нарушал лишь все тот же напев.

Голос поющего зазвучал громче. Идя на звук, Самсон пересек деревню и оказался у подножия крутой скалы. Высоко наверху, над одним из уступов, темнел, заслоняя ночное небо, силуэт человека.

Человек это был Самсону знаком.

Отвесный обрыв Самсон одолел с легкостью и проворством горного козла. Поднявшись на край уступа, он обнаружил, что человек исчез, однако чуть дальше в склоне утеса обнаружился вход в пещеру. Из пещеры тянуло дымом, внутри мерцали неяркие отсветы пламени.

Войдя в пещеру, Самсон увидел перед собой уходящий вглубь коридор. Легонько касаясь ладонью стены, изукрашенной сотнями наскальных рисунков, он двинулся дальше, прошел несколько дюжин шагов и оказался в небольшом подземелье величиной примерно с одну из оставшихся внизу хижин.

Стены подземелья от пола до потолка были увешаны черепами и масками всевозможных размеров и форм. Затейливо украшенные сигиллами, перьями, костями, маски соединяло между собой множество длинных шнуров из тростникового волокна, травы и волос, придававших пещере изрядное сходство с паучьим логовом. Все это тоже казалось до боли знакомым, будто Самсон здесь не в первый раз.

Посреди подземелья, в кругу камней, горел костер, а по ту сторону пламени ждал тот самый человек.

Сидевший, скрестив ноги, на одеяле, человек негромко пел без слов. Лицо его прикрывала безглазая белая маска, резной деревянный круг вроде лунного диска. Невероятно старый на вид, ни слабым, ни хрупким он отнюдь не казался – напротив, выглядел гибким и полным сил. Его морщинистая кожа была припорошена пеплом, заплетенные в две косы серебристые волосы парой змей вились вдоль спины.

Сняв маску, поющий явил взгляду гостя лицо – мертвенно-бледное, с темными линиями, тянущимися сверху вниз, от лба к подбородку… лицо ведуна из видений Самсона.

Вокруг глаз хозяина подземелья темнели черные кляксы. Оборвав напев, он поднял веки, и глаза его ярко блеснули в тени глубоких глазниц.

– Ты, я вижу, в растерянности? – спросил он, устремив на Самсона немигающий взгляд.

К немалому удивлению Самсона, его голос звучал чисто, звонко, на зависть любому из молодых.

– Да, так и есть.

– Входи же… входи, садись к огню. У меня есть, что тебе показать.

Глава десятая

К ферме Абиты Уоллес, сопровождаемый сыном, Исааком, и Анселем Фитчем, подошел через лес. Близился полдень. Окрестные заросли звенели от птичьих трелей и жужжания насекомых. Вопреки начавшемуся октябрю, удушливая, парная жара все никак не спадала; неподвижный, отяжелевший от влаги воздух казался густым, будто патока.

На опушке, чуть выше фермы, все трое остановились. Идти пришлось долго; одежда Уоллеса промокла от пота насквозь, пулевая рана в бедре отчаянно ныла.

– Что нам высматривать-то? – спросил Исаак.

– Увидишь – сразу поймешь, – заверил его Ансель. – Любой необычный поступок, который мы сможем втроем засвидетельствовать под присягой. Судье Уотсону любая странность, любое чудачество подойдет.

«Уж это точно», – подумал Уоллес. С судьей и с лордом Мэнсфилдом он переговорил загодя и наверняка знал: любой зацепки будет довольно.

Абиту они застали за возведением нового хлева для домашней живности, прибивающей доски к столбу опоры: дикие космы распущены по плечам, ни башмаков, ни корсета, наготу прикрывает только свободная блуза, передник да нижняя юбка. Зашнуровать ворот блузы она не потрудилась, выставив напоказ ключицы. Взмокшее от пота тонкое полотно липло к коже. Глядя на ее небольшие груди, колышущиеся за работой из стороны в сторону, Уоллес вскоре почувствовал знакомое шевеление в паху.

«Ну вот, – подумал Уоллес. – Сам Дьявол искушает меня ее прелестями!»

Покосившись на Анселя с Исааком, он обнаружил, что и на них увиденное действует в точности так же: Исаак покраснел от смущения, а Ансель разве что слюну не пустил.

– Видали, как игриво вырядилась? – спросил Уоллес.

Ансель, не сводя глаз с Абиты, кивнул.

– Да уж, стыда перед Господом в ней ни на грош!

Расположившись так, чтоб хорошо видеть всю ферму, все трое принялись зорко следить за Абитой, но вот прошел час, а за ним и другой, и мало-помалу Уоллес начал всерьез беспокоиться, не зря ли они тащились в такую даль. Ансель, усевшись на землю и привалившись спиною к дереву, прикрыл глаза, Исаак, отыскав местечко поудобнее, тоже то и дело клевал носом, но Уоллес не сдавался. Опершись плечом о ствол толстого клена, он наблюдал за каждым шагом Абиты, точно стервятник.

Вдруг ему показалось, что сбоку, у нижнего края поля, появился кто-то еще, но, обернувшись и приглядевшись внимательно, Уоллес не обнаружил вокруг ни души.

«Эдвард? Эдвард, это ты? Если так, покойся с миром, братишка. Я не позволю этой изворотливой бабе оттягать у нас папину ферму».

Отложив молоток, Абита направилась к колодцу, долго пила из ведра, а после уселась в тени, на крыльце, подняла со ступеней непонятный предмет наподобие небольшого обруча и принялась вплетать в обруч цветы вперемешку с еще какими-то пустяковинами.

Уоллес насторожился, сощурился.

«Что это у нее?»

Сердце в груди застучало быстрее.

– Глянь-ка, – шепнул он, толкнув в плечо Анселя. – Гляди. Чем она там занята?

Ансель с Исааком поднялись на ноги.

– Венок из цветов плетет, всего-то и дела, – сказал Исаак.

– Нет, – возразил Ансель, – не просто венок – талисман… может, даже корону языческую.

Горбатый, одноглазый кот Абиты, выбравшись из-под крыльца, взглянул на хозяйку и замяукал.

– Ишь, экую страхолюдину себе завела, – заметил Уоллес.

– А может, она неспроста его в доме держит?

– Как это «неспроста»?

– Может, это вовсе не кот, а ее фамильяр?

– Фамильяр? – переспросил Уоллес. – А что это?

– Нечистый дух, пособляющий ведьмам… бес или демон, посланный Сатаной ей в помощники. Этим и облик увечный вполне можно объяснить.

Рыжий кот, подойдя к Абите, уселся с ней рядом, тронул лапой соломинку, торчащую из венка.

– Глядите, глядите, – оживился Ансель. – Видали? Эта тварь… помогает ей!

– Вижу, – побледнев от ужаса, подтвердил Исаак.

– Ансель, как по-твоему, – спросил Уоллес, – венка этого хватит, чтоб судью убедить?

Ансель задумался.

– Вполне возможно, – рассудил он. – Судья Уотсон разбирал добрых полдюжины дел касательно ведовства, включая то самое, с вдовой Мьюфорд, и все сатанинские хитрости знает наперечет. Я бы не сомневался: кто-кто, а он вмиг разберется, что это за штуковина.

– Значит, его нужно забрать, как только возможность представится.

Вскоре Абита положила венок на крыльцо и вернулась к работе.

– Вы оставайтесь здесь, – велел Уоллес и двинулся вниз.

Шел он в обход, по задам, прячась от Абиты за домом. Десятой дорогой обогнув ульи, прокрался он вдоль стены дома и выглянул из-за угла. Абита, как ни в чем не бывало, трудилась у хлева, прибивая на место очередную доску, а к Уоллесу стояла спиной.

Свернув за угол, Уоллес поспешил к крыльцу.

Едва завидев его, кот Абиты вскочил, зло зашипел, выгнул спину дугой, уставился на Уоллеса единственным глазом.

Уоллес в испуге отпрянул назад, и тут разглядел сплетенный Абитой венок во всех подробностях. Среди обычных цветов с колосками виднелись и косточки, и засушенные жуки, а главное, пряди волос – рыжих волос, ее собственных!

«Против этакой чертовщины уж точно никто не поспорит», – подумал он, немалым усилием воли заставив себя шагнуть вперед, и схватил сатанинскую мерзость.

– Ты что это делаешь?

Обернувшись, Уоллес едва не выронил из рук трофей.

Невесть как оказавшаяся всего в нескольких шагах позади, Абита, сжимая в руке молоток, сверлила его гневным взглядом.

Уоллес победно вскинул кверху венок.

– Вот и конец тебе, ведьма!

– Вор, – процедила Абита. – Лжец, поджигатель, погромщик, мошенник и, мало этого, вор! Папаша был бы тобой просто горд.

С этим она плюнула Уоллесу под ноги.

Уоллес побагровел. В груди огнем вспыхнула ярость. Нет, дело было не только в словах, не только в тоне: сильнее всего его уязвила усмешка – презрительная усмешка на ее губах.

Охваченный яростью, он шагнул к Абите с поднятым кулаком.

В ответ Абита угрожающе подняла молоток.

– Вон! – закричала она во весь голос. – Вон отсюда, живо!!!

Ни следа страха – ни в голосе, ни на лице… эта-то капля, эта обида и переполнила чашу терпения.

Швырнув венок под ноги, Уоллес бросился на нее.

Абита взмахнула молотком, но он оказался проворнее, что было сил ударил ее в грудь, выбил из рук молоток, и мерзкая баба рухнула в пыль.

С трудом встав на колени, она закашлялась, заперхала, не в силах перевести дух.

– Ведьма!!! – вскричал Уоллес, ухватив ее за волосы.

Весу в ней оказалось, что в перышке. Отброшенная к изгороди, точно тряпичная кукла, Абита с лету ударилась об один из опорных столбов, сползла на землю и замерла.

– Довольно я терпел твои выходки!!! – крикнул Уоллес.

Абита подняла взгляд, и на сей раз он увидел в ее глазах то самое, что так хотел, что жаждал увидеть – испуг.

«О да, теперь-то ей страшно – ужас, как страшно!»

Упиваясь страхом Абиты, Уоллес захохотал.

Абита заворочалась, пытаясь отползти прочь, но Уоллес поймал ее за лодыжку, раскрутил и снова швырнул о столб изгороди. Из горла Абиты вырвался жалобный крик.

Отсмеявшись, Уоллес вновь потянулся к ней, но подоспевший Исаак заслонил ее, схватил Уоллеса за плечо.

– Хватит, отец, убьешь ведь! Остановись!

Примчавшийся следом за Исааком, Ансель поднял с земли венок, держа его на отлете, словно самую ядовитую из змей.

– Боже правый, воистину дьявольщина!

Уоллес стряхнул с плеча руку мальчишки и оттолкнул Исаака с дороги.

– Господь помог нам изобличить ведьму! Наш долг – быть мечом Господа, разить Сатану, где бы его ни встретили! Доказательств достаточно! Покончим с нею немедля!

Подняв с земли молоток, он двинулся на Абиту, но тут услышал… нет, не услышал, почувствовал странный певучий гул. Не понимая, откуда доносится этот звук, он озадаченно заморгал и с изумлением обнаружил, что гул рождается в его собственной голове.

Гул нарастал.

Выронив молоток, Уоллес зажал уши ладонями: переполнивший череп, гул ноющей болью отдался в зубах, завибрировал во всем теле.

Тем временем Абита, не мигая, глядела на него – глаза полыхают огнем, руки опущены, пальцы глубоко впились в траву. Сомнений не оставалось: это она, она… это ее напев!

Вдруг что-то легонько, будто пальцем ткнули, стукнулось о затылок, чуть ниже волос, а в следующий миг шею пронзила жгучая боль.

– Ай! – взвыл Уоллес, хлопнув себя по загривку.

Пчела…

Вторая пчела ужалила в щеку. На смену двум первым пчелам явились еще две, и еще три, и еще целая дюжина. Слетаясь к Уоллесу со всех сторон, пчелы жалили лицо и руки, пробирались и под рубаху, и в штаны – куда только возможно.

Ослепленный невыносимой болью, Уоллес судорожно замахал руками, с пронзительным визгом пустился бежать, с разгона врезался в изгородь, но столкновения почти не почувствовал. Вновь вскочив на ноги, он без оглядки бросился в лес и помчался, помчался прочь сквозь колючие заросли, подхлестываемый одним только безумным желанием как можно скорее оставить крылатых мучительниц позади.

Входная дверь задрожала под градом нетерпеливых ударов. Отворив двери, его преподобие Томас Картер нос к носу столкнулся с Уоллесом, испепеляющим его полным ярости взглядом. Усеянное багровыми волдырями, лицо Уоллеса страшно распухло. За спиной здоровяка стоял Ансель Фитч с сыном Уоллеса, Исааком, а на дворе столпилось не меньше дюжины прочих жителей Саттона. Не на шутку встревоженные, все они заговорили разом, наперебой. Разобрать что-либо во всем этом гомоне не стоило даже надеяться, но повторявшиеся снова и снова слова «Абита» и «ведьма» проповедник расслышал, да еще как.

«О нет. Только не это, – подумал преподобный Картер. – Только не здесь».

Грудь его словно сдавило железным обручем. Беспорядки, охватившие Хартфорд многие годы назад, он видел сам и прекрасно помнил: с точно такого же кликушества, с поиска ведьм среди соседей все и началось.

«Господи, дай мне сил…»

– Стоп, – велел он, подняв кверху руку. – По одному, пожалуйста. По одному!

– Это Абита, – громко, на грани грубости, объявил Уоллес. – Абита с Дьяволом снюхалась!

Больше всего на свете преподобному Картеру хотелось бы схватить его за грудки и хоть мытьем, хоть катаньем уговорить отступиться, не затевать этой опасной игры.

– У нас доказательства есть, – продолжал Уоллес, вытолкнув вперед Анселя.

Ансель, развернув тряпицу, показал преподобному и всем остальным венок из сухих цветов, да с таким видом, будто в руках у него корона самого Сатаны.

– Вот что она плела на наших глазах! – воскликнул старик и, жутко выпучив рачьи глазки, поднял венок повыше, но так, чтоб, упаси Бог, не коснуться его голой рукой.

– Обычный цветочный венок, – сказал преподобный Картер. – Не понимаю, в чем дело.

– А вы приглядитесь внимательней! – с неестественным, балаганным надрывом, не столько обращаясь к преподобному, сколько играя на публику, заорал Уоллес. – А кости? А волосы? Ее волосы! А еще она с духом… как его… фамильяром компанию водит! Мы все трое свидетели – и я, и Ансель, и вот он, Исаак!

– Верно, верно, – поддакнул Ансель, – водит, да еще как! Сидят себе, шепчутся, сговариваются о чем-то… и эта штука! – добавил он, снова встряхнув над головой венком. – Вот эту самую мерзость они у нас на глазах вместе, вдвоем плели! Ну и жуткое же было зрелище!

Толпа, не сводя с венка опасливых взглядов, подалась назад.

– С духом-фамильяром? – переспросил преподобный Картер. – О какого же рода создании речь?

– О бесе, принявшем обличье кота, – отвечал Ансель. – Увечного, горбатого, кривого на один глаз кота. Как глянул он на меня дурным глазом, так меня до самых костей холодом пробрало, а ноги слушаться перестали, пока я имени Господа не помянул.

– Что скажете, ваше преподобие? – вызывающе, дерзко обратился Уоллес к преподобному Картеру. – Что это вы молчите? Отчего не призываете поскорее покончить с ведьмой, хотя все доказательства налицо?

В толпе зароптали, закивали в знак одобрения.

Но преподобный Картер никак не мог собраться с мыслями. Одно неосторожное слово, и… Уж он-то прекрасно знал, с какой легкостью подобная истерия охватывает всех и каждого.

Между тем Уоллес неотступно сверлил его взглядом.

– А это? – закричал он, ткнув пальцем в собственное лицо и повернувшись к толпе. – Насчет этого как? Я в волдырях с головы до ног, а из-за кого? Да-да, это тоже ее рук дело! Это она на меня пчел науськала! Исаак с Анселем свидетели!

– Выходит, ты был у нее на ферме? – спросил преподобный Картер. – Зачем же?

– Вокруг демоны шастают, а вы о пустяках беспокоитесь? – не скрывая насмешки, парировал Уоллес. – С чего бы это? С чего бы вам за нее заступаться?

«Ну вот, началось, – подумал преподобный. – Началось, как по писаному. Еще немного, и все вокруг примутся друг в дружку пальцами тыкать».

– Дабы во всем разобраться по справедливости, мне нужно знать все обстоятельства дела. Ты, как известно, с Абитой в давней вражде.

– То есть, вы смеете утверждать, будто мной движет не простое желание уберечь собственных детей и соседей от руки Дьявола?

– Мне слишком хорошо известна серьезность твоих обвинений. Вот потому-то мы и должны действовать с осмотрительностью. Чего может стоить ошибка в таком разбирательстве, знает каждый.

– Прокляла она Уоллеса, как пить дать, прокляла, – подал голос Ансель. – После этого пчелы напали на него самым противоестественным образом. Как одержимые… одержимые ее колдовством. Отчего ни меня, ни Исаака, стоявших рядом с Уоллесом, ни одна пчела не ужалила, если дело не в ведовстве?

Собравшиеся встревоженно загудели. Некоторые судорожно прижали к груди прихваченные с собой Библии. Поднявшаяся суматоха привлекала во двор все новых и новых зевак. Толпа у крыльца росла с каждой минутой.

Вскоре к крыльцу протолкался вооруженный пикой шериф в сопровождении уполномоченного Харлоу.

– Что у вас тут, преподобный? – спросил Питкин. – По какому поводу шум?

Собравшиеся снова заговорили – разом, наперебой.

Шериф громко застучал древком пики о ступени крыльца. Мало-помалу толпа умолкла.

– Ваше преподобие, что произошло?

– Да вот, Уоллес явился ко мне с обвинениями против…

– Против Абиты Уильямс! – перебил его Уоллес. – Ведьмы, застигнутой за богопротивной волшбой!

Шериф повернулся к Уоллесу, смерил его жестким взглядом. Похоже, он был готов как следует отчитать грубияна за неучтивость, однако, увидев его вздувшееся лицо, невольно вздрогнул, поморщился.

– Где это тебя угораздило?

– Так я же и говорю! Абита занимается темной волшбой, и…

– И мы должны поверить тебе на слово? – хмыкнул Питкин. – Когда все здесь прекрасно знают, что у тебя на нее зуб?

– У меня свидетели есть! Доказательства! Вот, послушай-ка, – заговорил Уоллес, вытащив из толпы дочь. – Покажи им, Черити.

Изрядно испуганной, Черити явно было крайне не по себе.

– Не бойся, девочка, – подбодрил ее Ансель. – Здесь Абита тебе не страшна. Сюда она не дотянется.

Черити протянула ему свернутую салфетку, а Ансель, развернув ее, поднял над головой, чтоб все могли разглядеть, пучок засушенных розовых лепестков, перевязанных тонкой бечевкой.

– Вот! Тоже ее нечистое ведовство! – воскликнул Уоллес. – Рассказывай, Черити!

– Да, это Абита… Абита для меня сделала. Сказала: если всегда носить эту штучку на шее… Сесил меня непременно полюбит. Но когда отец вернулся домой страшно сердитым и начал рассказывать об Абите дурное… она…

В глазах Черити заблестели слезы.

– Она так меня обожгла, что пришлось сорвать ее с шеи!

В толпе заахали, испуганно заозирались вокруг, и преподобный Картер понял, что семена подозрений дали первые всходы: за снадобьями и амулетами к Абите обращались многие саттонцы.

– Понятно, – сказал шериф Питкин. – Пожалуй, надо бы…

За спиной Уоллеса раздался крик. Толпа раздалась в стороны, и преподобный увидел посреди двора юную Мэри Диббл, судорожно хлопающую ладонями по карману собственного передника.

– Жжет! Жжет! – закричала Мэри. – Уберите… уберите его!

Швырнув сорванный передник оземь, она шарахнулась прочь так поспешно, что едва не рухнула с ног. Толпа вокруг нее раздалась еще шире; все до единого уставились на передник так, словно в нем полным-полно пауков.

– В чем дело, дитя мое? – спросила мать Мэри, Гуди Диббл.

– Амулет… там, в кармане! Абита дала. Обещала, будто он женихов кучу приманит… но я же не знала, что это нечистое колдовство, не знала, клянусь! Она ласковыми речами меня заморочила!

Опустившись на корточки, Ансель с опаской сунул руку в карман передника, вынул из него высушенную розу, обмотанную алой пряжей, и положил ее рядом, чтоб все вокруг могли видеть.

Взглянув в глаза шерифа, преподобный Картер понял: Питкин не знает, как быть.

– Пожалуйста, не наказывайте меня! – рыдала Мэри. – Прошу, не наказывайте! Я Абитой была околдована, Господом Богом клянусь!

– Не бойся, – ободрил ее Ансель. – Дело ясное: просто твоя чистая плоть отторгает черное колдовство. Теперь-то ведьма изобличена, и волшба ее очевидна любому, кто невинен душой и праведен перед Господом.

– Жжется! Жалит, как шершень! – завизжала Джейн Фостер, вцепившись в шнурок на шее, выдернув из-за ворота ладанку и швырнув ее наземь, рядом с передником.

В тот же миг над толпой зазвенели испуганные крики Ребекки и прислуги Данфортов, Хелен. Ребекка сорвала с запястья браслет, сплетенный из петушиных перьев, а Хелен поспешно извлекла из-за ворота еще одну ладанку, и обе вещицы тоже полетели на землю, к переднику Мэри.

Толпа отступила от кучки амулетов еще дальше.

Шериф обвел девиц пристальным взглядом.

– И это все тоже получено от Абиты?

Все трое решительно кивнули.

– А еще она меня обманула! – заголосила Черити, шагнув к крыльцу. – Лживые разговоры со мной вела! Сулила любовь, обожание, чтоб с пути истинного меня сбить! Но теперь-то, когда ее чары развеяны, я все вижу, все понимаю!

– И я тоже! – подхватила Хелен.

– И я, и я! – взвизгнула Джейн.

– Руки Дьявола убраны с моих глаз! – во весь голос кричала Черити. – Отрекаюсь от нее! Отрекаюсь от ведьмы и всей ее чертовщины!

– Отрекаюсь от ведьмы! – вторила ей Хелен.

– Отрекаюсь от ведьмы! – крикнула Мэри.

– Отрекаюсь от ведьмы! – крикнула и Ребекка.

– И я, и я отрекаюсь от ведьмы и всех ее дьявольских дел! – завопила Джейн.

Уоллес вновь повернулся к преподобному Картеру.

– Ну, ваше преподобие, что вы намерены делать? – во всеуслышанье спросил он.

Преподобный был твердо уверен, что все это представление самим Уоллесом и подстроено, но хоть какого-то выхода, хоть какой-то возможности призвать его к ответу, сколько бы ни раздумывал, не находил. Нет, теперь Абите уже ничем не помочь… разве что попытаться спасти ее от зверского самосуда. Саттон не Хартфорд, власть закона здесь не слишком прочна; здесь, как и в прочих небольших деревнях, предпочитают вершить суд самостоятельно, без проволочек, и зачастую – с жестокостью истинных варваров.

– Возьмем ее под стражу, – с трудом заставив себя произнести эти слова, ответил преподобный Картер. – Возьмем под стражу и будем судить по закону, как подобает разумным, добропорядочным чадам Божиим. Судьбу ее решать не человеку, а Господу.

По губам Уоллеса зазмеилась улыбка, и преподобный понял, что сыграл ему на руку.

– Ну вот, наконец-то хоть что-то разумное, – подытожил Уоллес. – Тогда я сию же минуту отправляюсь в Хартфорд.

Не дожидаясь ответа, он двинулся прочь со двора.

«О Господи милосердный», – подумал преподобный Картер, сообразив, что сам же пригласил в Саттон волков. Но не успел он хоть что-нибудь крикнуть Уоллесу вслед, остановить его, как за спиной громко ахнули. Обернувшись, преподобный увидел жену, Сару, сжимающую в объятиях дочь. Бледная, точно смерть, Марта прикрыла глаза, обмякла, не в силах устоять на ногах.

– Что с ней? – встревожился преподобный Картер.

– Не понимаю, муж мой! Упала ни с того ни с сего…

Преподобный помог жене уложить Марту на крыльцо. Ресницы дочери затрепетали, глаза приоткрылись и вдруг распахнулись во всю ширину. Устремленный в лицо преподобного, взгляд Марты исполнился ужаса.

– Что с тобой, дитя мое? Что тебя так напугало?

Марта крепко схватила преподобного за руку.

– Получается, меня сам Дьявол коснулся?

Толпа разом умолкла, придвинулась ближе, жадно прислушиваясь к разговору.

– Нет, дитя мое. Конечно же, нет.

– Но она же… Абита… она же руки на меня возлагала. Стояла у моей кровати, отец, и вы с матерью ее видели, видели! Что она со мной сделала?

– Ничего нечестивого. Только старое, проверенное снадобье тебе принесла. Осквернить тебя мы с матерью не позволили бы ни за что. А теперь помолчи. Продолжим разговор позже.

Оглядев настороженные лица собравшихся, преподобный Картер в отчаянии взглянул на шерифа.

Шериф Питкин, повернувшись лицом к толпе, звучно стукнул о ступени крыльца древком пики.

– Слушайте все! Заверяю вас, Абита сегодня же будет взята под стражу. От ответа ей не уйти. Но знайте и запомните хорошенько: беспорядка я не спущу никому. А теперь расходитесь… праздность и сплетни Господу не угодны.

Саттонцы, перешептываясь, с подозрением косясь в сторону четы Картеров, двинулись к воротам. Преподобный Картер с горечью на сердце смотрел им вслед.

– Сэмюэл, ступай, запрягай повозку, – распорядился шериф. – Я – за Моисеем. Встречаемся у конюшен. Мы вскоре будем.

Сэмюэл, сорвавшись с места, помчался выполнять приказ.

Шериф Питкин взглянул в глаза преподобного.

– Надо бы взять Абиту под стражу, пока кто-нибудь из этого дурачья не решил взять дело в свои руки.

– Согласен.

Шериф быстрым шагом двинулся прочь.

– Я опасаюсь худшего, – сказала Сара.

Снова представил себе явление в Саттон судьи Уотсона со стражей, преподобный Картер накрыл ладонью руку жены.

– Я тоже.

Опираясь на метлу, словно на костыль, морщась от ноющей боли в колене, Абита с трудом одолела ступени крыльца. С тех пор, как Уоллес швырнул ее об изгородь, ступить на правую ногу она не могла и всерьез опасалась перелома. За собой она волокла тюк одеял и, доковыляв до повозки, забросила поклажу внутрь, поверх кое-какой кухонной утвари, мушкета, одежды, лопаты, вил да граблей и груды прочих пожитков.

Обеих коз Абита привязала к повозке сзади, но кур пришлось выпустить на волю: переловить их с такой-то ногой даже мечтать не стоило. Окинув взглядом хозяйство в попытках вспомнить, не забыла ли еще чего-либо ценного, она уже в двадцатый, наверное, раз полезла в карман передника, проверить, на месте ли ожерелье из волосяных колечек, и крепко сжала его в кулаке. Сейчас ей как никогда нужно было почувствовать, что мать хоть в каком-то смысле здесь, рядом.

– Ну что ж, Уоллес, ты победил, – безучастно, ровно проговорила она. – Сколько пролито пота, крови и слез… и все напрасно.

Сидевший на крыльце кот с тоской глядел на нее единственным глазом.

– Идем, Бука. Пора нам в путь. Еще немного, и за мной явятся, это уж будь уверен.

Может, все же отправиться в деревню, выступить против Уоллеса? Мысль эта приходила в голову уже не впервые, однако Абита прекрасно знала: надеяться не на что, пусть даже преподобный с шерифом встанут на ее сторону. Колдовство, сотворенное на глазах трех свидетелей, готовых поклясться в том именем Господа… нет, тут уж ее ничто не спасет, тем более – среди пуритан.

«И зачем было пчел звать на помощь? – в сотый раз подумалось ей. – Глупость же несусветная!»

Однако ответ был ясен: иначе Уоллес прикончил бы Абиту на месте. Кроме гибели, взгляд его не сулил ничего.

«Проклятье, отчего я не послушала Самсона и не убила этого подлеца? Отчего?»

Абита обвела пристальным взглядом опушку леса.

«Где ты, Самсон? Куда же ты мог подеваться?»

– Идем, Бука, – сказала она, дохромав до крыльца.

Бука, мяукнув, подошел к ней, потерся о ее руку, выгнул кривую спину. Помнится, отняв рыжего у своры собак, Абита решила, что хребет его сломан и бедный кот уже не жилец… однако жизнь Буке спасло вовсе не волшебство: заботы и ласки оказалось вполне довольно.

Подхватив кота на руки, Абита прижала его к груди, уткнулась носом в мягкую шерстку. Кот замурлыкал, лизнул ее в щеку, и от простой, бесхитростной ласки, любви изувеченного зверька, на сердце стало теплее. Вспомнив, что других утешений в жизни ее не осталось, Абита еще крепче прижала Буку к себе, и…

Из-за холма донесся приближающийся цокот копыт нескольких лошадей и стук тележных колес.

– Гвозди Господни, – прорычала Абита, опустив наземь кота, и поспешно захромала к повозке.

Вытащив из повозки мушкет с несколькими патронами, она проверила затравку на полке. Бежать было поздно. Оставалось одно: прислониться к опоре навеса над крыльцом и ждать. Ах, дьявол, если б за нею явился сам Уоллес! Пристрелить его, скота подлого, а там и умереть не жаль…

Вскоре на гребне холма показался шериф Питкин. Остановившись, не сводя глаз с Абиты, он подождал, пока его не нагонит повозка с парой уполномоченных, вооруженных шпагами и мушкетами.

Вынув из-за пояса пистолет и абордажную саблю, шериф Питкин отдал оружие одному из помощников, двинулся вниз, к дому, остановился шагах в шестидесяти от крыльца.

– Абита, я здесь, чтобы взять тебя под стражу по обвинению в ведовстве. Очень тебя прошу: давай без стрельбы обойдемся. Решим дело миром.

– Нет.

– Я безоружен, – заметил шериф, приподняв руки так, чтоб Абита могла их видеть.

– Мне все равно. Еще шаг, и я тебя пристрелю.

– Абита, против троих у тебя нет ни шанса. Одумайся, убери ружье.

– Уж лучше погибнуть здесь, сию же минуту, чем терпеть пытки и быть повешенной стаей лживых святош и наветчиков!

– Абита, прошу, давай без лишних сложностей. Обещаю: судить тебя будут честно. Ты меня знаешь, я свое слово держу. Все сделаем, как по закону положено, и тебе дадут шанс оправдаться. Ну, что скажешь?

– Скажу, что не такая я дура. Прочь с моей земли, Ноэ Питкин. Не хотелось бы мне стрелять в тебя.

– Ты и не станешь стрелять. Насколько я тебя знаю, ты не душегубка. Пойми: я делаю все, чтобы оставить тебе возможность достоинство сохранить. Пожалуйста, положи мушкет. Не противься аресту.

С этим он вновь неторопливо двинулся к ней.

– Какое еще достоинство, когда тебя судят, как ведьму? Тебе самому не смешно? – прорычала Абита, ткнув в его сторону дулом мушкета. – Остановись, Ноэ, не то пристрелю.

– Нет. В душе ты ведь вовсе не такова.

Еще шаг, еще…

Абита спустила курок. Мушкет с оглушительным грохотом ударил в плечо так, что Абиту опрокинуло с ног.

– А, чтоб тебя! – взвыл шериф. – А, чтоб тебе лопнуть!

Услышав вскрик, Абита подняла голову, села. Шериф Питкин, сидя в пыли, держался за ухо. Сквозь пальцы его сочилась кровь.

Абита заработала шомполом, вгоняя в дуло новый заряд.

– Взять ее! – крикнул шериф.

Оба его помощника сорвались с места и бросились вперед.

С перезарядкой Абита управилась быстро, но тут подбежавший к ней Сэмюэл рванул мушкет из ее рук. Новый выстрел пробил дыру в борту повозки, а Сэмюэл, отшвырнув мушкет, ударил Абиту в висок, сбил с ног и вместе с подоспевшим Моисеем принялся беспощадно обрабатывать ее сапогами. Носок сапога угодил в щеку. Вскрикнув, Абита прикрыла лицо локтями, но следующий удар пришелся по ребрам и начисто выбил из нее дух.

– Хватит! – крикнул шериф Питкин.

Однако его помощники не унимались.

– Оставьте ее! – заорал Питкин, оттолкнув обоих в сторону.

Абита, сжавшись в комок, схватилась за грудь, закашлялась, не в силах сделать ни вдоха. Шериф Питкин, не отнимая ладони от уха, взглянул на нее с сожалением.

– Проклятье, Абита, на кой черт это все было нужно?

Сняв с пояса пару ручных кандалов, он бросил их Моисею.

– Вяжите ее и едем.

Самсон сидел на земле у неяркого костерка. Хозяин пещеры сидел напротив. Тени их тянулись ввысь, к самому потолку, плясали в такт пляске языков пламени поверх множества масок, бесстрастно взирающих на обоих сотнями пустых глаз.

Самсон, не мигая, смотрел на человека, а человек, не мигая, смотрел в огонь.

– Кто ты? – спросил Самсон.

– Ради этого вопроса ты ко мне и пришел?

– Вопросов у меня достаточно, однако вначале ответь, кто ты такой.

Хозяин пещеры насмешливо хмыкнул.

– Никогда не забуду, как много-много лет назад впервые увидел тебя, важно, не хуже всякого бога, расхаживающего по этому миру!

Самсон настороженно сощурился.

– Откуда ты меня знаешь?

– О-о, неужто мы приближаемся к главному вопросу?

– Оставь загадки. Раздражают они – словами не передать.

– Что есть наш мир, как не череда загадок? Мы бьемся над ними, разгадываем их всю жизнь. К несчастью, стоит нам отыскать ответ, загадка сменяется новой, разве не так?

– Я не в игры с тобою пришел играть. Отвечай немедля, не то…

– Не то что? Что ты тогда предпримешь?

– К примеру, – прорычал Самсон, – переломаю тебе кости и сожру твою плоть.

Человек захохотал.

– Прислушайся к себе, и, может статься, отыщешь верный вопрос.

– Кто я? – спросил Самсон.

– Вот! Вот он, тот самый вопрос! Все остальное неважно. И я с радостью помогу тебе в поисках ответа, но прежде вернемся к первому твоему вопросу.

Хозяин пещеры придвинулся ближе к огню, и в отсветах пламени, озаривших резкие черты его лица, Самсон разглядел, что темные линии, тянущиеся сверху вниз, со лба к подбородку, вовсе не краска, а шрамы, а кожа сидящего напротив сплошь усеяна крохотными чешуйчатыми бугорками. Быть может, он только с виду на человека похож?

– Ты меня так и не вспомнил?

Самсон сощурился, пригляделся… Да, да, он помнил, должен был вспомнить, но память об этом человеке, подобно множеству прочих воспоминаний, казалась лишь ворохом разрозненных глиняных черепков, которых никак не собрать во что-либо цельное.

– Пекоты считают меня колдуном, шаманом, а зовут Мамунаппехтом, но это всего лишь имя, а вот они…

Хозяин пещеры с усмешкой указал на множество – куда больше сотни – масок, рядами тянувшихся вдоль стен.

– Все они и есть я. В каждой заключен дух, душа, а я – так сказать, их хранитель, хранитель истерзанных, неприкаянных душ вроде твоей. Я дал им приют, помог укрыться от мук. Теперь они живут со мною, во мне. Я – лишь их совокупность.

Самсон огляделся вокруг. Маски, маски, маски… одни невелики, будто детские лица, другие совсем крохотны, точно мышиные мордочки, еще около полудюжины – с медвежью голову величиной… Слова человека казались пустой похвальбой, однако, глядя на маски, Самсон вдруг услышал шепот, донесшийся откуда-то издали. Еще миг, и этому шепоту вторил целый хор голосов. Голоса духов звучали все громче и громче, вихрем кружили под сводами подземелья, буйным ветром пронизывали насквозь все его существо. Почуяв их скорбь, их печаль, Самсон задрожал всем телом.

– Я не пекот, – продолжал Мамунаппехт. – Я куда старше пекотов. Я пришел сюда вместе с великими льдами. Но пекоты так глупы, что позволили мне остаться здесь в обмен на жалкие амулеты да пустячные хитрости. Конечно, я помогаю им, чем могу… однако их время вышло, – хихикнув, добавил он, – да и обличье это порядком мне надоело. Пора, как обычно, двигаться дальше. Быть может, подыскать себе место среди этих новых людей, из-за великого моря.

Однако Самсон, почти не слыша его, не сводил взгляда с масок – вернее, с одной из них.

– А-а, – протянул шаман, – вот ты и нашел ее. Может статься, ты помнишь куда больше, чем думаешь.

Основой маске служил почерневший от копоти череп – огромный олений череп, обрамленный мохнатой шкурой. Темя его венчали обугленные ветвистые рога, на лоб ниспадало нечто вроде паучьих тенет, свитых из длинных, спутанных прядей шерсти. Еще маску украшало множество знаков. Один из них – глаз, нарисованный между пустых глазниц – был Самсону знаком. Точно такой же красовался на стене ямы, где он пришел в себя.

– Давай же, – кивнул ему Мамунаппехт, – приглядись к ней поближе.

Самсон поднялся. Череп висел как раз на высоте глаз. С опаской шагнув к нему, Самсон почувствовал чей-то взгляд, устремленный на него изнутри, из-под маски, и замер на месте.

– Не чувствуешь ли ты себя малость… растрескавшимся, расколотым, будто битый горшок? Будто части черепков не хватает?

Самсон безучастно кивнул.

– Ну что ж, недостающие черепки здесь, прямо перед тобой.

– Как это? – удивился Самсон, не сводя взгляда с маски.

– Разве ты не узнаешь… не понимаешь, на кого смотришь?

Самсон склонил голову набок.

– Узнаю… узнаю… это же…

– Да, это твоя голова. Твоя голова у меня на стене.

– Быть не может!

– Недостающие черепки ждут тебя там, внутри. Подойди ближе, взгляни. Череп тебе все покажет, ведь этот череп – ты сам.

Самсон пригляделся внимательнее, сделал еще шаг, еще, хотя все существо его криком кричало, предостерегая: не смей, это какая-то хитрость, а то и ловушка, Мамунаппехт не из тех, кому следует доверять…

«Но должен же я разобраться, – подумал он. – Одним глазком загляну, и…»

В темных глубинах глазниц вспыхнули искорки, крохотные огоньки. Вздрогнув, Самсон невольно отпрянул назад.

– Неужто ты боишься… себя самого?

«Боюсь, – подумал Самсон, – и еще как».

Искорки разгорелись, обернулись теплым, манящим сиянием, вроде света предвечернего солнца. Придвинувшись ближе, теперь уж всего на несколько дюймов, Самсон разглядел там, в глазницах, туманные движущиеся фигуры.

«Люди, – подумал он. – Что это они? Пляшут?»

Охваченный настоятельным, неодолимым желанием разглядеть их, Самсон склонился вперед, припал к самым глазницам черепа, уперся лбом в маску, пригляделся как следует…

Вспышка, мимолетный приступ головокружения – и глаза маски стали его глазами, как будто теперь он смотрел наружу из черепа, изнутри, но видел перед собой совсем не пещеру Мамунаппехта. Казалось, его перенесло куда-то… куда? Поди пойми, однако теперь люди плясали прямо перед ним, словно в тех самых снах и видениях, только выглядели совсем как наяву. Солнце ласкало тело, ноздри щекотали ароматы цветов, а видел он гораздо, гораздо больше, чем в любом из снов. В его честь люди сплели из лозы, лыка и стволов юных деревьев огромную рогатую статую, украсили ее гирляндами свежих цветов. Торжественно шествуя мимо с корзинами фруктов, орехов, овощей и лесной дичи, люди сияли от счастья, улыбки их лучились искренней, беззаветной любовью. Упиваясь их преклонением, Самсон облегченно перевел дух.

«Гляди, Абита, гляди! Выходит, я вовсе не дьявол. Я – бог природных стихий; теперь-то мне все известно!»

И тут, будто маска решила сыграть с ним жестокую шутку, картина вмиг изменилась. Воздух подернулся рябью, рябь обернулась вихрем, а как только вихрь унялся…

Изваяние рогатого бога пылало огнем. Все вокруг заволокло густой пеленой дыма, в ушах зазвенело от пронзительных воплей.

Языки пламени, лижущие ночное небо… Хижины, охваченные огнем, люди, с искаженными ужасом лицами бегущие врассыпную, куда глаза глядят. Мертвые тела, множество мертвых тел – без рук, без ног, животы вспороты, головы размозжены. Ноздри щекочет запах крови пополам с вонью горелого мяса, а крики… похоже, крики не смолкнут вовек.

Опустив взгляд, Самсон обнаружил под ногами длинную тень, да не чью-нибудь, собственную! Это он, он истребляет людей без разбора – мужчин, женщин, детей…

– Нет! – невольно втянув голову в плечи, вскричал он. – Нет, это не я! Не хочу таким быть, не хочу! Не желаю!

Крик перешел в громкий, исполненный муки стон. Зажмуриться бы, век бы не видеть всех этих страданий и боли, но, как Самсон ни старался, закрыть глаза ему не удалось.

Шаман звучно вздохнул. Видение тут же померкло, а Самсон вновь оказался в той же пещере, только теперь смотрел на шамана сквозь пустые глазницы оленьего черепа. Подавшись вперед, он обнаружил, что не может сделать ни шагу, что маска удерживает его на месте, словно капкан.

– Выпусти меня! Выпусти, живо!

– Жаль мне тебя, зверь. Порой ответов на все вопросы лучше не знать. Но ты – загадка отнюдь не из сложных. Ты с самого начала знал, кто ты таков, разве нет?

Из глаз Самсона потекли слезы.

– Хобомок, Атлантоу, Чепи, Матанто, Окее, Вендиго… знакомые имена, не так ли?

В самом деле… и каждое казалось сильнейшим ударом в грудь.

– Или, как именуют тебя христиане… Зверь, Искуситель, Отец Лжи, Сатана, Люцифер, и так далее, и так далее. Так много имен, но все они означают одно и то же. И ты знаешь, что… знаешь?

– Я не дьявол.

Шаман удрученно покачал головой.

– Даже Дьявол не желает быть Дьяволом… Жаль, жаль, как жаль! Прими ты свою роль охотно, все было бы куда проще, но… да, кому же охота быть провозвестником смерти и разорения?

– Нет! – крикнул Самсон. – Я способен и к состраданию, и к доброте! Я един с Матерью Землей. Я – ее орудие, ее длань. Я дарю жизнь всякому ее порождению. Я добр и справедлив!

Мамунаппехт рассмеялся.

– О-о, трагедия трагедий! А кто, по-твоему, сделал из тебя Дьявола?

– Что?

– Да-да, Мать Земля с твоими дружками, мелкими бесенятами, пигмеями Пок-Уэджис[4]! С теми самыми, кто зовет себя диким людом. Они-то тебя в Дьявола и превратили. Это они вселили в тебя демонов. Разве ты не видишь, не чувствуешь их, демонов, бьющихся за твою душу? Конечно же, чувствуешь!

«Нет, вовсе нет. Ложь это», – подумал Самсон, но тут же вспомнил о паре теней, бившихся друг против друга в одном из видений, и о боли в голове, и о противоборстве в сердце, в душе, будто разрывающейся надвое. Да, теперь, внутри оленьего черепа, он чувствовал демонов – и их ненасытный голод, и мрак, сгущавшийся с их приближением.

– А ведь ты не всегда был Дьяволом. Некогда ты был великим духом лесов, повелителем диких дебрей. Но дикий люд извратил твое естество, спустил на тебя демонов, умолил Мать Землю сделать тебя таким.

Сверкнула молния, грянул гром, и перед Самсоном развернулась новая картина. Теперь его окружали сотни, а может быть, даже тысячи диких – крохотные черные глазки сверкают, руки обагрены кровью… Над толпами дикого люда возвышалась громада Паупау. Крона великого древа пылала огнем, из раны в рассеченном стволе струилась кровь, а на земле, у ног диких, простерлось залитое кровью тело… его тело!

– Нет, – простонал Самсон. – Неправда…

– Неправда? А кто раздобыл тебе крови? Кто призывал к душегубству, кто уговаривал истребить всех этих людей? Тех самых людей, что поклонялись тебе, припадая к твоим стопам? Кто вверг тебя в бездну безумия? Гляди же, гляди, кто таковы эти дикие!

Воспротивиться Самсон не сумел бы, даже если бы пожелал: маска швырнула ему в лицо новые воспоминания. Вот Лес настаивает, чтобы он сделался погубителем, зовет убивать, требует крови, крови, крови… вначале крови людей, а после – крови Абиты. Вот все трое призывают его оставить целительство, не тратить волшебных сил на природу, на оживление посеянной Абитой кукурузы…

– Они кормятся бедами… черпают силы в горе людском, разве не видишь?

Перед глазами Самсона замелькали новые видения. Да, дикие донимали, мучили Абиту при всяком удобном случае: лишили ее и козла, и мужа, веселились, запугивая и терзая ее, утопили в колодце ее ведро, напустили на нее ядовитых змей с пауками…

Видение померкло, и Самсон вновь застонал.

– Ну, и кто же здесь, спрашивается, настоящие дьяволы?

– Зачем им понадобилось такое со мною творить?

– Это уже неважно. Тот, кем ты некогда был, погублен. Погублен навеки.

– Нет, важно. Зачем?

Мамунаппехт улыбнулся.

– Разве не очевидно? Дикие не желали и не желают делить эту великую землю ни с кем. Осмелившись помогать людям, ты пробудил в них ревность и злобу, а когда отказался прогонять людей прочь, не пошел против собственного естества… они изменили самую твою суть, – объяснил шаман, скорбно покачав головой. – Покарали ослушника, превратив его в дьявола… в сосуд для собственных демонов. С тех пор ты – их раб, Хобомок, владыка горя и смерти. С тех пор ты – мор и чума, война и раздоры. С тех пор ты обрекаешь на гибель все, к чему ни прикоснешься. Смотри сам! Смотри!

И Самсон смотрел, снова и снова смотрел, что показывает ему маска – как он истребляет, стирает с лица земли одно людское селение за другим. Он вспоминал, вспоминал, пока воспоминания не слились воедино, в нескончаемый мутный поток крови, смерти и воплей.

– Нет! Нет! – кричал Самсон, заглушая предсмертные крики.

Однако сбежать от всего этого он, как ни старался, не мог: маска удерживала на месте, внутри, не пускала наружу. Вскоре Самсон снова почувствовал их – демонов, насланных на него диким людом: теперь демоны тоже были здесь, рядом, в оленьем черепе, исполненные злобы и голода. Взглянуть на них Самсон не смел: казалось, стоит на это отважиться, и демоны овладеют им снова.

– Выпусти меня! Выпусти, освободи, умоляю!

– От маски я тебя, если хочешь, освобожу без труда, а вот от демонов освободить не смогу: их волшебства не одолеть даже мне. Они останутся с тобой, куда бы ты ни пошел. Сам знаешь: того, кем ты был в прошлом, назад уже не вернуть.

Самсон застонал.

– Скажи же, – продолжил хозяин пещеры, – тебе вправду хочется снова на волю? Хочется, чтоб я вернул тебя в лапы этих дьяволят, дикого люда? Неужто ты еще не сыт смертоубийством и кровью по горло? Неужто желаешь остаться навек их рабом, безучастно смотреть, как Пок-Уэджис вновь, вновь, вновь гонят тебя убивать? А как же та женщина? Та, женщина с фермы? Неужто ты равнодушен к ее судьбе? Неужто не любишь ее? А если любишь, зачем же с нею так поступать?

Вопли усилились, и маска явила Самсону новое видение – Абиту, на земле, в луже крови, зажимающую ладонями огромную рану в груди.

– Нет, нет… Абита… Абиту я ни за что…

– Ты – ни за что, но твои демоны – непременно, сам знаешь, дай им только волю. И чем это кончится? Для Абиты – уж точно ничем хорошим, а ведь на ней дело вовсе не остановится. Стоит только начать, стоит демонам овладеть тобой целиком, и Хобомок из тебя выйдет – просто на славу.

– Я не Хобомок, – простонал Самсон.

– Что ж, есть еще один путь. Еще выход. Когда-то я уже спас тебя, помнишь?

Видение подернулось рябью, сменилось новым. Самсон лежал навзничь среди пылающих хижин, перед глазами все расплывалось от едкого дыма и слез, вопли и запах крови мутили разум, а над Самсоном, припав на колено, склонился Мамунаппехт. Коснувшись ладонью груди Самсона, шаман негромко запел, и на зов его явились бессчетные полчища пауков, принесших с собою волну несказанного облегчения.

– Помню, – прошептал Самсон. – Да, помню. Ты усыпил меня.

Тени внутри черепа – его черепа – затрепетали, сгустились, обернулись множеством крохотных паучков, вновь устремившихся к Самсону со всех сторон. Крики мало-помалу утихли, мир вокруг черепа померк, потускнел, и все вокруг погрузилось во тьму.

– Да, – негромко ответил шаман. Мерный, спокойный, голос его навевал дрему. – Назад, в объятия сна. Ты и сейчас мирно спал бы, если б твои дружки-бесенята не разбудили тебя и снова не выпустили в этот мир. Но уж на сей раз твой сон не потревожит никто, обещаю.

– А иначе никак?

– Нет. Как ни жаль, смирить демонов под силу одним только паукам.

В темноте, окружившей Самсона, зазвучало множество голосов. Демоны звали его, звали к себе, но пауки заслонили Самсона стеной, заглушая их зов.

– Долго держать тебя здесь против воли я не смогу: демоны слишком сильны. Посему ты должен сделать выбор. Можешь закрыть глаза, прекратить все это, уснуть и обрести покой, а можешь покинуть мою пещеру, вернуться к убийствам и распрям. Что скажешь?

Пауки подались назад. С их отступлением стоны демонов вмиг зазвучали громче, ближе, ближе…

– Я могу покончить с этим, – напомнил шаман. – Только попроси.

Вопли усилились, и Самсон почуял демонов совсем рядом: вот они, здесь, внутри черепа, за спиной, дышат в затылок…

– Уснуть, – прошептал он.

– Так попроси же об этом. Попроси, иначе чар не завершить.

– Да… да! Прошу, молю: усыпи меня!

Пауки лавиной хлынули вперед, и на этот раз Самсон не противился – наоборот, встретил их с радостью. И верно, шаман не солгал: волна пауков плавно, размеренно понесла его прочь, в безмолвие, в темноту, а демоны вмиг отступили, исчезли, как не бывало.

Откуда-то из дальних далей донесся ликующий хохот Мамунаппехта.

Самсон улыбнулся. Веки его словно бы налились свинцом. Закрыв глаза, он безмятежно поплыл в непроглядную тьму, тьму без конца и края.

«Покой… наконец-то… покой…»

Глава одиннадцатая

В чувство Абиту привел разговор где-то неподалеку. Вокруг было темно, и ей не сразу удалось вспомнить, что она в шерифовом погребе, нередко служившем для содержания взятых под стражу, так как настоящей тюрьмы в Саттоне не имелось, но резкая боль в ноге разом напомнила обо всем.

«Нет, это не сон, не кошмар, исчезающий, как только проснешься, – подумалось ей. – Это все наяву. Меня осудят как ведьму, и вздернут как ведьму, а больше от жизни ждать нечего».

С этой мыслью Абита снова закрыла глаза. Уснуть бы опять да проснуться где-нибудь в другом месте…

Сунув руку в карман передника, она нащупала ожерелье из волосяных колец, стиснула его в ладони, точно ладонь матери, но как только собралась вытащить ожерелье, прижать мягкие пряди волос к щеке, в дверь постучали, и Абита поспешила спрятать единственную оставшуюся при ней драгоценность.

В замочной скважине заскрежетал ключ, и прочная дверь распахнулась настежь. Промозглый погреб озарил неяркий утренний свет. На пороге стоял шериф Питкин с перевязанным ухом.

– Абита, – вполне добродушно сказал он, – выходи. Выходи, позавтракаешь.

Абита попробовала встать, но тут же рухнула на пол: боль в ноге оказалась слишком сильна.

Шериф Питкин, подойдя к ней, подхватил ее и осторожно поднял.

– Ладно, мы полегоньку, без спешки. На ту ногу не наступай.

С этим он едва ли не на руках вынес Абиту наверх, в кухню, и усадил за стол, где ее дожидалась лепешка и чашка чая.

У задней двери, напружинившись, держа руку на эфесе шпаги, стоял уполномоченный Харлоу. Абита взглянула ему в глаза.

– Чего ты так боишься, Сэм? Думаешь, я тебя в жабу могу превратить?

Сэмюэл побледнел, словно именно так и думал.

Шериф, налив себе чаю, занял место напротив и кивнул на лепешку.

– Сам пек. На вкус куда лучше, чем выглядит.

Абита ковырнула лепешку пальцем.

– Очень любезно с вашей, шериф, стороны, только желудок мой отчего-то не в настроении принимать пищу.

– А ты постарайся, – мягко, однако настойчиво сказал шериф Питкин. – День впереди долгий.

Абита, кивнув, взяла лепешку, откусила и принялась жевать, не чувствуя вкуса, изо всех сил стараясь не думать о том, что ждет ее впереди. Пока она ела, шериф Питкин, прихлебывая чай, смотрел за окно. Выглядел он изрядно усталым, держался невесело, как будто с радостью остался бы в стороне от всей этой кутерьмы. Что и говорить, к Абите он неизменно относился по-дружески с тех самых пор, как Эдвард впервые привез ее в Саттон, а в показном благочестии, в отличие от многих единоверцев, никогда не усердствовал. Пожалуй, стремился Питкин лишь к одному – ладить с соседями да спокойно делать свое дело (быть может, поэтому преподобный Картер и назначил его шерифом).

– Прости меня за… за ухо, Ноэ, – сказала Абита, заметив пятнышко свежей крови, проступившее сквозь повязку.

Шериф покачал головой.

– Хватит с меня и того, что стрелок из тебя – не ахти.

– Как это? Да я в ухо и целилась!

Вымученно улыбнувшись шутке, Питкин тяжко вздохнул.

Когда Абита покончила с завтраком, он помог ей доковылять до дверей и снял с вбитого в стену крюка пару ручных кандалов.

– Извини, Абита, так велено. Без этого не обойтись.

Абита покорно протянула руки вперед. Защелкнув браслеты на ее запястьях, Питкин сунул за пояс пистолет, помог ей спуститься с крыльца и вывел на улицу. Здесь их дожидались оба уполномоченных с запряженной повозкой.

– Может, без повозки обойдемся? – сказал Сэмюэл. – Тут пешком – два шага.

– Не обойдемся, – отрезал шериф. – С такой ногой я ее пешком туда не погоню. К чему ей сквозь толпу злорадствующих ослов хромать? Чего доброго, взбредет кому-нибудь в голову на нее руку поднять…

– Какая разница? Она ж ведьма.

– Я сказал, разница есть – значит, разница есть.

В ответ Сэмюэл только пожал плечами.

Не прошло и пяти минут, как повозка с погруженной в нее Абитой подкатила к дому собраний. Действительно, Абиту здесь уже ждали, и без злорадных ухмылок в толпе дело не обошлось, а многие прихватили с собой кто камень, кто палку.

Завидев повозку, с полдюжины человек двинулись ей навстречу.

Шериф не спеша, чтобы каждый мог видеть, вытащил из-за пояса пистолет и погрозил им толпе, будто пальцем.

– Первый, кто бросит камень или палку, получит пулю. Я свое слово держу, вы меня знаете. Ну, кто желает быть первым?

Многие злобно нахмурились, однако стать первым желающих не нашлось, и шериф направил повозку к самому входу, заставив толпу расступиться. На Абиту таращились, как будто у нее рога отросли. Те, у кого имелись при себе Библии, поспешили прижать их к груди, словно щиты, оберегающие от нечестивого волшебства. При виде этого Абите ужасно захотелось завизжать во весь голос, проклясть всех сошедшихся, и, кабы в сердце осталось хоть чуточку больше храбрости, так бы она, пожалуй, и сделала – хотя бы затем, чтоб полюбоваться ужасом на их лицах.

В дом собраний Абиту ввели первой. Кафедру по такому случаю заменили парой столов: один, с тремя креслами позади, надо думать, предназначался для членов суда. По одну сторону от судейского стола тянулись рядком еще двенадцать кресел, а по другую стояло всего одно. Усадив в одинокое кресло Абиту, шериф кивнул уполномоченным, и те распахнули двери дома собраний на всю ширину.

В зал неторопливо, гуськом, вошли и расселись по местам, напротив Абиты, еще двенадцать человек, двенадцать самых почтенных членов общины. Несколькие взглянули на подсудимую с любопытством, но выдержать ее взгляда подолгу не смог ни один.

Следом за этими, что-то обсуждая на ходу, появились Уоллес с Анселем, нагруженным изрядной величины наплечной сумкой и мешком. Сопровождало их все семейство Уоллеса – жена, сын и дочь.

Ансель, подойдя к одному из столов, водрузил на него сумку и принялся вынимать из нее какие-то бумаги. Уоллес с семьей расположились на передней скамье. Поначалу Абита сочла это пустяком, но тут в зал одна за другой просочились еще добрых полдюжины девиц и женщин и тоже заняли места в первом ряду. Тут-то Абите все сделалось ясно, и предплечья ее вмиг покрылись гусиной кожей: все эти женщины, все девицы хоть раз да обращались к ней с просьбами о заговорах либо амулетах.

Дальше народ повалил в зал валом, быстро заполнив все остальные скамьи. Рассаживались сегодня, против обыкновения, кто куда пожелает, невзирая на высоту положения – и даже женщины вперемежку с мужчинами.

Преподобный Картер с женой, Сарой, и дочерью, Мартой, сели позади, в паре рядов от дверей. И его преподобие, и Сара выглядели не на шутку обеспокоенными, а на Абиту поглядывали с явным сочувствием.

Те, кому мест не хватило, столпились под стеной у дверей, за спинами сидящих. Переговаривались сошедшиеся негромко, вполголоса, однако лица их так и сияли восторгом пополам с нетерпением: все ожидали появления мирового судьи. Это-то ожидание на глазах множества бессердечных зевак и угнетало пуще всего остального: их неотвязные взгляды, их перешептывания за ладонью очень скоро сделались просто невыносимыми. Опустив голову, стараясь не видеть, не слышать их, в эту минуту, в окружении всей деревни, Абита почувствовала себя совершенно одинокой, одинокой, как никогда в жизни. Настолько, что с облегчением перевела дух, когда уполномоченный Харлоу, войдя в зал, объявил о прибытии мирового судьи.

Все повернулись к дверям.

Снаружи донесся топот и лязг, и в зал, грохоча тяжелыми сапогами, вошли, расположились вдоль стен пятеро стражников. Следом за ними появились еще двое, не без труда волокущие кресло, украшенное витиеватой резьбой.

Как только кресло заняло место за судейским столом, порог дома собраний переступил рослый, гибкий и жилистый человек, сплошь в черном, будто проповедник, но при оружии, высоко подпоясанный широким кожаным ремнем с подвешенной к нему шпагой и пистолетом. Быстро, но пристально оглядев зал и оценив обстановку, вошедший остановил цепкий, внимательный взгляд на Абите. Казалось, он в один миг сумел счесть быстроту биения ее сердца и нашел оную чрезмерной.

– Я – капитан Джон Мур, – звучно откашлявшись, объявил он на весь зал и повернулся к дверям. – Всем встать! Суд идет! Его честь лорд Корнелий Уотсон!

Все, кроме Абиты, поднялись на ноги. В дом собраний важно вошел рыхлый, одутловатый на вид человек средних лет и весьма среднего роста. Не глядя ни вправо ни влево, он двинулся по центральному проходу прямо к судейскому столу. Очевидно, мировой судья был плешив: белоснежный, густо напудренный пышный парик его съехал на сторону, обнажив блестящую лысину. Но сильнее всего прочего Абиту поразила невероятная чистота, новизна его плаща со шляпой. Казалось, то и другое только что от портного. Саттонцы в сравнении с новоприбывшим выглядели сущими оборванцами.

Судья небрежно швырнул на стол роскошную сумку из обильно промасленной кожи, при помощи одного из стражников сбросил плащ, под которым оказалась свободная долгополая мантия, поправил парик и водрузил поверх него вынутую из кармана шапочку.

Стражник придвинул к нему резное кресло. Усевшись, судья полез в сумку, вынул из нее судейский молоток и пару очков, утвердив очки на луковке носа, стиснутой меж пухлых щек, и уткнулся в извлеченный из сумки вслед за очками пергаментный лист.

– Капитан! – окликнул он рослого спутника в черном.

Капитан подошел к столу и тоже склонился над пергаментом, а минуту спустя взмахом руки поднял с места Уоллеса. Уоллес обменялся с обоими сердечным рукопожатием, негромко заговорил с ними о чем-то, и Абите сделалось ясно: знакомство между собой эта троица водит давно, и довольно близкое. Затем капитан Мур подозвал к себе Анселя. После нового обмена сердечными рукопожатиями все четверо оценивающе уставились на преподобного Картера. Ансель, прикрывшись ладонью, что-то шепнул судье. Собравшиеся у стола перевели взгляды на преподобного Смита и согласно кивнули.

– Преподобный Смит! – в полный голос заговорил капитан. – Подойдите к нам, будьте любезны.

Преподобный Смит поднялся и прошел к столу.

– Нам хотелось бы привлечь вас к разбирательству дела в качестве второго советника мирового судьи. Нет ли у вас причин для отказа?

Немало удивленный, преподобный Смит хотел было что-то сказать, но тут со скамьи поднялся преподобный Картер.

– Что все это значит? – резко спросил он. – Вам прекрасно известно, что старшим из проповедников в Саттоне являюсь я, и, как таковому, вторым советником надлежит быть мне.

Судья Уотсон заулыбался, будто именно этого и ожидал.

– Да, занять место второго советника надлежало бы именно вам… если бы ваша роль во всем этом нечестии не навлекла на вас определенных подозрений. Исходя из коих, суд полагает вас для сей позиции непригодным.

В зале заахали.

Казалось, преподобному Картеру нанесен немалой силы удар: мертвенно побледнев, его преподобие на время утратил дар речи.

– Под «судом» ты, Корнелий, имеешь в виду себя? Отчего ж прямо так и не выразился? – наконец выпалил он.

Очевидно, ему очень хотелось добавить что-то еще, однако его преподобие лишь с горечью покачал головой и сел. Испепеляя друг друга взглядами, ни он, ни судья даже не пытались скрыть презрения к сопернику.

– Итак, – продолжал судья, – преподобный Смит, будьте любезны, ответьте: нет ли у вас причин для отказа от исполнения обязанностей второго советника?

Преподобный Смит покачал головой.

– Нет, сэр, – отвечал он, смущенно покосившись на преподобного Картера. – Я согласен помочь правосудию всем, чем смогу.

– Прекрасно, – подытожил капитан Мур, указывая на кресло по соседству с судьей. – Садитесь сюда.

Преподобный Смит, кивнув, сел за судейский стол.

– Стало быть, мы готовы? – спросил судья капитана.

Капитан Мур кивнул.

Мировой судья Уотсон дважды ударил по столу молотком, и ропот в зале утих.

– Преподобный Смит, – обратился судья к проповеднику, – не будете ли вы любезны открыть разбирательство дела молитвой?

И вновь преподобный Смит вздрогнул, вновь бросил смущенный взгляд на преподобного Картера, так как прекрасно понимал, что это явное оскорбление в его адрес, но быстро взял себя в руки, поднялся и начал читать молитву, тут же подхваченную паствой. Как только молитва подошла к концу, капитан Мур принял от судьи Уотсона пергамент, обошел стол, остановился перед заполненными скамьями, повернулся к Абите и звучно откашлялся.

– Абита Уильямс, вдова Эдварда Уильямса, прошу вас встать.

Абита, судорожно вдохнув, затаила дыхание.

«Господи… вот оно. Началось», – подумала она и, опираясь на кресло, чтоб не тревожить поврежденную ногу, поднялась на ноги.

– Перед лицом Господа нашего, – громогласно объявил капитан Мур, – вы обвиняетесь в сношениях с Дьяволом… величайшим врагом Божьим и человеческим… в сожительстве и сообщничестве с духом-фамильяром, а также… в склонности к черной магии и нечестивому ведовству.

Удивляться тут было нечему, однако, произнесенные столь торжественно, у всех на глазах, обвинения капитана разили в самое сердце. Чувствуя, как подгибаются колени, Абита вцепилась в кресло, что было сил.

– Абита Уильямс, что вы ответите на сии обвинения?

Абита на миг зажмурилась, набрала в грудь побольше воздуха, подняла веки и устремила взгляд прямо в лучащиеся лютой, беспощадной жестокостью глаза капитана.

– Невиновна по всем пунктам, – твердо ответила она. – В сношениях с Сатаной я никогда в жизни не состояла.

– Прекрасно, – нисколько не удивившись, подытожил капитан Мур. – Можете сесть.

Абита вновь опустилась в кресло.

– Свидетель Ансель Фитч! Представьте суду имеющиеся у вас доказательства.

Ансель кивнул, зашуршал разложенными перед собой листами пергамента, отыскал нужный, откашлялся и поднялся.

– О том, что Абита промышляет торговлей всевозможными дьявольскими соблазнами – зельями, амулетами, заговорами – прекрасно известно всем. Вот тут у меня список, – объявил он, показав пергамент собравшимся. – Истинность всего этого готовы подтвердить под присягой очевидцы ее злокозненного поведения, более дюжины членов нашей общины. И это, сэр, только начало. Всего-навсего кончик клинка. Ибо я видел собственными глазами и могу засвидетельствовать, что Абита Уильямс сообщалась и сообщается с духом-фамильяром, посланным ей в помощь Дьяволом.

По залу волной прокатился ропот.

– С позволения вашей чести, я предоставлю слово двум первым моим свидетелям.

Судья Уотсон благосклонно кивнул.

– Уоллес и Исаак Уильямсы, прошу вас, встаньте.

Уоллес с сыном поднялись со скамьи. Опухоль на лице Уоллеса несколько спала, но бледную, точно тесто, кожу все еще украшала обильная россыпь ярко-алых волдырей вперемешку со следами жал.

– Уоллес Уильямс, – продолжал Ансель, – готов ли ты собственными словами рассказать суду о том, чему ты, юный Исаак и я стали свидетелями во дворе дома Абиты?

– Готов, – подтвердил Уоллес. – Э-э… ну, дело проще простого. Зная о дьявольских склонностях Абиты и об ее обидах на меня и мою семью, я счел необходимым привести на ее ферму свидетелей. И очень, очень правильно сделал, так как увиденное всеми нами превзошло худшие мои опасения. Она… Абита, сидя на крыльце, шепталась, советовалась с… с бесом… со своим фамильяром, прислужником самого Сатаны. И вот, видим мы: ну и ну, они вдвоем, вместе венок плетут! Да не какой-то обычный венок – венец ведьмы!

– Ложь это все! – вскричала Абита. – Они просто хотят…

– Молчание, женщина! – велел капитан Мур, шагнув к ней и положив руку на эфес шпаги. – Говорить, пока не спросят, тебе не позволено. Понятно?

Абита полоснула его испепеляющим взглядом, но придержала язык, изо всех сил стараясь успокоиться, напоминая себе, что слова тут бесполезны, что все это попросту балаган… однако, до глубины души возмущенная этакой несправедливостью, задрожала всем телом.

– Минутку, Уоллес.

С этими словами Ансель натянул перчатку, сунул руку в принесенный с собою мешок, извлек из мешка венок, над которым трудилась Абита, и поднял его повыше, чтоб все смогли разглядеть.

По залу вновь прокатился ропот.

– Скажи, Уоллес, это тот самый венок?

– Тот самый.

– Скажи, Исаак, венок тот?

– Тот самый, – подтвердил и Исаак.

Ансель опустил рукоделье Абиты на стол.

– И это еще не все, – объявил он. – Ибо Уоллес, вне себя от увиденного, вступил с Абитой, творящей неподобающее, в открытую схватку. Поступок весьма безрассудный, это уж точно, но объясняется он возмущением злодеяниями женщины, призывающей на головы нашей общины самого Сатану. И вот тогда Абита при помощи своего беса сотворила над ним черное колдовство. Это я, клянусь перед Господом, видел собственными глазами, как и стоящий здесь, перед вами, юный Исаак.

Исаак закивал.

– Она призвала к себе пчел и науськала их на отца. И пчелы напали на него, причем самым противоестественным образом.

Капитан Мур вскинул кверху ладонь.

– А что скажешь на это ты, Абита?

– Скажу, что Уоллес Уильямс без позволения вторгся на мою ферму, напал на меня и сломал мне ногу. Как всем известно, пчел я на ферме держу, и немало, а Уоллес, набросившийся на меня, растревожил их. В этом все и дело.

– Тогда отчего же они в тот день, кроме Уоллеса, никого больше не ужалили? – спросил Ансель. – Мы с юным Исааком были совсем рядом, однако нас ни одна пчела не тронула.

– Не знаю. Зато, как и многие в этом зале, прекрасно знаю, что Уоллес пытался наложить лапу на мою землю. Что ради моей собственности он сжег мой урожай кукурузы и хлев. Разве его побуждения не играют никакой роли в выдвинутых им против меня обвинениях? Не стоит ли, помня о его поползновениях разорить меня, приглядеться к его россказням повнимательнее?

– Судим мы тут не Уоллеса, женщина! – рявкнул Ансель. – Он колдовских чар не творил и с присланным Сатаной фамильяром ни о чем не сговаривался! Все это твои проделки! Твои!

– Неправда!!!

Ансель, круто развернувшись, шагнул к своему столу, схватил мешок и вывалил из него все оставшееся содержимое – несколько свернутых трубкой листочков пергамента, около дюжины ладанок и несколько крохотных, с палец, идолов. Зачерпнув рукой в перчатке горсть талисманов, он показал их всем, а затем сунул под нос Абите.

– Твоя работа?

– Моя.

– А не рук Дьявола?

– Нет. Все это – обычные талисманы, на счастье. Каждый изготовлен с молитвами Господу. Многие из собравшихся делают точно такие же.

Подойдя к шестерке девиц и женщин в первом ряду, Ансель протянул амулеты им. Все они дружно втянули головы в плечи.

– Черити, не могла бы ты подержать это?

Черити, глядя на Анселя, побледнела, как смерть.

– Прошу вас, сэр, не заставляйте меня снова к ним прикасаться!

– Джейн, Мэри, Ребекка, Хелен, Лидия, не подержит ли их кто-то из вас?

Все пять, прижав руки к груди, замотали головами и подержать амулеты отказались наотрез.

– Нет? Отчего же? Отчего вы так боитесь простых амулетов на счастье?

– Оттого, что они жгутся! – выкрикнула Черити.

– Да, верно! Верно! – подхватили прочие женщины и девицы. – Жгутся огнем!

– И это, ваша честь, – обратился Ансель к судье, – вовсе не преувеличение. Едва все узнали о том, что Абита состоит в сношениях с Дьяволом, едва ее черное колдовство развеялось, все эти амулеты тут же, одновременно, обожгли тела невинных жертв, что сидят здесь, перед вами. Не одной – всех разом! На глазах множества очевидцев. Что же, спрашивается, могло стать тому причиной? Что могло в один миг поразить шесть честных, набожных наших единоверок, если не ведовство высочайшего разбора?

– Абита, – провозгласил капитан Мур, – если все это, как ты утверждаешь, безобидные талисманы на счастье, отчего они начали жечься?

Абита решительно покачала головой.

– Никого они не обожгли. Они просто так говорят, потому что боятся. Боятся обвинений в том, что со мною якшаются. Боятся признать, что сами выпрашивали у меня амулеты. В этом и вся причина.

– Неправда! – крикнула Черити, непреклонно замотав головой. – Неправда! Врет она! Врет!!!

– Да, да, неправда! – испуганно заозиравшись, подхватили остальные.

– Все эти женщины и девицы присягнули в том перед Господом, – объявил Ансель, встряхнув над головой поднятым со стола листом пергамента. – И рассказали, как ты искушала, совращала их с пути истинного несбыточными посулами, как хитростью вовлекла их в дьявольское колдовство!

– Да! – взвизгнула Черити Уильямс. – Да, так все и было, клянусь! Она говорила со мной, шептала мне на ухо по ночам, пока я спала! Клянусь в этом, клянусь!

– Да, верно! – вскричала и Мэри. – Во сне мне являлась!

Все шесть истово закивали, комкая юбки и заламывая руки.

Глядя на них, Абита презрительно усмехнулась.

– А я клянусь перед Господом, что никогда в жизни не занималась никаким дьявольским колдовством.

– Вот как? А это что же?

Выхватив из кучи амулетов на столе свернутый в трубку пергамент, Ансель развернул его и показал всему залу. В зале заахали. Женщины поспешно прикрыли ладонями глаза детей.

То был один из рисунков Эдварда – самый последний, портрет обнаженной Абиты.

Казалось, Абиту без пощады ударили под вздох. Невольно прижав ладонь к губам, она едва сумела сдержать слезы.

– Что это, если не дьявольское колдовство? Вот доказательство тому, что ты обворожила Эдварда, соблазняла его своими женскими прелестями! Поглядите внимательней, все поглядите, все! Убедитесь: сие богохульство начертано поверх слов, писанных рукою родного отца Эдварда… поверх его размышлений о праведности, ни больше ни меньше! Спрашивается, кто, кроме ведьмы, сумеет подвигнуть человека на этакий богохульный поступок? Она обрекла душу бедного Эдварда на вечные муки! Отдала его в лапы хозяина своего, Сатаны!

– Святотатство! – крикнул кто-то из зала.

– Вздернуть ее! На костер ведьму! – громогласно подхватили все остальные.

Судья Уотсон забарабанил по столу молотком, но толпа в зале не унималась, пока Ансель, подняв руку, не заорал:

– Это еще не все!!!

Собравшиеся мало-помалу утихли.

Ансель, отложив рисунок, подошел к Абите.

– Готова ли ты сию минуту, не сходя с места поклясться в том, что не якшалась с прислужником Дьявола?

Не зная, что и сказать, Абита в изумлении подняла брови. К чему он клонит? На ум ей приходил только Самсон. Неужто Ансель и о Самсоне как-то пронюхать сумел?

Ансель кивнул уполномоченному Харлоу. Тот вынес вперед птичью клетку, накрытую куском полотна, поставил ее на стол, и Ансель сдернул с клетки тряпицу.

В тесной клетке сидел кот Абиты. Охваченный ужасом, зверек сгорбился, сжался в комок, беспокойно косил из стороны в сторону единственным глазом.

– Ох, Бука! – вскрикнула Абита. – Бука, бедный ты мой…

– Не смей произносить здесь подобных имен! – рыкнул на нее Ансель. – Так зовут известного демона!

– Так зовут обычного эльфа из сказок. А это… это всего-навсего обычный кот, недоумок!

Судья Уотсон грохнул по столу молотком.

– Не смей поминать в этих стенах имен любых демонов, не то тебе заткнут глотку кляпом. Понятно?

Однако Абита не ответила, только смотрела, смотрела на Буку. В эту минуту ей хотелось лишь одного – выпустить перепуганного кота на волю.

– Этот злокозненный зверь, ваша честь, и есть дух-фамильяр, коего Уоллес, Исаак и я видели шепчущимся с Абитой и творящим с ней чары.

– Это всего-навсего кот, – покачав головой, возразила Абита. – Милый, несчастный кот. Ничего более.

– Матушка Диббл, – повысил голос Ансель, – прошу, поднимитесь.

Гуди Диббл поднялась со скамьи.

– Гуди Диббл, верно ли, что этого самого зверя на ваших глазах загрызла свора саттонских псов?

– Да, сэр, это чистая правда. Собственными глазами видела, да.

– Видели ли вы, как Абита забрала с собою, домой, его мертвое тело?

– И это видела. В передник завернула и унесла.

Ансель ткнул пальцем в сторону Буки.

– Гуди Диббл, является ли создание, сидящее в клетке, тем самым зверем, коего на ваших глазах загрызли собаки?

– Да-а, – протянула Гуди, во все глаза глядя на Буку, и прижала костяшки пальцев в губам. – Да, никакого сомнения… Вот они, проделки Дьявола!

– Именно, именно – согласился Ансель.

– Уоллес, Исаак, узнаете ли вы в нем беса, коего видели сговаривающимся с Абитой? Помогавшего ей плести венец ведьмы?

– Да, это он, – дружно ответили оба.

– Это же просто кот! – вновь закричала Абита. – Самый обычный кот, и ничего более!

– Это прислужник Дьявола! – заорал Ансель, шагнув к клетку и ткнув в кота пальцем.

Кот съежился, зашипел, и Черити вскрикнула, схватившись за горло.

– Он дурным глазом на меня посмотрел! Больно! Ай, больно как!

Остальные девицы в ужасе взглянули на Черити, перевели взгляды на кота, и Мэри тоже схватилась за горло.

– И мне… и меня душит!

Джейн, покосившись на обоих, закричала тоже. Минуты не прошло, как все шесть девиц с женщинами в первом ряду схватились за горло и подняли крик, моля неизвестно кого избавить их от злых чар кота.

В толпе вскрикнули от страха. Кое-кто, вскочив на ноги, бросился к двери. Зал зазвенел от визга и воплей:

– Ведьма! Ведьма!

Судья Уотсон забарабанил по столу молотком.

– Удалите из зала этого мерзкого зверя!

Капитан Мур подошел к столу, накрыл клетку с котом полотном и вручил ее уполномоченному шерифа с приказом вынести кота наружу. Как только пленного кота унесли, девицы, еле переводя дух, дрожа, точно в жуткой горячке, попадали на скамью.

Судья Уотсон застучал молотком, и собравшиеся угомонились.

Ансель выволок из-за своего стола кресло, поставил его перед судейским столом, заложив руки за спину, прошелся взад-вперед перед саттонцами, остановился и устремил взгляд на Марту.

– Марта Картер, – мягко сказал он, – будь любезна, подойди к нам.

Марта вздрогнула, съежилась, встревоженно, точно испуганный кролик, взглянула на родителей.

– Всего пара вопросов, – заверил ее Ансель. – Бояться тут нечего. Ты ничего дурного не сделала.

В зале оживленно зашептались. Преподобный Картер с женой озабоченно переглянулись, и его преподобие поднялся со скамьи.

– Прошу о приватном разговоре с мировым судьей, если его честь не возражает.

– Просьба отклонена, – отвечал судья.

– Тогда я должен сделать заявление. В последнее время Марта много хворала. Не в себе была, бредила, и…

– Считаю необходимым напомнить вам, – перебил его судья Уотсон, – что Саттон осажден самим Дьяволом, и ее помощь крайне важна. Нет ли у вас причин, о коих следует знать суду, не желать, чтоб ваша дочь помогла нам в борьбе с нечистым?

Преподобный Картер хотел было сказать еще что-то, но, с крайней досадой нахмурившись, махнул рукой и сел.

Марта бросила на Абиту полный ужаса взгляд и тут же отвела глаза в сторону. Казалось, она боится даже сдвинуться с места.

Ансель подошел к ней.

– Не бойся, – негромко, ободряюще заговорил он. – Она больше не сможет причинить тебе зла. Ни сегодня, ни в будущем.

Марта поднялась на ноги, и Ансель подвел ее к креслу.

– Марта, – вкрадчиво спросил он, – правда ли, что Абита приходила к вам в дом и навещала тебя, больную?

– Да, – еле слышно, чуть громче шепота, ответила Марта.

– А в дом ваш она вошла по приглашению твоей матери?

– Да.

– Марта, я понимаю, быть может, вспоминать об этом нелегко, но, будь добра, расскажи все, что помнишь о ее визите.

Марта опустила глаза, уткнувшись взглядом в сложенные на коленях ладони.

– Ну, – начала она, оглянувшись назад, на родителей, – это и впрямь нелегко. Наверное, я, как и сказал отец… была больна… не в себе… и мало что ясно помню.

– Марта, – куда тверже заговорил Ансель, – смотри на меня. Речь не о твоем отце с матерью… речь о Боге и Дьяволе. О битве за твою душу. Ты должна говорить правду и только правду, иначе сама же отдашься во власть Сатаны. Если Абита вселила в тебя демонов, нам нужно об этом знать, иначе как же мы сможем тебя защитить?

Марта затряслась, задрожала всем телом.

– Я сильно хворала, и… и… – Осекшись, она ударилась в слезы. – Не знаю, как и почему, но когда я очнулась, она… – С этим Марта указала на Абиту, и в ее голосе зазвучали истерические нотки. – Она… она стояла рядом, совсем рядом со мной. Стояла, держа меня за руку, и тут я увидела множество… целую уйму ужасного!

– Что же ты видела? – с нетерпением спросил Ансель. – Расскажи нам, дитя мое!

– Темного… темного зверя с рогами! – вскрикнула Марта и зарыдала в голос. – Он стоял у нее за спиной и прикоснулся ко мне… через ее руку… и с тех пор я боюсь, что он живет здесь! – Прижав ладони к груди, девочка рухнула на колени. – Боюсь! Боюсь, что он вернется и потребует плату. Душу мою потребует. Пожалуйста, не пускайте его ко мне. Спасите, спасите меня от него… и от нее!

Ткнув пальцем в сторону Абиты, Марта умолкла.

– Довольно! – вскричал преподобный Картер. – Довольно! Это уж слишком. Ее мучил сильный жар, терзали кошмары, на том и делу конец!

Сара Картер, бросившись к Марте, обняла дочь.

– Все хорошо, дитя мое, тебе ничто не грозит. Никто тебе ничего дурного не сделает.

В зале заахали, завопили. Общее любопытство сменилось откровенным ужасом и враждебностью. Проклятья посыпались на Абиту со всех сторон – что уж там говорить об угрожающих взглядах! Сомнений не оставалось: если б не стража, ее сию же минуту выволокли бы наружу и забросали камнями… и, может, так оно было бы лучше.

Едва подумав об этом, Абита заметила, как Ансель заговорщически переглянулся с судьей. Судья Уотсон, поджав губы, кивнул и застучал по столу молотком.

– К порядку! Всем замолчать, и немедля!

Тем временем Ансель подтащил к креслу Марты второе.

– Матушка Картер, – заговорил он, – будьте любезны присесть.

Явно не понимая, к чему он клонит, Сара послушно села, обняла дочь и крепко прижала ее к себе.

– Матушка Картер, – продолжал Ансель, – вы пригласили Абиту в свой дом?

– Да, пригласила.

– С тем, чтоб она сотворила над вашей дочерью колдовство?

– Мать Абиты была знахаркой и научила ее приготовлению множества целебных снадобий. Ничего необычного в этом…

– Сара, простой вопрос. Ты пригласила Абиту сотворить над вашей дочерью колдовство?

– Нет. Она просто мазь Марте принесла. Просто мазь. Поймите же, положение было отчаянным. Мы боялись, что дочери грозит смерть. Я готова была…

– Марта, мать просила тебя никому не рассказывать о том, что Абита была у вас?

– Да, – опустив голову, не глядя на мать, подтвердила Марта.

Преподобный Картер вновь поднялся со скамьи.

– Не вижу причин для подобных вопросов.

– Преподобный Картер, – загремел судья, – сидите смирно и не нарушайте тишины, не то вас выведут из зала. Понятно?

Его преподобие сел.

– Матушка Картер, – продолжал Ансель, – похоже, у вас с Абитой немало общих секретов.

– Неправда.

– Неправда? Разве вы с Абитой после воскресных служб втайне от всех не обменивались какими-то неведомыми вещицами? Старательно завернутыми в салфетки либо спрятанными в корзинки?

– Нет! То есть, да, но ничего тайного в этом не было. Всего-навсего кое-какая еда. Она ведь…

– Не подстрекали ли вы с супругом Абиту к занятиям черной волшбой в священный день отдохновения?

– Что?! Нет! Разумеется, нет!

– Нет? Однако в церковных книгах отмечено, что преподобный Картер не единожды позволял Абите пропускать воскресные службы.

– Это правда, но причиной тому послужило ее нелегкое положение. Нужно же понимать, что…

– Не позволяли ли вы Абите торговать заговорами и снадобьями в этих самых стенах, в стенах дома Господня?

– Нет. Это я настрого запрещала.

– То есть, о том, что Абита приторговывает своим чародейством во время богослужений, вам было известно?

– Нет. Запретила я, как только об этом узнала.

– То есть, узнав о том, что Абита промышляет нечестивой волшбой, вы предпочли сохранить это в секрете?

– Н-нет, – запнувшись, пролепетала Сара. – Я в-вовсе не то говорю. Зачем выворачивать мои слова наизнанку?

– Подстрекали ли вы Абиту призвать в ваш дом Сатану?

– Нет!

Преподобный Картер снова вскочил со скамьи.

– Это возмутительно! Как смеешь ты задавать такие вопросы?!

Толпа взорвалась воплями, криками, требованиями немедля повесить и Абиту, и Сару.

Судья Уотсон застучал молотком. Стражники вмиг выдвинулись вперед, отгородив суд и всех, представших перед судом, от толпы.

– В заседании суда объявляется перерыв! – прокричал судья. – Всем, не участвующим в разбирательстве, приказываю немедля покинуть зал! Все вон, живо!

Приговора Абите пришлось ждать в одной из задних комнат дома собраний. У дверей, прислонясь к косяку, угрюмо глядя на нее, стояли двое стражников из отряда, приведенного мировым судьей.

Вскоре один из стражей, крепко сложенный, средних лет человек с морщинистым лицом в обрамлении клочковатой бородки, отзывавшийся на имя Гаррет, принялся беспокойно расхаживать из стороны в сторону.

– Угораздило же меня в это дело ввязаться! На этой неделе брат женится, праздник закатит из тех, каких лучше не пропускать. И вот, пока они там хлещут добрый отцовский сидр, мне – мне придется торчать здесь, за девкой этой приглядывать. Вот свезло, так свезло! – проворчал он, с досадой всплеснув руками. – И, что самое обидное, ехать-то Роберту полагалось: очередь ведь его, не моя!

– Да ладно тебе, – откликнулся второй стражник, чисто выбритый, стройный, довольно молодой парень по имени Джейкоб. – Вряд ли Роберт пошел да сунул ногу змее под нос нарочно, только затем, чтоб сюда не тащиться.

– Э-э, плохо ты Роберта знаешь, – фыркнул Гаррет. – С Роберта вполне станется нарочно такое подстроить.

– Вдобавок, тебе ведь такие дела уже не в новинку?

Старший из стражей кивнул.

– Это точно. Довелось мне пару лет назад побывать в Уэзерсфилде… Ну и грязное же было дело! Две недели кряду эту несчастную бабу шпыняли, кололи, резали, жгли, а она все не признавалась. И тогда знаешь, что? – Стражник хмыкнул. – После всего этого ее в воду бросили. Ну, понимаешь, чтоб поглядеть, не всплывет ли, потому как ведьмы – они в воде не тонут: вода, видишь ли, чиста и ведьм не принимает… по крайней мере, люди так говорят. Правда это или нет, бедняга камнем пошла ко дну, вот оно как, а когда ее вытащили… когда вытащили, из нее уж и дух вон. Так что, сдается мне, пытали и утопили они невинную, но, думаешь, хоть кто-нибудь извинился? Хоть кто-нибудь попытался оплошность загладить? Нет, сэр, судья в тот же день отбыл назад, в Хартфорд, по торговым делам, как будто ничего этакого не случилось.

Джейкоб недоверчиво покачал головой.

– Ну и ну… это уж не смешно. Просто ужас какой-то.

– Вот и я так полагаю.

– Как по-твоему, здесь-то у нас разбирательство на две недели не затянется? – спросил Джейкоб. – Не хотелось бы Исабель на этакий долгий срок одну оставлять. Она на соседа нашего, Дэниэла, глаз положила. Поди знай, что ей взбредет в голову, если на две недели оставить ее без присмотра.

– Да, мальчик мой, плохи твои дела, – фыркнул Гаррет. – Может, тебе на пояс верности для нее разориться?

С этим Гаррет захохотал, но его друг шутки явно не оценил.

– Ладно, не дуйся. Как ни крути, трудно сказать, сколько мы здесь проторчим. Все дело в том, чего им хочется – признание из нее вытянуть, или повесить попросту, без проволочек. А если им нужно признание, все дело в ее упрямстве. Как знать, долго ли она пытки терпеть готова, – пояснил Гаррет и перевел взгляд на Абиту. – Слышь, красавица, окажи нам любезность, а? Попросят тебя признаться, ты просто скажи «да», ладно? И самой зря мучиться не придется, и нас избавишь от кучи лишних хлопот.

Абита отвернулась лицом к стене.

– Да ведь конец-то все равно один, верно тебе говорю!

В дверь постучались. Приговор был готов, и стражники отвели Абиту обратно в зал.

Зал дома собраний оказался набит битком. Собравшиеся не сводили глаз с кресла Абиты. Минутой позже кресла напротив, по ту сторону судейского стола, заняли двенадцать присяжных.

За ними в зал вошел судья Уотсон. Один из стражников придвинул ему кресло, и его честь устроился за судейским столом, между преподобным Смитом и капитаном Муром. Водрузив на макушку шапочку, судья поковырялся в зубах и лишь после этого дважды ударил по столу молотком.

– Заседание суда продолжается! – объявил он и повернулся к присяжным. – Вердикт у нас готов?

Джон Паркер, встав, поднял над головой четвертушку пергамента.

– Готов, – подтвердил он.

Судья Уотсон кивнул, и Джон, подойдя, вручил пергамент ему. Его честь нацепил очки, прочел написанное и передал листок капитану.

Капитан Мур обогнул стол, встал лицом к залу, откашлялся. В зале сделалось тихо, как в склепе.

– Абита Уильямс, вам были предъявлено обвинение в сношениях с Дьяволом, сожительстве и сообщничестве с духом-фамильяром, в пристрастии к черной магии и в дьявольском воздействии на невинные души. Сего дня, четвертого дня октября месяца года тысяча шестьсот шестьдесят шестого от Рождества Господа нашего, коллегия присяжных заседателей сочла вас виновной по всем статьям.

Толпа удовлетворенно зароптала.

Капитан поднял руку, и в зале вновь наступила тишина.

– Абита Уильямс, – продолжал Мур, – ты навлекла на себя священный гнев Господа. Согласно закону Божию и законам, установленным в сей общине, ты заслуживаешь смерти, а посему приговариваешься к смертной казни через повешенье.

Услышанное Абиту нисколько не удивило, но как тяжелы оказались эти слова! Казалось, не выдержав их тяжести, она вот-вот лишится чувств. На сердце сделалось пусто, зал дома собраний отодвинулся куда-то далеко-далеко, в глазах помутилось, голоса окружающих слились в невнятный, негромкий гул. Только грохот судейского молотка и вернул ее к происходящему. В зале яростно спорили. Сара Картер, встревоженно, недоуменно озираясь, стояла возле своей скамьи. Взглянув на нее, Абита изумленно моргнула.

Судья Уотсон стучал по столу молотком, пока не добился тишины и порядка.

– Матушка Картер, – заговорил капитан Мур, – будьте добры подойти к нам.

Сара, замешкавшись, в отчаянии взглянула на мужа.

– Матушка Картер, – тверже, настойчивее окликнул ее капитан.

Приблизившись к столу, Сара остановилась перед судьей.

Судья Уотсон подал капитану Муру лист пергамента, и капитан прочел вслух:

– Сара Картер! Данные под присягой свидетельства равных вам по положению, а также заявления, сделанные в ходе сего разбирательства, включая сюда слова вашей собственной дочери, суд счел основанием, достаточным для обвинения вас в пособничестве ведьме и ее фамильяру, пытавшимся погубить душу ребенка. Что вы на это ответите?

– Нет! – вскочив с места, вскричал преподобный Картер. – Так… так нельзя!

– Нет… нет! – воскликнула, замотав головою, и Сара. – Я ничего такого не совершала!

– Если уж хочешь опорочить меня, Корнелий Уотсон, – продолжал преподобный Картер, – пожалуйста, дерзай, но ради всего святого, не столь же грязными способами!

Дом собраний задрожал от криков и воплей. Собравшиеся заговорили разом, и каждый считал своим долгом перекричать остальных.

Преподобный Картер двинулся к судейскому столу, однако на полпути был схвачен и остановлен парой стражников.

– Если у тебя есть повод для ненависти ко мне, – кричал его преподобие, – умоляю: не нужно вымещать злость на моей семье!

– Вывести его из зала немедля! – заорал судья Уотсон, тыча в преподобного пухлым, мясистым пальцем.

Стражники поволокли преподобного Картера вдоль центрального прохода, к дверям. У самого выхода его преподобие, что было сил вцепившись в притолоку, крикнул:

– Губернатор услышит о твоих проделках, Корнелий! Сегодня же обо всем, обо всем ему напишу, и на сей раз от ответа тебе не уйти, так и знай!

Вот тут, впервые с момента начала суда, все самодовольство мирового судьи исчезло, как не бывало. Во взгляде его мелькнула мимолетная неуверенность.

Стражники вытащили преподобного за порог, и судья Уотсон снова забарабанил по столу молотком. Мало-помалу шум в зале стих.

– Сара Картер! Что вы ответите на предъявленное обвинение?

– Невиновна, – твердо ответила Сара, глядя в глаза судьи. – Невиновна! Причинить зло дочери я не позволила бы никому, ни за что! Ни за что! Я – женщина благочестивая… послушная дочь Христа, и ни в чем подобном не виновата!

Судья, взглянув на нее с сожалением, скорбно покачал головой.

– Сара, никто из нас не совершенен. Увы, все мы грешны. Тебя обвиняют не в ведовстве, но всего лишь в пособничестве ведьме и ее фамильяру. К тебе суд вполне может отнестись снисходительно – разумеется, в случае искреннего, чистосердечного раскаяния. Признайся в содеянном, и суд согласится даровать тебе помилование. Тебя избавят от дальнейшего разбирательства, от дальнейших допросов, но лишь после… лишь после честного, подробного признания. Итак, Сара, не спеши, поразмысли как следует. Помни: Господь видит все.

– Ни секунды я размышлять не намерена. Мой ответ честен, правдив и останется прежним. Я невиновна.

Судья Уотсон вздохнул с искренним огорчением.

– Что ж, ты не оставляешь мне выбора, ведь долг мой – беречь сию общину от Сатаны. Итак, я должен распорядиться взять тебя под стражу и продолжать дознание, пока мы не удостоверимся в твоей вине либо невиновности.

Собрав со стола бумаги, он поднялся.

– Капитан Мур, властью мирового судьи вверяю Сару Картер вашему попечению и поручаю вам добиться от нее истины любыми средствами, какие вы сочтете необходимыми. Согласны ли вы принять сие поручение?

Капитан Мур смерил Сару суровым взглядом.

– Согласен.

Судья Уотсон ударил по столу молотком.

– Заседание суда объявляется закрытым. Далее дело будет вестись иным порядком.

Сидя в одной из задних комнат дома собраний, Абита рассеянно поигрывала цепью ручных кандалов и тупо глядела в стену. Все мысли, все чувства словно сковало льдом. Около получаса спустя резкий стук в дверь заставил ее очнуться от оцепенения.

– Все готово, – крикнул кто-то.

«Значит, сейчас, сию минуту меня и повесят? Так быстро?» – подумала она, собираясь с духом, изо всех сил стараясь смирить нарастающий страх.

Стерегшие Абиту Джейкоб с Гарретом поднялись. Гаррет, явно повидавший на своем веку куда больше тягот, чем выпадает на долю обычного человека, склонился над ней, взглянул ей прямо в глаза.

– Я тебе вот что скажу. Ведьмы да дьяволы мне не особо страшны. Я этот мир кругом обошел и жути повидал столько, что никакому дьяволу не снилось. Бился с пиратами вдоль всего западного побережья, воевал и в Канаде, с ирокезами да французами, и в Вирджинии, с поухатанами. И под пулями побывал, и под стрелами, и кололи меня, и рубили, и проклинали, и огнем жгли, и как только не изводили. Пуритане с индюшачьим своим резонерством мне, скажу честно, не по нутру, но колдуны да ведьмы – тем более. Одним словом, делай, что говорят, и чтоб никакого мне тут дерьма. Ясно?

Абита кивнула.

– Вот и славно.

С этим Гаррет, схватив Абиту за плечо, поднял ее на ноги, а Джейкоб отворил дверь, и оба повели пленницу назад, в главный зал. Там, под охраной еще двух стражников, ждала Сара. Взгляд ее остекленел, словно ей никак не оправиться от пережитого потрясения.

Стражники вывели обеих наружу. Припадая на охромевшую ногу, Абита вздрагивала, морщилась, с трудом сдерживала крик.

Снаружи почти стемнело, однако у крыльца все еще толпилась кучка зевак. Увидев Абиту со стражниками, они двинулись следом, вдоль дороги, ведущей к реке.

Вскоре поврежденное колено не выдержало, подогнулось, и Абита, споткнувшись, рухнула с ног, на бедро, неловко уперлась в землю ладонями, отчего браслет кандалов больно впился в запястье. Колено пронзила такая боль, что на сей раз ей не удалось сдержать крика.

– Встать, – прорычал Гаррет, ухватив ее за плечо и рывком подняв на ноги.

Едва поднявшись, Абита упала снова: сломанная нога попросту не выдерживала тяжести ее тела. Гаррет с досадой выругался, оба стражника подхватили Абиту под мышки, подняли и едва ли не волоком потащили дальше.

По пути зеваки над ней не глумились, не потешались, однако их лица, их взгляды так и лучились злорадным торжеством пополам с жаждой крови. Приговоренная к повешенью ведьма, орудие Дьявола, она уже не была для них ни одной из своих, ни человеком вообще.

Обогнув старые общинные конюшни, все они направились дальше, к коралю. У изгороди кораля уже ждали около полудюжины человек. Небольшая толпа зевак тоже расположилась вдоль изгороди, рядом с ними, глядя, как Гаррет освобождает запястья Абиты от кандалов.

У дальней границы кораля рос вековой дуб огромной величины, и нижние его сучья тянулись через изгородь внутрь. С одной из ветвей на тонкой бечевке свисал небольшой мешок. Что это, Абита смогла разглядеть только после того, как ее втащили в кораль.

– Бука! – прошептала она. – О, нет!

Ее кота, спеленав мешком лапы, повесили на суку за шею. По счастью, кот был уже мертв, и всем его страданиям настал конец, однако язык Буки так вывалился из пасти, а единственный глаз так выпучился, что с первого взгляда было ясно: умирал он нелегко.

– Твой котишка-то? – подмигнул ей Гаррет. – Настоящий боец был, что и говорить: только чтоб в петлю сунуть, пришлось дух из него повышибить, и то он, подлый, так корчился да изворачивался – я уж думал, вырвется. Долго умирал, долго, а верещал все это время – жуть. Чисто демон. Знаешь, я бы первым сказал, что он вправду демон, кабы склонен был верить в подобную чушь.

– Ох, Бука, – повторила Абита, упав на колени.

– Говорят, ты этого злосчастного кота из мертвых к жизни вернула? Я б на такое чудо полюбоваться не возражал. Давай, попытай счастья, а?

«Бука, – подумала Абита. – Бедный, несчастный ты мой…»

Как ей ни было худо, в эту минуту на сердце сделалось еще тяжелей.

– Что, не колдуется нынче? – спросил Гаррет. – Так я и думал. Похоже, отгуляла ты свои ведьминские деньки.

Оставив Абиту лежать на земле, Гаррет подтолкнул к дубу Сару. Только тут Абита и заметила пару свежесколоченных ящиков, а может, клеток из занозистой кровельной дранки и сырых досок, установленных по углам кораля. Понять, зачем они, Абите не удалось: не для них же с Сарой – человеку внутрь просто не поместиться…

Однако Гаррет подвел Сару к одной из клеток и поднял крышку.

– Давай, полезай-ка живей.

Сара, взглянув на тесную клетку, в ужасе подалась назад.

– Гляди, тебе выбирать. Хочешь, сама полезай, а нет – так мы запихнем.

Но Сара, покачав головой, отступила еще на шаг.

Тогда Гаррет толкнул Сару, да так, что она с грохотом врезалась в клетку грудью. Собравшиеся у изгороди дружно ахнули, а после кто-то среди зевак торжествующе завопил.

Гаррет ухватил Сару за ворот, развернул лицом к себе, придвинулся к ней вплотную.

– В последний раз говорю. Добром не полезешь, мы тебя, гусыню надутую, силой туда запихаем. Понятно?

Сара, негромко вскрикнув, кивнула.

– Вот и славно, – подытожил Гаррет, отпустив ее.

Сара, опершись о край клетки, перекинула ногу через решетку и оказалась внутри. Колени ей, чтобы сесть, пришлось поджать к самой груди.

– А теперь нагнись, да пониже, не то по макушке схлопочешь, – предупредил Гаррет, качнув крышкой.

Сара сгорбилась, втянула голову в плечи, но этого оказалось мало. Хочешь не хочешь, пришлось ей согнуться так, что голова оказалась между коленей.

Гаррет накрыл клетку крышкой.

– Ну вот. Как там, не жестковато?

Обмотав крышку куском цепи, он продел в ушки замок, запер его на ключ, ключ спрятал в карман и заглянул сквозь решетку внутрь.

– Если для полного удобства чего-то недостает, вы, мэм, только распорядитесь!

На землю перед самым носом Абиты шлепнулось брошенное кем-то конское яблоко. Вздрогнув от неожиданности, Абита подняла взгляд. Из-за ограды кораля на нее с ухмылкой таращился юный Сесил Кэдвелл. Не обращая внимания на ярость Абиты, мальчишка поднял с земли еще ком навоза.

– Ведьма! – взвыл он, замахнувшись для нового броска.

Второй ком навоза угодил Абите в плечо. Абита ахнула от изумления.

Сесил отыскал под ногами еще одно конское яблоко, и Абита в надежде, что кто-нибудь одернет его, обвела взглядом взрослых, однако сочувствия ни в ком не нашла – один только страх да ненависть.

– Ведьма! – вновь заорал Сесил и вновь замахнулся.

Третье конское яблоко попало в ногу.

К Сесилу присоединились двое дружков. Вся троица принялась подбирать с земли комья навоза и швырять ими в Абиту.

Подняться на ноги и убраться подальше не позволяло сломанное колено. Оставалось одно: хоть как-то заслониться от града конских яблок ладонями. Комья навоза сыпались, как из мешка, один за другим, и вот очередной снаряд ударил Абиту в висок.

Пронзительно вскрикнув, Абита оглянулась на стражников: уж этого-то они наверняка не потерпят. И вправду, Джейкоб, тот, что помоложе, двинулся к изгороди, но Гаррет поднял руку, преградив ему путь, и ехидно улыбнулся Абите.

Еще удар, и еще, и еще…

– Прекратите! – завизжала она.

– Что, не сладко, подстилка Нечистого?! – во весь голос крикнула Гуди Диббл. – Довольно ты нам досаждала!

Подняв с земли ком навоза, она запустила им в Абиту, что было сил. Ее примеру последовала дочь, Мэри, а за нею еще с полдюжины зевак.

Абита, волоча за собой охромевшую ногу, поползла прочь, к конюшням, однако, повернувшись к толпе спиной, лишь раззадорила истязателей пуще прежнего. Теперь швырять в нее комьями земли и навоза принялись все до единого – мужчины, женщины, дети. Злобно оскалившиеся, с диким огнем в глазах, с искаженными яростью лицами они казались чудовищами страшнее любого демона.

– Ведьма! Подстилка Дьявола! – кричали они наперебой.

В отчаянии Абита скорчилась, сжалась в комок, прикрыла руками голову, и тут в спину ударило что-то еще, нечто твердое, не конское яблоко – камень. Абита невольно вскрикнула. Еще один камень угодил в запястье, еще один в плечо, а уж после удара по затылку в глазах потемнело от боли. Вновь вскрикнув, Абита из последних сил поползла дальше, но тут голова закружилась, все вокруг будто туманом заволокло…

– Прекратить! – прогремел кто-то невдалеке. – Прекратить немедля!

Подойдя ближе, преподобный Картер обвел толпу гневным взглядом.

– Слушайте все. Любой, поднявший руку на этих женщин, проведет ночь в колодках. Понятно?

Около полудюжины зевак втянули головы в плечи, кое-кто поспешно двинулся восвояси, но остальные уставились на его преподобие с откровенным пренебрежением.

– Дорогу, – велел преподобный, решительно двинувшись сквозь толпу к изгороди.

В руках его преподобие держал пару одеял и корзину. Распахнув ворота, он направился к женщинам, но тут навстречу ему вышел Гаррет.

– Нельзя, сэр, – пояснил страж. – Приказ капитана. Ни еды, ни постелей, ни посетителей, пока он не распорядится иначе.

– Но ведь жена с самого утра ничего не ела. Прошу, прояви христианское милосердие, позволь ей хоть хлеба кусок передать.

Гаррет, опустив руку на эфес шпаги, подошел к нему ближе.

– Ваше преподобие, нам тут лишние неприятности ни к чему. Мне настрого приказано к содержащимся под стражей с разговорами не допускать никого, а особенно – вас. Так что поворачивайте-ка оглобли да ступайте домой, пока рядом с ними в ящике не оказались.

– Ну нет, – возразил преподобный Картер, смерив стража невозмутимым взглядом. – Здесь Саттон, и вне зала суда верховная власть принадлежит мне.

С этим его преподобие шагнул вперед, мимо Гаррета, но Гаррет внезапным ударом в грудь сбил его с ног. Одеяла и содержимое корзины полетели в пыль.

– Я же сказал: нам строго приказано…

Преподобный Картер, с рыком вскочив, вогнал колено в его живот и в свою очередь осыпал стражника градом ударов изрядной силы.

Сара в ужасе взвизгнула.

– О Господи! – вскрикнула и Абита.

К дерущимся подбежали еще трое стражников. Один, ухватив преподобного сзади за горло, рывком оттащил его от Гаррета.

Не без труда поднявшись, Гаррет обильно сплюнул на землю кровью и вонзил кулак в живот преподобного – раз, другой, третий. Выпущенный стражником, его преподобие, кашляя, задыхаясь, рухнул на четвереньки.

Гаррет пинком в ребра сбил противника наземь и принялся беспощадно охаживать тяжелыми коваными сапогами.

– Стойте! – отчаянно крикнула Сара. – Прошу вас, прошу, остановитесь!

Но Гаррет унялся лишь после того, как совсем выбился из сил. Преподобный Картер со стоном заворочался в пыли, но подняться не смог.

– Тащите его к шерифу, – распорядился Гаррет, переведя дух.

Двое стражников подхватили его преподобие и поволокли прочь.

– Нортон, – окликнул Гаррет, утирая кровь с губ. – Поди сюда.

Один из стражей, огромного роста, слегка сутулый мутноглазый детина с толстенной шеей, вразвалку подошел к нему.

– Отправь ведьму в клетку, – распорядился Гаррет. – Как думаешь, справишься?

– Так точно, сэр, – заверил его Нортон. – Можете не сомневаться.

Говорил он медленно, с заметным трудом, и Абите подумалось, что он, должно быть, не слишком-то светел умом.

Нортон схватил Абиту за плечо и поволок ее через кораль. От боли в подвернувшейся ноге Абита вскрикнула, но великан-стражник не повел даже ухом. Подойдя к клетке, он подтолкнул Абиту вперед.

– Полезай.

Абита в ужасе окинула взглядом крохотное узилище. Забраться внутрь, не сгибая поврежденной ноги, не стоило даже мечтать.

– Полезай, – поторопил ее Нортон.

Абита, ухватившись за край клетки, попробовала подняться, но нога подломилась, и она с криком рухнула наземь.

Тогда силач без церемоний подхватил ее под лопатки, другую руку сунул меж ног, поднял Абиту, точно она не тяжелее перышка и швырнул в клетку.

Нестроганая дранка впилась в спину так, что Абита едва удержалась от крика.

Нортон схватил Абиту за щиколотки, согнул ее ноги, прижимая колени к груди. Новая вспышка боли в поврежденном колене заставила вскрикнуть, однако стражника это не остановило. Как только и туловище, и ноги Абиты оказались внутри, он с маху, ничуть не заботясь о целости ее затылка, накрыл клетку крышкой и поднажал сверху, будто уминая тряпье в набитом доверху сундуке.

Подошедший Гаррет запер клетку на замок, шагнул к оброненной преподобным корзине, нагнулся, поднял с земли булочку, смахнул с нее пыль и направился к клетке Сары.

– Как вовремя твой муженек принес нам малость перекусить, – сказал он, приблизившись к Саре и впившись зубами в булочку. – А что, неплохо, неплохо. Сама пекла?

Шумно чавкая, облизываясь, не спеша, он съел булочку без остатка.

– К твоему сведению, матушка Картер. Капитан – он нынче вечером заглянет к тебе с визитом. Ему признание от тебя требуется, а капитан наш, надо заметить, человек исключительно настойчивый. Понимаешь, о чем я? Так вот, я бы на твоем месте, пока время есть, поразмыслил, что да как ему рассказать. Сама посуди: зачем муки терпеть понапрасну?

С этим Гаррет отошел к костерку, разведенному прочими стражниками у ворот.

Толпа еще малость подождала, однако вскоре любоваться парой женщин, потеющих в тесных клетках, зевакам наскучило, и большая часть их предпочла разойтись по домам.

Сломанная нога Абиты ныла, не переставая, но как она ни старалась устроиться хоть чуточку поудобнее, в тесноте клетки и шевельнуться-то стоило немалых трудов. Мало этого: солнце уже зашло, однако удушливо-влажная жара все никак не спадала, а, скорчившись в клетке, переносить ее было особенно тяжело. Пот струйками тек по спине, по лицу, ел глаза, ноздри переполняла густая навозная вонь, голова кружилась, болела так, что Абита то и дело теряла сознание. Ощупав шишку на затылке, там, куда угодил камень, она изрядно испачкала пальцы в крови.

Сара, крепко вцепившись в прутья клетки, заплакала. Абита взглянула на Буку. Несчастный кот, выпучив остекленевший глаз, смотрел, смотрел, смотрел в никуда. Не сдержав слез, она отвернулась.

– Самсон, – прошептала она, просунув руку сквозь прутья пола и крепко прижав ладонь к земле. – Самсон, ты здесь? Слышишь меня? Прошу тебя, умоляю, Самсон, появись. Появись, помоги мне. Я для тебя сделаю все, что хочешь. Все, о чем ни попросишь, сделаю – только забери меня отсюда!

Прикрыв глаза, Абита негромко запела без слов в попытке нащупать ту самую связь с землей, со змеей, с Самсоном.

«Услышьте меня, услышьте, пожалуйста…»

Нет, ничего – ни пульса, ни волшебства, ни единого отклика – ни от земли, ни от собственного сердца. Казалось, часть души ее мертва.

Тогда Абита полезла в карман передника, за ожерельем из волосяных колечек, на миг ужаснулась, решив, что потеряла его, но…

«Да вот же, вот!»

Нащупав на дне кармана нежные, мягкие, уютные пряди волос, она негромко ахнула от облегчения, вынула ожерелье, уткнулась в него носом, прижала к губам.

– Мать, – прошептала она. – Услышь меня, мать, пожалуйста. Услышь меня, мать…

– Что это у тебя там?

Вздрогнув от неожиданности, Абита вскинула голову и стукнулась затылком о крышку. У клетки, пристально глядя на нее, стоял Гаррет.

Абита поспешила спрятать от него ожерелье, но Гаррет, просунув руку сквозь прутья, безжалостно заломил ей запястье, увидел волосяные колечки, ухватил ожерелье свободной рукой, потянул на себя.

– Нет! – зарычала Абита. – Это мое!

Чувствуя, как ожерелье рвется, выскальзывает из ладони, она в отчаянии впилась зубами в большой палец мучителя.

Гаррет вскрикнул от боли, однако добычи не выпустил.

Тут что-то твердое ударило Абиту в висок. Ослепленная болью, Абита на миг сомлела, и ожерелье выскользнуло из ослабевших пальцев.

– Нет!

– Что это? – спросил Нортон, остановившийся возле Гаррета с небольшой, «карманной» деревянной дубинкой в руке.

Оба уставились на ожерелье из волосяных колец во все глаза. Гаррет, подняв добычу повыше, оглядел булавку в виде крохотной медной змейки и скривился от отвращения.

– Ведовство!

– Прошу вас, – взмолилась Абита, – отдайте! Это же всего-навсего пряди волос, все, что осталось у меня в этом мире! Кому от них какой вред? Прошу вас, отдайте, пожалуйста!

Гаррет утер с пальца кровь, плюнул в Абиту, отошел к костерку и швырнул ожерелье в огонь.

– НЕТ!!! – во весь голос завизжала Абита. – Нет, нет, нет!

Вопль ее перешел в отчаянный, исполненный муки стон. Волосы матери, волосы всех ее матерей на глазах вспыхнули, запылали, пламя на миг потемнело, над костерком взвился к небу рыжеватый дымок. Не прошло и секунды, как ожерелье сгорело дотла, а дымок без остатка рассеялся в воздухе.

– Мать… мать… пожалуйста, мама, не оставляй меня, – захлебываясь рыданиями, шептала Абита, но ни аромата лаванды с полынью, ни ощущения присутствия матери так и не дождалась.

Глава двенадцатая

Лес, сжавшись в тугой комок, неподвижно лежал в небольшой расщелине меж почерневших каменных глыб, останков древнего Паупау. Едва ощутимый пульс юного деревца в толще камней слабел, терял силы день ото дня.

– Прости, – шепнул Лес деревцу. – Прости. Я не сумел…

Поблизости зашуршали под чьими-то лапами мелкие камешки. Под чьими? Это Лес понял вмиг.

– Отвяжитесь вы от меня, – прорычал он.

Однако в покое Небо с Ручьем его не оставили, принялись скрести, разгребать кучу камней и сучьев, наваленных Лесом поверх расщелины в жалких попытках оградить логово от незваных гостей.

От обоих веяло нешуточным беспокойством.

«Провались вы все, – подумал Лес. – Пропади оно все пропадом. Наше время вышло. Настало время людей».

Небо с Ручьем, удвоили усилия. Наконец нагромождение камней и палок провалилось внутрь, и хлынувший в расщелину солнечный свет заставил Леса прикрыть глаза лапой.

– Зря время тра…

Безошибочно прочитав на их лицах ужасные вести, Лес осекся на полуслове.

– Нет! Быть не может… К пекотам? Зачем?!

Однако ответ был известен заранее.

– Вот же дурень-то! Вот же осел твердолобый! Почему он никогда не слушает, что ему говорят?!

Выкарабкавшись из норы, Лес поднял взгляд на деревце в отчаянной, вопреки здравому смыслу, надежде отыскать среди листвы плод или хоть завязь. Увы, к немалому его ужасу, на ссохшемся деревце и листвы-то осталось всего ничего. Из груди Леса вырвался долгий, исполненный муки стон – стон живой души, лишившейся всех надежд.

– Да, разумеется, я так и знал, что колдуна он отыщет… вернее сказать, что колдун отыщет его, но это мелочи. Как бы ни обернулось, назад, в череп, этот демон, Мамунаппехт, упрячет Отца непременно, – сказал Лес, скорбно покачав головой. – Конец всему, сами не видите?

О чем просят Небо с Ручьем, чего ждут от него, он понял с первого взгляда.

– Нет, теперь его назад уже не вернешь, – возразил он, указывая на деревце. – Плода-то нет. Нет плода – нет и волшебства. Мы с вами слишком слабы, и обоим вам это известно.

И все же товарищи не сводили с него умоляющих взглядов.

– Да ведь нету другого способа, нету! Чего вы теперь-то от меня хотите? Чтоб я вот так запросто заявился в самое логово Мамунаппехта и выкрал череп Отца?

Да, по всему судя, именно этого Небо с Ручьем от него и хотели.

– Нет, нет, нет! – застонал Лес. – Если Отец в его лапах, стало быть, Мамунаппехт и про нас уже знает. И повсюду расставит ловушки. Пойдем туда – попросту сами сдадимся ему на милость, а эта судьба хуже любой смерти. Разговор-то не о простом шамане, о демоне немалой силы!

Небо с Ручьем злобно защелкали зубами.

– А ведь мы еще многого не знаем. Не знаем даже, по силам ли Отцу справиться с Мамунаппехтом…

Друзья Леса забегали, заметались вокруг деревца, вынуждая его взглянуть в лицо правде – единственной, важнейшей на всем белом свете: великое древо гибнет на корню.

Со стоном поднявшись с земли, Лес еще раз, напоследок, окинул чахлое деревце исполненным грусти взглядом и помчался на север, к деревне пекотов. Небо с Ручьем последовали за ним.

В чувство Абиту привел удар сапогом по прутьям клетки. Открыв глаза, она заморгала от света факелов, зажженных и расставленных стражниками вдоль изгороди кораля. Который час, Абита даже не подозревала – видела только, что на дворе по-прежнему ночь. Все это время она провела в каком-то полузабытьи, то теряя сознание, то вновь приходя в себя: сводившие тело судороги, боль в колене и душная, парная жара никак не давали уснуть. Насквозь промокшее от пота платье облепило все тело, однако сильнее всего ее в эту минуту мучила невероятная жажда – ведь не пила Абита с самого утра, с тех пор, как шериф напоил ее чаем.

Услышав приближающиеся голоса, она подняла взгляд, выглянула из тесной клетки и увидела капитана Мура, вошедшего в ворота кораля. Двое явившихся с капитаном стражников установили посреди кораля небольшой стол и кресло.

На стол капитан небрежно бросил принесенную с собой сумку. Содержимое сумки лязгнуло, будто внутри хранилось целое множество ножей, щипцов, сверл, пилок и Бог знает, чего еще. Сняв камзол, капитан сел в кресло.

– Гаррет, веди сюда Сару.

– Слушаюсь, сэр, – откликнулся Гаррет.

Вместе с огромным детиной, Нортоном, подойдя к клетке Сары, Гаррет нашарил в кармане ключ, отпер замок и снял с клетки крышку.

– Вылазь, – велел он.

Сара с трудом поднялась на ноги и, морщась от боли, расправила спину. Взгляд ее остекленел, лицо осунулось, пересохшие губы растрескались, платье потемнело от пота. Чепец она потеряла, и ее коротко стриженые светлые волосы сосульками липли к темени. Изо всех сил вцепившись в крышку, чтоб не упасть, Сара кое-как выбралась из клетки наружу.

Стражники тычками погнали ее к капитану. От толчка Гаррета, решившего, что шагает она слишком медленно, Сара споткнулась, но на ногах устояла и, просеменив с полдюжины шагов, остановилась перед столом. Держаться прямо ей стоило заметных усилий.

Капитан Мур подал ей кружку, наполненную водой. Сара взглянула на кружку с явной опаской.

– Возьми. Выпей.

Приняв кружку, Сара жадно выпила воду до дна.

За изгородью, в отсветах факелов, что-то мелькнуло. Приглядевшись, Абита обнаружила, что следом за капитаном к коралю явилось несколько саттонцев, в том числе Ансель Фитч и помощник шерифа Харлоу. Выражения лиц их сомнений не оставляли: пришли они в надежде полюбоваться замечательным зрелищем.

– Сара Картер, вы обвиняетесь в пособничестве ведьме и ее фамильяру. Доказательства вашей вины неоспоримы. Однако, учитывая ваше положение в общине, судья Уотсон отнесся к вам весьма и весьма снисходительно. От вынесения приговора он до времени – до времени! – воздержался, предоставив вам возможность как следует поразмыслить над содеянным и подать всем добрым жителям Саттона пример благонравия. Засвидетельствовав и признав соучастие в ведовстве, вы будете выпущены из клетки… и освобождены от дальнейшего дознания. Преступление ваше будет наказано годом заключения в хартфордской тюрьме, не более. Решив же солгать суду и тем самым принять сторону Сатаны, вы не позднее как завтра поутру будете повешены рядом с ведьмой. Вы меня понимаете?

Сара расправила плечи, подняла голову.

– Я понимаю, что ни в чем подобном вины за мной нет. Виновна я только в стараниях помочь дочери в минуту нужды. Судья мне – один только Бог: душа моя перед Богом открыта, а значит, Господь видит, что я невиновна.

Капитан Мур шумно, протяжно вздохнул, глотнул воды, вынул из принесенной сумки тряпичный сверток и развернул его. Поверх разложенной на столе тряпицы заблестели в пламени факелов множество зазубренных ножей и длинных иголок.

Сара, не в силах оторвать глаз от ножей, задрожала.

– Что ж, в нашем распоряжении имеются иные – верные, многократно опробованные на деле способы выяснить, состоит ли дознаваемая в сговоре с Сатаной. Я предпочел бы простое признание, однако, не получив такового, буду лишен выбора.

Пробежавшись по разложенным на столе инструментам, пальцы капитана остановились на узком клинке с хищно заостренным крючком на кончике. Вооружившийся им, капитан поднялся, подошел к Саре и поднял клинок, позволяя ей получше его разглядеть.

– Видишь ли, Сара, ученые демонологи предписывают начать дознание с поисков ведьминой отметины… знака из тех, коими метит ведьм Дьявол. По отыскании таковой знак надлежит разрезать или проколоть, дабы проверить, источает ли он кровь, выяснить, бесчувственна плоть в этом месте, или жива. Процедура сия, как правило, изрядно болезненна. Прежде чем подвергнуть тебя подобным страданиям, спрошу еще раз… Сара Картер, пособничала ли ты ведьме и ее фамильяру?

– Я невиновна, – с дрожью в голосе ответила Сара.

– Превосходно. Гаррет, Нортон, что делать вы знаете.

– Так точно, господин капитан, – откликнулся Гаррет, омерзительно усмехнувшись уголком рта.

Нортон схватил Сару за руки, удерживая ее на месте, а Гаррет, зайдя ей за спину, принялся расшнуровывать корсет.

– Не надо, – запротестовала Сара, рванувшись из рук верзилы. – Не надо, пожалуйста!

Гаррет сгреб волосы Сары в горсть, резким рывком запрокинул назад ее голову, приник губами к самому уху жертвы.

– Веди себя смирно и делай, что велено, не то куда хуже будет. Понятно?

Сара прикрыла глаза, кивнула, и Гаррет выпустил ее волосы. Освободив пленницу от корсета, он через голову сдернул с нее и блузу.

Оставшаяся обнаженной до пояса, Сара прикрыла груди ладонями, зажмурилась крепче прежнего, будто пытаясь отгородиться от происходящего.

– Джейкоб, принеси вон ту пару факелов, – распорядился Гаррет.

– Слушаюсь, сэр.

– Да, вот так и держи, чтоб все было видно.

Младший стражник исполнил и этот приказ. Свет факелов не оставил Саре ни клочка тени, ни единой возможности хоть под чем-нибудь спрятать стыд.

Поиски метки Гаррет начал со спины, тыча толстыми пальцами в обнаженное тело, вдоль позвоночника, высматривая припухлости, шрамы, бородавки, родимые пятна и прочие необычные, подозрительные отметины. Покончив со спиной, он перешел к затылку и горлу, пощупал и за ушами, и в волосах.

– Раскрой рот пошире, красавица, а язык высунь.

Сара послушно открыла рот, и стражник полез грязными пальцами внутрь, под язык.

– Теперь подыми руки, – велел Гаррет. – Выше, над головой.

Сара в страхе открыла глаза, обвела взглядом таращившихся на нее стражников, а после – стоявших за изгородью. Нет, славные жители Саттона не то чтобы похотливо скалились, пуская слюну, но были от этого недалеки: несомненно, именно на такого сорта зрелище они и рассчитывали.

Видя, что Сара не торопится поднять рук, Гаррет с силой ткнул ее в ребра костяшками пальцев. Сара невольно вскрикнула.

– Добавки хочешь? Так это я живо, – прорычал Гаррет. – Кверху руки, тебе говорят!

Капитан Мур бесстрастно наблюдал за всем этим, поигрывая крючковатым клинком.

Сара медленно подняла руки, обнажив грудь перед стражами, перед капитаном, перед добропорядочными, благочестивыми саттонцами.

– Вот так-то лучше, – заметил Гаррет.

Оглядев тело Сары спереди, он бесцеремонно схватил ее за сосок, в поисках меток приподнял, отвел вправо-влево одну грудь, а после проделал все то же и со второй, ощупал подмышки, да так, что от боли Сара невольно вздрогнула, и, наконец, с треском сорвал с нее юбку. Юбка, скользнув по бедрам, упала на землю, к ногам. Из одежды на Саре не осталось ни лоскутка.

Все это время Сара сдерживала слезы, но тут, не стерпев, разрыдалась.

– Да цыц ты. Прекрати рев, – буркнул Гаррет. – Тоже мне, невидаль… можно подумать, у тебя между ног не как у других.

Припав на колено, он продолжал искать, высматривать, щупать, пока, дюйм за дюймом, не дошел до ступней. Покончив с осмотром, стражник поднялся на ноги и повернулся лицом к капитану.

– Три. Три отметины насчитал, – доложил он, ткнув Сару пальцем в левую грудь сбоку. – Видите, пятнышко темное? Может, дьяволов сосец[5], может, попросту бородавка. Не моего ума дело. Вот здесь, – с этим страж шлепнул Сару по внутренней стороне бедра, – еще знак. А третий…

Развернув Сару спиной к капитану, он постучал кончиком пальца по бугорку обыкновенного родимого пятна под самой лопаткой.

– А третий здесь. По-моему, самый из них подозрительный.

– Да, вижу, вижу, – согласился капитан Мур, поднимая клинок с крючком на острии. – Пожалуй, с него и начнем. Придержите ее.

Сара в ужасе отступила назад, но двое стражей схватили ее и крепко стиснули с двух сторон.

– Держим, господин капитан.

Капитан Мур, примерившись, ткнул ножом в самую середину родимого пятна. Клинок вошел в тело на изрядную глубину. Сара пронзительно вскрикнула, но капитану это нисколько не помешало. Не обращая внимания на новые и новые вопли жертвы, он принялся проворачивать заостренный крючок вправо-влево и остановился лишь после того, как струйка крови из раны потекла по спине ровно, размеренно, без перебоев.

Сара обмякла всем телом и, если бы не охранники, подпиравшие ее с двух сторон, наверняка не смогла бы устоять на ногах.

– Похоже, не эта, господин капитан?

– Нет. Но испытание необходимо довести до конца: возможно, тут дело в каком-либо колдовстве.

– Разумеется, господин капитан.

И капитан Мур взялся за бородавку на левой груди Сары, а после – за отметину на внутренней стороне бедра. Испытанию каждой «метки» сопутствовало немало криков и крови. Наконец, изрядно разочарованный, капитан сдался. Выдернув из тела Сары клинок, он кивнул стражникам.

– На сегодня довольно.

Отпущенная стражниками, Сара, негромко рыдая, осела на землю.

Капитан Мур дочиста вытер окровавленный клинок и отложил его к другим инструментам.

– Сара, можешь одеться.

Что было сил вцепившуюся в прутья клетки Абиту трясло от негодования. Небольшая толпа у изгороди, без стыда пялясь на путающуюся в юбке и блузе Сару, оживленно шушукалась, и ярость вернула Абите дар речи.

– Бог все видит! – хрипло закричала она, оглядев зевак.

Взглянув в ее сторону, собравшиеся виновато потупились.

– Господь видит и ваши ухмылки, и ваши грязные помыслы! И каждого судит по делам его!

– Молчи, ведьма! – заорал в ответ Ансель. – Кто ты такая, чтобы за Господа Бога тут говорить?

Несколько человек в смущении отвели взгляды, но уходить никто даже не думал.

– Сара, – заговорил капитан Мур, – похоже, сегодня мы не продвинулись вперед ни на шаг. Столько страданий, и все понапрасну. Прошу тебя, давай покончим с этими пытками. Для этого нужно всего-навсего одно твое слово. Что скажешь, Сара? Пособляла ли ты Нечистому?

Сара взглянула капитану в глаза.

– Нет. Я – добрая христианка и служу только Господу. Слышите? – Возвысив голос, она повернулась к изгороди. – Слушайте, слушайте все! Я служу только Господу Богу. Одному только Господу Богу!!!

Капитан подхватил камзол с сумкой, кивнул стражникам, и те, оттащив Сару в клетку, вновь посадили ее под замок.

– Что ж, Сара Картер, твоя жизнь в твоих собственных руках. Времени на признание и покаяние у тебя – до завтрашнего утра. Желаю всем доброй ночи.

С этим он и покинул кораль.

На востоке неспешно занималась заря. Угнездившиеся на краю скального карниза, Лес и Небо с Ручьем свесились вниз, устремив взгляды на деревню индейцев-пекотов. Оказаться замеченными они не желали, а посему оставались невидимыми, но каждый из троицы диких прекрасно знал: шамана такими уловками не проведешь.

Оглядевшись вокруг, Ручей с Небом указали на крутой утес за деревней.

С трудом разглядев в его склоне пещеру, Лес вздрогнул и бросил взгляд на товарищей. О том, какая судьба ждет их, попадись они в лапы демону в обличье шамана, страшно было подумать. Много ли дикого люда осталось на свете, опоссум не знал. Оставалось только надеяться, что паре-другой таких же невеликих, от трех до пяти душ, кучек диких удалось затеряться там и сям на просторах этой земли. Когда-то они перекликались между собой, посылали друг другу негромкие песни, неотличимые от шороха ветра в ушах, и легкие ветры несли их напевы вдаль, на многие-многие лиги. Так было когда-то… но не теперь: услышит шаман, всем им несдобровать.

«Мать Земля, я крепко перед тобой виноват. Перед тобой и перед Отцом. Об одном молю: пусть вина моя не помешает тебе помочь Отцу и спасти дикий люд. Дай мне еще одну-единственную, последнюю возможность искупить грех. Смилуйся, Мать Земля, ведь мы – последние, не бросай же нас на погибель».

Еще раз взглянув на деревню, на снующих среди хижин пекотов, Лес шумно, тяжко вздохнул.

– Готовы? – спросил он.

Готовыми Небо с Ручьем на вид вовсе не казались, однако дружно кивнули.

– Ладно. Вперед.

Небо с Ручьем, сделавшись зримыми, взвились в воздух, устремились вниз, закружились над хижинами пекотов. Не прошло и минуты, как эхо людских воплей зазвенело, отражаясь от склонов окружавших долину скал, однако Лес не удостоил поднявшуюся суматоху и взгляда: сам он замер, не сводя глаз с пещеры.

Увидев духов, выглянувший за порог Мамунаппехт поспешно скрылся в пещере, а минуту спустя вновь вышел наружу, вооруженный мешком и длинным рогатым посохом с сетью вроде паучьей, натянутой между рогов.

Небо с Ручьем, тоже заметившие шамана, метнулись к опушке леса.

Шаман с невероятной ловкостью спустился с отвесной скалы и исчез среди зарослей, устремившись за ними, в погоню.

Не тратя времени даром, Лес со всех ног помчался к пещере. Много ли у него времени? Как знать… Мамунаппехт вполне мог изловить обоих духов сразу же, а мог не поймать их вовсе, однако напрасными надеждами Лес вовсе не обольщался: так ли, иначе, в пещере его ожидает ловушка, и, не сумев спасти Отца, назад он уже не выйдет.

– Хитер ты, демон, хитер, – прошипел Лес, обнажив в свирепой улыбке два ряда крохотных, игольно-острых клыков. – Хитер, спору нет. Но на твои хитрости у нас отыщется пара уловок, тебе еще неизвестных.

Неторопливо взошедшее солнце вновь привело за собою гнетущую удушливую жару. Измученная, изнемогшая, Абита раз за разом теряла сознание и вновь приходила в себя. Идти на убыль не по-осеннему жаркий зной никак не желал. Все вокруг казалось горячечным бредом, кошмарным сном о сводящих мускулы судорогах, боли, жажде и голоде. Время от времени она замечала людей, глазевших на нее из-за изгороди. Как-то раз за оградой кораля мелькнула и злорадная, торжествующая ухмылка Уоллеса, но в самом ли деле он здесь, или просто привиделся Абите в бреду, сказать было нелегко: ведь, кроме него, Абита видела среди зевак и Эдварда, и мать – даже отец не преминул появиться, только Самсон все не приходил, не откликался, сколько его ни зови.

Вдруг прямо в лицо Абите ударило ледяным холодом. Спустя пару секунд она осознала, что ее окатили сквозь прутья ведром воды – чудесной, на диво прохладной воды. Из пересохшего горла сам собой вырвался негромкий стон, и Абита принялась жадно слизывать капли с ладоней, с предплечий, высасывать воду из ворота блузы и прядей волос.

Гаррет, звеня цепью, отпер замок и снял с клетки крышку.

– День у тебя, ведьма, нынче особый, – сообщил он. – Сегодня за тобой, так сказать, главная роль, так что давай уж, не подкачай.

С этим он кивнул Нортону, и великан-стражник, подхватив клетку снизу, перевернул ее.

Кубарем вывалившаяся из клетки, Абита взвыла от боли. Казалось, все сухожилия разом лопнули, оторвались от костей. Упав на бок, она что было сил впилась ногтями в рыхлую землю, стиснула зубы, сдерживая крик.

Там, на земле, ее и оставили, и вскоре Абита, с великим трудом сев, принялась мало-помалу разминать одеревеневшую шею и спину. Ног она больше не чувствовала и шевельнуть ими наверняка не могла. Растирая затекшие икры, распрямляя колени, Абита совсем выбилась из сил.

Около полудня к коралю один за другим потянулись жители Саттона – мужчины, женщины, дети. Не прошло и четверти часа, как у изгороди не осталось ни одного свободного местечка. Не считая пары детишек, со смехом резвившихся за оградой, сошедшиеся разговаривали меж собою вполголоса и с нетерпением, в предвкушении нового зрелища, таращились на Абиту – беспомощную, сидящую в грязном тряпье посреди кораля, на глазах всей деревни.

Вошедший в ворота капитан Мур наскоро оглядел кораль и караульных. Под взглядом Абиты один из стражников проверил приготовленную для нее веревку, ухватившись за петлю и подтянувшись кверху, чтоб поглядеть, выдержит ли веревка его тяжесть. Веревка выдержала.

Напротив виселицы поставили принесенный в кораль стол с парой кресел. Еще одно кресло установили под веревочной петлей.

Затем Гаррет с Нортоном вытащили из клетки Сару. На ее блузе обильно темнели пятна запекшейся крови. Взглянув в глаза Сары, Абита не обнаружила в них ничего, кроме все той же безысходной тоски. Стражники проволокли ее через кораль и усадили в кресло. Не глядя, не желая глядеть на петлю, Сара опустила взгляд под ноги.

– Дорогу! – крикнул кто-то за изгородью.

Толпа у ворот раздалась в стороны, стражники со всех ног бросились отворять ворота, и в кораль важно, неторопливо вошел судья Уотсон с Библией в руках. Пухлые, раскрасневшиеся, его щеки блестели от пота. Следом за ним появились преподобный Коллинз с преподобным Смитом, а вот преподобного Картера Абита так и не дождалась.

Судья отвел капитана в сторонку, подальше от проповедников, и заговорил с ним – негромко, однако кое-что Абита расслышать смогла.

– Не признается? – спросил судья.

Капитан Мур покосился на Сару.

– Ни в какую. Твердо стоит на своем.

Судья не на шутку встревожился.

– Преподобный Картер не из тех, с кем стоит шутки шутить. Угрозу вынести происшедшее на суд губернатора он непременно исполнит, а речь, капитан, не о ком-нибудь – о видном местном проповеднике. Представьте, как мы будем выглядеть, не добившись признания. Губернатор потребует подробного отчета, можно не сомневаться: в последнее время его хлебом не корми – дай только сунуть нос в наши дела, – сказал судья, утерев губы ладонью и озабоченно покачав головой. – Может статься, мы вправду зашли далековато, но теперь обратной дороги нет… признания нужно добиться, во что бы то ни стало.

Капитан, смерив Сару пристальным взглядом, нахмурился.

– Способы есть, сэр. Но способы не из легких.

Понизив голос, капитан Мур пустился в подробности, но дальше Абита ничего не разобрала.

Наконец судья Уотсон хлопнул капитана по плечу.

– Надеюсь, до этого не дойдет… однако давайте начнем, а там видно будет.

Один из стражников втащил в кораль роскошное кресло судьи и придвинул его к столу. Судья, водрузив на стол Библию, плюхнулся в кресло и пригласил проповедников сесть рядом.

Надев очки, его честь зашелестел какими-то бумагами, разложил их перед собой и, наконец, с нескрываемым отвращением оглядел Сару с Абитой.

– Да, ну и вид, – заметил он, покачав головой. – Преподобный Смит, будьте любезны, молитву.

Его преподобие кивнул, поднялся, призвал всех склонить головы и прочел короткую молитву.

Стражники заняли место по обе стороны от Абиты и Сары.

– Сара Картер! – загремел судья Уотсон, так, чтоб его мог слышать каждый. – Суд обвиняет вас в пособничестве ведьме и ее фамильяру, пытавшимся погубить детскую душу. Столь серьезное обвинение влечет за собой серьезную кару. Однако у вас еще есть кое-какая надежда, – объявил он, пристально глядя Саре в глаза. – Суд в милосердии своем счел возможным даровать вам помилование, если вы всего-навсего признаете свой проступок. От вас требуется лишь признание и клятвенное обещание никогда более не принимать участия в ведовстве. Сумев проявить должное раскаяние, искреннее желание уберечь сию общину от злого влияния Сатаны, вы избежите сурового наказания. Итак, Сара Картер… согласны ли вы признаться?

Толпа замерла, стихла, как будто никто не осмеливался даже перевести дух.

Сара поднялась на ноги. От испуга лицо ее побледнело, руки тряслись, однако взгляд судьи она выдержала, не дрогнув.

– Сэр, я… я не могу признаться в преступлении, которого не совершала. Прошу, умоляю, поймите: подобный поступок обречет мою душу на вечные муки.

В толпе зароптали.

Судья Уотсон нахмурился.

– Сара, – куда строже, настойчивей прежнего заговорил он, – взгляни на эту петлю. Если ты не признаешься, я буду вынужден обвинить тебя во лжи перед судом с целью уберечь от наказания заведомую ведьму, а, следовательно, в заключении сделки с Дьяволом. Подобные обвинения влекут за собой смертную казнь. Итак, последний шанс. Согласна ли… ты… признаться?

– Я признаюсь только в любви к Богу и вере в Господа на небесах.

Лицо судьи налилось кровью.

– Нет, Сара Картер, вину ты признаешь.

И вновь Сара выдержала его взгляд, не дрогнув.

– Признавайся! – брызжа слюной, завопил судья Уотсон.

Но Сара только неспешно покачала головой.

Судья Уотсон звучно хлопнул ладонью по Библии.

– Что ж, возьмемся за дело иначе, – сказал он, бросив взгляд на Абиту. – Капитан, займитесь ведьмой.

Абита вздрогнула.

Капитан Мур, точно вся эта сцена была разучена и отрепетирована заранее, подошел к ней.

– Абита, – неторопливо, точно взвешивая каждое слово, заговорил он, – ты… признана виновной в нечестивой волшбе и приговорена к смерти. О помиловании тут, разумеется, даже речи не может быть. Однако… я хочу предложить тебе выбор… между смертью быстрой и милосердной… и смертью долгой, очень и очень скверной.

Сделав паузу, капитан смерил Абиту пристальным взглядом.

– Согласно моему решению, – продолжал он, – тебя повесят за щиколотки, вниз головой. Полагаю, ты понимаешь, что это отнюдь не самый легкий способ расстаться с жизнью. Бывает, приговоренные умирают не один день, и все это время кровь, приливая к мозгу, распирает голову так, что боль становится нестерпимой. Не один из преступников на моих глазах лишился разума от собственных воплей. Так вот, ты можешь избежать этой участи, выбрав повешение за шею – то есть, смерть, можно сказать, моментальную. Даровать тебе подобную милость вполне в моей власти. В обмен же я попрошу тебя лишь об одном пустяке.

Вновь пауза. Толпа у изгороди молча ждала, что последует дальше, однако Абита уже поняла, к чему он клонит.

– О том, чтобы ты проявила хоть толику раскаяния, приняв сторону Господа нашего и всех добрых жителей Коннектикута. А именно, ясно и недвусмысленно, перед всеми собравшимися, признала… что эта женщина, Сара Картер, вправду пособничала тебе и твоему прислужнику, бесу. Всего-то навсего.

– Нет! – крикнула Сара, рванувшись к Абите, но караульные схватили ее и удержали на месте. – Абита, ради всего святого, не делай этого! Не обрекай меня на позор, прошу, умоляю!

Капитан Мур, подойдя к Саре, с силой вогнал кулак ей в живот. Под ударом Сара согнулась вдвое и, выпущенная стражниками, задыхаясь, со стоном рухнула в пыль.

– Абита, – заговорил судья Уотсон, – тебе дан последний шанс избежать великого множества напрасных мук. Что скажешь?

Абита шумно перевела дух.

«Как просто: взять да сказать», – подумалось ей… вот только ничего простого в этом не было. Если она промолчит, Сара умрет смертью мученицы, сохранив доброе имя, а ее гибель ляжет пятном позора на весь Коннектикут. Но если Абита обвинит Сару в пособничестве, имя Сары будет опорочено безвозвратно, и ее мужу с дочерью это тоже не пройдет даром, и кто станет следующим, известно одному Богу.

Видя, как судья Уотсон беспокойно потирает ладони, Абита нисколько не удивилась – еще бы ему не волноваться, в его-то положении, однако, заметив в толпе лицо Уоллеса, невольно задумалась: а с этим-то что? Ему бы торжествовать, однако Уоллес тоже выглядел крайне обеспокоенным и с явной тревогой ждал, чем обернется дело. С чего бы вдруг? А-а, да ведь все просто! Сообразив, в чем причина Абита едва не расхохоталась. Из-за Уоллеса судья вполне мог отправить на виселицу почтенную пуританку, жену проповедника, готовую умереть, но не опуститься до лжи, и это кое-что да значило. Подобное выйдет боком и судье, и Уоллесу – особенно Уоллесу, так как после рядом всегда отыщутся те, кто, зная о его нечистоплотности, не поверит ему ни в чем.

«Может, мою смерть тебе, Уоллес Уильямс, в укор и не поставят, но гибель Сары, виновной лишь в стараниях спасти дочь, с рук не спустят, это уж – как Бог свят».

– Абита Уильямс! – окликнул ее судья. – Мы ждем ответа.

Но Абита, словно не слыша его, не сводила глаз с Уоллеса. Руки его были сложены перед грудью, губы слегка шевелились.

«Уж не молится ли он? Ну и ну, вправду молится!»

Тут взгляды их встретились, и в этот миг Абита одарила Уоллеса ехидной улыбкой.

«Нет, Уоллес, не отвечу я на твои молитвы, и не мечтай».

– Абита, в последний раз спрашиваю…

Абита все с той же свирепой, жестокой улыбкой повернулась к судье.

– Дьяволу, добрый сэр, пособничала вовсе не Сара Картер. Нет, это вон тот человек! – объявила она, указав на Уоллеса. – Его жадность, его обман и беспутство – вот что привело Дьявола в нашу общину. Расскажи всем, Уоллес Уильямс! – во весь голос закричала она. – Расскажи, как запутал их в своей лжи, как вступил в сговор с Дьяволом, чтоб забрать себе землю Эдварда!

Над толпой прокатилась волна тревожного ропота, а Уоллес побледнел так, точно это его ждет виселица.

– А вас спрошу: кто здесь не знает о его подлых уловках? Кто…

– Заткните ей пасть! – крикнул судья Уотсон.

Сапог капитана Мура, угодивший в живот, вмиг выбил из легких весь воздух. Задохнувшись, схватившись за грудь, Абита сжалась в комок.

Судья Уотсон раскраснелся сильнее прежнего.

– Ну нет, победу Сатане сегодня не праздновать. Капитан, на два слова.

Оба негромко, оживленно о чем-то заговорили. Наконец судья в знак одобрения кивнул головой, и капитан Мур быстрым шагом направился к воротам. Здесь он призвал на помощь несколько человек из толпы и вместе с ними скрылся в конюшнях, предоставив всем остальным гадать, что у него на уме. Спустя пару минут помощники капитана вынесли наружу старую дощатую дверь.

«Господи Иисусе, – удивилась Абита, – это еще зачем?»

По приказанию капитана двое стражников схватили Сару, выволокли на середину кораля и силой уложили на спину, а сверху накрыли дверью, придавив жертву к земле так, что на виду осталась одна только голова.

Не понимая, что происходит, Сара в испуге заозиралась по сторонам.

Судья Уотсон подошел ближе, остановился над ней, взглянул ей в глаза.

– Ты признаешься, Сара. Признаешься непременно. Иначе с Сатаною не совладать. Признание мы получим, сколько бы времени это ни заняло.

– Где мой муж? – закричала Сара. – Томас! Томас!!!

– Твой муж в колодках. Хочешь увидеться с ним, просто признайся. Признайся немедля, и я сам тебя к нему отведу.

– Нет. Нет. Нет!

С одной стороны конюшни ограждали остатки невысокой стены, сложенной из камней. Судья кивнул стоявшим неподалеку, и те, подхватив несколько валунов покрупнее, подтащили их ближе.

– Начнем с полудюжины, – сказал судья.

Помощники, отобранные капитаном в толпе, взгромоздили на дверь шесть тяжелых камней. Сара сдавленно вскрикнула.

Судья неторопливо, заложив руки за спину, обошел придавленную к земле женщину кругом.

– Готова ли ты признаться, Сара Картер?

– Нет!

Судья Уотсон поднял кверху два пальца, и добровольцы опустили на дверь еще два увесистых камня.

Из груди Сары вырвался стон, лицо покраснело, шея и лоб покрылись сеткой вздувшихся от натуги жил.

Судья, досадливо хмурясь, не сводил с Сары глаз. На щеках его бисером поблескивал пот.

– К чему все это, Сара? Прошу тебя, признайся, и делу конец.

В ответ Сара лишь покачала головой. Судья, раздраженно вздохнув, всплеснул руками, отошел к столу и грузно опустился в свое роскошное кресло.

– Сидра, – велел он.

Один из стражников поднес ему кружку изрядной величины. Попивая сидр, не сводя с Сары недоброго взгляда, вслушиваясь в ее хрипы, судья ждал, ждал, ждал…

Толпа у изгороди тоже ждала, в молчании глядя, как Сара изо всех сил старается не задохнуться под невероятной тяжестью, а жаркий, душный день лениво тянулся своим чередом. Устав стоять, зеваки один за другим начали усаживаться на землю подле ограды.

Спустя этак час, а может, чуть больше часа, судья поднялся и вновь подошел к Саре.

– Можешь лежать здесь весь день и всю ночь, медленно умирая под тяжестью собственной вины, а можешь просто признаться, и конец делу. Решение за тобой.

– Нет… не могу, – меж двух частых, неглубоких вдохов прохрипела Сара.

– Всего пара слов, и ступай себе к мужу.

Но Сара снова отрицательно качнула головой.

Окаменев лицом, судья Уотсон снова поднял вверх два пальца, и на дверь водрузили еще пару камней.

Сара пронзительно вскрикнула. Дышать ей сделалось еще тяжелее: казалось, каждый вдох отнимает у нее последние силы. Глядя на все это, Абита понимала: долго Саре так не протянуть.

Судья зашагал взад-вперед, из стороны в сторону, и с каждым шагом его тревога заметно росла.

Изнемогая под тяжестью огромных камней, Сара судорожно, жадно, точно выброшенная на берег рыба, хватала воздух полуоткрытым ртом. Губы ее дрожали, лицо посинело, глаза жутко выпучились, левый налился ярко-алым, по щекам текли кровавые слезы.

«Кто-нибудь, ради всего святого, остановите этот ужас», – подумала Абита.

Отвернувшись от Сары, она обвела взглядом толпу за изгородью в надежде отыскать хоть на одном лице возмущение, желание покончить с бесцельной, бессмысленной пыткой. Да, кое-кто из зевак плакал, но большинство взирало на казнь сурово, невозмутимо, и лица их лучились сознанием собственной праведности. Разумеется, в глазах некоторых, вроде Анселя с Гуди Диббл, поблескивали искорки затаенного злорадства, однако все прочие едва ли не благоговейно, едва ли не в священном восторге, словно перед очами самого Бога, прижав руки к груди, устремив взгляд к своду небес, шевелили губами в безмолвном единении с Господом, со Спасителем… Да, да, все они искренне, от всего сердца верили, что творят дело, угодное Господу! Эти-то люди и внушали Абите куда больший ужас, чем те, в чьих глазах мерцал кровожадный огонь. В конце концов, кровожадность, жестокость можно обличить, выйти с нею бой, а вот такая непоколебимая убежденность в том, что творимое людьми зло есть добро, богоугодное дело… Как? Как одолеть столь мрачную, столь ужасающую веру в собственную правоту?

И вдруг невдалеке от ворот началась какая-то сумятица.

– Дайте пройти! Дайте пройти!!!

Пробившись сквозь толпу, растолкав всех, пытавшихся остановить ее, в кораль вбежала девчонка… Марта.

– Мама! – отчаянно закричала она. – Ох, мама, хватит, хватит!

Подбежав к Саре, Марта рухнула рядом с матерью на колени.

Капитан Мур шагнул было к ней, собираясь вмешаться, однако судья жестом остановил его и отрицательно покачал головой.

Марта крепко сжала в ладонях щеки матери.

– Мама, пожалуйста, прошу тебя, хватит! Довольно! Прекрати все это! Прекрати!!!

Но Сара, покачав головой, еле слышно шепнула что-то в ответ.

– Нет, можешь! – крикнула Марта. По щекам ее ручьем текли слезы. – Должна! Отец от всего этого ума лишился… я осталась одна. Не оставляй меня! Пожалуйста, прошу тебя! Я люблю тебя… – Осекшись, девочка шумно всхлипнула. – Я… я люблю тебя мама!

Сара, повернув голову, окинула дочь долгим взглядом и прошептала что-то еще.

– Она говорит «да»! – воскликнула Марта. – Она согласна признаться! Уберите камни, иначе ей слова не выговорить! Скорей же! Скорей!!!

Помощники из толпы вопросительно взглянули на судью.

Судья просиял.

– Да, вы, там… уберите камни! Живее!

Отобранные капитаном бросились к Саре, осторожно откатили камни в сторону, и Сара наконец-то смогла вздохнуть полной грудью.

Судья Уотсон опустился на колени, склонился над Сарой. Лицо его озарилось надеждой.

– Итак, Сара Картер… признаете ли вы справедливость обвинений, предъявленных вам сего дня?

Сара, сделав еще несколько жадных, глубоких вдохов, неудержимо закашлялась.

– Да, – всхлипнув, пролепетала она. – Прости меня, Боже… признаю.

Глаза судьи, вскочившего на ноги, вспыхнули победным огнем.

– Сделано!

Освобожденная и от двери, Сара съежилась, сжалась в комок, вновь сипло, с надрывом, закашлялась.

Происходящее просто не укладывалось в голове. Фанатики, сломившие волю искренне верующей, благочестивой Сары… все это отчего-то казалось Абите преступлением куда страшнее виселицы, уготованной ей самой.

– Ох, Сара… что же они с тобой сотворили?

– Ныне Господь восторжествовал! – едва не приплясывая на месте, объявил судья Уотсон. – Все вы – свидетели великой победы над Сатаной!

Подойдя к Абите, он плюнул ей в лицо.

– Угодишь в Преисподнюю, не забудь рассказать Люциферу, как добрые жители Саттона в сей знаменательный день пресекли его коварные умыслы!

На плечах Абиты сомкнулись мозолистые руки Нортона с Гарретом. Повинуясь кивку судьи, стражники отволокли ее к огромному дубу у дальнего края кораля. Здесь Гаррет пинком в спину сбил ее с ног, прижал к земле тяжелым кованым сапогом, а Нортон притянул руки жертвы к туловищу так, что веревки глубоко впились в тело. Затем ей поверх юбки, от бедер до лодыжек, связали и ноги, затянув путы едва не до хруста костей, еще одной веревкой захлестнули щиколотки, а свободный конец перебросили через толстую нижнюю ветвь. Покончив с этим, стражники неспешно потянули веревку и подняли Абиту кверху, вниз головой.

Абиту закружило, закачало из стороны в сторону, весь мир вокруг перевернулся вверх дном, подернулся рябью, лицо отяжелело под напором крови, прихлынувшей к голове. Как только взгляд прояснился, перед глазами кружащейся в воздухе Абиты замелькали лица зевак, по-прежнему исполненные благоговения, сознания собственной правоты – правоты людей, вершащих богоугодное дело.

Тем временем капитан Мур, заковав Сару в кандалы, повел ее за собой. Мысли Абиты путались, боль, гнев и страх смерти туманили голову, но в эту минуту она с необычайной остротой почувствовала, что Сара предала ее, бросила, что все вокруг от нее отреклись.

«Самсон, где же ты?»

Веревка все глубже, больнее впивалась в лодыжки, кровь, распиравшая голову, стучала в висках в такт биению сердца, и Абита прокляла всех вокруг.

– Он придет! – закричала она. – Непременно придет! Дьявол придет за всеми, за каждым из вас!

Глава тринадцатая

Клок мрака в бескрайней тьме – тьме, ведомой только мертвым.

Шепот…

Еще шепот…

Еще… только слов никак не разобрать.

– Не слышу… и слушать тебя не желаю.

Шепот сделался четче, разборчивее, зазвучал, будто издали, однако настойчивей прежнего:

– Ты должен проснуться.

– Не стану я просыпаться… хватит с меня. Никогда больше не стану. Сгинь. Отвяжись.

– Отец, ты должен проснуться.

– Нет. Я мертв. Мертв, и мертвым останусь.

– Твою драгоценную Абиту схватили.

– Нет… нет, хватит. Хватит с меня.

– Абита погибнет. И все твои дети погибнут, если ты не соизволишь проснуться… немедля!

Имя… Как ни старался он выкинуть это имя из головы, оно жалило хуже ножа.

– Абита?

– Худо зверушке твоей, ох, как худо! Криком кричит, тебя зовет. Не слышишь разве? Прислушайся.

Подняв веки, клок мрака увидел перед собой пару искорок, огоньков, парящих во тьме, двинулся к ним, выглянул наружу сквозь пустые глазницы огромного черепа. Взгляду его открылась пещера, освещенная небольшим костерком, сплошь увешанные масками стены… Все это казалось очень, очень знакомым. Накрытый волной раскаяния, охваченный болью, мучительным чувством вины, он вздрогнул и подался назад, в темноту, в сладкие, нежные объятия пауков.

Но тут в поле зрения появилось кое-что новое: в глазницы маски заглянул опоссум… опоссум с лицом ребенка. Это создание он узнал тоже.

– Помнишь меня?

– Ты один из тех самых демонов, что…

– Я – Лес, один из твоих детей, – перебил его опоссум с детским лицом. – Ну, а ты кто? Как тебя звать?

– Я… я – Хобомок… Дьявол. Я – кровь и погибель. Я – горе и муки.

– Погляди-ка на стены. Чьи это головы, чьи?

– Сгинь! Оставь меня!

– Прекрати прятаться от правды! Гляди же!

– Нет, – прошептал Самсон, однако против собственной воли обвел взглядом маски на стенах, сразу приметив, сколь они разны и с виду, и по величине.

– Все они – наше племя, – пояснил Лес. – Дикий люд… твои дети. А эти трофеи из голов детей твоих, заложников собственных душ, смастерил Мамунаппехт. Теперь скажи, кто тут настоящий дьявол?

– Ты! Ты!!! Это ты отравил меня колдовством, извратил мою суть, вселил в меня демонов! Маска показала мне истину! Ты обманом толкнул меня на убийство, на истребление людских племен. Это ты со всем прочим диким людом – истинные дьяволы! Я сам видел!

Лес крепко, будто от невыносимой боли, зажмурился и медленно поднял веки.

– Пожалуйста… прошу, послушай меня.

В его голосе чувствовалась такая скорбь, раскаяние такой глубины, что отказать Самсон не сумел.

– Я причинил тебе великое зло. Такое, которого мне не искупить вовек. Да, я мог бы заявить, будто сделал это ради дикого люда, ради Паупау, ради Матери Земли, но, если уж начистоту, я просто поддался, пошел на поводу у собственной жажды мщения, ненависти, зависти, ожесточения, а пуще всего… у страха. Он и довел меня, всех нас довел до погибели.

Лес ненадолго умолк.

– Как только окажешься на свободе, – продолжал он, – суди меня, как пожелаешь, мсти, как сочтешь справедливым. Я весь в твоей власти. Но прежде, ради Паупау, тебя нужно вызволить из этой берлоги дьявола.

С этими словами Лес, ухватившись покрепче за череп, дернул его на себя.

В тот же миг Самсон почуял их – демонов, заключенных в черепе вместе с ним, почувствовал, как оживились они, как встрепенулись.

– Нет, – отвечал он. – Здесь мое убежище, а ты меня больше не донимай. Ступай прочь! Оставь меня.

Как Лес ни тужился, как ни тянул, как ни дергал, череп даже не шелохнулся. Сморщившись от досады, Лес взялся за него поудобнее, вновь принялся тянуть, но череп не поддавался.

– Что за чертовщина? – прорычал Лес.

С опаской покосившись в сторону выхода, он зашел сбоку, с разбега толкнул череп плечом, навалился на него всей тяжестью тела – раз, и другой, и третий, но череп держался на стене, как ни в чем не бывало.

Лес, тяжко дыша, замотал головой.

– Нет… нет! – прохрипел он. – Мамунаппехт верх не возьмет… ни за что не возьмет.

Еще раз со страхом взглянув в сторону выхода, опоссум непреклонно, решительно сдвинул брови.

– Значит, все сделаем здесь, – прошептал он, вскарабкавшись на стену и скрывшись из вида.

Череп задрожал. Казалось, Лес сдирает паутину веревок, украшения, маску прямо с Самсоновой головы. Стоило Лесу отшвырнуть маску в сторону, Самсон почувствовал себя освобожденным от пут; взгляд его стал зорче, в голове прояснилось.

– Да, череп показывал правду, – пояснил Лес, – вот только какую? Ту, что хотела показать тебе маска. Но правда на свете порой может быть не одна.

«Демоны! – вспомнил Самсон, внезапно почувствовав затылком их ненавидящие взгляды. – Демоны пробудились!»

– Настал час взглянуть в глаза себе самому, – продолжал Лес.

Демоны за спиной Самсона угрожающе зарычали. В попытке отгородиться от боли, от чувства вины, Самсон смежил веки.

«Нет. Спать хочу… спать».

С этой мыслью он отпрянул от глазниц, поплыл прочь, к терпеливо ждущим его паукам.

«Тьма, милая тьма…»

– Отец! – окликнул его Лес, от души врезав по черепу кулачком. – Отец, не уходи! Стой!

– Нет! Не стану я больше ложь твою слушать!

– Череп не лжет. Не может он лгать: ведь этот череп – ты сам. Смотри же, сам погляди! Ищи оленя!

– Оленя?

– Да, того самого. Вспоминай нашу землю. Посмотри, какой была она до прихода людей. Загляни в свое прошлое.

Одной этой просьбы оказалось вполне довольно. Перед глазами Самсона тут же замелькали видения, как будто, сорвав с черепа маску, Лес выпустил на свободу его разум и душу, вернул Самсону память – всю целиком, без изъятия. Вокруг простирались бескрайние земли, те самые, куда он вдвоем с Абитой летал на метле, царство дикого люда, огромных зверей, пышных, неукротимых лесов.

– Да, эти края мне знакомы.

– Хорошо. Теперь ищи. Взгляни, кем ты был в тех краях.

Из зарослей вышел огромный золотой олень, внушительный зверь с роскошными ветвистыми рогами. Ступал он царственно, гордо, и ошибки тут быть не могло: Самсон узнал его с первого взгляда.

– Это я, – прошептал он, и в тот же миг словно бы перенесся в оленя, увидел все вокруг его глазами. – Этот олень и есть я.

– Верно!

Самсон, великий олень, шел по лесу, словно владыка всего окрест. Исполинские звери обходили его далеко стороной. За ним следовал дикий люд: одни летели на крохотных крылышках, другие мчались галопом, скакали, бежали вприпрыжку. Все они смеялись и пели, рычали, урчали, играли, боролись, плясали и предавались любовным утехам, безоглядно резвились средь папоротников, цветов и громадных деревьев великого первозданного леса. Окинув их взглядом, Самсон улыбнулся.

– Земля была нам родной матерью, – сказал Лес, – а ты был нам отцом… великим лесным владыкой, сердцем дикой глуши, сердцем дикого люда. Тебя любили, тебя боялись. Сама жизнь, сама смерть, ты хранил равновесие всего сущего, коловращение жизни, круг весен и зим, смертей и перерождений.

– Да… помню, помню!

С головой накрытый волною воспоминаний, Самсон не смог сдержать слез.

– Лучшее из времен, – с тяжким вздохом заметил Лес. – Одна беда: лучшего из времен, своего счастья не понимаешь, не ценишь, пока оно навек не уйдет в прошлое. Это сейчас я готов отдать всю оставшуюся жизнь, лишь бы вернуться туда хоть на день… однако ничто в этом мире не вечно, даже луна и звезды. Теперь взгляни на первых людей. Погляди, как они заполонили наши края.

Стоило Лесу заговорить об этом, из глубин памяти тут же всплыли новые образы. Люди – невиданные прежде создания, звери, укрывающие тело шкурами других зверей – явились с севера, из дальних-дальних краев, во времена великого льда.

Сколь же жалкими показались Самсону эти горстки кочевников, ищущих себе дом! Вот дикий люд донимает их набегами, а вот и их первая встреча с ним, с золотым оленем… Как же они перепугались!

Спустя еще немного времени, Самсон увидел, как люди преклоняют перед ним колени (да, тут шаман не солгал), снова увидел сплетенное из лозы изваяние великого оленя в цветочном убранстве, окруженное корзинами спелых плодов. Люди несли ему жертвы, а он взамен благословлял их богатством урожаев и обилием приплода. При виде всего этого, Самсон едва не заплакал снова – от счастья.

– Прирастая в числе, процветая, – продолжал Лес, – люди возжелали большего… как всегда. Им, тварям подлым и алчным, сколько ни дай, все мало.

Однако Самсон видел вокруг лишь растущие по всей земле деревушки, людей, расселяющихся за пределами леса, борющихся за жизнь подобно прочим живым созданиям.

– Я никакой подлости в них не вижу. Они попросту ищут, отвоевывают себе место под солнцем.

– Это еще не все.

Перед мысленным взором возник горящий огнем олень из лозы, и люди с раскрашенными, как у шамана, Мамунаппехта, лицами, и сам Мамунаппехт, хохочущий в вышине, стоя на вершине утеса.

Позади, за спиной, зарычали заточенные в черепе демоны.

– Хватит. Не надо. Я видел довольно. Я…

– Взгляни в лицо правде, Отец! – рявкнул Лес. – Пронюхав о силе, заключенной в Паупау, Мамунаппехт возжелал заполучить его плоды. Но на его пути стоял ты, и потому он дал людям отведать вкус волшебства, показал им, какие дивные вещи можно создать с его помощью, какие можно творить чудеса. Однако людям… – Осекшись, Лес сморщился в отвращении. – Однако людям, как Мамунаппехт и рассчитывал, этого показалось мало. Тогда он рассказал им о волшебстве в нашей крови, и люди ополчились на нас!

– Не может быть. Не верю.

– Теперь ты сам хозяин собственной памяти, так сам и смотри. Посмотри, убедись. У людей имелся огонь, ловушки, оружие – где нам, диким, было с ними тягаться?

И Самсон увидел, как обезумевшие люди с раскрашенными лицами без жалости, без пощады охотятся на дикий люд с сетями, как пойманных диких сажают по клеткам, как из их мертвых тел до капли выцеживают бесценную кровь… Едва увидев все это, он в ужасе отвел взгляд, но разве от собственной памяти отвернешься?

Демоны под маской заволновались сильнее прежнего.

– Дьяволы! Дьяволы… всюду, везде! – вскрикнул Самсон.

– Нет, не везде. Ты, ты, Отец. Ты вовсе не дьявол. Взгляни, посмотри, что я сделал с тобой той ночью!

Миг – и Самсон очутился у подножья великого Паупау. Кроваво-алые листья мерцали в сиянии полной луны. Вокруг древа, вокруг него самого пели, плясали, резвились сотни и сотни диких. Ноздри защекотал запах крови. Дикий люд, рассекая жилы, собирал пролитую кровь в огромную чашу. Наконец вперед выступил Лес, забрызганный алым от носа до кончика хвоста. Разрезав напополам девять принесенных с собою плодов Паупау, опоссум выжал в чашу их кровавый сок, смешал его с кровью диких. Едва Лес поднес чашу Самсону, призывая его выпить снадобье, вокруг поднялся буйный ветер.

– Пей! Пей! Пей! – хором затянул дикий люд.

Под их напев, под вой ветра в ушах Самсон припал к чаше губами. Кровь опалила горло огнем.

– Наше зелье должно было придать тебе сил перед боем с демоном, Мамунаппехтом, дабы прогнать его прочь и спасти великое древо. Так я сказал тебе в ту ночь. Но сказал не всю правду.

И Самсон снова увидел горящее, как и показывал ему шаман, изваяние из лозы. Густая пелена дыма содрогалась от жутких воплей. В ноздри опять шибануло запахом крови, повсюду вокруг лежали сотни изувеченных трупов – мужчин, женщин, детей, а лица живых, разбегавшихся от него – от него! – без оглядки, искажали гримасы ни с чем не сравнимого ужаса.

– Нет, – застонал Самсон. – Нет!

Его стон подхватили заточенные в черепе демоны.

Но Лес покачал головой.

– А теперь я должен рассказать о том, что случилось той ночью – о чарах, ввергших тебя в исступление. Да, вроде бы вышло это нечаянно. Вроде бы я ничего такого не замышлял. Долгое время я снова и снова убеждал себя в этом и верил себе, но теперь понимаю, что я… что все мы, весь дикий люд, исполненные ненависти и жажды мщения, вложили свою ненависть в зелье… и отравили ею тебя. Ты был владыкой леса, хранителем равновесия, а то, что мы сделали, оказалось так противно твоей природе, противно самой Матери Земле, что душа твоя разорвалась надвое.

Умолкнув, Лес устремил взгляд куда-то вдаль.

– Мы дорого заплатили за свое преступление, – вздохнув, сказал он. – Все заплатили, до одного, однако дороже всех оно обошлось тебе.

И тут Самсону вдруг показалось, будто он действительно там, лежит на земле среди пылающих хижин и изувеченных трупов, в клубах едкого дыма, а вопли людей несутся со всех сторон. Попытка подняться на ноги завершилась ничем. Голова словно раскалывалась надвое, сердце стучало гулко, как барабан. Снова и снова пробовал он подняться, однако второе «я» не уступало, противилось этому что было сил. Казалось, оба Самсона сцепились в борьбе за власть над общим телом, но взять верх над противником не удавалось ни одному, и, наконец, обессилевший, Самсон сдался, обмяк, еле переводя дух. Некто, с головы до ног закутанный в плащ, остановился рядом, склонился над ним, насмешливо хмыкнул, откинул назад капюшон, явив взгляду размалеванное лицо, рассеченное темными шрамами от лба к подбородку.

– Мамунаппехт, – прошептал Самсон.

Видение померкло.

– Да. Вот кто истинный демон, – зло сплюнув, подтвердил Лес. – В тени прятался, выжидал, пока не придет его время.

– Сон… он принес сон. Сон и покой… убежище… пауков…

Стоило помянуть их, пауки показались на глаза снова.

– Сон… верните… верните…

– Не смей! – звучно хлопнув по черепу, заорал Лес. – Разве тебе не любопытно, как твоя собственная голова оказалась здесь, на стене? Как великое древо Паупау превратилось в жалкую груду головешек?

– Нет, – прошептал Самсон. – Больше нет…

– Однако ж знай! Знай все как есть! Наложив на тебя чары, Мамунаппехт отрубил тебе голову – вот эту самую голову, а тело сжег. Твой череп здесь, на стене, тому доказательство! Убрав тебя с дороги, он явился к великому древу, по душу Паупау, по наши души. Вокруг древа собрался весь дикий люд. Там мы и дали ему последний бой, и сполна заплатили за совершенное злодеяние, за грех перед тобой и Матерью Землей: ведь против Мамунаппехта с его озверевшими выучениками нам было не устоять. Нас истребили почти без остатка! – выкрикнул Лес и разом утратил весь пыл. – Но древо ему не досталось, нет. Такого Мать Земля не допустила бы ни за что. Небеса разразились воем, грянул гром, и молния ударила в древо, воспламенив его ствол… спалив Паупау дотла, – закончил Лес, не скрывая слез. – Так Мать Земля и отняла у нас Паупау. У всех у нас отняла.

Самсон застонал, и его стону вторили заключенные в черепе демоны.

– Отец, настало время…

Со стороны входа в пещеру донесся стук.

Лес оглянулся на шум и вновь устремил взгляд на Самсона. На лице его отразилось отчаяние.

– Отец! Яма, глаз, помнишь? – зачастил он. – Теперь я понимаю, что случилось, когда мы вернули тебя! Понимаю, в чем причина всех твоих мук! В ту давнюю-давнюю ночь наше зелье, волшебство нашей крови, раскололо надвое твою душу, а потому проснулся ты там, в яме, не целиком. Часть твоей сути осталась здесь, в этом черепе, – пояснил Лес, дважды стукнув по черепу когтем и снова с тревогой взглянув в сторону выхода. – Как тут душе с сердцем сойтись вместе и исцелиться? Послушай меня, пойми. Пойми: сейчас ты заключен здесь, в этом черепе, весь, весь до кусочка!

Демоны в черепе зашипели, затопотали, придвигаясь ближе и ближе.

– Но отыскать все части своей души, связать их воедино по силам только тебе самому, – продолжал Лес. – Ищи оленя, Отец. Выходи на свободу. Другого шанса не будет. Не мешкай, выходи поскорей, иначе ни детей твоих, последних из дикого люда, ни Абиту, ни твою собственную душу ничто уже не спасет! Взгляни же себе в лицо! Взгляни!

В проеме коридора, ведущего к выходу, показался вернувшийся Мамунаппехт. В руке он держал посох с раздвоенным концом и сетью, растянутой меж рогулек на манер паутины. Сеть влажно, клейко поблескивала. В другой руке он нес мешок. Внутри мешка кто-то дергался, копошился, безуспешно пытаясь выбраться.

– Как же я рад тебя видеть, – заговорил шаман, обращаясь к Лесу. – И тебя, и твоих друзей.

С этим он небрежно встряхнул мешок. Изнутри жалобно заскулили, запищали Небо с Ручьем.

Мамунаппехт, улыбнувшись, вошел в подземелье.

– Я уж всерьез боялся, что ваше племя исчезло без остатка. Боялся, что дни мои сочтены. Но теперь-то всем этим страхам конец. Ваша кровь и кровь ваших собратьев придаст мне сил, вернет к жизни эти старые, порядком уставшие кости, – с плотоядной усмешкой продолжал он. – Вдобавок, сегодняшний день удивительно щедр на подарки. Твои друзья поделились со мной кое-каким секретом. Хотя, должен признаться, чтобы извлечь его из них, потребовалось немало боли и колдовства.

Тут-то Самсон и заметил на мешке пятна крови, сочащейся изнутри.

– Однако секрет вполне стоил стараний. Ах, что это за секрет! – Сощурившись от удовольствия, шаман причмокнул губами. – Победа за мной, малыш. Сколько же лет прошло… но вот оно мое. Паупау мое. Теперь мне никто и ничто не помеха. Я стану править этими землями, лесами, людьми – всеми людьми, сколько их ни найдется. Теперь они живо выучатся преклонять предо мною колени.

Лес, спрыгнув на пол, метнулся влево, вправо, шмыгнул мимо шамана во тьму коридора, однако Мамунаппехт с необычайным, сверхъестественным проворством взмахнул посохом и накрыл опоссума сетью. Лес завизжал, забился, точно сеть обожгла его огнем, но вырваться не сумел. С маху швырнув Леса об пол, шаман наступил ему на шею и придавил к земле.

– Дай демонам бой, Отец! – крикнул Лес. – Скорее, не мешкай!

– Олень тебя не услышит, – хмыкнув, заверил его Мамунаппехт. – Сгинул он, и на этот раз навсегда. Оттуда, куда он отправлен, возврата нет.

Шаман снял с пояса нож.

– Стой! – закричал Самсон. – А ну, прекрати!

С этими словами он устремился вперед, прижался лицом к черепу изнутри. Демоны взвыли, да так, что их вой клинком вонзился в самое сердце, в самую душу, и Самсон взвыл с ними вместе.

Шаман в изумлении уставился на череп.

– Нет! – вскрикнул он. – Как ты сумел проснуться?!

Но тут взгляд его остановился на скомканной маске под ногами, и Мамунаппехт заговорил совсем по-другому – негромко, вкрадчиво, успокаивающе.

– Спи… Тебе нужно уснуть… Только в этом твое спасение…

– Отец! – завизжал Лес. – Не взду…

Мамунаппехт сильней придавил ногой его горло, заставив опоссума, задохнувшись, умолкнуть на полуслове, наклонился, свободной рукой подобрал маску и вновь накрыл ею череп. Едва маска вернулась на место, все вокруг заволокло мутной пеленой, все звуки сделались тише, и пауки хлынули к Самсону волной, окутав его мягким, покойным коконом.

Как только в глазах Самсона потемнело, демоны разом угомонились, двинулись прочь.

– Спи, – донеслось откуда-то издалека, да так сладко, так соблазнительно. – Только сон положит конец несчастьям и кровопролитию. Только сон избавит тебя от мук. Усни же. Усни…

Как Самсон ни боролся с дремотой, голос шамана нежной рукой влек его за собой, все дальше и дальше, глубже и глубже во тьму, в сладостную, уютную тьму.

– Спи, – ворковал шаман. – Только сон может остановить Хобомока…

– Хобомока… Хобомока…

Это имя отдалось эхом под сводами черепа, кольнув, вонзившись в самую душу.

– Хобомока… Хобомока… ХОБОМОКА, – все громче и громче звучало вокруг.

«Я не Хобомок!»

Демоны снова придвинулись ближе, столпились совсем рядом, за самой спиной. От каждого веяло голодом, нарастающей яростью, жаркое дыхание демонов жгло затылок. Еще миг, и демоны заворчали – поначалу негромко, но вскоре, взъярившись, разбушевались вовсю. Пауки, словно испугавшись их буйства, отхлынули прочь, и Самсон снова увидел и черепа диких на стенах, и шамана, Мамунаппехта, торжествующе скалясь, выжимающего из опоссума жизнь.

«Это не я… это же ты! Ты и есть Хобомок!»

С этой мыслью Самсон повернулся лицом к своим демонам.

А, повернувшись, увидел перед собой огромного оленя, ослепительно блещущего золотом, и еще оленя, точно такого же, только обгоревшая шкура его густо дымилась, а от головы остался лишь череп. Оба, вцепившись в горло противника, напрягая все силы, душили друг друга насмерть.

– Мы с вами – одно и то же, – сказал Самсон, потянувшись к ним.

Едва его пальцы коснулись обоих, все вокруг озарилось слепящей, опаляющей вспышкой света. Все трое взвыли от боли, но боль принесла с собой бессчетное множество воспоминаний, переживаний, чувств, нахлынувших со всех сторон, взвихрившихся, закружившихся вьюгой в черепе, в сердце, в душе. Ток их набирал силу, неудержимо несся навстречу, пока, спустя долгое-долгое время, три вопля, три голоса, три души не слились воедино.

Не понимая, где он и что с ним, Самсон заморгал, но как только в глазах прояснилось, увидел перед собой увешанные масками стены пещеры и понял: он все еще внутри черепа. Мамунаппехт на полу боролся с Лесом, пытаясь взрезать опоссуму горло.

– Хобомок, – прорычал Самсон и поднажал на череп изнутри – сильнее, еще сильнее.

Треск кости… и череп слегка подался. Во лбу кольнуло, и в уши тут же ударил визг и рык Леса.

Лес впился в Мамунаппехта зубами. Шаман, вскрикнув, вонзил нож в грудь опоссума – раз, другой…

– НЕТ!!! – взвыл Самсон и удвоил усилия.

Казалось, его собственный череп вот-вот расколется надвое. Снова сухой треск кости, вновь острая боль во лбу, однако сдаваться Самсон и не думал. Маска на черепе затряслась мелкой дрожью.

Шаман, подняв взгляд, сдвинул брови.

– Стой!

Еще раз вонзив нож в грудь Леса, он вскочил с пола, стиснул ладонями готовый вот-вот лопнуть череп.

Самсон собрался с силами и вновь поднажал изнутри. Еще треск, еще… Череп в руках шамана начал крошиться, а Самсон почувствовал, что растет, растет ввысь и вширь. Миг – и боль исчезла, как не бывало, уступив место ощущению несказанной свободы: тьма, теснота, безысходность развеялись без остатка, как дым, и Самсон вновь оказался в пещере, на полу, среди осколков собственного черепа.

Мамунаппехт отпрянул прочь. Взгляд его исполнился ужаса пополам с оторопью.

– Нет!

С бешено бьющимся сердцем Самсон поднялся на ноги, набрал полную грудь воздуха, испустил долгий утробный рык и устремил взгляд на шамана.

– Я – и заботливый пастырь, и погубитель. Я – сама жизнь и сама смерть!

Шаман сунул руку в мешочек, подвешенный к поясу, бросил Самсону в лицо пригоршню желтого порошка, обрушил на Самсона целый шквал не слишком-то внятных выкриков, принялся чертить пальцем в воздухе какие-то знаки.

Порошок оказался неожиданно едким. Невольно отпрыгнув назад, Самсон врезался спиной в стену. Все вокруг будто туманом заволокло, а едва в глазах прояснилось, Самсон увидел шамана, ловко карабкающегося вверх по стене. Руки и ноги Мамунаппехта словно раздвоились, треснули вдоль, обернувшись четырьмя парами паучьих лап, к паре глаз прибавилось еще две. Разразившись громким квохчущим хохотом, шаман проворно влез на стену и засеменил прочь по потолку.

Самсон поднял взгляд, стараясь не потерять его из виду, но голова закружилась так, что он чудом не рухнул в костер. Удар со спины – и затылок пронзила резкая боль.

Шаман вновь дико, глумливо захохотал.

Обернувшись на хохот, Самсон, наконец, отыскал противника взглядом. В руке Мамунаппехт держал коротенькое копьецо с черным, клейким на вид острием. Самсон потянулся к шаману, но не устоял на ногах и упал в огонь, а едва выкатился из пламени, шаман снова ткнул его копьецом, глубоко вогнав острие в бок. От боли Самсон застонал, ослабшие колени его подогнулись, и он грузно привалился к стене, замер среди масок и черепов. Хохот шамана отдался в голове гулким эхом.

– Маски! – крикнул кто-то поблизости. – Маски ломай!

Не сразу узнав голос Леса, Самсон в недоумении оглядел ряды черепов.

– Разбей черепа! – отчаянно завопил Лес.

Самсон наотмашь ударил сжатой в кулак ладонью по первой попавшейся маске. Череп под маской разлетелся в куски, словно яичная скорлупа, выпустив наружу облачко черного дыма. С жалобным стоном дымок потянулся кверху, рассеялся под потолком, но прежде Самсон успел мельком увидеть в облачке дыма лицо – лицо одного из диких.

Хохот шамана разом утих.

– Нет! – завопил Мамунаппехт.

Однако Самсон, не тратя времени даром, одним махом расшиб еще четыре черепа. Перед глазами и в голове сразу же чуточку прояснилось.

Мамунаппехт, стиснув виски ладонями, пронзительно завизжал.

Поднявшись, Самсон принялся крушить черепа один за другим – все, до каких ни дотянется, и с каждым новым ударом ослабшие ноги крепли.

Мамунаппехт рванулся к Самсону, целя в него копьецом, но на сей раз былое проворство ему изменило, и Самсон сумел отвести удар. Оттолкнув от себя шамана, он двинулся вдоль стены, расшибая вдребезги все черепа, что попадутся под руку, дюжину за дюжиной, и с каждым разбитым черепом чувствовал, как проясняются мысли, как к нему возвращаются силы.

Испустив протяжный, жалобный стон, шаман соскользнул вниз со стены и мешком рухнул наземь возле костра. Мало-помалу его восемь лап вновь приняли прежний, обычный вид. Вдобавок, с каждой новой разбитой маской шаман старел, старел на глазах, в считаные минуты лишился волос и зубов, руки и ноги его истончились, как палки, густо покрывшаяся морщинами кожа посерела, иссохла, будто пергамент.

Едва Самсон разнес вдребезги последнюю из масок, шаман с негромким, сдавленным стоном рассыпался, обернулся кучкой костей и праха.

Самсон выпрямился во весь рост. Сердце в груди билось мощно и ровно; боль, пауки, терзания исчезли, не оставив следа ни в голове, ни в душе. Оглядевшись, он увидел Леса, распростертого на полу, в темной луже собственной крови. Припав рядом с ним на колено, Самсон погладил опоссума по плечу.

Лес поднял на него взгляд.

– А из тебя еще может выйти неплохой дьявол, – оскалив зубы в улыбке, сказал он, а после крохотные искорки в его глазах угасли, и неугомонный опоссум замер, затих.

В подпрыгивающем мешке у костра приглушенно заскулили. Самсон, подтащив мешок ближе, развязал стянутую узлом горловину, и из мешка кубарем выкатились наружу Небо с Ручьем. Увидев Леса, оба поспешили к нему, принялись будить друга, но Лес никак не просыпался. Лес спал вечным сном.

Подхватив тельце Леса на руки, Самсон вынес его из пещеры. Небо с Ручьем последовали за ним.

По ночному небу плыли полупрозрачные легкие облака, восходящая луна заливала окрестные земли неярким дымчатым светом.

Взобравшись на огромную глыбу камня, возвышавшуюся над долиной, Самсон уложил тело Леса на ее вершину, окинул взглядом деревню далеко внизу, запрокинул голову и протяжно завыл. Неотвязный, проникающий в самую душу, его вой эхом разнесся от склона до склона.

В дверях хижин на дне долины замелькали лица перепуганных насмерть людей. Самсон улыбнулся.

– Я – и заботливый пастырь, и погубитель. Я – сама жизнь и сама смерть.

Висящая вниз головой, Абита не спала и не бодрствовала, но пребывала где-то меж сном и явью, то погружаясь во тьму забытья, то вновь возвращаясь к жизни.

Откуда-то издали донесся раскат грома.

В надежде на ливень, хоть на какое-то избавление от духоты и жары, Абита открыла глаза. День снова сменился ночью; кораль озаряло пламя зажженных стражами факелов.

Сглотнуть Абите, как она ни старалась, не удалось – слишком уж сильно распухли язык и горло. Дышалось тоже с трудом, а проще сказать, Абита медленно задыхалась. Голова раскалывалась, отекшие лоб и щеки невыносимо ныли под напором прихлынувшей крови; одна радость: туго стянутые веревками руки и ноги давно уж не чувствовали ничего. Текущая из носу кровь заливала глаза, отчего все вокруг словно окутала багряная дымка. Из конюшен слышались голоса стражников. Некоторых Абита даже могла разглядеть, а остальные, похоже, улеглись спать. Все это – конюшни, факелы, кораль – то меркло во мраке, то возникало перед глазами вновь.

Вдруг что-то, пронесшись мимо, мягко, словно перышко, коснулось щеки, и на ближайший столб в изгороди опустилась черная птица… черный ворон с лицом ребенка.

– Небо, – прошептала Абита… вернее, попробовала прошептать, да только из пересохшего, вспухшего горла не вырвалось даже хрипа.

Однако Небо, словно услышав ее, добродушно, радостно улыбнулся и закивал головой.

«Самсон? – подумала Абита. – Самсон здесь?»

В глазах помутилось, потемнело, а к тому времени, как Абита снова пришла в себя, ворон исчез. Может быть, он ей попросту примерещился?

Как бы там ни было, вместо ворона поблизости появился кто-то еще – темный, огромного роста, лица толком не разглядеть…

«Самсон? Самсон! Наконец-то», – обрадовалась Абита, но, приглядевшись, увидела, что это вовсе не Самсон, а Нортон.

Слегка покачиваясь, будто в изрядном подпитии, Нортон не сводил с нее мутных заспанных глаз. На лице его застыла гримаса тупого, бесстрастного равнодушия, челюсть слегка отвисла. В руке он держал нечто небольшое, однако странно знакомое. Сделав еще шаг к Абите, стражник поднял ношу – сверток на длинной веревке – повыше.

«О Господи», – подумала Абита, каким-то чудом сумев издать слабый, едва уловимый стон.

На веревке покачивался ее кот. Ее бедный, несчастный Бука.

– Ведьма, – процедил Нортон. – Не боюсь я тебя, ведьма, слышишь?

Язык его заплетался, изо рта на пять футов разило ромом. Подойдя вплотную, он привязал мертвого кота к поясу Абиты, так что тельце Буки повисло прямо перед ее носом.

– Можете так, вдвоем, и отправляться в Ад. Слышишь меня?

Ответить Абита не смогла б, даже если бы захотела. Мир вновь начал меркнуть, громкое биение пульса в ушах сделалось тише… еще тише… еще тише… и все вокруг окутала непроглядная тьма.

Тьма.

Боль, острая боль. Темнота поредела, рассеиваясь, точно дым. Мало-помалу из темноты проступило лицо… лицо Гаррета. Присев на корточки, он не сводил пристального взгляда с Абиты. В руке его поблескивал длинный нож.

– Видали? – ухмыльнувшись, сказал он. – Я ж говорил, не померла еще.

– Да померла же, – возразил Нортон.

– Нет, жива. Глядите, я покажу.

С этими словами Гаррет ткнул ножом в щеку Абиты. Абита дернулась.

– Видали?

Нортон сощурился.

– Ах, ты… чтоб ее…

– И долго нам еще здесь торчать? – спросил стражник с изрядно отвислым брюшком, по имени Ричард. – Я лично этой дырой, этой кучей навозной уже сыт по горло.

– Кто ее знает. На моей памяти кое-кто по четыре, а то и по пять дней выдерживал.

– Ч-четыре… а то и пять?! – ахнул Ричард. – Бог ты мой… и нам ее караулить, пока не помрет?

– Приказ капитана, – кивнув, подтвердил Гаррет.

– Ну да, конечно, капитану-то что: это же не ему здесь, на земле ночевать! Нет, он-то с этим сала куском, его честью мировым судьей, в доме Анселя со всеми удобствами сидр попивает, чтоб им полопаться! – заворчал Ричард и ткнул Абиту в плечо так, что она закружилась волчком. – Слышь, красавица, сделай нам одолжение, помри поскорее. Делать мне больше нечего, кроме как сидеть здесь да смерти твоей дожидаться…

– А тебе вправду охота ее поторопить? – с хитрецой спросил Гаррет.

Ричард, повернувшись к нему, недоверчиво сузил глаза.

– Ты к чему это клонишь?

Гаррет искоса взглянул на конюшни.

– К тому, что Джейкоб спит. А стало быть, если она кончится прямо сейчас… ну, к примеру сказать… собственным языком, подавившись, что ли… вопросов ни у кого не возникнет.

Оглядевшись по сторонам, Ричард согласно кивнул.

– И то верно.

Гаррет убрал нож, вынул из кармана носовой платок, скатал его тугим шариком и поднес к носу Абиты.

– Сдается мне, она еле дышит. Как по-вашему?

– Точно, точно, – поддакнул Ричард. – Того и гляди, задохнется. А ты, Нортон, что скажешь? Задыхается ведь совсем?

Нортон, оглядев обоих, наморщил лоб.

– А?

Ричард толкнул верзилу локтем и подмигнул ему.

– А-а, – сообразил Нортон. – Ага… верно. Верно. Задыхается.

Гаррет, стиснув затылок Абиты, точно клещами, сунул скомканный платок ей в рот.

Абита подалась было назад, но Ричард удержал ее на месте, а Гаррет зажал ей ладонью рот и защемил пальцами ноздри.

– Спать пора, – буркнул Ричард.

За спиной Нортона мелькнул темный силуэт. Глухой удар… и Нортон упал на колени. Голову появившегося неизвестно откуда венчали рога, а в руке он держал томагавк. Второй удар уложил Нортона носом в пыль.

«Самсон!» – обрадовалась Абита.

И в самом деле, на этот раз она не ошиблась. Самсон заметно прибавил в росте и ширине плеч, козлиные рога сменились ветвистыми рогами оленя, глаза, из серебристых сделавшиеся золотыми, мерцали звездами в отсветах факелов. Взглянув на стражников, Самсон обнажил в улыбке клыки.

– Какого черта?!

Вскочил на ноги, Гаррет схватился за шпагу, но не успел вытащить клинок из ножен и наполовину, как, сбитый с ног ударом томагавка в лицо, кубарем откатился в сторону.

– Дьявол!!! – завизжал Ричард, лихорадочно нашаривая рукоять пистолета за поясом и пятясь к конюшням.

Грохнул выстрел. На миг Абита ослепла от вспышки пламени и пыли, выбитой из земли пулей перед самым ее носом, а Ричард, развернувшись, со всех ног бросился в конюшни, опрометью промчался мимо стойл и выбежал наружу с другой стороны.

Разбуженный шумом, Джейкоб вскочил на ноги, уставился на Самсона, в ужасе и изумлении вытаращив глаза.

– Сам Дьявол пришел по ваши души! – во весь голос взревел Самсон. – За вашей кровью и косточками!

Сорвавшись с места, Джейкоб стрелой бросился прочь из конюшен следом за Ричардом.

Тем временем Гаррет заворочался, завозился в пыли, пытаясь подняться. Самсон, подступив к нему, высоко занес над головой томагавк и обрушил его на спину Гаррета. Спинной хребет стражника звучно хрустнул под обухом топора, а Гаррет, вскрикнув, упал ничком в пыль и замер.

Самсон, запрокинув голову к небу, испустил долгий торжествующий вой.

Если бы не платок во рту, если б не пережитые муки, Абита улыбнулась бы от уха до уха, но слабость взяла свое, и все вокруг вновь погрузилось во тьму.

Глубокий вдох… и в грудь хлынул сладкий, живительный воздух. Сделав еще вдох, Абита закашлялась.

«Дышу. Дышу», – подумала она, открывая глаза, и увидела над собою лицо Самсона.

Сама Абита лежала на земле, а Самсон бережно придерживал ее голову. Подняв руку, чтобы коснуться его щеки, Абита обнаружила, что руки свободны, что кровь больше не распирает голову, причиняя ужасную боль, что путы исчезли, и с дерева она снята.

– Ты вправду здесь, – сказала она, потрогав щеку Самсона.

– И я рад снова видеть тебя, друг мой, – ответил он.

На губах его играла легкая улыбка, однако взгляд оставался предельно серьезен. В этот миг Абита снова отметила, насколько он изменился. Одним внешним сходством с благородным оленем дело вовсе не ограничивалось: таким спокойным, уверенным в себе она Самсона прежде не видела.

Попытка сесть обернулась жуткой, слепящей болью в ногах. Вздрогнув, Абита приподняла голову, окинула грустным взглядом неестественно вывернутые, посиневшие ступни.

– Похоже, я чуточку охромела.

– Так и есть.

На столб ограды приземлился пронесшийся над ними Небо. Вскоре рядом с вороном, повиливая хвостом, повис в воздухе и Ручей. На Абиту оба взирали с жалостью.

Услышав сдавленный стон, Абита оглянулась на голос и увидела Гаррета, ползущего прочь. Похоже, со спиной у него что-то было неладно. Скулил он, будто ребенок, однако сострадания к нему Абита не чувствовала ни малейшего – напротив, ее охватило неодолимое желание догнать его и прикончить.

– Скажи, Абита, чего тебе хочется? – спросил Самсон, тоже взглянув вслед Гаррету.

Абита кое-как улыбнулась.

– От этой жизни? Опять ты за свое?

– Я вижу в твоих глазах жажду мести.

«Нет, дело не только в мести», – подумала Абита. В эту минуту ей овладело чувство куда более глубинное, первозданное, стремление не просто убить этого человека, но послушать, как он визжит под ножом.

– Ты можешь взять ее, – продолжал Самсон. – Их кровь. Если этого хочешь.

Абита вновь перевела взгляд на Самсона.

– Абита, я знаю, кто я.

«Да уж, – подумала Абита, – сама вижу». Отчасти поэтому Самсон и выглядел иначе: от замешательства, муки, тоски в его взгляде не осталось даже следа.

– Я – Отец дикого люда, защитник Матери Земли. Заботливый пастырь и погубитель. Сама жизнь и сама смерть.

– Ага, – кивнула Абита, – мать о тебе рассказывала. Ты – тот самый великий рогатый бог.

– Нам не всегда дано выбирать себе путь. Но у тебя, Абита, есть выбор.

Дотянувшись до Нортона, лежащего неподалеку, в пыли, Самсон выдернул из-за его пояса нож, чиркнул острым лезвием по ладони, и Абита замерла, точно завороженная, глядя, как его горсть наполняется черной кровью.

– Вот моя кровь. Она выбор и предлагает.

Окунув в кровь кончик пальца, Самсон провел ею черту поперек лба Абиты, от волос к переносице. Боль тут же ослабла – не слишком, но этого оказалось довольно, чтоб в голове прояснилось. Вдобавок, кровь распахнула все ее чувства навстречу ночи, и Абита почуяла поблизости некое… некое существо из иного мира – дикое, ужасающее, скользящее под землей, сужающее круги, охватывая ее кольцом.

«Змея», – подумала она.

Казалось, змее не терпится завладеть ею – и телом ее, и душой. Это пугало, но в то же время влекло. Единство со змеей сулило небывалую силу, невиданное могущество. «Зачем оставаться кроликом, – словно бы спрашивала змея, – когда можешь стать волком?»

– Я могу унести тебя отсюда, – продолжал Самсон, – и живи себе дальше, как сумеешь… изувеченная на всю жизнь.

Абита содрогнулась.

– Но есть и иной путь. Принять мою кровь и пойти со мной о бок.

Абита задумалась, не сводя глаз с крови в его горсти.

– Но прежде знай: если ты примешь мою кровь… крови прольется немало. Мать Земля воскресила меня, дабы я встал на ее защиту, и я истреблю без жалости всякого, кто угрожает ей или ее детям. Пойдешь со мной – станешь зверем сама. Вот каков перед тобою выбор.

Издали донеслись крики людей. Еще немного, и они явятся по ее душу. Стоило вспомнить об этих людях, обо всем, что они натворили, в сердце Абиты снова вскипела ярость.

Нортон закряхтел, приходя в чувство. Оглянувшись на него, Абита отыскала взглядом тельце убитого Буки, и затряслась всем телом, охваченная неописуемой, неукротимой ненавистью.

«И как же, – подумалось ей, – мне жить дальше с этой ненавистью, пожирающей, гложущей душу и разум день за днем, до самой минуты смерти?»

Самсон окинул взглядом ее дрожащие руки.

– Я – не Дьявол, не Искуситель, и сбивать тебя с толку не стану. Решать тебе и только тебе, следуя зову сердца, иначе чар не завершить. Помни: как только ты переступишь этот рубеж, возврата не будет. Моя кровь потечет в твоих жилах. Ты станешь единой со зверем и со змеей. А со своим народом, – кивнул он в сторону Нортона, – и со своими обычаями, и с Богом Христом рассоришься навсегда. Нелегкое это дело – отвернуться от…

Абита расхохоталась.

– Думаешь, я о душе своей беспокоюсь? – сквозь громкий, неистовый смех прорычала она, устремив на Самсона пылающий взгляд. – Так не осталось у меня души! Распяли эти скоты мою душу!

Голос ее осекся, из глаз ручьем хлынули горячие, злые слезы.

– Не в душе дело. Дело в крови. В том, чтоб Уоллеса выследить и прикончить, пусть даже это будет стоить мне последнего вздоха. Два ока за око, два зуба за зуб! Сумею убить его дважды, трижды, четырежды – так и сделаю, и каждый раз с радостью спляшу джигу на его окровавленном трупе, – продолжала Абита, утерев с верхней губы вытекшую из носа каплю. – Хочу спалить их дотла. Всех их. Все это. Их церковь, их заповеди, их заветы, порядки, эдикты, законы, их поля, их дома, а главное – все эти растреклятые чепцы и передники! Хочу разорить их дочиста: пусть знают, что значит потерять все – все, вплоть до бессмертной души!

Злоба ее Самсона нисколько не удивила. Выслушав Абиту, он, как ни в чем не бывало, кивнул, будто ничего другого и не ожидал, и протянул ей сложенную горстью ладонь с собственной кровью.

– Моя кровь – первый шаг. Пей.

Абита схватила его за запястье и тут, в последний момент, несмотря на все свои дерзкие речи, заколебалась.

– У меня нет выбора, понимаешь? – едва ли не с мольбой в голосе прошептала она, обращаясь, скорее, к самой себе, чем к Самсону. – Пока такое зло, как эти люди, разгуливает по земле, моей душе не будет покоя. Абита мертва, погублена ими, а осталась от нее только ярость да злоба… да неприкаянная душа. Понимаешь?

И снова Самсон кивнул.

И тут Абита почувствовала: змея откликнулась на ее жажду мести, будто на зов. Мало этого, неподалеку, во мраке, появились призрачные фигуры двенадцати женщин. Все они молча смотрели на Абиту сквозь пряди длинных, прикрывающих лица волос.

Тем временем змея все сужала, сужала, сужала круги, и ее смертоносная близость воспламеняла в глубинах души стремление, испокон веку свойственное всякой живой твари, претерпевшей обиду от другой живой твари – стремление укусить, ударить, ужалить в ответ.

Лицо Абиты застыло в гримасе холодной ярости.

– Значит, им ведьма нужна? – прошипела она. – Что ж, будет им ведьма!

С этим Абита, жадно припав к сложенной горстью ладони Самсона губами, выпила всю кровь до капли. Смочившая иссушенное жаждой горло кровь разлилась волной жара по всему телу. Онемение, сковавшее плечи, ступни, ладони тут же исчезло, как не бывало, а ноги обожгла такая боль, точно все прежние раны разом сделались свежими. Опустив взгляд, Абита обнаружила, что ноги исцеляются сами собой, на глазах – сломанные кости срастаются, раны, рубцы и ссадины затягиваются, исчезают бесследно. Вцепившись в терзаемые болью ступни, она пронзительно завопила. Казалось, больше ей не выдержать ни секунды, еще миг – и боль раздавит ее, сокрушит, но вот боль мало-помалу пошла на убыль и, наконец, отпустила. Ахнув от облегчения, Абита утерла слезы, навернувшиеся на глаза, увидела, что ноги ее снова целы и невредимы, и принялась растирать их от бедер до икр.

Самсон прижал руку Абиты к земле, накрыл сверху ладонью. Змея, Мать Земля, взывала к Абите громче прежнего, кружила прямо под ней без остановки. Голос змеи стал двумя голосами, тремя, четырьмя, превратился в хор множества голосов, и тут Абита осознала, что вокруг нее вьет кольца не одна змея – целые сотни, а одна из змей, отделившись от общего хоровода, направляется к ней.

– Посланная к тебе Матерью необузданна и смертоносна, – предупредил Самсон. – Ты готова?

Абита бестрепетно взглянула в его золотые глаза.

– Готова.

– Позови ее.

Смежив веки, Абита почувствовала дрожь земли под ладонью.

– Иди ко мне, – шепнула она.

Этих трех слов оказалось вполне довольно, чтоб сокрушить тонкую преграду, отделявшую мир духов от мира людей. Снизу повеяло жаром, и отбившаяся от прочих змея, выскользнув из-под земли, устремилась вверх, обвила ее тело кольцами. Увидеть змею Абита не могла, но чувствовала, как кольца сжимаются все туже и туже, однако нисколько не испугалась: ведь змея объяснила, чего ей хочется, а Абите хотелось того же самого.

– Иди ко мне, – повторила она.

Змея послушно устремилась к ней, проникнув внутрь сквозь рот, сквозь ноздри, сквозь уши, сквозь самые сокровенные места промеж ног, заполнив тело и душу. Абита застонала от наслаждения, но тут чувства ее обострились, и в ноздри ударил всепоглощающий, кружащий голову запах крови – крови стражников, а в ушах отдалось биение их сердец. Захлестнутая приливом невиданного, уму непостижимого голода, Абита словно бы разделилась надвое. Веки ее сами собой поднялись, взгляд пал на Нортона. Змея внутри устремилась к стражнику, однако Абита воспротивилась этому всеми силами, и обе, рухнув наземь, сцепились в схватке за власть над телом. Переполнивший голову рев заглушил мысли: и змея, и Абита завопили, зарычали, завыли, точно дерущиеся коты.

– Заканчивай дело! – крикнул Самсон. – Скорее, не то змея погубит тебя! Свяжет вас только кровь. Убей его, убей стражника! Заверши чары!

Абита – а, стало быть, и змея – обе они вновь перевели взгляд на Нортона. На сей раз Абита не стала противиться их общим желаниям, и рев, шум ожесточенной схватки в голове, унялся.

«Убить его!» – подумала змея.

«Да, убить!» – согласилась Абита.

«Убить его», – подумали обе.

«Ножом», – подумала Абита.

«Да, ножом», – согласилась змея.

Обе – Абита, змея – приподнялись, сели, крепко стиснули в руке нож, подползли ближе и вонзили клинок Нортону в горло.

Веки Нортона вмиг поднялись, глаза округлились от ужаса. Упиваясь его страхом, змея и Абита сообща испустили яростный вой и сообща вогнали нож в грудь стражника – раз, и другой, и третий, и унялись только после того, как клинок насквозь пронзил сердце.

Из груди Нортона вырвался сдавленный хрип, и сердце стражника остановилось, умолкло навеки. В тот же миг голоса змеи и Абиты соединились в один, и сами они сделались одним живым существом с одним на двоих сознанием, одной душой, одним сердцем – сердцем, с каждым ударом исторгающим смертоносный яд.

Еще миг, и перед Абитой распахнулся настежь весь мир: чувства ее обострились, словно с головы сдернули густую вуаль.

Сотни змей, продолжавших кружить под коралем, снова слились в одну, и Мать Земля заскользила прочь, в глубину земных недр.

Зрачки Абиты расширились, открывая ей все тайны, хранимые темнотой, уши не упускали ни единого звука: казалось, твари ночные поют только для нее. Тут она и услышала их голоса – голоса приближающихся людей, а еще рык, рокочущий в ее собственной груди, и обернулась к Самсону.

Глаза Самсона сверкали огнем. С легкой улыбкой на губах он кивнул, и Абита, вынув из ножен на поясе Нортона абордажную саблю, поднялась на ноги. Ноги держали надежно – ни онемения, ни боли, ни хромоты.

Из сумрака пахнуло ароматом лаванды с полынью, и двенадцать призрачных женщин одна за другой подошли ближе, окружили Абиту кольцом. Встречаясь с Абитой взглядом, каждая откидывала назад волосы, открывая лицо, необычайно схожее с ее собственным, и вот, наконец…

– Мама!

Двенадцать женщин запели. Напев их звучал гулко, словно отголоски далекого эха. Мать, туго натянув прядь волос, перекусила ее зубами, а остальные последовали ее примеру, свили волосы в кольца, кольца соединили друг с другом, и вскоре на ладонь матери легла цепочка из дюжины волосяных звеньев.

Абита потянулась к ней, уверенная, что от первого же прикосновения цепочка исчезнет, рассеется, как и двенадцать призрачных женщин, но нет, оказавшееся самым настоящим, вполне осязаемым, ожерелье и не подумало исчезать. Тогда Абита, отрезав саблей прядь собственных волос, свила ее в еще одно, тринадцатое колечко, и накинула скрепленное им ожерелье на шею – точно так же носила волосяную цепочку мать.

Мать улыбнулась, как и каждая из ее матерей.

Абита улыбнулась им всем в ответ, и ее матери одна за другой растаяли в воздухе, однако их сила, их нежность остались с Абитой, так что сомнений быть не могло: отныне они связаны навсегда и больше уж не расстанутся.

Небо с Ручьем залились радостным смехом, и Абита захохотала тоже, только ее дикий, торжествующий хохот ничего доброго никому не сулил. Ноздри Абиты защекотал новый запах – запах страха. Умолкнув, она огляделась и заметила Гаррета. Не помня себя от страха, Гаррет полз прочь в надежде укрыться в конюшнях. Глаза Абиты сузились, верхняя губа поднялась, обнажив небольшие клыки. Запрокинув голову к небу, она завыла – громко, протяжно, чтоб все вокруг, мужчины, женщины дети, слышали и знали: зверь идет по их души.

Глава четырнадцатая

– Еще раз, – велел капитан Мур.

Джейкоб покачал головой.

– Говорю же вам: демон это был, демон! Зверюга вот с такими рогами!

Капитан слушал Джейкоба с Ричардом на крыльце дома Анселя. Рядом лежала изрядная груда оружия – пистолетов, мушкетов, шпаг.

– А ты, Ричард? Ты его тоже видел?

– Так точно, – подтвердил Ричард. – Чистая правда. Зверь. Рога, копыта, и хвост. И хвост, мать его…

– Однако вооружен он был томагавком? – уточнил капитан Мур.

– Так точно.

– Какой же дьявол, кроме индейца, будет таскать при себе томагавк? Вы уверены, что ваш «демон» – не просто дикарь краснокожий?

– А рога у индейцев растут? А хвостом махать индейцы умеют?

От обоих стражников явственно несло ромом. Пожалуй, с пьяных глаз, да в такой темноте, любой краснокожий покажется демоном – особенно если додумается таковым нарядиться.

Ночную тьму разорвал надвое вой – протяжный, неописуемо жуткий вой, поднявший дыбом волосы на предплечьях.

На крыльцо вышли судья Уотсон с Анселем.

– Что это? – сдавленно пискнул судья.

– Похоже, какая-то тварь нечистая, – добавил Ансель, беспокойно кося из стороны в сторону рачьими глазками.

– Всего-навсего дикари, – буркнул в ответ капитан Мур. – Полагаю, кучка отщепенцев из тех, что помоложе, явилась поозорничать. Я с такими не раз дело имел. По существу, опасности никакой. Просто храбростью щеголяют друг перед другом. Пара метких выстрелов – и разбегутся, попрячутся по лесам.

С этими словами капитан двинулся к выходу со двора.

– Капитан, куда это вы? – окликнул его судья.

– К конюшням.

– Нет, так не пойдет, – возразил судья Уотсон. – Вы мне нужны, здесь.

– Противник не здесь, а там, сэр.

Судья со страхом взглянул вдаль, в темноту.

– Э-э… а как же быть с взятой под стражу? Я требую оставить при ней охрану.

– Охрану, при матушке Картер? К чему? Она едва держится на ногах. Чего вы с ее стороны опасаетесь, сэр? Людей у нас и без того нехватка…

– Я требую оставить при взятой под стражу охрану, – твердо сказал судья.

Удержаться от надлежащей отповеди стоило капитану немалых трудов. Вот из-за таких дураков добрые люди и гибнут…

– Ступайте внутрь, – отрезал он. – Заприте двери. Охрану я вам оставлю.

Поразмыслив, капитан вручил Джейкобу один из мушкетов.

– Джейкоб, до новых распоряжений остаешься при судье Уотсоне.

На лице Джейкоба отразилось неописуемое облегчение.

– А-а… слушаюсь, сэр. Не подведу, сэр.

– Ты, Ричард, идешь со мной.

– Не уходите далеко, – велел судья. – Я – мировой судья данного округа, и вы по службе обязаны заботиться о безопасности моей персоны.

Не удостоив его ответа, капитан Мур вместе с Ричардом двинулся прочь со двора. Оказаться в темноте, подальше от дома, он был только рад. Среди деревьев, имея свободу маневра, повидавший немало стычек с индейцами капитан чувствовал себя куда спокойнее, чем в четырех стенах, взаперти. Первым делом он, надеясь собрать себе в помощь еще хоть несколько человек, направился к дому шерифа Питкина.

Шериф оказался дома. Вооруженный мушкетом, он сидел на крыльце и смотрел в сторону конюшен.

– Слышали? – спросил его капитан Мур.

– Попробуй тут не услышь, – отвечал шериф. – Бьюсь об заклад, этот вой в самом Хартфорде слышали. Что происходит? Соображения есть?

– Скорее всего, краснокожие озоруют.

– Краснокожие? – с сомнением переспросил шериф Питкин. – Вот это вряд ли. Индейцы нам не досаждают уже, по крайней мере, лет десять.

– Мне достоверно известно одно: кто б это ни был, двое из моих стражников ранены, а, может статься, убиты.

– Интересные дела… А не было ли у Абиты любовника из пекотов? Это бы многое объяснило.

– Да говорю же я, демон там был, – встрял в разговор Ричард. – Жуткая зверюга с копытами и рогами!

– Да ну? – усомнился шериф.

– Чем угодно ручаюсь!

– Шериф, – оборвал Ричарда капитан Мур, – я отправляюсь к конюшням и вот о чем попрошу: соберите помощников и еще несколько человек понадежнее и ведите туда. Могу я на вас в этом рассчитывать?

– Вполне, – заверил его шериф Питкин. – Постараюсь как можно скорее.

– Хорошо.

Кивнув, капитан вместе с Ричардом двинулся к старым конюшням.

– Иисусе… Господи… а-а, м-мать! – рычал Гаррет сквозь зубы, впиваясь в землю ногтями, с трудом волоча непослушное тело в конюшни.

«Проклятье… сам Дьявол здесь!»

Сколько ни пробовал он оттолкнуться от земли ногой, ноги не слушались.

– Обезножел, – скулил он. – Навсегда обезножел… а-а, м-мать!

Вой, разорвавший ночь, пробирал до самых костей. Оглянувшись назад, Гаррет оцепенел. Рядом с Дьяволом, живая-здоровая, как ни в чем не бывало, стояла она, ведьма! А это еще что? Ворон и… рыба? Нет, нет, не ворон, не рыба – какие-то летучие демоны с лицами злобных детишек… и все четверо таращатся на него, глаз не сводя, вслед ему смотрят…

– О Боже мой, о Господи Иисусе! – вскрикнул он и, удвоив усилия, вполз в конюшни в надежде укрыться, затеряться среди тюков сена и мешков зерна.

– Гаррет, – окликнул его… кто? Человек? Демон?

Сжавшись в комок за тюком сена, Гаррет обхватил руками локти и крепко-крепко зажмурился, охваченный одним-единственным желанием – отгородиться от всего творящегося вокруг, испариться, исчезнуть.

– Гаррет, где ты там?

Да, это она, ведьма!

– Ты мне кое-что задолжал.

Шаги. Приближаются.

– А-а, вот ты куда забрался!

Гаррет открыл глаза. Да, она самая… только уже не та беспомощная, жалкая хромоножка, с которой что хочешь, то и твори. Нет, жалкой и беззащитной остановившаяся над ним ведьма вовсе не выглядела – скорее, наоборот. Пальцы ног срослись вместе, ступни раздвоились вроде козьих копыт, тело налилось упругой силой, изорванная блуза и юбка забрызганы свежей кровью… однако особую жуть нагоняли глаза. Зрачки ведьмы превратились в узкие щелки, будто у дикого зверя, а взгляд, исполненный ненависти, едва не сочился ядом и был устремлен на него. Мало этого: стоило ведьме улыбнуться, и Гаррет увидел ее зубы – два ряда небольших, но весьма острых клыков.

Обмочившись от страха, Гаррет затрясся всем телом, зарыдал в голос.

– Господи… Господи…

– Ты убил моего Буку, – прошипела ведьма. – А ведь я Буку любила…

– Нет, нет, это не я. Это… Нортон, Нортон! Это все он!

– Так что должок за тобой. Жизнь.

– Смилуйся… пощади…

– Этих слов я не знаю, – отвечала Абита, столкнув на него мешок зерна.

В глазах потемнело от боли, прострелившей спину. Вскрикнув, Гаррет забился, задергался в попытках освободиться, однако тяжелый мешок намертво придавил его к полу.

Тем временем Абита сняла с крюка ближайший из фонарей и покачала им перед носом Гаррета.

– Н-нет… нет, Абита, не надо! Прошу тебя, пожалуйста… не надо!!!

– Я не Абита. Абиту вы предали жестокой смерти. Я – ведьма, а что ведьме до твоих слез?

С этим она наотмашь хрястнула фонарем о столб, подпиравший крышу. Масло из разбитого фонаря щедро обрызгало сено, вспыхнуло, и в полутьме конюшен пышно расцвело жаркое пламя.

– Нет! – завизжал Гаррет. – НЕТ!!!

Огонь загудел, пожирая зерно и сено, прянул в стороны, потянулся вверх. Как ни вопил Гаррет, корчась под неподъемным мешком, как ни молил о помощи, никто его не услышал: вокруг уже не было ни души.

Капитан Мур и Ричард осторожно, с оглядкой, вышли к окраине деревушки. Невдалеке от конюшен оба услышали вопли и увидели впереди ярко-алое зарево.

– Конюшни горят! – ахнул Ричард, рванувшись вперед.

– Стой, – велел капитан Мур, схватив его за плечо. – Возможно, это ловушка.

Укрывшись вместе с Ричардом неподалеку, в кустах, он оглядел ближайшие дома и деревья, но признаков засады нигде не нашел.

Вопли не умолкали.

– Надо бы сделать что-то, – сказал Ричард.

Пожар разгорался. Огонь, охвативший конюшни, озарил небо и лес.

Тут капитан и увидел их – пару темных фигур, быстрым шагом идущих к деревне вдоль дальней опушки леса. Разглядеть их как следует в темноте не удалось, однако спустя еще миг часть прогоревшей кровли конюшен рухнула вниз, и взвившийся в небо огненный шар осветил все вокруг, словно днем. Да, одной из идущих оказалась она, ведьма, к немалому изумлению капитана, шагавшая рядом со спутником ровно, упруго, как ни в чем не бывало.

«Это как же, на сломанной-то ноге?» – удивился капитан Мур, но, разглядев идущего с нею, вмиг позабыл о ведьме.

Рогатый, хвостатый… действительно, зверь.

– Глядите! Глядите! – воскликнул Ричард. – А что я говорил?!

Капитан сощурился, силясь понять, что же, собственно, видит.

«Нет, нет, – подумал он, – человек это, и не более». Индейцев, идущих на бой в самых диковинных нарядах – в рогатых масках, в шкурах, размалеванными с головы до пят – он на своем веку повидал предостаточно.

– Маскарад это все. Маскарад, для того и затеянный, чтоб на нас страху нагнать.

– Посмотрим, – сказал Ричард, поднимая мушкет.

– Погоди, – остановил его капитан Мур. – Нужно выяснить, сколько их.

Приглядевшись, он отметил, что идущие никому никаких знаков не подают и товарищей не высматривают – словом, ничуть не похожи на воинов, готовящихся к атаке. Очевидно, спутник Абиты – вправду ее любовник. А что? В конце концов, дело вполне житейское. Муж погиб, одной ферму не вытянуть – тут и пекота в постель пустить не побрезгуешь.

– Их только двое, – сказал капитан и поднял мушкет. – По моей команде… пли!

Выстрелы громом прогремели в ночи.

На время все вокруг окуталось дымом, а когда дым рассеялся, оба увидели у опушки ведьму, помогающую упавшему спутнику встать.

– Вот видишь? – назидательно сказал капитан Мур Ричарду. – На поверку твой демон оказался обычным смертным.

Возражать капитану Ричард не стал, но в собственной правоте, похоже, разуверился не до конца.

Ведьма со спутником скрылись в зарослях.

Капитан, выхватив из-за пояса пистолет, бросился следом за ними, однако, подбежав к опушке, ни следа ведьмы либо ее провожатого не обнаружил. Спустя пару секунд его догнал Ричард, а следом за Ричардом появился шериф Питкин с двумя помощниками при мушкетах.

– Видели их? – спросил шериф.

– Да, видели, – подтвердил капитан Мур. – Это всего лишь ведьма с каким-то дикарем из немирных. Дикарь ранен. Далеко не уйдут.

– Капитан! Вон они! – крикнул Ричард.

Поспешно пересекшие небольшую прогалинку, беглецы вновь скрылись в зарослях, но капитан успел заметить, что спутник ведьмы изрядно прихрамывает на ходу.

– Попались, – подытожил шериф. – Там, за лесом, река, так что деться им от нас некуда.

Все пятеро углубились в чащу.

– Ты ранен! – вскрикнула Абита. – Ох, Самсон… только не это!

Самсон, остановившись, взглянул на дыру в боку, чуть ниже подмышки.

– Да, твоя правда.

– Так нужно отвести тебя куда-нибудь, где нас не найдут.

– Думаю, со мной все будет в порядке, – нисколько не обеспокоенный, заверил ее Самсон.

– Это как же? У тебя пуля в груди!

– Да, и еще вот здесь рана, – подтвердил Самсон, ткнув пальцем в бедро. – Ничего, бывало и хуже. Вот только идти мешает.

Абита в ужасе подняла брови.

– Все это заживет, – заверил ее Самсон, – вопрос только, много ли понадобится времени. А умереть я, скорее всего, не умру. Похоже, убить меня очень непросто.

Абиту его уверения нисколько не успокоили, однако, едва собравшись так и сказать, она услышала топот и голоса людей, спешащих сквозь лес прямо к ним.

– Абита, с моей кровью ты получила немало даров. Настало время понять, разобраться, кто ты и на что способна. Дикие дебри – твой родной дом. Здесь у тебя много, много друзей.

Абита задумалась. О ком это он? О Небе с Ручьем? Много ли от них толку…

Между тем конюшни разгорелись вовсю, и, хотя в лес они углубились изрядно, мерцающие отсветы пламени настигали их даже здесь. Увлекая за собою Абиту, Самсон обогнул густые кусты, и здесь, в их тени, потянул ее книзу, прижал ладонь Абиты к земле.

– Почувствуй Мать Землю. Прислушайся к ней.

И вправду, коснувшись земли, Абита немедля нащупала знакомый пульс, ток волшебства, струящегося сквозь нее, сквозь все живое вокруг. Со всех сторон ясно, отчетливо зазвучали голоса лесных жителей – лягушек, птиц, гнездящихся в кронах деревьев, пауков, насекомых…

«О, сколько здесь насекомых, – подумалось ей. – Сколько здесь насекомых… и как они все голодны!»

– Созови их, – сказал Самсон.

– Что?

– Созови их.

Абита послушно смежила веки, заговорила, но не словами – сердцем, душой, и обнаружила, что с кровью Самсона, струящейся в жилах, это не составляет никакого труда, что теперь, обрученная с лесным царством, она говорит с ним на одном языке.

– Привет. Вот и я, – сказала она.

В тот же миг песнь обитателей леса зазвучала громче, и Абита позвала их – цикад, ночных бабочек, жуков, светлячков, а главное, крохотных мошек с москитами, многими тысячами москитов – к себе. Все они немедля откликнулись на зов: тоненький писк их набрал силу, слился в единый хор, и насекомые устремились к Абите со всех сторон, собираясь в огромный рой, клубящийся, темнеющий на глазах, словно растущая грозовая туча.

Еще одна летучая тварь – какой-то жук – угодил капитану в глаз, а еще один влетел прямо в рот. Капитан Мур сплюнул.

– Сколько здесь этих букашек! – заметил он, не без труда перекрыв звон цикад и саранчи.

Пожалуй, такого гула капитан в жизни еще не слыхал.

– Вон! – заорал Ричард. – Вон там есть кто-то!

Капитан Мур взглянул в ту же сторону, и не поверил собственным глазам. Рыба? Летучая рыба? Но, стоило ему вскинуть мушкет, в лицо ударил еще один жук, и еще один, и еще, а какая-то мелкая мошка закопошилась в уголке глаза.

– А-а, – раздосадованный, прорычал он, протирая глаза.

Тем временем рыба исчезла.

Тут Ричард вскрикнул, и капитан, оглядевшись вокруг, обнаружил, что все его спутники, донимаемые насекомыми, лихорадочно утирают глаза и лица, спотыкаются на ровном месте.

«Что происходит?» – удивился он.

Вдруг впереди, среди зарослей, мелькнуло лицо. Ведьма! И… что это она? Улыбается?!

– Вон она! – закричал капитан. – Вон, совсем рядом!

Сорвавшись с места, он бросился за ведьмой. Остальные ринулись следом, и тут всех их накрыло, окутало огромное облако дыма. Увы, всего секунду спустя капитан понял, что это вовсе не дым, а москиты, тысячи тысяч москитов, назойливо лезущих в глаза, в уши, в ноздри – вдоха не сделать, москитов не наглотавшись!

Капитан Мур отчаянно завопил, подхватив дружный вопль остальных, и москиты немедля набились в рот. Споткнувшись, поперхнувшись, закашлявшись, капитан с отвращением выплюнул скользкий, шевелящийся ком насекомых, выронил мушкет и принялся судорожно протирать глаза. Тут на него сослепу налетел кто-то из его стражников, но кто – поди разбери, когда лицо сплошь облеплено кишащими тварями. Лихорадочно протирая глаза в безуспешных стараниях избавиться от москитов и гнуса, стражник промчался мимо, однако из зарослей наперерез бегущему шагнула… Разглядеть капитан смог лишь мутный, расплывчатый силуэт в полутьме, но ведьму узнал безошибочно. Блеск клинка, удар, и стражник, закружившись волчком, схватился за горло, рухнул в траву.

Капитан выхватил из-за пояса пистолет. Вспышка выстрела озарила окрестные заросли разве что на секунду, однако позволила разглядеть, что пуля в цель не попала, что двое из людей капитана зарублены, а ведьма резво, проворно, на зависть любому оленю, мчится прочь.

Вдруг кто-то схватил его за плечо. Вскрикнув от неожиданности, капитан отмахнулся от подбежавшего рукоятью разряженного пистолета, но удар угодил в пустоту.

– Стойте!

Голос принадлежал шерифу.

– Уходить надо! – прокричал Питкин и бросился наутек.

Капитан шагнул было следом, но почти сразу же потерял шерифа из виду и двинулся дальше один, всей душой надеясь, что не ошибся в выборе направления и ощупью, на ходу, пытаясь перезарядить пистолет. Москиты тучами лезли в глаза, копошились в ушах и в носу. Несмолкающий пронзительный писк заглушал все остальные звуки: казалось, каждый из мелких кровососов во весь голос кричит именно на него. Споткнувшись об упавшее дерево, или о камень, или еще обо что-то, не вовремя подвернувшееся под ноги, капитан неловко взмахнул пистолетом и обронил заряд. Искать бумажный патрон в траве он не стал – просто поднялся на ноги, и тут рой москитов разом, будто подхваченный ветром, отхлынул прочь. В отдалении, за деревьями, показались пылающие конюшни.

– О Господи… Благодарение Богу… Господи Иисусе…

Бормоча хвалы Господу, капитан Мур двинулся к лесной опушке, но чей-то туманный, расплывчатый силуэт преградил ему путь.

Капитан принялся лихорадочно протирать глаза, и тут силуэт подал голос:

– Я хочу предложить тебе выбор. Выбор между смертью быстрой и милосердной… и смертью долгой, очень и очень скверной.

Кровь в жилах капитана обернулась льдом. Да, это была она, ведьма – в отсветах пожара он, наконец, сумел ее разглядеть. Покачивая абордажной саблей, она зловеще скалила зубы.

– Ведьма! – закричал капитан и схватился за нож.

Но ведьма, с нечеловеческим проворством шагнув навстречу, полоснула капитана по запястью, да так, что едва не отсекла кисть руки. Капитан Мур, вскрикнув, выронил нож.

– Значит, долгая, – подытожила ведьма, и ее сабля чиркнула капитана поперек живота.

От нестерпимой боли капитан вновь вскрикнул, зажал рану ладонями и испустил долгий, протяжный вопль. Из вспоротого брюха в ладони горячей, влажной волной хлынули внутренности – его собственные кишки.

– О Боже! Господи Иисусе! – застонал капитан Мур, оседая на землю.

Ведьма осклабилась.

– Пожалуй, твой выбор я уважила. Какое-то время у тебя есть. Надеюсь, ты не разочарован?

Несмотря на невыносимые муки, смысл ее слов капитан уловил без промедления. Прикончить его ведьма явно не собиралась, а ран в живот он в свое время навидался во множестве и понимал, что жизнь его кончена, что умрет он всенепременно, наверняка, только умирать будет не один день, и мучения его ждут просто адские.

На плечо ведьмы, спорхнув с неба, уселся ворон, следом за ним, слегка повиливая хвостом, к ведьме прямо по воздуху подплыла рыба, и вся троица откровенно залюбовалась им, капитаном Муром, со стонами, с воем корчащимся на земле, в облаке омерзительной вони собственных потрохов.

Наконец ведьма, отвернувшись, двинулась прочь, и в тот же миг москиты, жуки, пауки и прочий гнус вновь хлынули к капитану со всех сторон, поползли под одежду, в глаза, в уши, в нос, в глубокую рану поперек живота, сплошь облепили вонючую, скользкую груду кишок, жаля, кусая, впиваясь в плоть жвалами. Вскоре стоны его перешли в вопли, а вопли сменились хриплым душераздирающим визгом, умолкшим лишь после того, как капитан Мур напрочь лишился голоса.

Шерифа Питкина Абите долго искать не пришлось. Окутанный тучей москитов, прикрывая лицо локтем, а свободную руку вытянув перед собой, шериф брел по лесу ощупью, не разбирая дороги. Оружие он потерял, как и шляпу, и один из сапог.

Абита заговорила с насекомыми, попросила их воротиться к обычной ночной жизни, и москиты послушно исчезли в зарослях. Тогда она подошла к шерифу вплотную. Почуяв ее приближение, Питкин принялся лихорадочно протирать глаза.

Абита коснулась острием сабли его горла, и Питкин замер.

– Спасибо за лепешки и чай, – сказала она. – Твоя доброта пришлась очень кстати.

Шериф поднял взгляд. Глаза его опухли, помутнели от слез и укусов москитов.

– Что?

– За мной не ходи, – предостерегла Абита. – Пойдешь следом, убью.

Оставив шерифа, она направилась назад, к деревне. Конюшни пылали вовсю, в небо столбом валил дым, зловещее багровое зарево осветило деревню от края до края.

Возле конюшен суетились без особого толка около дюжины саттонцев. Многие – должно быть, в надежде спасти запас фуража – тащили к конюшням ведра с водой.

«Поздно спохватились, – подумала Абита. – Скоро узнаете, каково это – зимовать впроголодь».

Обнаружив, что ее появление заметили, она улыбнулась, и саттонцы, как один, замерли, уставившись на нее в ужасе и изумлении. Тогда Абита топнула ногой, зашипела, захохотала вслед убегающим и дерзко двинулась дальше, вдоль главной улицы, к усадьбе Уоллеса.

По пути она заметила, что ранена: вдоль плеча к локтю тянулся длинный, глубокий порез. Должно быть, кто-то из стражников зацепил. Внушительная с виду, рана побаливала, но вовсе не так, как должна бы. Кроме того, ступни ног продолжали преображаться, из ступней превратились в копыта. Приподняв юбку, Абита окинула взглядом ноги. Да, ноги тоже преобразились, приобрели сходство с козьими, покрылись пушистой шерсткой, шаг сделался легким, упругим. Выходит, Самсонова кровь превращает ее в кого-то вроде него самого? Подумав об этом, Абита пощупала голову и – да, разумеется, отыскала на темени пару бугорков, обещающих вскоре обернуться рогами.

«И что ты об этом думаешь?» – спросила она у самой себя.

– По-моему, это просто чудесно.

С Самсоном им в лесу пришлось разделиться. Оглядевшись, Абита нигде поблизости его не заметила, но чувствовала: он рядом.

Дойдя до общинной площади, она обнаружила в колодках человека, да не кого-нибудь, а преподобного Картера. Стоило ей подойти ближе, его преподобие поднял голову, оглядел ее с головы до пят.

– Абита?

– Абита мертва. Я – ведьма.

– Вижу, – кивнув, откликнулся он.

Изорванная одежда его была изрядно испачкана, взгляд полон беспросветной тоски, на осунувшемся, изможденном лице темнели пятна кровоподтеков, поперек лба тянулась скверная рана.

– Тогда скажи, будь добра: им вправду удалось сломить мою Сару, и она возвела на себя поклеп? – откашлявшись, спросил преподобный Картер.

– Простите, ваше преподобие, но… Да, это правда.

Преподобный Картер кивнул. Тоска в его взгляде сделалась горше прежнего.

– Не смейте судить ее строго, ваше преподобие. Немногие нашли бы в себе силы выдержать столько мук. Сдалась она только ради дочери, сломленная не болью – любовью.

Взглянув ей за спину, преподобный Картер в изумлении вытаращил глаза.

– Это… это и есть он? Дьявол?

Казалось, он хочет сказать еще что-то, но нет, на этом его преподобие и умолк.

Рядом с Абитой остановился Самсон.

– Да, – отвечала Абита. – Он меня и освободил.

Преподобный Картер не мигая, с отвисшей челюстью, смотрел на обоих во все глаза.

Подняв саблю, примерившись, Абита с силой обрушила ее вниз. Клинок глубоко впился в доску колодок – раз, и другой, а третий удар разрубил доску надвое. Пинком отшвырнув прочь обломки, Абита освободила его преподобие, но тот, словно позабыв обо всем вокруг, даже не шелохнулся – только смотрел, смотрел, смотрел на Самсона.

– Надеюсь, у вас в этой жизни еще осталось хоть что-нибудь, – сказала Абита и, отвернувшись, двинулась прочь.

Покинув деревню, она направилась дальше, дорогой, что вела к югу, вдоль берега реки. Поначалу шла шагом, но вскоре, попривыкнув к новым ногам и копытам, пустилась бежать рысцой, а затем помчалась по дороге галопом. На бегу она ненадолго забыла о злобе, о яде, переполнившем сердце, о неудержимом желании выцарапать Уоллесу глаза, и попросту радовалась теплому ветру в волосах, песням ночи и красоте луны, заливающей все вокруг по-осеннему нежным, уютным сиянием.

От деревни усадьбу Уоллеса отделяло всего-то около мили, так что путь оказался недолог. Нагнавший Абиту Самсон все еще заметно прихрамывал, но совсем не так сильно, как прежде.

– Что с ранами? – спросила Абита. – Лучше?

– Да, подживают, – кивнув, подтвердил Самсон.

Окинув взглядом рассеченное плечо, Абита обнаружила, что и ее рана начинает затягиваться.

Самсон тоже осмотрел ее рану самым внимательным образом.

– Учти, Абита, ты отнюдь не бессмертна. Однако сил в моей крови немало. При некоторой осторожности ты сможешь прожить очень, очень долгую жизнь – возможно, не одну и не две сотни лет, – сказал он, взглянув в сторону дома Уоллеса. – Подумай как следует: стоит ли рисковать?

Последовав примеру Самсона, Абита увидела темный силуэт, мелькнувший за освещенным окном, и вмиг позабыла о луне, о ветре, и даже о жизни длиной в сотни лет. Зрачки ее глаз расширились, и все вокруг заволокло кроваво-алым.

Глава пятнадцатая

Завершив благодарственную молитву, Уоллес с семейством чинно принялся за еду. Нынче вечером за ужином собрались лишь он сам, да жена с дочерью: сын отправился в гости к Хелен и ее родным.

– Воистину, Господь благословил нас, – сказала его супруга, Энн, окинув взглядом обильное угощение, ждущее их на столе.

Согласно кивнув, Уоллес положил себе на тарелку солидный ломоть козлятины, прибавил к мясу половник бобов, сладко зажмурился, полной грудью вдохнув исходящий от них аромат меда, и лишь после этого впился зубами в мясо. Козлятина оказалась нежной, сочной, просто на редкость.

Жуя, Уоллес оглядел уставленные медом полки, роскошно накрытый стол…

«Эдвардов мед, Эдвардова коза, Эдвардова кукуруза, – подумал он, и перед глазами его вновь неотвязно, назойливо замаячило суровое лицо и осуждающий взгляд отца. – Эх, папа, папа, неужто, по-твоему, я не отдал бы это все, лишь бы вернуть к жизни Эдварда? Я с ведьмой покончил, папа, спас Саттон от самого Сатаны, за то всем этим и вознагражден. Разве не ты, папа, с детства втолковывал мне, что Господь вознаграждает праведных?»

– Отец, – окликнула его Черити.

Не дождавшись ответа, она повысила голос и куда громче, настойчивей повторила:

– Отец!

Раздраженный тем, что его так бесцеремонно отвлекли от раздумий, Уоллес смерил дочь гневным взглядом. Со вчерашнего дня Черити словно бы подменили: похоже, она возомнила себя равной взрослым, если не более. Очевидно, общее признание, похвалы, внимание самого мирового судьи к ее показаниям изрядно вскружили девчонке голову.

«Ее всего-навсего нужно поставить на место», – подумал Уоллес, однако при этой мысли его охватила странная, непривычная нерешительность. С чего бы вдруг? Впрочем, ответ ему был известен. На суде дочь держалась так убедительно, с такой легкостью сыграла назначенную ей роль, говоря и делая все, чтоб настроить присяжных против Абиты… правду сказать, порой Уоллес сам помимо воли верил ей. Пожалуй, если девчонка таким же манером оговорит и его, особенно после поклепа, возведенного на него Абитой, ему несдобровать.

– Отец, что там за шум? – не унималась Черити.

– Понизь-ка голос, дитя мое, – с трудом сохраняя спокойствие, велел ей Уоллес. – Не по годам тебе в такой манере со мной разговаривать.

Черити полоснула его недобрым взглядом.

– Ты что, сам не слышишь?

– Я сказал: понизь голос. Это мой дом, и держаться со мной будь добра подобающе. Ясно?

Но тут Уоллес понял, что растревожило дочь: ночные букашки к вечеру будто спятили. Их несмолкающий стрекот сверлил череп, проникал в мозг, изрядно мешая сдерживать нрав.

Черити раздраженно закатила глаза.

– Я всего-навсего простой вопрос задала.

Уоллес набрал в грудь воздуха, готовясь как следует отчитать нахалку, но предостерегающий взгляд Энн заставил его прикусить язык.

– Черити, – мягко, но непреклонно заговорила Энн, – довольно. Родителей Библия велит слушаться и почитать.

Черити, скрестив на груди руки, набычилась, полоснула отца и мать испепеляющим взглядом.

«Нет, так не годится», – едва сдерживаясь, подумал Уоллес.

Еще неделю назад за этакую дерзость девчонка получила бы хорошую трепку, но…

«Ничего, с этим мы разберемся, – успокоил он себя самого. – Только не сейчас, после. Сейчас раздоры в семье совсем некстати».

Вспомнив об ужине, Уоллес поспешно, пока с языка не сорвалось нечто такое, о чем он потом пожалеет, сунул в рот вилку с солидной порцией бобов, однако, начав жевать, обнаружил, что бобы хрустят на зубах.

Тем временем Черити раскрыла рот, собираясь сказать еще что-то, и тут ей прямо в горло влетел жук изрядной величины. Уоллес, однако ж, этого не заметил: он не сводил недоуменного взгляда с собственной тарелки. Среди бобов поблескивали, копошились какие-то мелкие черные твари.

«Жуки?!»

Сплюнув, Уоллес перевел взгляд на жену, готовый намылить ей шею за то, что поленилась как следует просеять бобы, но Энн во все глаза глядела на Черити.

Черити, сдавленно вскрикнув, поднялась на ноги и схватилась за горло – в точности так же, как там, на суде.

– Черити! – зарычал Уоллес. – Довольно с меня твоих шуток. Своим балаганом ты никого здесь не проведешь. Сию минуту прекрати шутовство, не то так выдеру – мигом о послушании вспомнишь!

Но Черити, даже не думая прекращать шуток, заперхала так, что от натуги побагровела.

Вскочившая на ноги Энн, опрокинув кувшин с медовухой, бросилась к дочери.

– Проклятье! – рявкнул Уоллес. – Погляди, что ты натворила, растяпа!

Черити жутко вытаращила глаза, затряслась всем телом, истово тыча пальцем куда-то за спину Уоллеса.

– Хватит! – заорал Уоллес, что было сил. – Ведьма мертва! Балагану конец! Конец, слышишь?!

– Слышу. Слышу, – откликнулся женский голос из-за его спины.

«Абита?!»

Развернувшись, точно ужаленный, Уоллес едва смог узнать звероподобную женщину, остановившуюся за его креслом. Нет, быть не может… откуда здесь взяться Абите? Но в следующий миг, разглядев ее раздвоенные копыта, он понял, осознал: перед ним ее настоящая сущность, ведьма в истинном, подлинном виде.

Взглянув на абордажную саблю в ее руке, Уоллес схватил острый столовый нож, которым в доме резали мясо, бросился на Абиту, однако она оказалась проворнее. Шаг в сторону – и Уоллес, увлекаемый собственным весом, ничком рухнул на пол, выронив нож, а прежде чем успел подняться хоть на колени, ведьма с нечеловеческой быстротой – раз-раз, раз-раз – полоснула саблей сперва по одной ноге, а затем и по другой. С каждым ударом клинок все глубже впивался в плоть, рассекая мускулы и сухожилия под коленями.

Уоллес взвыл, попробовал откатиться в сторону, и тут копыто ведьмы обрушилось сверху на его локоть. Ужасающий хруст – и сломанная рука бесполезной обузой повисла вдоль тела. В отчаянии Уоллес потянулся к ножу, но жуткое раздвоенное копыто, круша кости, дробя суставы, приземлилось на распластанную по полу ладонь, и еще раз, и еще, и еще, пока кисть руки не превратилась в бесформенное кровавое месиво.

По сути, лишившийся и рук и ног, не в силах даже уползти, Уоллес протяжно взвизгнул, завыл, зарыдал, и сквозь слезы увидел его – зверя, самого Дьявола, неторопливо входящего в дом с томагавком в руке. Переступив через него, Дьявол подхватил козью ногу, уселся за стол и принялся увлеченно обгладывать мясо с кости.

Энн заслонила собою Черити, но Черити по-прежнему задыхалась, хрипела, лицо ее синело просто-таки на глазах. Абита безмятежно двинулась к ней.

– Не надо! – взмолилась Энн. – Пожалуйста, не трогай дочь!

Одним ударом отшвырнув ее в сторону, Абита схватила Черити за горло.

– Ты – лгунья, Черити Уильямс, – прошипела она и, точно клещами, защемила когтистыми пальцами язык Черити. С языка тут же закапала кровь. – Не вырвать ли твой лживый язык с корнем?

– Умоляю, не надо! – крикнула Энн.

Глубоко сунув пальцы свободной руки Черити в рот, Абита извлекла из ее горла и отбросила за спину крупного жука.

Черити громко ахнула, закашлялась, поперхнувшись хлынувшим в легкие воздухом.

Абита толкнула ее к стене, и Черити, держась за горло, с трудом переводя дух, сползла на пол.

Беспомощному, Уоллесу оставалось только одно: смотреть, как Абита направляет на Черити острие сабли.

– Дьявол пришел за тем, что ему причитается, – объявила она.

Энн, на четвереньках подобравшись к девочке, обняла дочь, прижала к груди.

– Не надо! Хватит, не надо! Умоляю, не надо!

Абита указала на Самсона.

– Смотри, Черити. Смотри, кого привела к вам в дом твоя ложь.

Черити зарыдала.

– Сегодня я не стану убивать тебя, детка. Так было бы слишком просто.

С этим Абита приставила острие сабли ко лбу девочки и, не торопясь, взрезала кожу.

Черити завизжала, однако Абита все так же неспешно перечеркнула ее лоб вторым глубоким порезом, соединив обе линии в кровавое «Л».

– «Л» означает «лгунья». «Лицемерная лгунья».

Черити заскулила. Струйки крови со лба девчонки потекли по щекам, смешиваясь со слезами.

– Ну, а теперь живи дальше и знай, помни, что ждет тебя в конце жизни. Этот шрам каждый день будет напоминать: прощения тебе, детка, не будет. Сам Дьявол, сам старина Косиног уже числит тебя в своих подданных. Не веришь мне, спроси его самого, – предложила Абита, кивнув на Самсона.

Самсон на минутку прекратил жевать и довольно осклабился.

– Да, да, детка, ты уже моя.

– Нет, – пролепетала Черити сквозь слезы. – Отец, мать… спасите, спасите меня!

– Спасения тебе нет, Черити Уильямс. Ты обречена. А теперь убирайтесь отсюда, обе! – велела Абита, плашмя ударив об одну из опор потолочных балок клинком сабли, отчего клинок зазвенел, словно гонг. – Повторять не стану.

Энн с дочерью поспешно, путаясь в юбках, поднялись на ноги и бросились к двери. Обе так торопились сбежать, что не постеснялись перепрыгнуть прямо через Уоллеса, лежавшего на пути.

– Постойте! – крикнул Уоллес им вслед. – Постойте, не оставляйте меня здесь! Прошу вас… не бросайте меня!

Но, как ни кричал он, как ни вопил, жена и дочь его пулей вылетели за порог, и, сумев выглянуть в проем двери, Уоллес увидел бы, что обе мчатся прочь со всех ног, без оглядки.

Абита, обойдя его кругом, сняла с одной из полок горшочек меда и глубоко о чем-то задумалась. Что у нее на уме? Об этом Уоллес не осмеливался даже гадать.

– Абита… послушай, – запинаясь от рвущихся из груди стонов, заговорил он. – Что угодно… все, о чем… ни попросишь. Во всем… во всем… принародно покаюсь. Поклянусь, что все это ложь. Признаюсь, что дочь… заставил солгать. Что хочешь… что хочешь… все сделаю…

Однако он прекрасно видел: Абита его не слушает. Осторожно, едва ли не с нежностью поставив горшочек на место, она приложила ладонь к деревянной балке, прикрыла глаза и забормотала… нет, негромко запела без слов, будто отрешившись от всего вокруг. Вскоре откуда-то раздался странный стрекот, хруст, треск вроде треска расщепляющегося дерева. На миг Уоллесу показалось, будто доски и балки, из которых выстроен дом, вот-вот рассыплются в щепки и рухнут на него, но, едва подумав об этом, он понял, увидел, в чем дело. Из досок, из бревен, из всех щелей лезли наружу жуки – дюжины дюжин жуков самой разной величины. Жуков-древоточцев Уоллес узнал с первого взгляда, не знал только, что в его доме их целые сотни, и что жвала их, предназначенные единственно для того, чтоб прогрызать длинные коридоры даже в самом твердом дереве, невероятно сильны.

Жуки поползли к Уоллесу со всех сторон, однако весь ужас своего положения он оценил лишь в тот миг, когда первый из жуков взобрался к нему на плечо и укусил его.

Уоллес извернулся ужом, кое-как стряхнул жука, но к нему тут же подоспел еще жук, и еще, и еще. Жуки сыпались вниз с потолочных балок, выползали из половиц, кусали, кусали, а Уоллес с воплями корчился на полу, пытаясь если не стряхнуть, то раздавить их. И тут древоточцы начали не просто кусаться – вгрызаться, вгрызаться в его тело, как в древесину, а он все это видел, чувствовал, однако без рук, без ног, поделать с жуками не мог ничего.

– О Господи! – взвыл он, забившись, точно в падучей. – Убери их, убери!

Дьявол неторопливо вышел наружу. Абита последовала за ним, но у дверей остановилась, глядя на Уоллеса с легкой улыбкой.

Уоллес понял, что единственный его шанс – выбраться из дому, и червяком пополз к двери. Жуки наседали, вгрызались в тело один за другим, копошились внутри, в брюхе. Со стонами, с воем полз Уоллес к порогу и как только подумал, что выбраться за порог, пожалуй, сумеет, Абита с грохотом захлопнула за собой дверь, оставив его наедине с древоточцами.

– НЕТ!!! – взвизгнул Уоллес.

Но помощи ждать было неоткуда. Кричал, визжал и вопил он до тех самых пор, пока один из жуков не прогрыз насквозь его горла.

Стоя на крыльце Анселя, сам Ансель, стражник по имени Джейкоб и судья Уотсон в тревоге смотрели на север, в сторону зарева пожара. Минуты тянулись одна за другой, но новых выстрелов было не слышно. Деревню заволокло пеленой дыма. По улицам небольшими кучками слонялся народ. Похоже, никто во всем Саттоне понятия не имел, что происходит и что нужно делать.

– Конюшни-то как разгорелись, – заметил Джейкоб.

– Будем надеяться, дальше огонь не перекинется, – вздохнул Ансель.

– Эй, стражник… смотри! – вскричал судья Уотсон, указывая на человека, петляя, плетущегося к крыльцу.

Едва тот подошел ближе, судья поспешно шмыгнул за дверь, а Джейкоб поднял мушкет, но тут же опустил оружие.

– Ричард, ты?

Кое-как одолев ступени, Ричард рухнул на крыльцо у ног Джейкоба. Отложив мушкет, Джейкоб склонился над ним и помог товарищу сесть.

– Что стряслось? – спросил он.

Ричард раскрыл было рот, но вместо ответа из его горла вырвался лишь странный хрип. Только тут Ансель и разглядел глубокую рану в его груди.

Из-за чуть приоткрывшейся двери наружу с опаской выглянул судья Уотсон.

– Что происходит? Кто там, индейцы? Много?

На этот раз Ричард сумел что-то сказать, но разобрать его лепета Анселю не удалось.

– Ну, говори же! – потребовал судья, выступив на крыльцо и припав рядом с Ричардом на колено. – Выкладывай все как есть!

– Дьяволы, – едва слышно откликнулся стражник. – Ведьма… дьяволы… демоны…

Тут он неудержимо закашлялся, обдав щеку судьи кровавыми брызгами.

Судья Уотсон, отпрянув прочь, выдернул из кармана платок и принялся лихорадочно утирать кровь с лица.

– Вы слышали? Слышали?

Побледневший, как полотно, Ансель кивнул.

– Ведьмы и дьяволы! Едем отсюда. Немедля!

В попытке сказать еще что-то стражник надолго закашлялся, а едва кашель унялся, безжизненно обмяк, устремив невидящий взгляд в никуда.

– Ричард? – окликнул его Джейкоб, встряхнув товарища. – Ричард… Ричард!

– Мертв, – подытожил судья. – Собираемся. Поспеши, малый, как тебя там, поспеши.

Однако стражник не сдвинулся с места, и тогда судья с силой рванул его кверху за ворот куртки.

– Живей, говорят! Это приказ. Грузи мои вещи в повозку и едем.

– Но, сэр… а капитан как же? – возразил Джейкоб. – Надо бы прежде господина капитана дождаться. Может, ему помощь нужна…

– Капитан Мур в состоянии сам о себе позаботиться. Пошевеливайся!

– Но нельзя же так просто…

– Солдат, – зарычал судья, – твое дело – меня охранять! Приказываю: грузи мои сумки в повозку!

Оглянувшись на клубы дыма над окраиной, окинув взглядом умершего, Ансель счел самым благоразумным отправиться с ними вместе.

– Верно, судью Уотсона нужно увезти отсюда, да поскорей. Здесь слишком опасно, – сказал он. – Джейкоб, ты запрягай повозку, а я помогу его чести собрать вещи в дорогу.

Стражник нехотя повиновался и побежал за лошадьми, а Ансель, двинувшись вслед за судьей, помог ему уложиться и вынести на крыльцо пару объемистых дорожных сумок.

– Кресло! Кресло мое не забудь!

Ансель, кивнув, бросился в дом и выволок наружу изрядно тяжелое кресло. К его возвращению Джейкоб успел подогнать повозку к крыльцу, и Ансель с удивлением обнаружил в повозке, позади, Сару Картер. Сару капитан запер в погребе, но за поднявшейся суматохой Ансель напрочь о ней позабыл. В ручных кандалах, съежившаяся на дне повозки, дышала Сара с присвистом, хрипло, и избегала смотреть кому-либо в глаза.

– А она здесь что делает? – спросил судья, с помощью Анселя взобравшись в повозку и сев.

– Сэр? – будто не понимая, о чем речь, откликнулся Джейкоб.

– Женщина эта. Она здесь зачем?

– Э-э… она взята нами под стражу. Вы ведь сами сказали: мы должны доставить ее в Хартфорд.

– Места нет.

– Как нет? Места хватит.

– А кресло мое ты куда грузить собираешься?

Джейкоб оторопел.

– Разве за креслом нельзя прислать после?

– Нет! – рявкнул судья Уоллес. – Это кресло – фамильная ценность, и рисковать им я не намерен. Гони прочь треклятую бабу, грузи кресло и едем, едем!

Казалось, Джейкоб готов влепить судье оплеуху, но вместо этого стражник бросился к крыльцу, не без труда поднял кресло, подтащил ближе, а Ансель помог ему водрузить фамильную ценность судьи Уотсона на край повозки.

– Осторожней там! – прикрикнул на них судья. – Это кресло из самой Англии сюда доставлено!

– Сядь, женщина, – негромко распорядился Джейкоб. – Живее.

Но Сара даже не шелохнулась. Тогда Джейкоб взобрался в повозку и бережно отодвинул ее в угол, освобождая побольше места. Сара, вскрикнув, схватилась за грудь: должно быть, перенесенная пытка стоила ей не одного сломанного ребра.

– Да что ты там вола за хвост тянешь? – взвизгнул судья.

Джейкоб вновь взялся за кресло и не слишком-то бережно втолкнул его глубже в повозку.

– Осторожней, тебе говорят! – заорал его честь. – Сломаешь – Богом клянусь, из жалованья возмещать будешь!

Ансель, взобравшись на козлы, взялся за вожжи.

Джейкоб развернул свою лошадь и вскочил в седло.

Ансель щелкнул вожжами, и лошади, снявшись с места, быстрой рысцой потащили повозку вперед, а Джейкоб, держа пистолет на локте, последовал за повозкой верхом.

Направились они к югу, в Хартфорд, прочь от горящих конюшен. Тут Ансель, вспомнив, что усадьбы Уоллеса им по дороге не миновать, призадумался: не завернуть ли к нему, не предупредить ли?

Добежав до деревни, шериф Питкин со всех ног бросился прямиком к дому собраний. У входа он обнаружил небольшую толпу и схватил за плечо Феликса Джеймса.

– Бей в колокол! Живее! Звони, пока все сюда не соберутся! – крикнул он и повернулся к остальным, встревоженно уставившимся на него. – А вы ступайте, соберите всех, кого сумеете отыскать. Скажите: пускай прихватят мушкеты, шпаги, топоры и поскорее идут сюда. Шевелитесь!

– Что там стряслось? Индейцы?

Вопросы посыпались градом.

– Тихо! Молчать всем! – заорал шериф. – Деревне грозит нешуточная опасность. На нас идет ведьма – да не одна, с друзьями.

Лица собравшихся посерели от ужаса.

– Оборону держать будем здесь… в доме собраний. Господь защитит нас, но и самим сидеть сложа руки нельзя. Вперед! Скорее!

Зазвонил колокол, и вскоре к дому собраний чередой потянулись жители Саттона. Взявший на себя командование обороной, шериф первым делом собрал всех стариков, женщин и детей в центре зала и велел оградить их баррикадой из церковных скамей.

Пришли в дом собраний и преподобный Коллинз с преподобным Смитом.

– Ваши преподобия, – окликнул их шериф, – берите под начало всех неспособных держать оружие, пусть молятся вместе с вами. Сегодня помощь Господа нужна нам, как никогда.

Перепугались проповедники не на шутку, однако согласно кивнули, собрали не годных для боя саттонцев в круг и повели их в молитве.

Сам шериф, собрав вооруженных мушкетами, принялся налаживать оборону. Для начала дом собраний окружили кольцом факелов, чтоб ясно видеть всех приближающихся.

Окон в доме собраний имелось всего четыре, по два на каждую из боковых стен. У окон шериф разместил по полудюжине человек, а еще полудюжине отвел пост у дверей, за наскоро возведенной баррикадой, и наказал всем стрелять по очереди, чтоб кто-то в любой момент мог вести огонь, пока остальные перезаряжают оружие.

Оглядевшись вокруг, шериф Питкин задумался, как бы еще укрепить оборону.

«А как, собственно, человеку от ведьмы оборониться? Молитвами разве что», – рассудил он и двинулся от окна к окну, пристально вглядываясь в темноту в ожидании новых хитростей ведьмы и негромко молясь вместе с проповедниками. Теперь оставалось лишь ждать, держать ухо востро, да надеяться, что Господь защитит Саттон от козней Нечистого.

Правя повозкой, Ансель то и дело оглядывался, нисколько не сомневаясь, что ведьма и ее мелкий бес, жаждущие мести, мчатся следом за ними, что сзади вот-вот донесется зловещий вой, а в темноте вспыхнут алым огнем их глаза. Дрожь пробирала до самых костей, но вдруг вдали зазвенел колокол дома собраний, подтверждая, что беда – там, позади, и Ансель слегка успокоился.

«Удачи вам, добрые жители Саттона, – подумал он. – А ведь, будь вы немножко внимательней к старику с его болтовней о дьяволах, глядишь, и невзгоды обошли бы вас стороной».

Повозка миновала мост Уильямсов, а это значило, что до усадьбы Уоллеса уже рукой подать. Тут Ансель снова задумался, не стоит ли остановиться и предупредить его о происходящем.

– Зачем лошадей придержал? – прикрикнул на него судья. – Не смей хода сбавлять, пока я не велю!

– Сэр, Уоллеса надо бы…

– Не сбавлять хода, пока я не велю!

Ансель щелкнул вожжами, и в тот же миг перед лошадиными мордами откуда ни возьмись появилась какая-то тварь – с виду вроде бы рыба. Испуганные воплем «рыбы», обе лошади круто свернули влево, в гущу кустарника у обочины. С разгона наехав на что-то твердое – то ли бревно, то ли камень, повозка подпрыгнула, и Анселя с судьей Уотсоном сбросило со скамьи.

По меньшей мере, раз кувыркнувшись в воздухе, Ансель рухнул спиной в кусты и замер в ожидании жуткой боли. Обойтись хотя бы без парочки сломанных костей такое падение наверняка не могло, но время шло, а опасения Анселя все не сбывались. Отважившись сесть, он обнаружил, что отделался всего-навсего несколькими царапинами.

Судье, однако ж, повезло куда меньше. Беспомощно распростершийся в траве неподалеку, его честь жалобно, громко скулил.

Поднявшись на ноги, Ансель даже в тусклом свете луны вмиг разглядел, как жутко изломаны, изувечены его ноги. Перешагнув через судью, он оглядел повозку в надежде вывести лошадей на дорогу и поскорее отправиться дальше, однако и лошади, и упряжь, и повозка безнадежно запутались в колючих кустах. Да, повозка, считай, пропала…

Тут он заметил Сару. Каким-то чудом не выпавшая из повозки, Сара по-прежнему сидела на ее дне, позади, ошеломленно глядя вокруг.

Подскакавший Джейкоб резко осадил лошадь, подняв ее на дыбы, спрыгнул наземь и бросился к воющему судье.

– Держитесь, сэр! Лубки наложим, и скоро дальше поедем! Ансель! Эй, Ансель! Будь добр, подсоби-ка чуток!

Но оклик стражника остался без ответа. Ансель замер, не сводя глаз с двоих, идущих к ним вдоль дороги. Кровь в его жилах обернулась льдом: голову одного из идущих венчали рога.

– О Боже… Господи… Господи…

– Ансель! – снова позвал его Джейкоб. – Помощь нужна!

– Дьявол!!! – завопил Ансель.

Казалось, его выпученные рачьи глазки вот-вот выскочат вон из глазниц.

– Что?

Подняв взгляд, Джейкоб тоже увидел идущих.

– Господи Иисусе!

Отпустив судью, он выхватил из-за пояса пистолет, прицелился, выстрелил, и тут, во вспышке выстрела, Ансель разглядел все, что ему требовалось. Метнувшись к лошади стражника, он схватил поводья и прыгнул в седло.

– Мушкет! – крикнул Джейкоб.

Мушкет у Анселя был под рукой, в притороченном к седлу чехле, однако оружия стражнику Ансель не отдал и даже не помышлял отдавать. Думал он об одном – о бегстве. Пришпорив лошадь, Ансель с криком помчался прочь. Стражник что-то кричал ему вслед, но вскоре его крик перешел в жуткий пронзительный вопль. Век бы такого не слышать, однако вопль настигал, сверлил затылок, беспощадно впивался в мозг.

– О, нет! О, нет! – приговаривал Ансель, шпоря и шпоря коня, мча прочь во весь опор, без оглядки, не желая ни видеть, ни знать, что творится там, за спиной, желая лишь одного – убраться отсюда подальше.

– Ничего. Спрятаться тебе некуда.

Проводив взглядом Анселя, Абита взглянула в лицо Джейкоба, юного стражника, распростертого на земле, в луже собственной крови, но это зрелище не пробуждало в сердце никаких чувств, кроме жалости: этот, как ни крути, был к ней на свой лад добр. Вздохнув, Абита перевела взгляд на стонущего в кустах судью.

– Хелло, ваша честь. Как поживаете? Прекрасный вечер, не правда ли?

Судья Уотсон, тщетно пытавшийся вправить на место обломок кости, торчащий из раны в ноге, полоснул ее взглядом, исполненным муки и ужаса.

– Что с вами, ваша честь? Похоже, вам не до веселья?

– Не подходи, – проскулил судья.

На ветку рядом с судьей опустился Небо, а Ручей принялся игриво резвиться вокруг. Оба залились радостным смехом.

– Демоны! – завопил судья. – Прочь, демоны, прочь! Господь слугу своего не оставит. Только троньте, только посмейте – и вас вмиг кара Божья постигнет!

Абита, схватив его за остатки волос на затылке, запрокинула голову судьи назад, приставила острие сабли к горлу.

– Помнится, ты очень любишь даровать людям выбор. Не слишком-то, стоит заметить, богатый, но тот, кто сам сочиняет себе законы, пожалуй, имеет полное право творить, что душа пожелает. Поэтому я, пожалуй, обойдусь с тобой честь по чести, отвечу на любезность любезностью.

Отпустив его честь, она вынула из-за пояса Джейкоба нож и протянула судье.

– Возьми.

Судья взглянул на нож, будто на ядовитую змею.

– Бери. В другой раз предлагать не стану.

Судья Уотсон принял поданный нож. Абита заулыбалась.

– Мне нужно удостовериться, что больше ты не обречешь на погибель ни одной невинной души. А как? Выбирай. Либо я вспорю тебе брюхо и медленно выпущу потроха… по-моему, способ довольно верный… либо ты сам, не сходя с места, под корень отрежешь свой гнусный язык. Что предпочтешь?

Снова взглянув на нож, судья гулко сглотнул и замотал головой.

– Не надо, пожалуйста. Прошу, умоляю… яви милосердие!

– Это и есть милосердие, ты уж поверь.

– Клянусь… Господом Богом, душой бессмертной клянусь: я брошу это занятие. С этой минуты должность оставлю. Всем полное помилование подпишу…

Осекшись, судья зарыдал.

Абита поднесла острие сабли к его животу.

– Смотри, ваша честь. Начинаю тебя потрошить. А прекращу только после того, как язык себе резать возьмешься.

С этим она вонзила клинок в брюхо судьи – неглубоко, только-только чтоб пустить кровь.

– Хорошо… хорошо!!! – вскричал судья, высунув язык и придержав его двумя пальцами, однако тут же замешкался, не в силах решиться на большее.

Тогда Абита вогнала клинок сабли поглубже.

Судья испустил отчаянный вой и принялся резать, рубить, кромсать ножом жилистую мякоть языка, задыхаясь, захлебываясь парной кровью, переполнившей рот. Из груди его рвался клокочущий, сдавленный стон, кровь заливала подбородок и горло. Последним ударом отрезав язык под корень, судья протянул его Абите, всхлипнул, забулькал, скорчился в приступе неудержимой рвоты.

Абита, выдернув клинок из брюха судьи, склонилась к нему и выхватила подношение из его пальцев.

– Благодарю.

Небрежно отшвырнув кровавый комок плоти за спину, через плечо, она направилась назад, к дороге, но тут услышала смех и лишь после этого заметила женщину на дне повозки.

– Сара?

– Выходит, ты все-таки ведьма, – с горькой усмешкой заговорила Сара. – Гляди-ка, с самим Дьяволом дружбу водишь…

В ее смехе не чувствовалось ни грана веселья: то был смех женщины, утратившей разум.

Абита двинулась к ней.

– Не подходи! – крикнула Сара и, разразившись кашлем, схватилась за грудь.

Абита послушно остановилась.

Сара встряхнула перед собой кандалами.

– Я заслужила… все это заслужила, потому что сама впустила в дом Дьявола, явившегося на порог.

– Сара, это несправедливо. Ты вовсе не…

– Как ты могла со мною так поступить?! – закричала Сара, в кровь раздирая ногтями полуобнаженную грудь. – Со мною, с моей семьей? Околдовала меня, и… Так будь же ты проклята, Абита Уильямс! Будь проклята! Надеюсь, гореть тебе в пекле во веки веков!

Тут она снова надолго, с надрывом, закашлялась. Мало-помалу кашель перешел в булькающий хрип, сменившийся визгливым, скрежещущим смехом.

Ни слова не говоря, Абита отвернулась и двинулась прочь. Хотелось ей лишь одного – уйти, убраться подальше от этой несчастной сломленной женщины.

«А чей ядовитый язык ее на такое обрек?»

Окинув взглядом неяркое зарево далекого пожара, Абита зашагала назад, к деревне.

– Возвращаешься? За тем человеком? – спросил поравнявшийся с нею Самсон.

– Да, – кивнула Абита. – Зовут его Анселем. Последнее имя из моего списка.

– Опасное дело ты затеваешь.

– У меня нет выбора, – пояснила Абита и перешла с шага на рысь, побежала быстрее, еще быстрее, еще.

Похоже, каждое новое убийство укрепляло узы, связующие ее с волшебством, еще немного преображало Абиту, и вскоре она обнаружила, что мчится по дороге галопом, немногим уступая в быстроте бега лошади. В груди стучал пульс змеи, по жилам упруго струился яд, охотничий азарт с жаждой крови кружили голову. Ночь звала ее, и Абита, устремив взгляд к луне, ответила на зов долгим, протяжным воем, эхом разнесшимся над безлюдной, окутанной мраком дорогой.

Глава шестнадцатая

Анселя Абита заметила в тот самый момент, как он галопом влетел в ворота Саттона. Прибавив шагу, она испустила пронзительный вопль: пусть знает, что она здесь и ему от нее не уйти.

Оглянувшись, Ансель в ужасе выпучил рачьи глазки, ударил пятками в бока лошади, что было сил.

Оба помчались по разъезженным деревенским улицам, вдоль стройных рядов домиков, крытых соломой, вдоль серых оградок из тонких жердей.

Увидев вдали кольцо факелов вокруг дома собраний, Абита сразу же сообразила, куда он нацелился.

– Ну нет, – прорычала она и прибавила прыти, так что комья земли полетели из-под резвых копыт.

Едва они оказались на площади, Абита смогла разглядеть в окнах дома собраний множество искаженных ужасом лиц и дюжины мушкетов, направленных в ее сторону, и поняла: Анселя нужно настичь как можно скорее, иначе ей несдобровать.

Поразмыслив, она вновь испустила жуткий, пронзительный вой. Ансель, как она и надеялась, в ужасе разинув рот, оглянулся, отчего его лошадь свернула в сторону и налетела на один из факелов. Конечно, лошадь это вовсе не остановило, однако замедлило ее бег как раз на сколько требовалось.

Собрав все новообретенные силы, Абита прыгнула вперед и вверх, и, приземлившись прямо на круп скачущей лошади, с немалым удовлетворением услышала отчаянный вопль Анселя. Лошадь закружилась на месте, споткнулась и рухнула наземь, а Ансель с Абитой кубарем покатились по двору.

Приподняв голову, Абита не сумела отыскать взглядом Анселя, но в следующий миг заметила его по ту сторону от лошади, ползущего к дому собраний.

– Ансель, сторонкой! Сторонкой! Посторонись! – наперебой закричали из окон.

Абита, подобрав под себя ноги, прыгнула следом за ним, и тут ночь взорвалась грохотом.

Все вокруг заволокло белым дымом. Невыносимый жар, ударивший в грудь, отбросил Абиту назад. Еще несколько пуль ударили рядом, выбивая из земли фонтанчики пыли, а еще залп хлестнул по ней, сбив с ног и опрокинув навзничь.

Абита попыталась сесть, но не смогла. Грудь ныла, горела, словно сердце разбито, изорвано в клочья.

– Ансель! – кричали из дома собраний. – Ансель, сюда! Живее!

С трудом подняв голову, Абита увидела Анселя – на ногах, ковыляющего к крыльцу.

– Не уйдешь, – прорычала она, впившись когтями в землю, изо всех сил стараясь подняться.

Еще залп. Что-то горячее ударило в бок. В отчаянии Абита взревела.

– Не стрелять! – крикнул кто-то, кажется, шериф Питкин.

Кое-как разглядев сквозь застилающий глаза туман сапоги и черный коут, Абита поняла, что кто-то подошел к ней, остановился рядом, и подняла локоть, заслоняя голову от удара… однако удара не последовало. Вместо этого чьи-то крепкие руки подхватили ее под мышки и потащили прочь.

В доме собраний вновь поднялся крик, из окон загремели новые выстрелы, но на сей раз стреляли не в Абиту – по волокущему ее человеку! Поморгав, чтоб в глазах хоть чуточку прояснилось, Абита обнаружила, что это преподобный Картер.

С мрачной решимостью на лице, почти не замечая свистящих над головой пуль, преподобный Картер оттащил Абиту за пару огромных дубов.

Стрельба утихла не сразу. Кора деревьев брызнула в стороны под ударами еще нескольких пуль. Абита приподнялась, собираясь сесть, и тут же надолго закашлялась.

– Лежи смирно, – велел его преподобие. – Тебе нельзя двигаться.

В груди Абиты зияло полдюжины изрядных дыр. Окинув их взглядом, она услышала странное булькающее шипение и поняла: это шипит, посвистывает воздух, выходящий наружу из ран.

«Ох… похоже, тут-то мне и конец».

На нижнюю ветку дуба опустился Небо, секундой позже с ним рядом появился Ручей, и оба замерли, не сводя скорбных взглядов с Абиты.

– Абита?

Подошедший Самсон опустился рядом с ней на колени и вмиг помрачнел. Его преподобие взглянул на Самсона с опаской, однако бежать и не думал.

Самсон оглядел ее раны. Выражение его лица не сулило ничего хорошего. Положив руку на грудь Абиты, он негромко запел без слов, потянулся к ней мыслью, слился с нею душой, и Абита вместе с Самсоном услышала, как угасает, угасает с каждым ударом стук ее собственного сердца. От Самсона повеяло невыразимой печалью.

– Умираю я, – прошептала Абита.

Однако напев Самсона не смолкал. Смежив веки, Самсон взывал к собственной крови, смешанной с ее кровью. И вправду, кровь его встрепенулась, забурлила в жилах Абиты, откликнувшись на призыв поспешить, но этого было мало: Абита не сомневалась, что смерть наступит гораздо, гораздо раньше, чем исцеление.

– Абита, пожалуйста… без твоей помощи тут не обойтись.

Но, как ни старалась Абита помочь ему, воззвать к собственной крови, к собственному волшебству, голова кружилась так, что не сосредоточиться. На миг перед глазами мелькнул образ матери, но и мать, подобно всему вокруг, казалась недосягаемой, невообразимо далекой.

Напев Самсона зазвучал по-иному, сменил ритм: теперь он обращался к Матери Земле, призывая ее на помощь. Отчаяние и безысходность в его душе усиливались с каждой прошедшей секундой.

Абита закашлялась, брызжа кровью, и тогда Самсон, схватив преподобного за руку, накрыл ладонь Абиты его ладонью.

– Зови своего Бога, – велел Самсон. – Всех своих богов на подмогу зови. Смерть рядом, я ее чую. Абите нужна вся помощь, все благословения, все волшебство, какое у нас только есть.

Пальцы преподобного Картера крепко стиснули руку Абиты.

– Абита, – сказал его преподобие, – пора помолиться. Пора снова воззвать к Господу. Впусти Господа в сердце, Абита, впусти. Позволь Ему воротиться.

– Я от Господа… никогда не отказывалась, – выдохнула Абита и снова закашлялась. – Это Он… Он от меня отвернулся… а в моем сердце… место Богу… найдется всегда.

Преподобный Картер забормотал молитву, и тут Абита, пусть в глазах ее с каждым вздохом темнело, нашла в себе силы изумиться невероятному. Пуританский проповедник и сам Дьявол вдвоем, заодно, молились Иисусу Христу, и Матери Земле, и как знать, кому еще – и все ради спасения ее жизни! Были бы силы – она живот бы со смеху надорвала, но вместо этого снова закашлялась, брызжа кровью.

И вот, в тот самый миг, как смертная тьма придвинулась вплотную, в бескрайней пустоте над головой вспыхнули мириады глаз – один, два, многие сотни, многие сотни тысяч! При виде тех самых глаз, глаз ста миллионов богов, взиравших на Абиту той ночью, когда они с Самсоном мчались по воздуху вперед и вперед, сквозь ткань самого мироздания, Абите открылась истина – простая, вполне очевидная истина.

«Все эти глаза, все боги – частицы одного и того же. Мать Земля, Христос, все верования от края до края света, и солнце, и земля, и луна, и планеты, и звезды небесные, люди и звери, боги и дьяволы, все сущее – все это едино!»

Глаза один за другим начали закрываться, сияние их потускнело, и как раз перед тем, как закрылся последний глаз, за миг до погружения в непроглядную тьму, в голове Абиты напоследок мелькнула еще одна мысль.

«Господи, я есть Ты, а Ты есть я».

Веки Абиты сомкнулись, дыхание сделалось вовсе неосязаемым.

– Держись, держись, – зашептал Самсон.

Слеза из его глаза скатилась на щеку Абиты… однако слеза та была ничуть не волшебной, а посему Абита вовсе не сделала глубокого вдоха, не открыла глаз, не улыбнулась ему сердечной, живой улыбкой. Абита всего лишь по-прежнему угасала, и стук ее сердца с каждым ударом становился все тише и тише.

Поглубже впившись когтями в дерн, Самсон снова воззвал к Матери Земле, почувствовал ее мощь, пульс ее волшебства глубоко в земных недрах, но Мать Земля попросту не откликалась на зов.

– За что? – прорычал он. – За что же ты от меня отвернулась?

Грохнул выстрел, за ним – другой, пули щелкнули о ветви дубов. Небо, вскрикнув, взмыл в воздух, с карканьем закружил над деревьями, угодивший под пулю Ручей рухнул наземь, забился в траве.

Самсон с гулким, утробным рыком поднялся на ноги.

Ручей вновь поднялся в воздух, вспугнутой рыбкой засновал из стороны в сторону, злобно шипя. В хвосте его зияла изрядных размеров дыра.

Захлестнутый яростью, вскипевшей в груди, в самом сердце, Самсон выступил из-за дубов, сверкнул золотыми глазами, устремив взгляд в сторону дома собраний. Внутри, за окнами, белели искаженные ужасом лица, треклятое человеческое оружие целило прямо в него.

Еще один выстрел расщепил надвое ветку над самой Самсоновой головой. Шумно вздохнув полной грудью, Самсон шагнул вперед.

– Я – и заботливый пастырь, и погубитель. Я – сама жизнь и сама смерть!

Дьявол, сам Дьявол вышел из-за огромных дубов!

В доме собраний дружно ахнули. Шериф Питкин, собравшийся скомандовать «пли», обнаружил, что начисто утратил дар речи.

– Дьявола ищете?! Что ж, будет вам дьявол!!! – прокричал зверь.

Раскатистый, будто гром с неба, голос его отдался во всем теле, пробрал каждого до самых костей.

Мушкеты, направленные в сторону дубов, выпалили разом, и все вокруг заволокло густой пеленой белого дыма, так что дальше кончика дула ничего не разглядеть, однако грохот выстрелов не смолкал.

– Прекратить пальбу! – крикнул шериф: скудный запас пуль и пороха даром тратить не стоило.

Грохот утих, а когда дым наконец-то рассеялся, снаружи не оказалось ни души. Зверь исчез без следа.

У западных окон возбужденно загалдели.

– Шериф! – окликнул Питкина Феликс. – Шериф!!!

Шериф пулей метнулся к нему. Да, зверь, целый и невредимый, стоял у самой опушки леса.

Державшие оборону у западных окон дали по зверю еще залп.

– Где он? – спросил шериф. – Кто-нибудь его видит?

– Вон! – воскликнул Феликс. – Вон там, у колодца!

Новый залп.

– Есть? Уложили?

– Кажется, да, – отвечал Феликс.

– Нет, вон он! – крикнул Чарльз от восточных окон, и стоявшие рядом с ним выстрелили.

– Уложили?!

– Да кто его знает! – откликнулся Чарльз. – Он то появится, то его нет как нет!

И тут шериф снова увидел Дьявола по свою сторону дома собраний, идущего в полный рост вдоль опушки. Странно зыбкий, расплывчатый, словно туман или тень, зверь бросил взгляд на обороняющихся, жутко осклабился, помахал им томагавком и был таков.

– Да он за нос нас водит! Не стрелять! Подпустите поближе!

Люди у окон беспокойно заозирались, водя стволами мушкетов из стороны в сторону, будто враг мог броситься на них в любой миг, откуда угодно. В переполненном зале, густо пропахшем пороховой гарью, потом и страхом, царила страшная духота. Дети и многие взрослые плакали; от лихорадочного, истового бормотания молящихся звенело в ушах.

– А я ведь предупреждал, – с дрожью в голосе заговорил Ансель, поднявшись из-за кафедры, где прятался до сих пор. – Всех вас предупреждал. Но разве хоть кто-то послушал бедного старину Анселя? Нет, все только хихикали надо мной втихомолку! Да-да, я все видел, так и знайте. И вот, смотрите, что вы натворили! Смотрите, чем обернулась ваша беспечность!

– Довольно, – велел ему шериф.

– Это вы, вы в Саттон Дьявола приманили! – во весь голос заорал Ансель, кося рачьими глазками то вправо, то влево. – Вот на себя теперь и пеняйте!

– Заткнись, тебе сказано!

Но униматься Ансель и не подумал.

– Это вы, вы во всем виноваты! – орал он, тыча узловатым пальцем во всех и каждого без разбору. – Ты, и вот ты, и вот ты!

Под его испепеляющим взглядом каждый ежился, в страхе втягивал голову в плечи.

Шериф Питкин, подойдя к кафедре, с силой вогнал кулак в брюхо Анселя, и вздорный старик, согнувшись вдвое, рухнул на пол.

Едва шериф приготовился продолжить внушение, снаружи донесся звучный напев. Стрелой метнувшись к ближайшему из окон, Питкин, насколько хватило храбрости, высунулся за окно и снова увидел его, демона, в зарослях у опушки, далеко вне пределов прицельной стрельбы. Опустившийся на колени, демон глубоко, что было сил, впился в землю когтями.

– Что он там еще затевает? – прошептал шериф, хотя, сказать откровенно, ответа знать не желал.

Напев сделался громче, зазвучал в голове, перешел в гулкий, дрожащий вой, да такой, что спина вмиг покрылась гусиной кожей.

«Господи, – подумал шериф, зажимая ладонями уши, – положи этому конец!»

Но едва он решил, что хуже, страшней уже некуда, напев, словно наперекор его мольбам, подхватили новые голоса, и хор их завел новую песнь – песнь банши.

Голоса доносилась издали, из лесной чащи, но приближались с каждой прошедшей секундой. Листья деревьев всколыхнулись волной, будто от ветра… вот только никакого ветра шериф не чувствовал. Еще миг, и из-за деревьев показался огромный зверь вроде медведя, однако таких медведей Ноэ Питкин не видывал сроду. По сути, то был даже не медведь – скорее, медвежий костяк, сплошь, точно дерево мхом, увешанный бахромой полуистлевшей плоти. Следом за ним появился огромный кот наподобие пумы, только с жуткого вида кривыми клыками в добрых пол-локтя длиной, исполинский лось, еще целая стая медведей всевозможной величины, с полдюжины рогатых оленей, горстка крохотных лошадей… и все – призрачно, мертвенно бледны, точно нежить, поднятая из могил.

Озаренный алыми отсветами факелов, весь этот зверинец устремился лавиной во двор дома собраний. Пламя за их спинами клубилось, колыхалось, точно на сильном ветру, ужасающий звериный хор – вой, рык, рев – не смолкал. Колени шерифа предательски дрогнули. Разом утратившему весь боевой дух, ему хотелось лишь одного – бежать, бежать и не останавливаться до тех самых пор, пока эта чудовищная песнь не утихнет далеко-далеко позади.

Обороняющиеся ударились в слезы. Кое-кто тоненько заскулил. С полдюжины человек, бросив посты, позабыв об оружии, охваченные дрожью, съежились на полу, что было сил зажали ладонями уши.

– По местам! – рявкнул на них шериф Питкин.

Звук собственного голоса придал ему смелости, вселил в сердце кое-какую надежду. Быть может, если продержаться, выстоять до утра, солнечный свет принесет спасение?

Вновь выставив в окно ствол мушкета, шериф взял на мушку ближайшего из зверей – того самого громадного медведя – и выстрелил. В цель он попал, сомнений быть не могло: тут и захочешь, не промахнешься. Однако медведь, как ни в чем не бывало, шел дальше. Другие защитники дома собраний тоже открыли огонь, но ни один из зверей не упал и даже не замедлил шаг.

Вогнав в ствол новый патрон, шериф выстрелил еще раз… с тем же успехом.

Звери пустились в галоп, помчались каруселью вокруг дома собраний, и тут шериф разглядел, что их копыта и лапы не касаются земли, что звери не бегут, не скачут – летят. Стрелки со всей быстротой, на какую были способны, выпускали по ним залп за залпом, дом собраний окутался дымом так, что в пяти шагах ничего не разглядеть, со всех сторон неслись вопли и стоны мужчин, женщин, детей.

В одно из окон, рыча, скаля зубы, брызжа из пасти слюной пополам с ошметками истлевшей плоти, влетел медведь. Грохот выстрела – и пуля, прошившая зверя насквозь, не причинив ему никакого вреда, ударила в грудь Гуди Диббл. Только тут шериф и догадался, что эти твари бесплотны, что перед ним всего-навсего привидения.

Звучно шлепнувшись задом об пол, Гуди изумленно уставилась на изрядной величины дыру в под ключицей. На губах ее пузырилась кровавая пена.

Услышав, как что-то с глухим стуком упало на крышу, шериф потянулся за новым патроном, но обнаружил, что зарядов у него, как и у большинства защищающихся, не осталось.

– Горим! – крикнул кто-то.

Оглядевшись, шериф понял, что густо клубящийся в зале дым – не просто дым сгоревшего пороха: западная стена дома собраний занималась огнем. Вот тут крик поднялся всерьез. Охваченные паникой, саттонцы бросились к парадным дверям, наткнулись на ими же сооруженную баррикаду, однако упорно лезли, лезли вперед, сгрудились у выхода кучей, а сзади напирали менее расторопные. В довершение всех прочих бед, огонь охватил и заднюю стену дома собраний. Зал тут же наполнился едким, удушливым черным дымом. Теперь путем к бегству могла послужить лишь пара окон с шерифовой стороны.

– Сюда! – закричал шериф. – Сюда, живо!

Высаживая прикладом мушкета оставшиеся в рамах стекла, он снова увидел Дьявола: зверь, выдергивая из земли факелы, которые Питкин сам же велел расставить вокруг дома собраний, один за другим швырял их на крышу. При виде этой картины похолодевший от ужаса шериф понял, в чем заключался подвох: пока оборонявшиеся палили по призракам, зверь преспокойно подпалил дом собраний, по меньшей мере, с двух сторон.

Дым в зале сгустился настолько, что ничего вокруг не разглядеть, да и дышать становилось все тяжелее. Призрачные твари, с воем кружившие по двору, тоже спокойствию и порядку отнюдь не способствовали.

К окну, перемазанная копотью, полуослепшая от едкого дыма и слез, подползла Дорти Додд. Шериф принялся помогать ей выбраться, но тут к окну, подгоняемый пылающим со спины коутом, не разбирая дороги, устремился преподобный Смит. Прыгнув в окно, преподобный сослепу врезался в Дорти, и оба кубарем вывалились наружу. Оглушенные падением с порядочной высоты, опомнились они не сразу, а прежде чем хоть кто-то успел подняться, подоспевший к окну Дьявол взмахнул все тем же жутким томагавком и с треском размозжил обоим головы.

– Стой! Стой, будь ты проклят! – в бессильной злобе закричал шериф.

Отшвырнув бесполезный мушкет, он подхватил топор, оставленный кем-то возле окна, взобрался на подоконник, приготовился спрыгнуть вниз, и тут кто-то с разбегу толкнул его сзади. Не ожидавший подобного, шериф Питкин мешком рухнул на землю, вскрикнул от острой боли в ноге, невольно схватился за поврежденную щиколотку и принялся неистово протирать слезящиеся глаза. Дьявол возвышался прямо над ним, но смотрел вовсе не на него: взгляд зверя был устремлен на того, кто вывалился из окна следом.

– Так-так, – протянул зверь. – Ты у нас будешь Ансель, если не ошибаюсь?

Изо рта Анселя тянулись книзу нити вязкой, черной от сажи слюны. Согнувшись вдвое, он неудержимо закашлялся, заперхал, однако, услышав собственное имя, в ужасе поднял взгляд.

Крыша дома собраний с оглушительным грохотом провалилась внутрь, языки пламени в окружении облака искр взвились к самому небу, и шериф понял: из обреченного здания никому больше выбраться не суждено.

Дьявол неспешно окинул взглядом призрачных зверей, кружащих над пожарищем.

– Какое чудо, что к нам решили присоединиться прежние[6]… Любуйся, запоминай. Редкой красоты зрелище… да и увидишь такое нечасто.

Шериф Питкин поднялся на ноги. Стоять твердо с подвернутой щиколоткой стоило немалых трудов, однако он перехватил топор поудобнее и замер, не спуская с Дьявола глаз.

Рогатый демон взглянул на него. Как ни странно, во взгляде чудовища не обнаружилось ни коварства, ни ненависти, ни злобы – одна лишь печаль, неподдельная, беспросветная, всепоглощающая печаль.

– Кровь, кровь, кровь… и нет ей конца, – уныло изрек Дьявол и с маху ударил шерифа томагавком в висок.

Ухватив Анселя за шкирку, Самсон рывком поднял его на ноги. Ансель пронзительно заверещал, замахал руками, однако Самсон неумолимо поволок его прочь от пожарища, за пару дубов, швырнул наземь, и оба устремили взгляды в сторону горящего дома собраний (Самсон – поджидая других уцелевших, но больше спастись не удалось никому).

Над двором там и сям кружили несколько задержавшихся прежних. Мало-помалу их призрачные фигуры тускнели, песнь звучала все тише.

Из темноты, крадучись, выступили волки. Принюхавшись, учуяв свежую кровь, около полудюжины серых хищников рысцой подбежали к одному из мертвых тел и принялись за еду.

Ансель тихонько пополз прочь, однако негромкий утробный рык заставил его замереть на месте. Путь ему преградила волчица, вышедшая из зарослей и остановившаяся напротив, не сводя с Анселя холодного взгляда.

– Нет, Ансель, тебе уходить еще рано, – сказал Самсон и отошел к лежащей у корней дуба Абите.

Абита не шевелилась: ни жизни, ни волшебства Самсон в ней больше не чувствовал. Человек, которого она звала «преподобным», свернувшись клубком, дрожа, крепко зажмурившись, зажав ладонями уши, лежал с нею рядом. Самсон легонько толкнул его в бок. Человек поднял голову, с ужасом взглянул на Самсона, обвел взглядом призрачных зверей и пылающий дом собраний.

– Значит, твой великий бог спасти ее не сумел? – спросил Самсон.

Но преподобный лишь молча смотрел на него. В глазах человека плескалось набиравшее силу безумие. Взглянув на окровавленный томагавк в руке Самсона, он испуганно поднял брови, слегка подался назад.

Самсон отшвырнул оружие прочь.

– Смерть тебе, преподобный человек, не грозит. У меня есть к тебе дело. Небольшое поручение, совсем не сложное.

– Поручение от тебя? – переспросил преподобный и тоненько захихикал. – Выходит, я теперь служу Дьяволу? Неужто я пал так низко?

– Мне не нужна ни служба твоя, ни душа, преподобный человек. Я хочу лишь, чтоб ты рассказал им, людям своей породы, обо всем здесь случившемся. Расскажи им, что эту церковь сжег, а всех людей – мужчин, женщин, детей – истребил Дьявол, сам Косиног. Что он свиреп, лют и не щадит никого. Что он властен призывать к себе демонов, а те кружат перед ним в танце. Скажи, что эти леса нужно обходить десятой дорогой, что здесь поджидает людей Косиног… ждет не дождется, когда ему снова выпадет шанс истребить их семейства и обглодать их косточки.

Преподобный, преодолев дрожь в коленях, поднялся на ноги, устремил встревоженный взгляд куда-то вдаль.

– Мне нужно идти. Отыскать мою Сару.

С этим он побрел прочь, мимо пирующих волков, словно не замечая их.

Волки, оторвавшись от пищи, взглянули на человека, глухо заворчали, но Самсон отрицательно покачал головой, и стая пропустила проповедника с миром.

Припав на колено, Самсон осторожно поднял с земли, прижал к груди щуплое тело Абиты: при его-то силе Абита казалась легче перышка. Поднявшись, он взглянул в небо, кивнул оранжевой осенней луне.

– Что следует сделать, будет исполнено.

С этим Самсон, сверкнув золотом глаз, повернулся к Анселю.

– Пойдешь со мной, – сказал он и двинулся к воротам.

Но Ансель отчаянно замотал головой.

– Нет, – просипел он. – Не пойду. Не могу я!

Волчица заворчала, оскалила зубы, угрожающе шагнула вперед, и Ансель, поспешно поднявшись с земли, нетвердым шагом заковылял за Самсоном.

Покинув деревню, Самсон вошел в лес и двинулся дальше, вдоль знакомой дороги, ведущей к ферме Абиты. Плетущийся позади Ансель, прижав руки к груди, с дрожью в голосе бормотал молитвы, а следом за ним неспешно трусила стая волков.

Нагнавшие их Небо с Ручьем стрелой умчались вперед.

Во время пути Абита не издала ни звука, да и прочих признаков жизни Самсон за ней тоже не замечал. Мало-помалу начала меняться погода. Холодный северный ветер унес прочь остатки влажного, теплого воздуха, сорвал с ветвей уцелевшие осенние листья. Казалось, нагие деревья тянут к высоко поднявшейся в небо луне кривые когтистые пальцы, избороздившие серебристый диск, точно тележные колеи.

Домик Абиты и остов сгоревшего хлева Самсон миновал, не удостоив их даже взгляда. Твердым шагом прошел он и сквозь ряды сухих кукурузных стеблей, но у опушки леса замешкался, собираясь с духом.

– Я готов, – прошептал он и шагнул в темные заросли.

– Нет, – слегка поотстав, заскулил Ансель. – Пожалуйста… не хочу я туда! Не пойду!

Волки придвинулись ближе, обступили его кольцом. Перепачканная запекшейся кровью, шерсть их поднялась дыбом, и Ансель покорно пошел за Самсоном в лес.

С хрустом топча толстый слой сухих листьев, Самсон обогнул заболоченный овражек, а возле груды растрескавшихся черных каменных глыб, останков древнего Паупау, остановился, взглянул на юное деревце… и ахнул.

От алой листвы деревца не осталось даже помину, обнаженные ветви увяли, склонились к земле, истончились, словно руки причудливого живого создания, чахнущего от голода. Пожалуй, если деревья и не способны принимать скорбный вид, то этому деревцу удалось.

Как ни больно было смотреть на все это, взгляда Самсон не отвел.

– Я опоздал. Прости.

Из пещеры, с самого дна ямы, донесся негромкий печальный стон.

Ансель заозирался, уставился на темный зев пещеры, оглядел двенадцать стоячих камней, окружавших растрескавшиеся черные глыбы.

– Это же проклятое место! – вскричал он. – Боже… Иисусе… Господи Иисусе, помоги! Спаси мою душу! Отчего ты меня не слышишь?!

Самсон повернулся к нему.

– Молчи… ни звука. Не умолкнешь, язык оторву.

Сдерживая крик, рвущийся из груди, Ансель зажал рот ладонями. Из глаз его потекли слезы.

Покрепче прижав Абиту к груди, Самсон ловко вскарабкался на груду черных глыб и уложил ее у подножия деревца, среди сухой листвы и россыпи косточек – мелких косточек дикого люда.

– Пора расставить все по местам. Искупить грехи. Исправить упущенное.

С этим Самсон набрал в грудь побольше воздуха, и над камнями раздался негромкий, протяжный, исполненный скорби стон. Мало-помалу стон перешел в вой, зазвучал громче, громче, поплыл сквозь заросли, заполнил овражек, проникая в глубины самой земли, во все темные уголки, где так любят прятаться мертвые – к ним-то Самсон и взывал в попытках разбудить их.

Небо с Ручьем оживились, заплясали, закружили над головой Самсона, сверкая искорками крохотных глаз.

Из ямы один за другим донеслись ответные голоса, отклики древних зверей и дикого люда, однако звал Самсон вовсе не их.

Припав на колено, он осторожно снял с шеи Абиты ожерелье из волосяных колечек, простер руку с ожерельем к луне.

– Я знаю, вы рядом! – прокричал он и снова завыл.

На этот раз ему вторили волки, и вой их разнесся на многие мили вокруг. Почуяв их приближение, Самсон умолк, устремил взгляд на стоячие камни.

Едва эхо воя утихло вдали, перед одним из камней появилась полупрозрачная тень, призрак женщины, скрывшей лицо за прядями длинных волос. У следующего камня в кругу возникла вторая тень, у следующего – третья, и вскоре внутри кольца из дюжины каменных монолитов сомкнули кольцо двенадцать призрачных матерей.

– По три на каждое время года, по одной на каждый из оборотов луны. Круг завершен.

Самсон, улыбнувшись, вложил ожерелье в недвижную ладошку Абиты.

– Все готово.

Сверкнув золотом глаз, он перевел взгляд на Анселя, и волки придвинулись ближе, не оставляя Анселю пути к бегству.

Ансель, бормоча что-то невнятное, упал на колени.

Самсон спрыгнул вниз, схватил трясущегося человека за руку, втащил наверх и сильным толчком заставил встать перед деревцем на колени. Ансель в страхе косил рачьими глазками то вправо, то влево, из уголка его рта обильно текла слюна.

Самсон коснулся человечьего горла острием длинного когтя.

– Я – и заботливый пастырь, и погубитель. Я – сама жизнь… и сама смерть!

С этим он вонзил коготь в мягкую плоть под подбородком, одним движением разорвал Анселю горло и поднял мертвое тело, орошая хлынувшей из раны кровью иссохший тоненький ствол. Горячая кровь обрызгала щеку Абиты, впиталась в землю, в россыпь крохотных косточек у подножия юного деревца.

– Змея! Первая Мать… Мать Матерей! Я принес тебе кровь! Принес надлежащую жертву! – закричал Самсон и обвел сияющим золотым огнем взглядом дюжину матерей. – Зовите ее! – велел он. – Зовите, скорее!

Одна из матерей шагнула вперед, запела, а остальные послушно подхватили напев. Их голоса взвились ввысь, переполнили ночь.

Самсон запрокинул голову и завыл. Его вою дружно вторили волки.

Ветер усилился, поднял вокруг деревца вихрь из палой листвы. Шерсть на загривке Самсона встала торчком: нечто огромное поднималось из недр земли, приближалось к нему, свивало кольца вокруг Самсона, вокруг деревца и матерей.

От яростного шипения содрогнулась сама земля.

– Мать Земля! – закричал Самсон во весь голос. – Это я! Я вернулся!

Напев матерей зазвучал громче прежнего.

Над землей поднялась исполинская змея, полупрозрачная, словно бы сотканная из дыма и тени. Обвившись кольцом вокруг древних камней, змея вскинула голову, нависла над Самсоном, приготовилась нанести удар. Узкие щелки ее глаз пылали кроваво-алым огнем, взгляд насквозь пронизывал душу и тело.

Хищно сверкнув клыками, Самсон улыбнулся змее и окунул ладони в кровь Анселя.

– Я – и заботливый пастырь, и погубитель! – вскричал он, и его золотые глаза вспыхнули ярче прежнего. – Я – сама смерть… и сама ЖИЗНЬ!

С этими словами он обхватил обагренными кровью ладонями ствол деревца.

Исполинская змея молнией ринулась вниз, вонзилась в Самсона, заструилась внутрь, переполняя все его существо. Казалось, нестерпимый ревущий жар ее могущества вот-вот сокрушит, уничтожит его.

Но вот змея ушла, ускользнула обратно в недра земли. Сердце Самсона неистово билось в груди, и в такт ему, с тем же неистовством, трепетали душа и тело. В черных камнях под ногами отдавалось дрожью биение пульса земли, и, опустив взгляд, Самсон заметил нечто, пробивающееся наружу из-под толстого слоя палых осенних листьев. Повсюду, где б ни смочила землю кровь Анселя, из земли один за другим начали прорастать грибы, а за грибами настал черед луговых цветов. Дюжины дюжин зеленых ростков потянулись вверх, в один миг поросли листьями и расцвели, засверкали в свете луны всевозможными красками. Стебли вьюнов укрыли тело Абиты, обвили руки и ноги, нежно лаская щеки, вплелись в длинные пряди рыжих волос.

Еще миг, и из пещеры с многоголосым ликующим воем устремился наружу целый зверинец, паноптикум призраков – духов зверей и всевозможного дикого люда. С их появлением россыпь косточек вокруг юного деревца замерцала, дрогнула, всколыхнулась, обернувшись множеством крохотных скелетов – и все они, остовы диких созданий, немедля повскакали с земли, запрыгали, заплясали под деревцем развеселую джигу.

Самсон захохотал – от души, в полный голос, так, что хохот его перекрыл жуткий гам. И тут неподалеку, за пределами круга стоячих камней, появился еще один призрак. Дух Эдварда, мужа Абиты, сделался целым и невредимым: глаза его – больше не темные бездонные дыры – обрели ясность и блеск, вот только устремленный на Абиту взгляд был исполнен печали. Секунду помедлив, Эдвард пошел к Абите. С каждым шагом он поднимался все выше и выше, и, наконец, закружившись вихрем, исчез в небесах, рассеялся, словно туман на ветру.

Ток волшебства хлынул из недр земли в тело Самсона, заструился сквозь сердце к ладоням, а из ладоней толчками, мерными, будто биение крови в жилах, потек в ствол деревца, соединил меж собой всех, все живое вокруг. Глаза Самсона вновь вспыхнули ярким огнем, а ветви юного деревца снова обрели гибкость, воспрянули, потянулись к луне, покрылись алой листвой. Еще миг, и вот на одной из ветвей набух бутон, а за ним второй бутон, третий… Глядя на них, Самсон невольно ахнул. Все три бутона раскрылись, полыхнули в ночи ярко-алыми лепестками цветов, а лепестки тут же осыпались, закружились в воздухе, словно ничего не весили, уступив место крохотным зеленым плодам. Округлые, чуть продолговатые вроде яиц, плоды на глазах прибавили в величине, созрели, налились алым соком.

Матери все как одна шагнули вперед, откинули с лиц пряди волос, чтоб лучше видеть, замерли в благоговейном восторге. Небо с Ручьем запищали, пустились в пляс вместе с духами. Волки, протяжно взвыв, в изумлении попятились прочь.

Самсон поднял руку, коснулся одного из плодов. От плода веяло жаром. Взяв плод в обе руки, Самсон бережно сорвал его с ветки.

– Благодарю тебя.

Припав на колено рядом с Абитой, в окружении хоровода духов, посреди буйной пляски множества крохотных скелетов, он поднес плод к ее губам и раздавил в кулаке. Кроваво-алый сок пополам с мякотью брызнул сквозь пальцы, оросил лоб и щеки Абиты, потек в глаза, в ноздри, в рот.

– Я – сама смерть и сама жизнь, и коловращению жизни… кругу этому нет и не будет конца.

Абита негромко ахнула.

Эпилог

Где-то среди холмов национального заповедника Мононгахила, Западная Вирджиния, 1972 г.

Припав на колено, Майк Брэнсон осмотрел найденный след.

– Матерый, однако, матерый, – рассудил он. – Глянь-ка, копыта какие.

– Я думал, мы на белок пошли, – заметил Тим Джонсон, давний его дружок и собутыльник. – Для оленей-то вроде как не сезон.

– Я егерей поблизости не наблюдаю, а ты?

– Скажешь тоже! Откуда тут егерям взяться? Мы от всего этого дерьма – дальше некуда.

– Так, значит, и для оленей нынче вполне сезон, – сказал Майк.

Тим, хмыкнув, хлопнул по стволу охотничьего дробовика, подарка жены к прошлому Рождеству.

– Ну, тогда нынче сезон для всего вообще, что нам, мать его, ни попадись.

– Аминь, – подытожил Майк и вынул из кармана фляжку.

Глотнув виски, охотники двинулись дальше.

Следы привели их к небольшому ручью, а после свернули в узкое ущелье, и чем дальше они шли, тем круче становились окрестные скалы.

– Ах, черт! Майк, глянь-ка, – вполголоса пробормотал Тим, указав на ближайшее дерево.

– Что? Где?

– Да вон же!

Подняв взгляд, Майк увидел над собой пару глаз: кто-то таращился с дерева, сверху, прямо на них.

– Енот, что ли?

– Сейчас посмотрим.

Тим вскинул дробовик, выстрелил, но зверька его выстрел даже не зацепил. Вместо этого дробь расщепила ветку под ним, и енот кубарем полетел вниз.

Тим поспешил перезарядить ружье, однако не успел он взять зверька на мушку, как тот пулей метнулся прочь. Несмотря на это, Тим выстрелил снова. Дробь выбила из земли фонтанчик пыли, разметала в стороны сухие листья, а енот, целый и невредимый, скрылся за взгорбком неподалеку.

Майк глумливо заржал.

– Меткость просто поразительная! – выдавил он сквозь смех. – Такой промах дать, да чуть не в упор – одно слово, фантастика. Кто скажет иначе, плюнь тому в рожу.

– Заткнись, умник, – огрызнулся Тим, выхватив у Майка фляжку и надолго припав к ее горлышку.

Охотники двинулись дальше. Следы огромных копыт вели вверх, вдоль ущелья.

– Слушай, Майк, чудно как-то… Я эту долину исходил вдоль и поперек. Сколько раз тут бывал, а вот этого каньона никак не припомню.

– А-а, да ты просто пьян.

– Не знаю, не знаю… места-то приметные, их я бы запомнил наверняка: вон, глянь, сколько пещер в том склоне. К тому же, деревья эти, кусты, и птицы, и прочее дерьмо… странное здесь все какое-то.

– Чш-ш-ш… Слыхал?

– Что?

– Прислушайся.

– Вроде поет кто-то… голос, по-моему, женский.

– Ага, и по-моему тоже. Что бабе делать в этакой-то глуши?

– А что вообще хоть кому-нибудь в этакой-то глуши делать?

– Наверное, хиппи какие-то, провалиться им всем.

– Ну, если вправду хиппи, попросим их по-хорошему в другие места перебраться, – сказал Тим, хлопнув по прикладу дробовика.

Не сомневаясь, что поющая где-то рядом, буквально за следующим поворотом, охотники ускорили шаг. Негромкий напев не смолкал, однако за каждым новым поворотом обнаруживался еще один, и еще, и еще, и вскоре ни Майк, ни Тим уже не сумел бы сказать, как далеко они забрели.

– Слышь, Майк, еще немного, и назад поворачивать надо, не то придется нам здесь ночевать.

– Она совсем рядом, я чую.

– Ты уж которую милю так говоришь. Нет, тут что-то нечисто. Скоро стемнеет, и… мне лично, как бы сказать, жутковато малость становится.

– Вон! – Майк, вскинув руку, указал вперед. – Гляди… дым.

И вправду, из-за огромной груды каменных валунов тянулась к небу тонкая струйка дыма. Обогнув валуны, охотники увидели перед собой исполинское дерево с ярко-алыми листьями, увешанное многими дюжинами плодов – округлых, чуть продолговатых, вроде яиц.

– Тим, ты такие деревья когда-нибудь в жизни видел?

Но Тим не ответил. Тим во все глаза глядел на хижину из бревен и тонких жердей, притулившуюся к отвесной стене каньона. Двери и окна хижины были задернуты разноцветными, расшитыми бисером занавесями, со стрехи свисали дюжины крохотных тотемов, амулетов из кости и перьев. Оттуда-то, из хижины, и доносился напев.

– Видал? Я ж говорил, хиппи.

Дым поднимался от разложенного перед хижиной костерка. Над костерком, на вертеле, кипел внушительных размеров котел. В котле что-то побулькивало, и что б это ни было, пахло варево просто божественно.

Тут песня смолкла, а занавесь на двери всколыхнулась. Охотники разом вскинули ружья.

Из-за занавеси выглянула женщина – молодая, с длинными, волнистыми рыжими волосами. Зеленые глаза ее просто-таки завораживали, шею украшало ожерелье вроде цепочки из волосяных колечек.

– Хелло, джентльмены, – мягко, негромко заговорила она. – Раза вас видеть. Гости ко мне забредают нечасто.

Майк с Тимом переглянулись.

– Вы, стало быть, здесь одна? Сама по себе? – спросил Майк.

Женщина рассмеялась.

– Нет, конечно же, нет. Со мной здесь цветы и птицы, деревья и змеи, лягушки и духи, и все прочие проказливые, дивные порождения Матери Земли. Так много друзей…

Дым над костром дрогнул, хотя вокруг не чувствовалось ни ветерка, потянулся полупрозрачными прядями к Майку с Тимом, заклубился вокруг. Стоило потянуть носом воздух, смакуя его медвяный аромат, и на душе вмиг сделалось необычайно спокойно.

– Я как раз собиралась поужинать. Не хотите ли составить компанию?

Оба кивнули. Майк заулыбался. В голову закралась игривая мысль: а ведь если она вправду живет здесь одна, вдали от всего на свете… как знать, до чего дело может дойти?

Словно бы прочитав мысли Майка, хозяйка хижины одарила его манящей улыбкой.

– Вижу, путь ваш, джентльмены, был долог и вы порядком устали. Отчего бы вам не отложить ружья да не вздремнуть слегка перед ужином?

Едва Майк услышал это, веки его тут же отяжелели, неудержимо поползли книзу.

– Хорошая мысль, – ответил он. – Просто прекрасная.

Его ружье выскользнуло из пальцев, а сам он вместе с Тимом улегся в песок, прямо у костерка.

Хозяйка хижины выступила из-за занавеси, и тут Майк разглядел ее ноги… козьи ноги.

«Вот жалость-то», – подумал он, так как шпилить бабу с козьими ляжками особого желания не испытывал, и с этой мыслью заметил, что из волос ее, повыше лба, торчит пара небольших рожек.

Однако все это казалось сущими пустяками: сейчас Майку больше всего на свете хотелось просто уснуть.

Но вдруг он заметил еще кое-что: из хижины, помахивая хвостом, наружу выплыла рыба.

«Тут что-то нечисто», – подумал он, и обнаружил, что морду рыбе заменяет лицо – лицо ребенка лет этак пяти, скалящего в улыбке два ряда острых, как иглы, зубов.

– Да тут и вправду что-то нечисто!

На плечо хозяйки опустился ворон, и, разумеется, голова этой твари тоже оказалась человеческой, детской… но это было еще не все. Следом за рыбой и вороном вокруг, со всех сторон, вмиг хлынуло к хижине, к дереву, бессчетное множество всевозможных небывалых созданий. Жуткие твари всех размеров, всех мастей, всех обличий слетались к костру, выскакивали из кустов, выползали из-под камней, из каждой щели, из каждой трещины, из каждой норы. Одни казались причудливой помесью полудюжины разных зверей и птиц, другие выглядели, будто крохотные голые человечки со стрекозиными крыльями и искрящейся кожей…

– Что… все это… за… дьявольщина?

Хозяйка хижины подошла вплотную к охотникам, взглянула на них сверху вниз.

– О да, совсем забыла. Самсон тоже скоро придет.

– Самсон? – едва ворочая языком, пробормотал Майк. – Самсон… а кто это?

– Как кто? Он. Дьявол.

Благодарности

Во-первых и в главных, огромное спасибо моим редакторам, Дайане Гилл и Келли Лонсом. Бывает, книга идет легко, а бывает, требует куда больше труда. Эта начиналась исключительно нелегко, но, благодаря опыту и мастерству этих двух феноменальных редакторов, мне удалось отыскать, нащупать ту самую историю, которую я в действительности хотел рассказать.

Спасибо Бетани Райс за редакторское мастерство и дотошность: именно она избавила эту книгу от целой кучи огрехов.

Спасибо Саванне Тендерфут из «Солт энд Сэйдж Букс», поделившейся со мной знаниями и собственными соображениями о народе пекотов и их культуре.

Спасибо Эвану Причарду за исторические консультации.

Особая благодарность – моим бета-ридерам. Спасибо вам, К. М. Александр и Редд Валицки!

И, как всегда, большущее спасибо Джулии Кейн-Рич за дружбу и наставления.

Вклейка

АБИТА

ЛЕС

НЕБО

САМСОН

МАМУНАППЕХТ

РУЧЕЙ

ВЕДЬМА

КОСИНОГ

Примечания

1

У протестантов адъюнктом называется помощник пастора, имеющий право совершать богослужения и требы. (Здесь и далее – примечания переводчика).

2

В XVII веке – куртка длиной до середины бедра, с рукавами по локоть.

3

Говорение языками (глоссолалия) – непонятная речь, состоящая из бессмысленных звуков и слов, однако имеющая ряд признаков осмысленной речи.

4

Отсылка к «Песни о Гайавате».

5

Дьяволов сосец (или ведьминский сосец) – согласно средневековым поверьям, метка на теле ведьмы в виде выпуклой родинки или бородавки. Считалось, что этим сосцом ведьма кормит прислуживающего ей беса, фамильяра либо камбиона, получеловека-полудемона, рожденного ею от инкуба или иного демонического существа.

6

ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ РЕДАКТОРА. В оригинале – «old ones», т. е. название безличное, на мой взгляд, лучше всего передается прилагательным в роли существительного.

Content

Бром
Косиног. История о колдовстве

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Эпилог

Благодарности

Вклейка

Примечания