Ланцов Михаил Алексеевич

Помещик. Том 7. Крестоносец

Предисловие

Впервые в этой серии я решил сделать небольшую «прокрутку» по времени и перенести повествование с конца лета 1557 на весну 1559 года. Это связано с той ситуацией, в которую попал Андрей.

Она неплохая. Нет, напротив. Она слишком хорошая.

Гражданская война не могла получиться, потому что без поддержки городов все эти Шуйские и прочие, просто не удержались бы, даже если сбежали бы с площади. Их в городах бы и скрутили люди купцов, ибо городам и купцам выгоднее и перспективнее сотрудничать с Андреем, а не со старой земельной аристократии.

В остальном же Андрею воевать не с кем. Почему?

Ливония, поняв, что никому не нужна, резко притихнет и пойдет на максимально компромиссные шаги. Литва и Польша также не станут провоцировать излишне окрепшую Московскую Русь. Особенно после того, как почти вся верхушка оппозиции будет физически вырезана. Сигизмунд II Август был еще более осторожным правителем, нежели Иоанн Васильевич. А степь, в результате походов Андрея, на какое-то количество лет замирена. Она попросту боится соваться на Русь и вдумчиво залечивает «сломанное лицо».

Описывать же тихую спокойную жизнь может быть мне и было бы интересно, но вы сами читать не будете. Проверял. Вой будет до небес. Вот я и решил сделать «прокрутку» и отправить Андрея в поход, в очередной Крестовый поход. Третий уже[1]. Отбивать свои владения в Святой земле.

Почему именно туда?

Потому что у него имелся законный повод для этого богоугодного дела. Поход в Сибирь был бы полностью лишен смысла. Там более-менее значимыми военными контингентами вообще делать нечего — в большинстве операции будет достаточно сотни более-менее подготовленных и вооруженных бойцов. Сибирь требовала медленной вдумчивой экспансии с опорой на многочисленные остроги/крепости в ключевых местах и синхронным развертыванием инфраструктуры. Ехать же в Америку, гонять по елкам папуасов, или тем более в какой-нибудь Китай еще более безумное занятие, чем отправиться воевать с комарами в Сибирской тайге. Для вторжения же в Европу у Андрея тупо нет повода…

Понимаю, что Крестовый поход как идея несколько избит. Но по здравому размышлению иного варианта у него не остается…

[1] Благодаря водружению на щиты своих бойцов хризмы (древнейшего христианского символа) и определенной трактовке получилось, что Андрей уже провел два успешных крестовых похода. Первый — против татар, в ходе которого он сумел разбить войско Давлет-хана на Гоголе. Второй — против османов, что повлекло за собой взятие Азак, разорение Истанбула и начало Смуты в Великой Порте.

Пролог

1559 год, 9 мая, Истанбул

Сулейман смотрел на свою столицу из окна башни Правосудия. Неполные два года назад он стоял здесь же, когда узнал о восстании рабов. С тех пор много воды утекло. А главное — город изменился. И теперь представал перед его глазами совершенно иным…

Сгоревшим.

Разоренным.

Разрушенным.

И обезлюдившим…

— О Великий! — произнес визирь, тихо вошедший сюда.

— Надеюсь ты не хочешь мне рассказать об очередном восстании рабов? — с горечью и каким-то оттенком ехидства поинтересовался Султан.

— Нет, к счастью, нет. Ты просил сообщать о любых новостях, связанных с Андреас-паша. И я незамедлительно прибыл.

— Андреас… — тихо произнес Сулейман. — И что? Он наконец взял власть в Москве?

— Он выступил в новый Крестовый поход.

— Опять?! Куда?

— Мы пока не знаем. Его корабли отправились в сторону Иван-озера. А значит, скорее всего, станут спускаться по Танаису…

— Много выступило?

— Тульский полк и бывшие рабы из числа военнопленных.

— У него же не хватит кораблей, чтобы переправить их через море. Или ситуация уже поменялась?

— Верно о Великий. У него — не хватит. Но Иоанн помог. Видимо уже ждет не дождется, когда выпрет своего верного воеводу за пределы державы. Чтобы он уже где-то свернул голову.

— Я слышал, что так говорят. Но… разве ты сам в это веришь?

— Да. Верю.

— Но Андреас спас его.

— Спас. Это и удерживает их от открытого противостояния. Хотя на Москве уже болтают, будто Андреас делит ложе с Царицей. И что дети Иоанна нагуляны.

— Гнилые слухи, — скривился Сулейман.

— Вы же знаете, что говорят про последнего ребенка Рустема-паши…

— Заткнись! — рявкнул враз озверевший Сулейман. Увы, власть его уже была не та, как прежде. Посему приказать обезглавить слишком дерзкого визиря он себе позволить не мог. — Я уже слышать не могу! Дня не проходит, чтобы об этом на каждом углу не болтали!

— Это так. Люди, не стесняясь судачат об этом прямо на рыночной площади. Было это или нет — уже не важно. Люди поверили в то, что ваша внучка родилась в грехе и в ней течет кровь этого удивительно удачливого северного варвара.

— И что с того? Мало ли во что они верят?

— Может быть нам использовать сей плод любви как аргумент в предстоящих переговорах?

— А если это не так? Если она законная дочь Рустема?

— Люди в это верят, а Андреас-паша достоверно не ведает, чем закончилась та ночь. Совершенно точно можно сказать только одно — они были близки. Это подтвердили многие слуги. И это подтвердила ваша покойная супруга на смертном одре, прося ее просить.

— Михримах… — покачал головой Султан. — Ты же понимаешь, что если эти слухи будут использованы на переговорах, то честь моей дочери окажется растоптанной? Уничтожена просто. Как и моя. Как и память Рустем-паши.

— Рустем-пашу и так не любят. Болтают, будто был жаден и людей притеснял. А Михримах можно выставить жертвой. Что, дескать, Андреас-паша так хотел уязвить вас, о Великий, через насилие над ней. Всем же известно, как вы любите и цените свою дочь.

Сулейман промолчал, лишь поиграл желваками да побуравил взглядом визиря.

— Куда Андреас пойдет? Это известно? Из устья Танаиса дорог много. В том числе и сюда.

— Мы пока не знаем.

— Хорошо. Ступай. Сообщай мне все новости, связанные с ним. Повторяю, ЛЮБЫЕ!!!

Визирь откланялся.

И Султан еще с добрый час смотрел на город, который был фактически уничтожен «этим шайтаном» с двумя сотнями бойцов… Смотрел и думал, прикидывая возможные сценарии развития событий. Наконец, что-то решив для себя, он отправился к дочери, что гостила у него во дворце, в том числе и потому, что в Истанбуле больше негде было остановиться.

Ворвался в ее покои.

Прошел в глубь.

Резко отпихнул ее в сторону, из-за чего Михримах упала на мягкую кушетку. И, выхватив саблю, замер перед маленьким ребенком, которому и возрасту было около года.

Малыш сидел.

Но увидев деда встал. Хоть и стоял неуверенно.

Несколько секунд карапуз ничего не понимал, но заметив саблю, нахмурился. Что этот такое ребенок не ведал, но ему это совсем не понравилось. Отчего малыш сжал кулачки и угрожающе шагнул вперед. Именно угрожающе, несмотря на всю нелепость этого эпитета для этой крохи. Ибо во внешности этого крошечного создания все говорило о желании бороться.

— И это девочка! — воскликнул Сулейман, бессильно опустив саблю. Которая выскользнула из руки и упала на пол.

После чего шагнув вперед он подхватил внучку на руки, поближе, чтобы рассмотреть. И малышка, не растерявшись, схватила его за нос. Но силенок чтобы сильно его сжать у нее не было. Поэтому от этого поступка Султан рассмеялся и поставил ее на пол. А потом обернулся к дочери и ездкой усмешкой произнес:

— Ну ты и шлюха!

— Отец!

— Не смей оправдываться! В конце концов — эта малышка, действительно, шанс.

Михримат промолчала.

Сулейман же, чуть помедлив, добавил:

— Андреас выступил в поход. Скорее всего он атакует мои владения.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— А как я это должен говорить? Плакать и молить Всевышнего о пощаде? — раздраженно фыркнул Сулейман. — Твой грех очень своевременный. И, даже если бы эта малышка была дочерью Рустема, то было бы не важно. Твой грех, даже мнимый, мы сможем использовать нам во благо.

— Как же? Насколько я знаю, он любит свою жену и детей от нее. А от близости со мной он пришел в ярость.

— Что же так? Ты не смогла доставить ему удовольствие?

— Он догадался, что я опоила его и…

— Не только шлюха, но и дура… — покачал головой Султан.

— Отец! Прекрати меня оскорблять! Я старалась ради тебя! И благодаря моим усилиям удалось сохранить многие сокровища гарема.

— Ради меня? — скривился он.

— Да! И моя жертва принесла пользу! Во всяком случае, если сравнивать ее с тем позором, что ты испытал у ворот. Как он твоих воинов назвал? Пекарями, которые пришли испечь ему пирог?

— Не тебе о них судить!

— Почему же? Я потеряла свою честь, но смогла сохранить драгоценности и честь твоих наложниц и моей матери. А что сохранили они? Твой позор? Так эти твари даже молчать не смогли! Трех дней не прошло, как вся округа уже знала о том, что произошло там, у ворот. И что Андрей отпустил тебя, разочарованный твоей немощью…

— Заткнись! — рявкнул покрывшийся красными пятнами Сулейман.

— А то, что? Зарубишь меня? Не боишься, что все вокруг скажут, будто бы старый Султан только с женщинами и способен воевать?

Отец скрипнул зубами и тихо произнес:

— Не испытывай мое терпение. Ты мне дочь. Я тебя люблю. Но у любой дерзости есть край.

С чем и удалился.

Михримах же улыбнулась ему во след. С вызовом, но так, чтобы он не видел. Он вел свою игру. Она свою. И она и без Сулеймана прекрасно знала, что Андреас вышел в поход. Уж что-что, а своих людей в Туле она по осени 1557 года завела. И знала о происходящим там значительно больше отца…

Часть 1. Форточка Овертона

"В человеке всё должно быть прекрасно: погоны, кокарда, исподнее. Иначе это не человек, а млекопитающее."

к/ф "ДМБ"

Глава 1

1559 год, 12 мая, Трапезунд

Андрей молча наблюдал за тем, как приближается берег.

Паруса уже убрали, и работали веслами. Но не шустро, а размеренно. Дабы не давать слишком уж большой инерции кораблю, стремящемуся причалить.

Князь Антиохии[1], граф Триполи и Шат, барон Кутенберг[2], то есть Андрей Прохоров сын, известный в XXI веке как Андрей Прохоров, стоял на корме трофейной галеры и до рези в глазах вглядывался в город, раскинувшийся на берегу бухты у подножия горы. Он выглядел очень живописно. Тут, видимо, недавно прошел небольшой дождик и сейчас солнце играло своими лучами, создавая удивительно сочную картину. Практически нереально сочную. Почти сказочную.

Трапезунд.

Древний город, основанный в VIII веке до нашей эры. Греками. Точнее эллинами, как они сами себя называли.

В 1204 году, после взятия крестоносцами Константинополя, именно здесь, в Трапезунде оказался один из центров кристаллизации старой Империи. Византии… хм… Восточной Римской Империи, а точнее Imperium Romanum Orientale или Romania, откуда и русское их название — ромеи. Ведь столица Италии — не Рим, а Roma. Римом его первоначально стали называть поляки, славные своими языковыми трансформациями. Не маршал, но маршалок. Не Мария, но Марыська. Не Георгий, но Ежи. Вот и подхватили мы от них эти веселые каламбуры, начав называть Вечный город Римом…

Итак — Трапезунд. Именно здесь, на юго-восточном берегу Черного моря и расположился тогда один из самых мощных центров кристаллизации Восточной Ромеи — Трапезундская Империя. Во главе с Комнинами — славным и влиятельным домом, еще недавно правящим во всей Империи. Ведь династия Ангелов, после свержения Комнинов, и двух десятилетий не продержалась. Мерзавцы и предатели. Ума захватить власть через измену им хватило, а вот правлением потом образовались сложности…

История этого осколка Империи закончилось в 1461 году, когда Мехмед II Завоеватель «экспроприировал» и эти владения. Однако влияние греков и армян, равно как и византийской культуры даже спустя столетие, в 1559 году, все еще было очень высоко[3]. Именно поэтому Трапезунд и стал новым центром кристаллизации антиосманского восстания армян в эту смуту.

Сюда-то князь Антиохии и направлялся. Но не в слепую. За прошлый год удалось провести переговоры и о многом договориться…

В этот момент его галера подошла к причалу, стукнувшись о него бортом. И выскочившие из нее морячки начали шустро вязать концы.

Князь поправил свое снаряжение, оглядывая себя с ног до головы.

Хмыкнул.

И сошел по уже перекинутым сходням на причал.

Постоял немного.

Подождал, пока отряд его палатинов выстроится на пирсе, приведя себя в порядок. И только после этого направился вперед.

— Все равны как на подбор, с ними дядька Черномор, — буркнул князь, не оглядываясь.

Из-за спины раздались смешки.

Сказки они, разумеется, не знали. Но фраза их развеселила. Да и самоназвание Андрея дядькой Черномором в свете того, что он пару лет назад тут учудил, звучало забавно. А может и нет? Может это просто нервные смешки? Ответа князь не знал и знать по существу не хотел…

Подошли.

— Я рад вас приветствовать на своей земле! — торжественно произнес Ростом Гуриели.

Еще совсем недавно он был эристави, то есть, князем Гурии. Небольшого владения к северу-востоку от Трапезунда. Сейчас же он именовал себя не иначе как Андроник[4]IV Великий Комнин. Ведь его предок был женат на последней из дочерей крайнего правителя Трапезундской Империи — Давиде. Который, вместе с сыновьями оказался обезглавлен в Константинополе в 1463 году. Его старшая дочь еще раньше вышла за муж за мусульманина из Ак-Коюнлу, приняв ислам. Через что утратила всякие права на христианский престол. А значит, что? Правильно. Он себя считал единственным законным наследником.

Громко?

Громко.

Однако Великая Порта ослабила свои гарнизоны на востоке Малой Азии, что, вкупе с бунтом армян, позволило князю Гурии совершить удачное вторжение и занять Трапезунд. По большому счету это был даже не захват. Он просто объявил о своем намерении и выступил с небольшим отрядом. Местные армяне объявили о своей поддержке. А очень немногочисленные войска османского гарнизона спешно… хм… эвакуировались, прихватив казну. На корабле. Кто смог. Потому что корабль был один. Остальных же осман, проживавших в городе и его окрестностях, вырезали местные жители заметно раньше подхода этого новоявленного Комнина.

— И я рад приветствовать возрождение славной династии! Новость о том, что над Трапезундом вновь развевается знамя Комнинов стало бальзамом для моего сердца, — как можно более искренне произнес Андрей, которому, на самом деле было плевать.

Обмен любезностями продолжился.

Ложь.

Одна сплошная ложь.

Все это понимали. Но продолжали игру, прощупывая реальные интересы и возможности манипуляций.

Добрые полчаса Андрей и Андроник с вежливыми улыбками пытались повесить друг другу на ушли лапшу. Самую разную. Общаясь они на койне — аристократическом варианте среднегреческого языка. Потому как князь Антиохии, готовясь к этому походу, сумел его подтянуть до довольно приличного уровня, упражняясь ежедневно. И к весне 1559 года общался на нем даже лучше, чем бывший князь Гурии, для которого этот язык также не являлся родным.

Лесть и пустые восхваления с попыткой использовать партнера в своих целях… а потом выбросить на помойку или скормить врагам, дабы не платить по счетам.

Что может быть лучше?

У князя Антиохии зубы сводило от одной мысли о всем этом дерьме. Однако обстоятельства складывались так, что ему приходилось во всем этом участвовать. А вот его собеседник, судя по всему, не испытывал неудобств, привыкший к подобному формату ведению дел…

Пока они болтали подошла к причалам вторая галера и ушкуи.

«Припарковались».

И спешно выгрузились.

Не целиком, а только высадив бойцов, что высыпали на причал. И всем своим видом немало напрягли новоявленного Комнина и кое-кого из его окружения. Но далеко не всех. Потому как они также играли в эту большую, но сложную игру и преследовали свои цели. И только свои. Пытаясь найти себе место теплее, вкуснее и безопаснее во всей этой Смуте.

— Не нравится мне это, — тихо произнес Андроник.

— Что именно, о Великий? — с трудом сдерживая усмешку, поинтересовался один из «отцов города», возглавивший антиосманский мятеж.

— Я не контролирую эта войска.

— И что? — с трудом сдерживая сарказм поинтересовался его собеседник.

— Они могут в любой момент захватить или уничтожить город. Как Константинополь.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем Андреасу это делать?

— Чтобы захватить Трапезунд.

— А зачем ему захватывать Трапезунд?

— Ну…

Собеседник явно играл со своим формальным сюзереном. Но он мог себе это позволить. Потому что держал в своих руках многие нити реальной власти. Ведь Ростом Гуриели, то есть, Андроник IV Комнин был приглашен именно им. И не для того, чтобы по-настоящему править, а дабы стать знаменем их восстания.

Сам бы Ростом вряд ли решился на эту авантюру. У него попросту не было такого количества денег, людей и влияния. Особенно влияния…

В 1534 году он взошел на престол небольшого княжества, вассального Баграту III Царю Имеретии. И с тех пор вел с переменным успехом борьбу с османами. При этом к 1557 году он уже успел рассорить со своими соседями и остался по сути один на один с османами, с огромным трудом сдерживая их. От него отвернулись все старые союзники.

В этих условиях его и позвали повстанцы Трапезунда, чтобы возглавить их. Он ведь был старым и хорошо известным борцом с османами. Которые даже наносил им поражения.

И все вокруг это знали.

Равно как и то, что за ним стоит только его маленькое княжество, что позволяло сделать его удобной фигурой на шахматной доспех возрожденного государства. Тем более, что большая часть войска князя Гурии вынуждена была остаться в своих коренных землях, чтобы удерживать их и контролировать…

Бойцы же тем временем построились и, повинуясь приказу Андрея, двинулись вперед. Торжественным шествием. Парадом, то есть. Под музыку и с песней на устах.

Впереди шел князь с парой личных телохранителей.

За ним — воин в добрых доспехах и накинутой поверх волчьей шкуре. С головой, укрепленной поверх шлема. Точнее верхней частью головы. Этот человек нес знамя легиона.

Именно легиона…

Планирую эту операцию, Андрей решил спекулировать на новом образе. Ложка хороша к обеду. В 1557 году ему требовались викинги. В этом же деле викинги не выглядели хорошим решением. Поэтому он вытащил из чулана истории другой антураж и постарался использовать его для своих целей.

Викинги, легионеры, фалангиты… да хоть adeptus astartes Бога-Императора! Он был готов использовать тот образ для пиара, который требовали обстоятельства. Даже если содержимое не имело никакого отношения к реальности.

Поэтому этот боец, что шел следом за Андреем и его двумя личными телохранителями, нес знамя поверх которого торчала маленькая золотая птичка. Орел. Небольшой, но узнаваемый. И не двухголовый мутант, а классический римский орел, раскинувший крылья в попытке взлететь. А на самом знамени, кроме белой головы оскалившегося волка красовалась надпись: «LEG.VI FERRATA».

Этот легион создавался еще Цезарем для завоевания Галлии, но сгинул в Леванте в IV веке. И основное время он служил как раз на востоке[5]. Поэтому лучше кандидата на возрождения Андрей не смог найти. Тем более, что у него в кармане имелся и гимн для него, который он слепил как мозаику из фрагментов и вариантов знаменитой песни археологов «Орел шестого легиона»:

… Все так же горд он и беспечен,

И дух его неукротим!

Легионер вообще не вечен,

Легионер вообще не вечен,

Но слава Богу вечен Рим!

Орали бойцы, чеканя шаг и держа строгое равнение в колонне по четыре. Скоморохи, играли музыку. А жители и гости Трапезунда смотрели на этих воинов в предельно единообразном снаряжении, на красных щитах которых красовались хризмы. И на орла.

О да!

Эта маленькая фигурка буквально приковала внимание всех.

— Почему у орла одна голова?! — воскликнул Андроник IV Комнин.

— Потому воины Гая Юлия Цезаря шли в бой под такими аквилами. Потому что воины Константина Великого шли в бой под такими аквилами. Потому что двухглавый орел — это символ чего угодно, кроме Imperium Romanum.

— Но…

— В Трапезунде может быть какой угодно герб. Но я — призываю из небытия давно погибший легион. Чтобы его дух, его кровь, его суть пробудилась я не могу себе позволить пользоваться иными символами. Под таким орлом он родился. Под таким орлом он погиб. Под таким орлом и должен возродиться.

Андроник хотел было что-то возразить, но промолчал. А легионеры тем временем пели, продолжая свой марш:

…Сожжен в песках Иерусалима,

В воде Евфрата закален

В честь Императора и Рима

В честь Императора и Рима

Шестой шагает легион!..

Понятное дело, что ни Андроник, ни его ближайшее окружение русского языка, на который Марфа перевела эту песню, не знали. Но рядом с каждым стоял толмач. Уж они озаботились. И этот толмач тихо нашептывал смысл слов, что пели бойцы.

А ноги ритмично ударяли о старые камни.

И с каждым их ударом люди, наблюдавшие это зрелище, задумывались. Крепкая пехота, да еще способная держать равнение, в этом регионе пропала в позднюю Античность. И о ней уже позабыли.

Андрей это видел.

Андрей это понимал.

И он улыбался, сияя как начищенный золотой. Ибо пришло время вспомнить. Все вспомнить. А что не получится вспомнить, то придумать…

[1] Князь Антиохии — это русский перевод латинского титула (Princeps Antiochiae) правителя Principatus Antiochiae. Французы переводили этот титул как prince (принц), на русский язык это принято переводить как князь. С этим титулом связан нюанс. Дело в том, что princeps — это традиционный латинский титул, обозначающий первого из сенаторов. С Октавиана Августа и до утверждения домината при Диоклетиане, именно титул принцепс был доминирующим в титуле Римских Императоров. Что наводит на мысли об определенных амбициях, которые присутствовали у Боэмунда Тарентского, создававшего это государство крестоносцев. Ведь он не удовлетворился титулом dux…

[2] Именно такой титул дал Андрею Император Священной Римской Империи, вручая разоренный город Кутна-гора в Богемии, именуемый на германский манер Кутенбергом.

[3] Османизация данного региона произошла только после 1923 года.

[4] Ростом означает по-грузински «богатырь», поэтому был взят некий аналог из греческих имен, а именно Андроник, что означает «победитель мужей».

[5]LEG.VI Ferrata создан в 52 году до н. В 45 году он был расформирован. Воссоздан в 44 году до н. э. и после битвы при Филиппах перешел к службе на востоке. То в Иудее, то в Сирии, то в Армении, то в Аравии, то еще где. Последний след о легионе датируется 303–304 годами в форме стационарного лагеря восточнее Петры, то есть, фактически, на Сасанидской границе. Ко временам составления Notatia Dignitatum (посвященный восточной части Империи раздел был создан между 399 и 401 годами) легиона уже не было. Таким образом 6-ой железный легион прекратил свое существование между 303 и 401 годами. Скорее всего в 379–380 годах после поражения Императора Валента от готов, когда была утрачена вся его полевая армия. В те годы в аварийном порядке начали формировать новую и легион вполне мог выступить донором если не людей, то ресурсов.

Глава 2

1559 год, 15 мая, Москва

Царь и Великий князь Иоанн свет Васильевич наблюдал за тем, как часть московского полка тренировалось на специальной площадке. Ее еще в конце прошлого года развернули возле Москвы по тульскому образцу. Смотрел и невольно вспоминал тот день в августе 1557 года, когда у них с Андреем произошел сложный, но такой судьбоносный разговор…

— Я набрал слишком много власти. Это опасно. — произнес тогда граф Триполи и Шат. Буквально через неделю после того, как предотвратил Смуту.

Из-за чего тогда все на самом деле произошло Царь до сих пор понять не могло. Кто первый дернулся. Кто выстрелил. Да это и не важно, потому что в течение нескольких минут все оказалось кончено.

У бойцов Андрея оказалось заряженным огнестрельное оружие, которое они охотно и разрядили в князей-бояр да их окружение. А потом выхватив клинки, ринулись добивать. Причем московский полк охотно к ним присоединился, потому что кто-то выстрелил из лука в Царицу и воеводе пришлось ее прикрывать своим телом.

Так что… до допросов никто не дожил.

Всех перебили.

Вообще всех. Сначала на площади, а потом пройдясь по усадьбам. Включая все семейство Шуйских. Поговаривали, что разбушевавшиеся воины даже мышей всех вырезали и тараканов. Но это, конечно, явный перегиб. Поди поймай тех тараканов[1]…

Остальные же сторонники задуманного князьями переворота, что не успели засветиться, затихли и постарались максимально дистанцироваться от погибших. Дескать «я не я и лошадь не моя».

Удобно?

Ну… в какой-то мере. Во всяком случае Андрей считал, что этот исход самый удачный. Так как он позволял избегать долгой борьбы, Смуты или еще какой-то гадости. В полной мере проявляя фактор роли личности в истории. Ведь если у оппозиции нет внятного лидера или лидеров, то как она может организованно и успешно бороться с центральной властью? Правильно. Никак. Вот в тот день одним махом он и обезглавил оппозицию Царя. Разом. Да еще и всего имущества потом лишил, которое по его настоянию конфисковали в казну за измену.

Ситуация, на первый взгляд выглядела отрадно и славно. Но только на первый взгляд, ибо, уничтожив оппозицию, Андрей оказался сам в ее положении из-за той силы, которую набрал. А значит он должен был либо уничтожить Царя и занять его место, либо готовиться к смерти. Так как этот конфликт становился неизбежен.

В принципе, он был уже психологически готов к такому раскладу.

Но! И это важно!

Он не стремился к уничтожению Московской Руси в братоубийственной войне. А она, без всякого сомнения, началась бы, выступи он против Царя. Да, столицу и какие-то опорные пункты Андрей занял бы без проблем. Но в его жилах не текла кровь Рюриковичей. А значит его бы не приняли. И за спиной шептались бы. Обязательно бы шептались и плели интриги. Ведь всем мил не будешь. И о том, сколько в таких условиях можно прожить, ярче всего свидетельствовал Александр Македонский и Гай Юлий Цезарь.

Как там пелось в песни? Я знаю, что дальше свои же и раньше… меня грохнут в той роще. Так будет всем проще…

Поэтому Андрей решил сделать «ход конем» и повторить прием Наполеона Бонапарта. Для чего остро требовалось убедить Царя в необходимости таких мер. А как это сделать? Правильно. Говорить правду. Ну… почти всю. И обильно сдабривать ее мистикой. Чтобы он сам увидел в этом поступке спасение для себя и своей династии. Чем он и занялся, быстро сочинив подходящий сценарий…

— Опасно? — удивился Иоанн Васильевич.

— Да. Очень опасно. Теперь начнет создаваться два центра силы. Один вокруг тебя, другой — вокруг меня. Из-за чего державу либо разорвет, либо мы с тобой, оказавшись заложниками ситуации, будем вынуждены сойтись в борьбе за власть. Даже несмотря на то, что я этого не желаю. Понятно, не сейчас. Но не в такой уж и отдаленной перспективе. Я бы мог совершить самоубийство, но это грех. А тебе мое убийство не простят. Поэтому нужно что-то предпринимать… уже сейчас… причем спешно….

— Предпринимать? — грустно спросил Иоанн Васильевич. — И что тут предпримешь?

— Я должен отправиться в какой-нибудь далекий поход и закрепиться там. Достаточно далеко, чтобы меня перестали воспринимать как центр власти здесь, на Руси. Но этот поход не должен быть лишен смысла и выглядеть надуманным.

Дальше они перешли к обсуждению.

Царю в целом весь этот разговор не нравился. В том числе и потому, что он знал — его сейчас внимательно слушает Анастасия — Царица. Со всеми вытекающими последствиями. Ведь воевода не только спас Царя от гибели, но и своим телом закрыл ее от стрелы. Вполне возможно ставшей бы для нее смертельной. И сейчас Андрей также явно проявлял поведение верного трону человека. Поэтому Государь пытался убедить его в том, что тот ошибается. Но тщетно. Ибо граф раз за разом на пальцах давал очень точный и дельный расклад ситуации и того, как они окажутся заложниками обстоятельств и ожиданий людей в самом скором времени. Что закончится для Руси самым печальным образом.

— Кто ты? — наконец спросил Царь, уставший от пустого спора.

— Человек. Если так вообще возможно назвать того, кто живет второй раз. Мда. Знаешь, когда-то я очень хотел жить. Любой ценой. Я считал, что Вселенная не справедлива ко мне. Но теперь…

— Что теперь?

— Я не знаю, что теперь.

— Ты же говорил, что пришел дабы защитить Рюриковичей.

— И я это сделал. Я сломал лицо Степи. Натянул глаз на жопу боярам. Укрепил твою власть. Показал, что нужно делать с армией и как воевать. Но дальше то что?

Произнес Андрей и пройдясь по комнате уставился на огонек масляной лампы. Его лампы. И после долгой паузы тихо начал декламировать:

— Каждый верит, что в полотне жизни сам выбирает по нраву нить. Только вот у судьбы есть на всех свой план, невозможно ей угодить. Ее мудрое сердце и добрый нрав — это сказки для простаков. Ведь она не уймется не обокрав, оттого мой девиз таков: делай то, что должен, будет то, что будет, кто-то тебя поддержит, кто-то тебя осудит — главное — мир уже не забудет![2]

— И что ты должен?

— Бороться. Я только здесь осознал, что иного не могу, не хочу и не умею. И если я не найду подходящую цель, то моя натура не усидит и… в общем все закончится очень плохо. Такова уж моя природа.

— Тебя таким сделал ад?

— А кто тебе сказал, что я пришел из ада? — усмехнулся Андрей. — Из ада нельзя уйти, хотя там открыты двери, и никто никого не стережет. В этом суть.

— Не понимаю.

— Я не хочу говорить вещи, которые бы пошатнули догматы веры. Я сюда не пришел подрабатывать пророком. — продолжал гнать пургу Андрей.

— И все же.

— Страшный суд для каждого человека наступает сразу после его смерти. И в ад он отправляется только по итогам судилища. Как там поется? На справедливый суд, дороги все ведут, где обретут заслуженный финал: награда или кнут — последствия найдут, того что ты при жизни выбирал.

— Выбирал?

— Выбирал. Оцениваются только твои поступки и только поступки. Слова — это тлен. В земных судах круговорот мирских идей — здесь невиновным быть страшнее во сто крат. Когда решает все неравенство людей, предельно ясно кто был прав, кто виноват. А нам дела твои видны со всех сторон, подумай дважды, если ходишь в подлецах. Здесь кем бы ни был ты не обойдешь закон, поскольку правда не в словах, а на весах. — продолжал Андрей цитировать фрагменты рок-оперы «Орфей».

Царь замолчал, потрясенный этими словами.

— На весах? — наконец переспросил он. — Каких весах?

— На одну чашу кладется перышко, на вторую — твое сердце. И молись, чтобы сердце не весило больше перышка.

— Но это невозможно!

— Там, — мотнул Андрей головой, — возможно. Ибо вес твоего сердца там складывается из грехов и чувства вины за содеянное. Совесть ТАМ имеет абсолютную власть. Она твой палач и спаситель. Она твой тюремщик и твой освободитель. Здесь ты можешь с ней договориться, усыпить ее бдительность, обмануть, обхитрить. А там — нет…

— А как же Божий суд?!

— Это он и есть. Или ты думаешь, что Ему больше нечем заняться, чем каждого муравья судить? — усмехнулся Андрей. — Твоя совесть сама тебя осудит. И сама накажет. Ад — это то место, где каждый подвергается своей собственной совестью особой пытке, связанной с теми грехами, что ты совершал. Двери в нем открыты. Ты волен уйти в любом момент. Но совесть мешает… Ибо она твой настоящий тюремщик. И с ней ТАМ не договориться. Ее ТАМ не обмануть.

Царь промолчал.

В конце концов не он жил вторую жизнь и оспорить слова этого человека, стоящего перед ним, он не мог.

— А как же второе пришествие? — после изрядно затянувшейся паузы, спросил он.

— Почем мне знать? Это «святые отцы» много что напутали. Вон — в древнем варианте Евангелие записано, что мы — слуги Божьи. А в переводе на славянский чего написали? Правильно — рабы.

— Ты не шутишь?

— С какой стати мне шутить? Дулос[3] — это слово со множеством смыслов. И раб, и слуга, и младший родич и прочее. Какое из них правильное? Судя по тому, что сами греки написали, когда более тысячи лет назад переводили Евангелие на латынь, правильным является — слуга. Тогда и Империя была едина. И Константин Великий с Феодосием контролировали их язык, дабы глупостей никаких не совершали. А как обошлись со славянами? Что это? Злой умысел или обычная человеческая глупость?

Царь промолчал.

— Ладно, это все к делу не относится. И я прошу тебя — не говори никому об этом. Подрывать авторитет Церкви, даже зарвавшейся и залгавшейся не лучшая стратегия. Если, конечно, ты не желаешь гибели христианству, которое переживает ныне не лучше дни.

— Залгавшейся… — тихо произнес Царь, словно пробуя это слово на вкус. — Что ты хочешь предпринять?

— Когда я был в Царьграде то увидел рабов. Многие десятки тысяч рабов. И это только малая часть того ужаса, что цветет и пахнет на просторах Великой Порты. Это прямое оскорбление Всевышнего. Ибо никто не в праве обращать в рабство слугу Создателя нашего, созданного по образу его и подобию.

— Таковы магометане… — развел руками Царь.

— Отчего же только они? А разве христиане лучше? Та же Венеция торгует рабами как горячими пирожками. И у нее их покупают другие христиане. А наши старые ушкуйники? Разве они не совершали набеги, дабы захватить людей и продать их в рабство? А наши помещики? Они ведь также иной раз поступают. Дерьма хватает. И ислам тут не причем. Дело в людях, а не в вере. Если у них гнилое нутро, это не спасешь ничем.

— И что ты хочешь? Изменить мир?

— Почему нет? Во всяком случае удар по главному центру рабовладения в мире — по Великой Порте — будет, без всякого сомнения, богоугодным делом. А дальше уже как получится.

— Что тебе для этого понадобится?

— Тульский полк и все бывший пленники, что я вызволил из Царьграда.

— Полк? Но…

— Он все равно предан лично мне. Тебе такой опасно держать под рукой. Теперь, зная, что нужно делать, ты довольно быстро получишь себе новые подобные. Да и я подробные описания сделаю.

— Ты оставишь брешь в обороне, забрав полк.

— Брешь для кого? Степь в ближайшие несколько лет не способна тебе навредить. А потом у тебя уже будут силы, с которыми тебя степени не страшна.

— Ну… хорошо. Это все?

— Годик на подготовку, кое-что из твоих пушек да пищалей, а также твоя всемерная поддержка. Ну же, не куксись. Твои пушки все равно в основе своей хлам. Большие. Не поворотливые. Можно все сделать легче и лучше. Также я хочу, чтобы ты присмотрел за моей женой и детьми…

Разговор тогда у Царя с Андреем был сложный. ОЧЕНЬ сложный и долгий. А потом графа сменила супруга.

С тех пор минуло полтора года. Даже больше.

Граф, а точнее уже князь, ушел в поход, уводя с собой почти всех преданных лично ему воинов. К счастью, по большей части иноземцев. А их смена готовилась на этой и многих иных тренировочных площадках.

— Государь, — тихо произнес подъехавший гонец.

— Что случилось?

— Голубь прилетел, — произнес он и протянул Царю небольшой свиток.

За 1558 год удалось развернуть несколько промежуточных станций между Азаком и Москвой. В том числе и небольших древесно-земляных крепостей. И организовать на них голубятни для извещения. Вот один из таких голубей и прибыл, принеся весть о выходе князя из Азака на юг.

— Началось… — тихо прошептал Иоанн Васильевич, сворачивая обратно свиток в трубочку.

После чего бросил напряженный взгляд на бойцов московского полка, что упражнялись на плацу, и спешно отправился в кремль. Началась большая кампания, в которой ему предстояло выжить. Это Андрей не переживал, считая, будто бы соседи не рискнут напасть на Царя. А сам Государь и его супруга таким оптимизмом похвастаться не могли. Ибо главной защитой являлся Андрей. Он же — главной опасностью. Из-за чего его уход, по их мнению, мог спровоцировать войну с весьма печальными перспективами…

«Или Андрей не переживал только на словах?» — вдруг, как пронзенный этой мыслей, остановился Государь…

[1] На Руси рыжих тараканов до XVIII века не было. Однако имелись черные. Это эндемический вид насекомых, который обитал по берегам Черного и Каспийского морей, откуда на Русь и попал, встречаясь в XVI веке повсеместно практически в каждом городе. В 1642 года в летописях зафиксировано наличие черных тараканов даже в Магазее, то есть, на крайнем севере, в качестве обитателей жилищ русских переселенцев.

[2] Это фрагмент рок-оперы «Орфей».

[3] Речь о слове δούλος, которое в современном значение означает раба и, факультативно, слугу, но в более архаичной традиции имел более широкий спектр смыслов.

Глава 3

1559 год, 17 мая, Трапезунд

Выгрузив часть легиона корабли Андрея ушли обратно к Азаку. За второй порцией. Сам же князь остался в Трапезунде.

Переговоры с Андроником замерли.

Он переваривал увиденное. Все вокруг переваривали увиденное и думали о том, что как им поступать дальше…

Тут нужно понимать, что Османская Империя создавалась не на завоеваниях. Нет. Отнюдь, не на них. Ее ядро формировалось в формате в совершенно дипломатическом ключе.

Строго говоря Восточная Римская Империя закончилась в 1204 году, когда узурпаторы из дома Ангелов потеряли власть под ударами крестоносцев. Потом, конечно, Палеологи сумели восстановить свой контроль над Константинополем и частью старых владений Византии. Но это уже была жалкая тень былого величия.

Непосильные налоги и обострения радикальной религиозной политики сделали свое дело. Особенно на фоне общей военной слабости и чудовищных, доставших всех вокруг интриг. Роль, которую сыграли Палеологии в падении государств крестоносцев сложно переоценить. Как и их вклад в то, чтобы древняя держава окончательно пала в небытие.

Османам даже не требовалось их владения завоевывать.

Они, как некогда варварские вожди германских племен, просто предлагали аристократии и местных жителям более выгодные условия. Такие, при которых с них бы драли меньше налоги. Такие, при которых в державе формально устанавливалась свобода вероисповедания. Во всяком случае для тех, кто не собирался лично служить Султану.

И людей это прельщало.

И простых обывателей, и аристократов, и церковных иерархов.

Поэтому перед османскими «завоевателями» открывали ворота города. Поэтому на их сторону перебегали аристократы с вверенными им войсками и землями. Поэтому плавно… очень плавно оказалось, что Восточная Римская Империя — это просто один Константинополь с крошечным огрызком земли вокруг него. А все, даже Православная церковь, еще до падения древнего города, уже верой и правдой служили Султану. Поэтому Константинополь в последней битве защищали не его жители, а итальянцы — кондотьеры, пришедшие сюда по призыву Святого престола в надежде на некие преференции…

И теперь появился он — Андрей.

Человек, который два года назад взял тот самый Константинополь…

Что произошло за эти годы?

О! Многое…

Оказанная услуга услугой не является. Поэтому, получив в свои руки власть, османы не стали так уж рваться исполнять обещания. Даже в пределах жизни одного монарха. И если Мехмед II Фатих еще хоть какие-то приличия соблюдал, то потом…

Каждый новый султан повышал градус религиозной радикализации и все сильнее и сильнее притесняя иноверцев. Каждый новый султан все сильнее и сильнее душил население налогами, которые сгорали в его бесконечных завоевательных войнах.

И так далее.

Из-за чего в той же Анатолии уже в XVI веке шло восстание за восстанием. Самого разного толка. Ведь в те годы большая часть населения Малой Азии все еще оставалось христианским. Хуже того — греческим и армянским в культурном плане. А османская культура и вера выступала здесь своеобразной надстройкой — шаткой и жидкой над этим монументальным базисом. Да и в Румелии все не так гладко шло, как могло бы казаться.

В целом власть Султана держалась, как и у Императоров во времена Древнего Рима, только на удачливости в войнах. И пока все шло хорошо. Что позволяло гасить в известной степени гудящий ропот недовольства. До появления Андрея, который сумел запустить сход лавины…

И останавливаться на достигнутом князь Антиохии не хотел.

Он планировал накидать сюда, в это кишащее противоречиями болото, как можно больше яблок раздора. С той мыслью, чтобы его разорвало как хомяка, выпившего ведро никотина.

Именно поэтому, выступая в этот поход на формально Антиохию, он решил поиграть с образом легиона. Недовольных хватало. Дестабилизация дошла до активной фазы, проявив массу точек кристаллизации оппозиционных османам сил. И теперь он, чертов затейник, давал недовольным знамя и идеологию для борьбы…

Вот все в Трапезунде и притихли, переваривая случившееся.

Но то — аристократы и купечество.

Простой же люд бушевал в самом позитивном смысле этого слова. Люди радовались и поздравляли друг друга. И это пугало… И Андроника IV, и тех «отцов города», которые по факту и подняли мятеж, призвав этого Великого Комнина по матери на престол…

И вот в этой обстановке к городу подошел отряд Баязида…

— Я пришел с миром! — выкрикнул самопровозглашенный Султан Великой порты, подъехав к воротам.

— С миром он пришел… — буркнул Андрей себе под нос. Но в рупор он выкрикнул совсем иное. — Что тебе нужно?

Немного «потупили» у ворот, после чего встретились там же, но уже в расширенном составе. К Баязиду вышли и Андрей, и Андроник, и многие «отцы города», и даже местное духовенство.

Общая идея была такова — Баязид провозгласил себя Султаном. Отца он объявил низложенным, ибо его Всевышний покарал за связи с содомитами. Брата старшего он объявил содомитом и также низложил. На словах. Себя же любимого назвал не только Султаном Великой порты и халифом правоверных, но и борцом со скверной. В том числе и той грязью, что всплыла при взятии Азака. А к весне 1559 года о ней каждая собака в Великой Порте знала.

Одна беда — у Баязида почти не было сил.

И он был пока жив только лишь потому, что ни у Сулеймана, ни у Селима не доходили до него руки из-за подавления восстаний и борьбы с внешними врагами. Этакий неуловимый Джо из анекдотов. Он это прекрасно понимал. Поэтому не жалея своих сил, старался как можно сильнее дискредитировать родителя и брата, а также искал союзников.

— Я не мог не прийти, — говорил он, глядя на Андрея. — Ты спасение для всех правоверных в этих землях.

— А оно мне надо?

— Всевышний сам тебя ведет! Даже то, что ты не исповедуешь ислам, не чего не значит. Именно ты вскрыл нарыв в Азаке. Именно ты вскрыл измену и гниль в Крыме. Именно ты показал, что Всевышний благоволит тебе. Иначе невозможно объяснить почему ты смог, имея всего две сотни воинов, взять и разорить столицу!

— А как же происки шайтана?

— Ты взял в свои руки знамя Пророка и тебя не поразил гром. Ты принял в свои руки меч Пророка, и твоя рука не отсохла. Это ли не знак?

— Твой отец считает иначе.

— Мой отец глупец! И он слишком много верил мерзавцам, что окружали его. И окружают до сих пор! Но я — вижу.

— Я рад, что у тебя отличное зрение. Но что ты хочешь от меня?

— Чтобы ты выступил против Селима. И помог мне разгромить его. После его падения отец уступит моим законным требованиям.

Андрей едва сдержал язвительную усмешку.

В прошлом году умерла любимая жена Сулеймана — Хюрем. Из-за чего он очень сильно сдал и постарел. Однако он не спрятался от всего мира в своей печали и продолжал драться со своими внешними и внутренними врагами. Кое-как установив контроль над Истанбулом он «гасил» очаги восстаний и громил более-менее крупные отряды повстанцев в Румелии. А также воевал с Габсбургами на севере — в Венгрии.

Вся европейская часть его державы представляла собой своего рода лоскутное одеяло, в котором под рукой Сулеймана находилась едва ли треть земель. И особых надежд над расширением этой «коронной» территории не имелось. У него хватало сил только на дороги и ключевые крепости.

И если Сулейман держал свой флаг в Европейской Великой Порте, то Селим — в азиатской. И тут все выглядело еще хуже. Потому что многие приморские города либо вышли из повиновения, либо не отличались надежностью.

Север и особенно северо-восток полностью контролировался повстанцами. Через старые киликийские земли на юго-востоке отряды и караваны приходилось проводить едва ли не с боями. А в Междуречье гарнизоны с трудом держались против превосходящих персидских войск.

Египет был утрачен. Мамлюки вновь правили им независимо. И облизывались на Левант. Да и арабы оживились.

Но Селиму было не до Египта и Леванта.

Ему бы хоть как-то удержать в нарастающем хаосе старые земли Конийского султана и Междуречье. Причем неизвестно что важнее. Ибо Междуречье — это золотое дно из-за чрезвычайной плодородности этого региона. И в обороне, играя от крепостей османская армия в целом держалась. Во всяком случае против персов, которые по своей сути представляли собой поместное войско «на максималках». Только не подкрепленное ни стрельцами, ни артиллерией. В то время как городское население Анатолии во многом был культурно и религиозно… хм… неблагонадежно…

А тут еще и братик воду мутит. Причем отчаянно…

Эти переговоры у ворот шли долго. Шумно. Эмоционально.

Баязид предлагал Андронику и Андрею союз.

Выгодный ли? Вопрос. Большой вопрос.

Поэтому Андрей не спешил с выводами. А Андроник, не имея реальных сил за собой в Трапезунде, ориентировался в этой позиции на хозяина возрожденного легиона. «Лучше люди города» же просто осторожничали. Слишком все было зыбко и ненадежно. Они не доверяли Баязиду. Настолько не доверяли. Что даже не пустили в город.

Но самопровозглашенный султан не отчаивался.

Уже сам факт того, что с ним разговаривали, его вполне обнадежил. Поэтому, уходя, он обронил.

— Твоя дочь растет красавицей.

— Какая дочь? — нахмурился Андрей.

— А ты не знаешь? Ясмина. Говорят, что Михримах в ней души не чает.

— Хорошая шутка.

— Это не шутка.

Произнес он. Весьма вежливо попрощался. И удалился.

— Вот мерзавец… — процедил, глядя ему в спину князь, когда тот удалился достаточно далеко.

— Михримат действительно родила дочь, — заметил один из «отцов города». — Через девять месяцев после того, как ты спалил Константинополь.

— И что?

— Рустема-паши в те дни в городе не было. Он находился где-то в Румелии, где и погиб спустя месяц.

Наступила тишина.

Андрей лихорадочно соображал. Мерзкая история получалась. Остальные улыбались. Ну так, едва-едва, в усы. Наконец Андроник заметил:

— Ты ли ее отец или нет — это не важно.

— Как это не важно?!

— Важно то, что думают люди.

— И что они думают?

— Что вы влюбились. И что ваша любовь спасла Сулеймана от смерти.

— Вздор! Я зашел в Топкапы после того, отпустил Султана.

— Ты хочешь переубедить толпу? — с хорошо заметной язвинкой спросил один из «отцов города».

— Да и Сулейману это выгодно.

— Чем выгодно? Тем, что его дочь нагуляла ребенка на стороне при живом муже?

— Он постарается это использовать против тебя. Ты для него опасен. И если он сумеют заключить этот брачный союз, то…

— Я женат!

— Пока женат, — грустно заметил Андроник.

Андрей нахмурился.

На него в былые годы покушение совершали немало. И он выкрутился только за счет своей удачи, решительности и находчивости. Иной бы давно сгинул. Но Алиса не он. И осознав, какую угрозу навлек сиюминутной слабостью на свою семью, Андрей тихонько завыл, обхватив свою голову. Горько, страшно… с такой болью…

После возращения из похода его супруга изменилась. Настолько, что он не мог нарадоваться на нее. Можно даже сказать, что он был эти полтора год с ней счастлив. А потому ее гибель стала бы для князя если не катастрофой, то чем-то близким к этому. И уж точно не подтолкнула бы его в объятья Михримах. Даже из политической необходимости. Просто потому, что он бы ясно знал, кто стоит за смертью супруги…

Когда он чуть пришел в себя и оглядел присутствующих, то не нашел на их лицах и тени улыбки или какой-то язвительности. Его эмоции прекрасно читались. И они не сулили ничего хорошего. Никому. Особенно в сочетании с репутацией, которую Андрей уже заработал.

Князь-чародей. Князь-оборотень. Викинг, который своим набегом навел ужаса на все черноморское побережье Великой Порты. Удивительно удачливый вождь, что сумел с горсткой воинов взять столицу османов и вынудить бежать Султана «в одних подштаниках», как судачили обыватели. И теперь — командир возрожденного легиона, который вынырнул из небытия как чертик из табакерки.

Гнев ЭТОГО человека не сулил ничего хорошего. Особенно теперь, когда они увидели его взгляд.

Волк. Лютый. Страшный. Безжалостный. На члена стаи которого покусились. Пусть даже не делом, а словом.

Они отшагивали назад, встречаясь с его взглядом, и опускали глаза. Не выдерживая ту бешенную энергию, что бушевала в этом мужчине. Настоящую стихию…

Мгновение.

Андрей сжал кулаки до хруста. И по нему словно волна прошла. Дикая животная ярость ушла из заледеневших глаз. А губы оскалились в поистине улыбке. Он скрипнул зубами и молча пошел в город, оставляя за спиной лишь не на шутку испугавшихся союзников. И уходил он, напевая очень странную песенку, слова которое с трудом понимало, только несколько толмачей и несколько соратников Андрея…

— Не сплю… я в ночь перед боем. Во тьму-у-у холодной могилы влекут меня силы… ада! Молю! … Боже? Ты? Да. Дай мне победу! Возьми, сам! И силы к рассвету! Вот их — дам! Не лечь в этом поле! Забудь страх! Ты и так уже — прах!..[1]

Причем этим людям даже показалось, что ртом Андрея словно говорил не только он. Потому что ответы поэтического божества он вокализировал каким-то глухим и приглушенным голосом. Надо ли говорить, что и пяти минут не прошло, как эту песню на пальцах перевели остальным. О том же, о чем эти изрядно перепуганные люди подумали, в силу репутации князя, и говорить нечего. Страшно стало даже тем, кто ему служил…

[1] Здесь приведен слегка измененный фрагмент из песни «Ночь перед боем» Павла Пламеннева. В той форме, в которой ее запомнил главный герой.

Глава 4

1559 год, 20 мая, Вильно

Сигизмунд II Август, Король Польши и Великий князь Литвы был хмур и недоволен. Он вообще не любил, когда его заставляли делать то, что он не хотел. Но так уж складывалось — делал. И даже особенно не «квакал», опасаясь вступать в конфликты с магнатами. Сегодняшняя встреча ему не нравилась вдвойне. Ладно, что вынужденная, так еще и вопрос неприятный…

— Московия слаба! — воскликнул один из магнатов, что инициировал эту встречу.

— И что заставляет тебя так думать? Разгром татар? Взятие Казани, Хаджи-Тархана и Азака? Или может быть сожжение Константинополя?

— Это все заслуга Андрея! И он ушел. Царь же ныне затеял большие преобразования в армии. Перестраивает ее на манер этого выскочки. Из-за чего породил массу недовольных. Ему не чем воевать сейчас!

— И что же? Ты предлагаешь этим воспользоваться?

— Да! Когда еще будет такой шанс?!

— А не боишься, что Андрей вернется?

— Да что он сделает? — воскликнул этот магнат, раздраженный нерешительностью короля.

— А что ты хочешь, чтобы он с тобой сделал? Застрелил тебя как Шуйских? Или отрубил яйца как Курбскому? Или может быть посадил на кол как тех татар-работорговцев? Вот города у тебя большого нет. Беда. Так что жечь и грабить у тебя особо и нечего. И сбегать в одних портянках тебе не откуда…

— Андрей — это простой простолюдин! Просто удачливый…

— И ты хочешь испытать его удачу? Многие пытались…

— Мы справимся с ним! Нас больше!

— У Давлет-хана было в несколько раз больше воинов, чем у него. И что? Справился он?

— Мы не он!

— Вот именно. — возразил король. — И пока, я подчеркиваю, пока — у нас нет с ним никакой вражды. Зачем ее начинать?

— А почему нет? Все вокруг только о нем и болтают. Будто бы он пуп земли! Он обычная грязь, что возомнила себя черт знает кем!

— При случае я ему передам твои слова, — хмуро усмехнувшись, произнес князь Вишневецкий.

— Что?!

— Он князь-крестоносец, доказавшим в бою свое право на титул. Он барон Богемии, утвержденный Рейхстагом Священной Римской Империи. В конце концов он лучший полководец всех окрестных земель и ОЧЕНЬ сильный мастер клинка. Один из первых в этом мире, по утверждению знатоков. Не уверен, что разумно его злить только потому, что у кого-то свербит в жопе.

— К тому же, — поспешно добавил маршалок, затыкая грозным взглядом рот спорщику, — у нас все еще остается шанс привлечь его на службу короне.

— Он презирает мой род и не скрывает этого, — невольно поморщившись, заметил король.

— Он это говорит только перед Царем, дабы ему угодить. И не разу не выступал против тебя или твоих воинов. Более того, сражаясь бок о бок с князем Вишневецким, он побил татар. Да и Царь… хм… судя по всему его не ценит. Несмотря на все, что Андрей сделал для него.

— Да за что его ценить?! — вновь воскликнул этот нервный магнат. — Он грязь безродная!

— Твоя смелость удивительна, — с язвительной усмешкой произнес маршалок. — Надеюсь, столкнувшись с ним в бою, ты сможешь ее сохранить и подтвердить делом.

— Даже не сомневайся! — вскинулся этот аристократ. Но окружающие, глядя на него, лишь снисходительно заулыбались. В общем — разговор не удался. Однако Король отчетливо понял — это начало. И чем сильнее Андрей станет увязать в событиях Османской Империи, тем больше желающих будет открыть роток на Московскую Русь. Такую соблазнительно беззащитную все больше и больше… Пока Иоанн не завершит реформу армии.

Сколько ему на это потребуется времени? Год? Два? Три? Пять? Ответить на этот вопрос не мог никто. Пока все складывалось так, что Андрей забрал с собой в поход всех подготовленных им людей. И Иоанну приходится действовать на ощупь, по записям князя. Так что быстрого результата можно не ждать. Во всяком случае, именно к таким выводам слонялось большинство, указывая на исключительность сложившегося момента.

Кроме того, именно вмешательство Иоанна заставило Польшу отказаться от вторжения в Молдавию. Так что, эта добыча не досталась им.

Хуже того, Ливония, попросту опасающаяся сейчас лишний раз головы поднимать, была удивительно покладиста. И даже выдала виновных в деле ареста ремесленников, следовавших в Московию. Да и товары пропускала любые и без проблем. Из-за чего из Фландрии, Англии и долины Рейна в Московию вот уже второй год шел сплошной поток крайне опасных грузов: боевых коней, классного оружия, доспехов, бронзы, олова, свинца, пороха и прочего. А взамен яркая краска, включая крайне ценный пурпур и ляпис-лазурь, светильное масло, московские, шамаханские и персидские ковры, шелк-сырец, перец и самоцветы. Да и шведы везли свою руду в Новгород. Хорошую руду. Что пугало. До оторопи пугало. Как и мутный проект с Новым Светом и портами на севере…

Сигизмунд попросту не понимал, что задумал Андрей. Совершенно очевидно, что он все эту бурную деятельность не стал бы развивать, если бы собирался уйти в Святую землю жить.

Что не так?

Зачем ему вообще было уходить?

Король сошел с трона и подошел к окну, уцепившись взглядом за плывущими вдали облака. Он был осторожен. И эта осторожность его никогда не подводила, давая отменное чувство опасности. И сейчас, думая об этом Андрее у него мурашки по спине бегали.

Уж что, что, а его биографию он успел изучить вдоль и поперек. И твердо знал — этот человек НИКОГДА не делает ничего просто так. Во всяком случае — так кажется со стороны. И во всех его делах два-три дна или того больше. И если тебе кажется, что ты уже сумел одержать над ним победу, то шаг или два спустя ты почти наверняка попадаешь в смертельную западню.

Все враги Андрея умерли.

Все.

Вообще все.

Начиная со старшин полковых и заканчивая высокородными князьями. Он вырезал и уничтожил каждого из них. Либо вынудил подчиниться и склонить голову. А ведь начинал он эту партию простым шляхтичем. Да еще должником без средств к существованию.

Прошло каких-то семь лет. И что же?

Едва живая пешка уже доминирует на шахматной доске.

— Нет… это все не просто так… — тихо произнес Сигизмунд.

— Что не так? — поинтересовался надворный маршалок.

— Московия выглядит такой беззащитной… такой привлекательной… Я думаю, что ловушка.

— Все говорит о том, что Андрей действительно решил отвоевать свои владения в Антиохии и Триполи. Заодно погрев руки на развязанной им Смуте в Великой Порте. Он завязнет там. Точно и надолго.

— Понимаю. И согласен. Но… я чувствую… у меня до крайности дурное предчувствие. Он словно ловит нас на живца.

— На живца? И кто выступает в роли наживки?

— Московия.

— Но зачем ему это? — опешил маршалок.

— Ему требуется война с нами.

— А в чем сложность ее развязать? Поводов всегда хватает.

— Ты разве не понимаешь? Он — крестоносец. Весь христианский мир восторгается им. Нападать просто так на другое христианское государство для него означает измарать в грязи свою репутацию. Другое вопрос, если нападем мы и как-то затронем его земли, пока он в Крестовом походе.

— Слишком сложно.

— А что он делал просто?

Маршалок промолчал. Переживания Короля его не впечатляли. Но спорить он не видел смысла. Тем более, что пока инициировать войну с Москвой было нельзя, опасаясь спугнуть Андрея. Он должен был сильнее завязнуть на юге…

***

Тем временем в Трапезунде состоялась встреча князя Антиохии Андреаса I и Патриарха Константинополя Иоасаф II.

— Я рад, что наша встреча, наконец, состоялась.

— Серьезно? Мне казалось, что ты не ищешь встречи с демоном. — серьезно ответил Андрей, холодно прищурившись.

— Ты же понимаешь, что я человек подневольный. Что Султан приказал, то я и сделал.

— Мне говорили, что ты проявил при этом особое рвение.

— Моему предшественнику за нерасторопность отрубили голову.

— Допустим. И что ты хочешь от меня?

— Не я, но мы.

— Мы?

— В Кесарии Кападокийской, — назвал Патриарх османский город Кайсери на старый лад, — мы ждали твоего прибытия. Тайно. Ибо о твоем походе куда-то на юг было ясно еще прошлой осенью. Все эти твои приготовления не оставляли вариантов. Ты явно куда-то собирался. И это «куда-то» точно не находилось на севере или западе. Канал, прокопанный твоими людьми из Иван-озера в Танаис. Дюжина прудов, созданных в верховьях Танаиса для накопления воды. Шлюзы. Сигнальные башни, протянувшиеся от Тулы до самого моря. Да и Азак готовился. Нужно быть слепым и глухим глупцом, чтобы не сделать из этого правильного вывода.

— И все же — кто этот вывод делал?

— Патриархи востока.

— Вот как? А как же Султан?

— Вряд ли он знал. Ему было не до того, как и его сыновьям. Для них твое выступление на юг стало неожиданностью.

— И что же хотят мне предложить Патриархи востока? Подозреваю, что вы не просто так пристально следили за каждым моим шагом. Не так ли?

— Так, — с почтением ответил Иоасаф. — В твоем окружении десятки наших людей, что со всем вниманием наблюдали. И передавали нам все, что могли заприметить. Для этого… хм… Андроника появление возрожденного шестого легиона стало полной неожиданностью. Если бы он знал об этом заранее, то вряд ли бы оказался таким сговорчивым.

— Боится?

— О да…

— А вы?

— А мы — нет. Ты не видел наши лица… наше ликование, когда мы узнали о том, что на берегах реки Упы возрождается легион. И заметь — мы не задаем тебе вопросов о том, откуда ты про него знаешь. Про сам факт его существования, допустим, ты мог от кого-то услышать. Но выбор легиона, его символики и прочего… Все в руках Господа нашего. Нам это не интересно. Нам важнее то, что ты его возродил.

— Слова, это просто слова… — пожал плечами Андрей. — Кстати, ты так и не сказал, что вы хотите от меня. Говори прямо. Не отнимай мое время. В чем заключается ваше предложение?

— В том, чтобы ты принял венец Василевса.

— ЧТО?! — ахнул князь Антиохии.

— Мы мечтаем о том, чтобы ты принял венец Василевса. Ни у кого из нас нет ни капли сомнения в том, что ты действовал не наугад. Твои поступки выглядят безумными. Но… если допустить, что ты знал… все знал, также, как с легионом, то многое меняется. И, прежде всего, это означает — власть османов стала крайне ненадежна. И у нас есть шанс все возродить.

— Тебя не смущает, что я по крови простой сипах? Или как у вас тут говорят? Обычный безродный воин. Практически Конан Киммериец или Грогнак Варвар.

— К сожалению, я не знаю, кто такие этот Конан и Грогнак. Но спешу тебя успокоить — в истории Римской Империи каждый третий Василевс такой, — по-доброму улыбнулся Патриарх, будто бы говорил какую-то прописную истину ребенку.

Андрей же ни разу не обрадовался от этих слов.

Корона Византии не входила в его планы. Он ведь сюда пришел на время, дабы получилось решить важнейшие стратегические планы там, на севере. А тут… ну… просто развлечься. Как в свое время Наполеон Бонапарт в Египте, заработав еще немного славы и позволив Директории основательно обосраться.

Его собеседник же, словно читал эти мысли. Улыбался. И рассказывал о том, насколько хорошо ему будет именно тут. Какая это великая миссия. И что на севере для него нет будущего. Ибо Палеологи отравили дом Рюриковичей. Из-за чего они перестали ценить таких нужных и важных людей как Андрей. Да и для жены с детьми на юге будет лучше. Здесь теплее. Фрукты. Море. И так далее…

— Ты же понимаешь, что я не могу согласиться на твое предложение? — после долгого молчаливого размышления спросил Андрей.

— Понимаю. Сейчас не можешь. Но мы готовы ждать.

— Ждать у моря погоды?

— Ты и сам поймешь, что у тебя нет иного выхода. Всевышний ясно дал понять, чего хочет. Он указал своим перстом на тебя. И кто мы такие, чтобы с ним спорить?

— А если я ограничусь Антиохией и Триполи? Там ведь тоже ведь юг, море и фрукты.

— Ты? Ограничишься? Скорее Иоанн Московский сам, верхом на коне поведет своих воинов в решительную сечу, чем ты уймешься. Вокруг тебя все вскипает. Вокруг тебя вершится история. Ты хоть сам веришь в то, что способен к покою? — хохотнул Патриарх. — Ты Император. Настоящий Император[1], который всегда на острие клинка. Тот, за кем идут воины. Именно такие как ты приходили к столице и свергали старых, стухших Василевсов. Впрочем, вижу, сейчас тебе нужно время, чтобы все обдумать и понять смысл моих слов…

Патриарх встал и поклонившись, вышел. Оставив напоследок на небольшом столике золотое кольцо-печатку.

— Что это?

— Твоя печать. Мы сделали ее, опираясь на печать Константина[2]. Мы считаем, тебе она пригодится…

Иоасаф ушел.

А Андрей еще долго смотрел ему во след. Он подозревал, что ему предложат что-то интересное. Но корону Римской Империи… Это превышало любые самые смелые его ожидания. Знали, собаки, с каких козырей заходить…

***

— Хозяйка, — произнес слуга, подходя к Марфе. — Голубиная почта.

Сказал и чуть поклонившись, протянул ей крошечный свиток.

Он приняла его.

Развернула и чуть нервно дернула щекой, прочитав:

«Прибыл на болото. Лягушки громко квакают. Мойте руки с мылом…»

Перед отбытием «на курорты Анатолии» Андрей усвоился с супругой о особых кодовых фразах и словах, которые позволяли бы им обмениваться важной информацией. И при этом не опасаясь утечки.

Он применил принцип кодовой книги при образной системе выражения смыслов. Причем, нередко используя словоформы и семы из эпохи далекого будущего. Но не все. Что, впрочем, никак не улучшало понимания местными жителями таких шифрограмм.

— Мойте руки с мылом… — тихо повторила Марфа.

Лицо же ее при этом обострилось и стало удивительно злым, жестким. Отчего ближники отшатнулись. Ведь ей только что сообщили, что ее будут пытаться устранить. И не только ее, но и детей. А за них она сама была готова вырезать столько людей, сколько потребовалось бы. Так что уже сейчас, спустя несколько секунд после прочтения письма, в ее мозгу начали пульсировать мысли: «Кто? Как? Где?». А на ближников она теперь смотрела как если не на предателей, то уже как не таких и верных людей…

[1] Здесь слово «Император» употребляется в архаичном его смысле, означающим что-то среднее между Главнокомандующим и Фельдмаршалом.

[2] Здесь имеется в виду Константин XI (XII) Палеолог Драгаш, павший в битве у Золотых ворот в 1453 году, через что стал последним правящим Василевсом Восточной Римской Империи.

Глава 5

1559 год, 21 мая, Рим

Кардиналы тихо перешептывались, обсуждая насущные дела. Папа Павел IV мрачно поигрывал желваками переводя взгляд с одной такой группы на другую. Они были до омерзения жизнерадостными. В то время как Святая церковь переживала тяжелые дни, нуждаясь в самоотверженности каждого своего служителя. Каждого. И тем более столь высокопоставленного.

Наконец двери распахнулись. И в помещение вошло несколько человек… включая какого-то воина. Что крайне не понравилось Папе.

— Кто это? — хмуро спросил он, указуя перстом на мужчину в доспехах и с оружием. Да еще со щитом, украшенным хризмой, совершенно чуждой в латинских землях вот уже столько веков.

— Позволь рассказать все по порядку, — произнес Карло Борромео, направленный по просьбе кардинала Джованни Медичи в 1558 году к Андрею наблюдателей. — Это очень важно.

— Это твой человек? — уточнил Папа.

— Разумеется.

Павел IV немного помедлил, разглядывая этого воина, и нехотя кивнул.

— Благодарю, — поклонившись произнес Карло. — Как вы все знаете, я был направлен Святым Престолом в Тулу, где должен был присматривать за делами князя Антиохии и графа Триполи…

— Это так, — поспешно произнес Павел IV, перебивая Борромео. — И почему же ты вернулся? Да еще и через своего родича, — кивнул она добродушно улыбавшегося Медичи, — потребовал созыва совета кардиналов. И вот это все, — махнул он рукой в сторону воина. — Я раздражен. Объяснись!

— Да! — воскликнул французский кардинал. — Кто это?

— Это человек, который демонстрирует снаряжение комитата VI легиона Ferrata. Он сейчас высаживается в Трапезунде.

— Что? — удивленно мигнув, переспросил Павел IV.

— Князь Антиохии возродил VI «Железный» легион и повел его в бой. Легион, созданный некогда Гаем Юлием Цезарем и распущенный после гибели Валента под Адрианополем, возрожден.

Тишина.

Наконец Павел IV встал и подошел к этому воину. Медленно обходя вокруг него и осматривая с ног до головы.

Первым, что ему бросилось в глаза, был поздний имперский шлем с большими сомкнутыми нащечниками, сегментным назатыльником и козырьком. Андрей его «слизал» почти полностью с исторического образца. За тем исключением, что ввел наносник, подбородочный Y-образный ремень и регулируемый подвес типа «парашют», что позволило «лепить» шлемы трех стандартных размеров, подгоняя их регулировкой подвеса под конкретного бойца.

Дальше его взгляд опустился на кирасу, изготовленная из склепанных полос металла по технологии японских окегава-до. Из-за чего в немалой степени походила на образы лорики сегментаты с барельефов. Застегивалась она по бокам, что позволяло ее также выпускать стандартных размеров, с ориентиром на рост, и регулировкой «диаметра» ремнями. К ней крепились наплечники ламеллярного типа, сегментированные. Что также добавляло схожести с «картинками» барельефов. Набедренники ламеллярного типа никак и никуда не вписывались. Но это не имело особого значения — о том, как выглядели легионеры IV века никто из присутствующих не имел ни малейшего представления и судить они могли по крайне обрывочным сведениям.

Из-под металла доспехов проступал добротный стеганный халат со стоячим воротником, защищающим от натирания шею. Ну и длинными рукавами. Правая рука дополнительно защищалась наручем шинного типа. Голени ног — аналогичными поножами. Причем надевали эти самые поножи поверх калиг.

На первый взгляд обычных калиг. На деле же они были в известной степени доработаны.

Мощная, многослойная кожаная подошва была, как и в Древнем Риме подбита многочисленными гвоздиками с большими шляпками, что образовывали рельефный протектор для крепкого сцепления с грунтом. Кроме того, подошва имела невысокий, но крепкий каблук с подковкой. Передняя же часть, в отличие от обычных калиг, имела загнутый вверх край с еще одной подковкой. Дабы ноги и обувь не так сбивались при движении по камням или сложному грунту.

В остальном — калиги как калиги — архаичные ботинки на шнуровке, которые можно было чуть ли не полностью развернуть для чистки и сушки. Андрей постарался уделить особое внимание обуви своей пехоты. Не забыв и про портянки. Поначалу хотел ввести носки, как было у римлян. Но вовремя вспомнил о том, что они отсыревали. И остановился на портянках, которые можно было перематывать то одним концом вниз, то другим. Что позволяло держать ноги в сухости. Ну… относительной конечно. Это же не сапоги, которые Андрей смог выдать только всадника. Ибо дорого и сложно, так как он делал их действительно хорошие, а не те, что были в ходу в те годы…

В руках этот боец держал большой овальный щит линзовидного профиля с крупным умбоном. Щит был склеен из тонких пластинок и обтянут с двух сторон кожей. Да по кромке обшит дополнительным слоем толстой «сыромятины». То есть, в общем и в целом повторял поздний римский вариант скутума. Отличие заключалось лишь в том, что этот щит позволял не только держать его кулачным хватом, но и имел локтевой подвес с плечевой петлей.

Талия бойца была перехвачена крепким кожаным ремнем, оснащенным необычной для эпохи Y-образной портупеей. Дабы не сползал. Причем с опорой этой портупеи на жесткие лямки кирасы, дабы перенести весь вес на бедра и разгрузить позвоночник. На этом ремне крепился подвес для kriegsrapire слева, кинжала типа «кама» справа, одноручного клевца за кинжалом и чехол с фляжкой еще дальше.

В руках боец держал очень недурно выполненное копье. Клееное древко, покрытое слоем крашенной ткани и эластичного водостойкого лака[1]. Из-за чего текстура грубой ткани не давала скользить руке, а лак защищал от размокания или пересыхания. Наконечник ничем не выделялся. Обычный, листовидный, но добротный. Плюс кованный подток с балластным утяжелением, дабы копьем было легче работать одной рукой.

На правом бедре, сбоку, располагалась кобура, где находился небольшой пистолет с колесцовым замком — пуфер. Причем он был выполнен под большой калибр и обладал весьма коротким стволом. На ремне, за фляжкой, располагался подсумок с пятью газырями, мешочком с пулями, натруской затравочного пороха и прочими потребными для перезарядки вещами.

Кобура, конечно, не ковбойская, но весьма удобная для быстрого выхватывания и приведения пуфера к бою. Стрелял он либо пулей большого калибра, либо картечью, заряжаясь в зависимости от обстоятельств. Хотя этих деталей, конечно, со стороны не заметить.

И так далее.

Все предельно утилитарно и добротно.

И никаких украшений. Вообще. Единственным исключением является щит, который был выкрашен в ярко красный цвет с белой каймой и нес на своем поле — белоснежную хризму. А также надписи LEG.VI сверху и FERRATA снизу тем же самым белым цветом.

Павел навернул кругов восемь вокруг бойца, прежде чем остановиться. Но каждый раз ближе пары шагов не подходил.

— И сколько стоит снарядить такого бойца?

— Не могу сказать, — пожал плечами Карло. — Князь закупил рапиры, кинжалы, клевцы и пуферы. Все остальное изготовили его мастера.

— И что, все его воины вооружены таким образов?

— Часть. Другая — похожим образом, но не с щитом и копьем, а с доброй аркебузой. К сожалению, мне не удалось ее добыть — они слишком ценятся князем. У нее длинный ствол умеренного калибра, колесцовый замок и непривычное, но удобное ложе. Все остальное — такое же. У всадников свои особенности. Но, в целом, князь все что можно старался делать одинаковым. Вот, посмотрите. — произнес он и отвернул щит. — Видите эти цифры? Это номер щита. Это означается, что он две тысячи триста сорок второй из числа точно таких же. Полностью повторяя их размер, вес, окраску и прочее. Один в один. Со шлемом и остальным тоже самое. Обратите внимание — везде стоит номер и клеймо легиона.

— Немыслимо… — покачал головой Павел IV. — Одинаковые? Совсем одинаковые?

— Да. Князь на этом особенно настаивает. Из-за чего, как я слышал, мастера долины Рейна немало возмущались. Но он платит, и они делают то, что он хочет.

— И ты нам ничего не писал?

— У меня был запрет князя.

— Запрет? Но почему?

— Он опасался спугнуть своей подготовкой врага. Что, дескать, люди Баязида сдадут его Селиму или Сулейману. Что в немалой степени позволит консолидировать силы османов. Кроме того, замирится с Египтом и привлечь его в качестве союзника. В качестве компенсации за неудобства он облачил моего слугу в воинское снаряжение своих легионеров.

— И насколько боеспособен этот… хм… легион? — с некоторым раздражением спросил Павел IV, возвращаясь на свое место.

— Он выглядит ОЧЕНЬ боеспособным, — произнес сопровождающий Карло Борромео испанец, с некрасивым шрамом через все лицо. — Походит на крепкую терцию. Но с рядом отличий. Князь не использует пикинеров, потому что у османов, да и всех прочих в тех краях нет обычая бить конницей натиском. Другой крепкой пехоты вроде швейцарцев, фламандцев, ландскнехтов и уж тем более терций там тоже нет. Местная пехота строя не знает и вооружена белым оружием или дубинками. В крайнем случае — луками. Есть и аркебузиры — янычары. Но их мало. Князь также не использует в пехоте мушкетеров. Там только аркебузиры, но с длинноствольными аркебузами. Кроме того, он включил в состав своей терции… хм… легиона, три конных отряда — конных копейщиков, рейтар и драгун с мушкетами. И артиллерию. Как он сказал — легион без артиллерии — не легион.

— Получается небольшая армия.

— Так и есть. Прекрасно снаряженная, вооруженная и подготовленная армия. А его обоз — песня. Никогда прежде я не видел такого устроения и благополучия. Как и общего порядка. Крепкая испанская терция — толпа селян по сравнению с его легионерами.

Павел IV задумчиво скосился на кардинала Медичи, который продолжал благодушно улыбаться.

— А что тебя так развеселило? — с раздражением спросил он у него.

— На днях мне стало известно, что князь предложил рыцарям Тевтонского ордена присоединится к его походу. Они отказались, сославшись на немощь и не устроение. После чего Андреас обозвал их трусами, мерзавцами и лицемерами, которые только и способны — грабить христиан.

— Вот так и сказал?

— Он сказал грубее. И теперь я смотрю на это снаряжение, слушаю и откровенно умиляюсь недальновидностью ландмейстера. Ему для полноты картины осталось только какую-нибудь бучу затеять на границе с Московией, чтобы окончательно втоптать репутацию ордена в дерьмо.

— Проклятье! Почему мне об этом не сообщили?!

— Потому что я сам узнал только сегодня утром. Да и то — из третьих рук. Эта новость распространяется купцами. Сам орден молчит и делает вид, что ничего не произошло.

— Какова цель похода князя? — обратился Папа к Карло Борромео.

— Антиохия. Во всяком случае он так говорит.

— Врет! — с раздражением воскликнул французский кардинал.

— Почему?

— Патриархи востока с прошлого года крайне возбуждены и активны. Сулейман их не трогает, опасаясь вызвать раздражение и без того буйных подданных. Это явно не спроста.

— Освобождение Антиохии само по себе значимое событие. Если они заранее прознали, то…

— Нет, — перебил французский кардинал. — Они явно что-то затевают.

— А что будем затевать мы? — постарался сменить тему представитель испанских Габсбургов. — Князь начал полноценный Крестовый поход. Он высадился в Трапезунде, в союзных христианских землях. И имеет все шансы на успех предприятия. Что в этой ситуации будем делать мы? Ведь он реально может возродить княжество Антиохию. Или даже королевство Иерусалим.

— Откуда такой оптимизм?

— Андреас не похож на дурачка, который глупо испытывает свою судьбу. Снаряжение этого воина и описание его легиона заставляет крепко задуматься.

— Османы — сильный противник.

— Не сейчас. Их основные силы находятся в Венгрии и Междуречье. Из-за чего, ударив со спины, князь имеет все шансы на успех. Удержит он Антиохию или нет — другой вопрос. Но то, что возьмет, полагаю, сомневаться не стоит. И где в это время будем мы?

— И что ты хочешь? — с раздражением поинтересовался французский кардинал.

— Чтобы Святой престол выпустил буллу, объявляющей этот крестовый поход благословенным и призывая всех честных христиан присоединится к князю Антиохии в его благородном порыве. И чем больше там будет католиков, тем лучше для нас. А то ведь к разделу этого пирога мы можем не успеть. Мало ли что там задумали Патриархи?..

— Может быть просто князя отвлечь от похода?

— И как это возможно?

— В связи с уходом князя в Крестовый поход со всеми верными войсками в Польше и Литве началось движение, направленное… хм… на войну с Московией. За Смоленск, Псков, Новгород и сюзеренитет над Ливонией. Сигизмунд колеблется. Однако если его подтолкнуть, то он может начать вторжение, которое станет угрожать не только землям князя, но и его делам. Эта война принесет ему большие убытки и, полагаю, вынудит вернуться в Европу.

— И чего мы этим добьемся?

— Мы воспользуемся им как знаменем, собирая людей в Крестовый поход. Но не позволим ему получить владения или реальное влияние в тех землях.

— А чем он нам мешает? Разве он нам враг?

— Он православный. Да, не еретик. Но и не католик. Не думаю, что для нас будет здравой политикой возрождение христианских государств в Святой земле под рукой православия.

— Поэтому ты предлагаешь отправить его терзать Сигизмунда?

— Сигизмунд не проявляет должного рвения и потакает еретикам.

— А ты думаешь, что если в его земли зайдет Андреас со своим легионом, этого религиозного рвения станет больше?

— Если мы выступим посредниками и поможем успокоить зверя, то почему нет?

Все задумались.

Идея была достаточно заманчивой. Тем более, что бурная активность Патриархов востока откровенно пугала. Еще не дай Бог они попытаются возродить Восточную Римскую Империю. Православную, а не латинскую, разумеется. И как с этим мириться? Нет. С этим мириться никак нельзя…

***

Август I Саксонский задумчиво перечитал письмо еще раз и посмотрел на стоящего перед ним человека. С виду вполне европейца. Итальянца или что-то в этом духе. Но это было не так…

— Отправитель сего письма просил что-то передать на словах?

— Разумеется, — кивнул этот мужчина. — Мгновение.

И с этими словами вышел.

Вернулся же с двумя спутниками, которые несли небольшой сундучок. Тяжелый. Вон как им руки он оттягивал.

— Прошу, — произнес этот… хм… курьер и его спутники поставили свою ношу на крепкий, основательный стол курфюрстуа Саксонии. После чего открыли, воспользовавшись ловко извлеченным откуда-то ключиком.

Внутри были золотые.

Обычные золотые монеты. Османские. Султани[2].

А поверх них небольшой шелковый мешочек. Гость развязал его и высыпал на руку яркие капли «застывшей крови» — рубины. Которые потом вернул на место.

— Не дурно. — нервно сглотнув, произнес Август.

— Мой Государь считает, что это ничтожество Сигизмунд позорит престол Польши. А ты… ты достоин большего. Поэтому это, — махнул он рукой, — меньшее, что он может сделать для восстановления справедливости.

— Отрадно слышать.

— Единственное что он просил бы тебя, так это сжечь письмо после прочтения. Если по какой-то причине написанное в нем дойдет до ушей… ты и сам знаете кого, то…

— Я понимаю, — кивнул курфюрст. — И полностью согласен с вашим Государем. Это все?

— Да.

— Тогда оставьте меня. Мне нужно подумать. Я дам вам ответ завтра.

— Как вам будет угодно. — произнес этот посланник и, ловким движением закрыл крышку сундучка. Запер его на замок. И его спутники подхватив свою весьма нелегкую ношу удалились вслед за своим старшим. Под тоскливым взглядом курфюрста. Он очень не хотел, чтобы этот сундучок покидал его… ОЧЕНЬ…

Когда они удалились он встал и пройдясь по кабинету, остановился у окна. Сад. Красивый сад. Он цвел и благоухал.

Как же курфюрсту не хотелось принимать решение.

С одной стороны, дело, что предлагал ему Султан, выглядело достаточно простым. Найти какое-то количество верных людей и, переправив их в Тулу, совершить покушение на Марфу, жену князя Антиохии. И постараться сделать все так, чтобы окружающие подумали, будто бы нападение совершили поляки. Ничего сложного. Вырядить своих людей в обычную для поляков одежду и приказать между собой говорить на их языке. Благо, что среди подданных подходящих кандидатов хватало.

С другой стороны, он не хотел во все это ввязываться. Не только потому, что опасался гнева Андрея. Это тоже, но вероятность того, что он узнает, была очень небольшая. Больше всего его смущал срыв Крестового похода. А ведь именно этого, в понимании курфюрста, и пытался добиться Султан.

Конечно, протестантская мораль была гибка. Ведь только лишь вера была единственным критерием спасения. А потому дурные поступки не являлись препятствием на пути в рай. Но… что-то его останавливало. Что-то смущало. Какой-то червячок сомнения…

Пока.

Потому что вид этого сундучка с золотом и рубинами, которые ему прислали, давил на курфюрста изрядно. И мог серьезно ему помочь. Он, правда, и так не бедствовал. Но если вступать в борьбу за польский престол, которой отчетливо запахло в воздухе, то, без всякого сомнения ему потребуются деньги. Много денег. Так как наемники, без которых это не провернуть, стояли слишком дорого…

[1] В этой роли обычно выступал клей из яичного белка.

[2] Султани чеканились с 1454 по 1520 годы. Золотые. Масса 3,43-3,51 грамма. Была в активном обороте до начала XIX века. Популярна среди торговцев Восточного средиземноморья в связи с чем имела определенное хождение и в Европе.

Глава 6

1559 год, 21 мая, Тула

Марфа подошла к окну и, огладив свой живот, скосилась на Сильвио, помощника своего супруга по безопасности.

Этот итальянец был родом из Флоренции. В свое время его схватили и тайно продали в рабство недруги. Сразу после того, как его наниматель и покровитель умер. Своей смертью, несмотря на все попытки его врагов ускорить дело. Но умер. И жизнь Сильвио следом полетела в Тартар…

Семьи нет.

Родичей нет.

Будущего нет.

И он сам — раб, причем предназначенный для продажи на рудники или галеры. Поэтому, когда появилась возможность уйти с Андреем на Русь, он охотно последовал за ним. Даже несмотря на то, что его земляки уговаривали его отправиться с ними прорываться к итальянским землям. Но ему некуда было возвращаться. Да и что он найдет в родной земле? Врагов, раздосадованных его возвращением? Нищету из-за того, что его владения, без всякого сомнения конфисковали и поделили давно?

Отомстить хотелось. А как без этого?

Но не сейчас… Успеется. Месть — это блюдо, которое принято подавать холодным. И спешить с ним не стоит…

После ликвидации так и не начавшейся Смуты граф Триполи вернулся в Тулу, и организовал своеобразную сортировку личного состава из числа освобожденных рабов. Ему требовалось понять, какие люди пошли за ним и как ими можно распорядиться.

Тех, кому было куда возвращаться, он не только отпустил, но и помог с транспортом. Ведь в Нарву регулярно теперь приходили испанские, английские и нидерландские корабли. Что позволило многим вернуться домой.

Многим, но не всем.

Те же масаи оказались отрезаны от своей родины. Поэтому Андрей им все объяснил. И предложил либо дать денег и оружие, благословив на долгую и бесполезную в общем-то дорогу, либо поступить на службу и уже никуда не дергаться.

Они посовещались и решили не рисковать. От добра бобра не ищут. Да и дома их, скорее всего, давно похоронили, отдав жен и коров другим…

Царь не захотел брать столь экзотичных ребят. Слишком уж они «загорелые» были ликом. «Яко черти» — как отмечал Иоанн Васильевич. Посему пришлось графу этих ребят оставлять у себя. В качестве небольшого специализированного отряда лично преданной гвардии. Той самой, что он оставил жене и которая теперь обеспечивала ее безопасность. Исключая родичей и в дополнение к ним, на которых теперь висело графство и крепость Шат.

С остальными дела обстояли примерно схожим образом. Кто хочет — может отправляться домой. Кто хочет — может оставаться. Но в этом случае подчиняться Андрею требовалось безукоризненно.

Остались многие. Очень многие.

Благодаря чему новоявленный князь Антиохии сумел закрыть большинство кадровых проблем как в своем графстве, так и задуманном им легионе. Понятно, выучка этих ребят не шла ни в какое сравнение с бойцами полка, особенно самым матерыми ветеранами. Но эти бывшие пленники и крестьянами не были. А потому мышцы и какие-никакие навыки у них имелись. Как и практический боевой опыт.

Среди них, в процессе профессиональной сортировки, он и обнаружил Сильвио. Относительно молодой мужчина провел больше десяти лет на службе своего покойного господина и собаку съел на вопросах безопасности. Ибо в Италии тех лет эти вещи были отнюдь не праздным баловством. Все друг друга люто-бешено травили и резали с самым изворотливым упорством.

Цивилизация-с!

И вот теперь Сильвио стоял рядом с беременной Марфой, преданно смотря на нее. Женщина эта оказалась под стать своего супруга. Удивительно образованной и изощренной умом, даже по меркам Италии. Здесь же она сияла просто как яркая звездочка. И, разобравшись в обстановке, он посчитал за честь служить таким людям. После же ее слов о предстоящих покушениях он особенно напрягся. Надвигался момент истины. Сумеет ли он спасти тех, кто протянул руку помощи ему? Или вновь потеряет нанимателя и покровителя?

— Госпожа…

— Ты все сделал?

— Я послал весточки нашим людям в Калугу, Коломну, Белев, Серпухов и прочие города округи. По самому городу нашему сорванцы гуляют и внимательно приглядывают за прохожими. Отец Афанасий и его люди также начеку.

— А моя охрана?

— Она всегда готова отразить нападение. Десяток мавров готовы в любой момент сопровождать тебя в поездке, а два остальных десятка — присоединится, если потребуется. Ваши с князем родичи в графстве также поставлены в известность о возможных неприятностях. Уверен, что они не оставят мои слова без внимания.

— Патрули?

— Город и его округа под самым пристальным контролем. Городская стража усилена добровольцами из числа милиции[1] и уже сегодня ночью со всем радением держала улицы города под контролем. А служилые татары Ахмета и без того рыщут в округе, до пяти дней пути от Тулы, отлавливая разбойников. Уверяю тебя, Госпожа, в город комар не пролетит без твоего ведома.

— Со стороны степи тоже?

— Разумеется. Многие татары, после взятия Азака, присягнули на верность Иоанну Васильевичу и поступили под руку воеводы Тулы. Твоему супругу. К которому имеют самый трепетный денежный интерес, ведь он скупает у них шерсть и кожу по твердой цене. И обеспечивает защиту. Я им всем разослал весточки и уверен — они станут присматриваться ко всяким подозрительным путникам или опасным болтунам. Им не выгодно сориться с вами.

— Отрадно слышать, — кивнула она, вновь огладив свой живот. Ее третья беременность проходила спокойно. На удивление без токсикозов и прочих неприятностей. Сын, дочь и теперь еще кто-то. Как отметил Андрей:

— Главное, чтобы не барсук.

— Почему барсук? — удивилась тогда Алиса.

Но супруг лишь отмахнулся в своей привычной манере. Он далеко не всегда объяснял свои шутки. И если оказывалось, что жена просто не в курсе какого-то кусочка дискурса, без которого юмор не удался, то он и не парился. Как показала практика, долгое объяснение позволит все разъяснить, но смешнее от этого не станет, ибо упущен момент.

Княгиня еще немного пообщалась с Сильвио, обсудив и тщательно проговорив все меры безопасности. И только после этого выдвинулась за пределы чертогов воеводы, где жила. Пока во всяком случае.

Это была небольшая каменная крепость башенного типа, построенная под сильным влиянием японской архитектуры. Массивный нижний этаж представлял сплошную стену. На втором этаже располагался вход внутрь с высокого крыльца. Да так сооруженного, что с него невозможно было даже пытаться пробить тараном ворота. Дальше начинались этажи с каскадом черепичной крыши и плавным уменьшением сечения постройки. На самом же верху красовалась небольшая наблюдательная башенка в духе этакого «чайного домика», откуда открывался прекрасный обзор на округу. И там круглосуточно находился наблюдатель, отслеживая ситуацию в городе и окрестностях.

Внутренние этажи с довольно высокими потолками имели крепкие, массивные перекрытия и мощные просторные лестницы. Это, конечно, не способствовало удобству обороны, но перед Андреем подобных задач и не стояло. Ведь резиденция воеводы — здание административное. Вот он и постарался обеспечить себе и своей семье определенный комфорт для жизни и работы.

Это здание было символом развития Тулы, которая продолжала развиваться чудовищными темпами. Городом светлого будущего. Сказкой во плоти. Чуть ли не царством славного Салтана, что на острове Буяне. Хотя обыватели Московской Руси иной раз про город болтали такое, что сказка Пушкина извелась бы завистью…

На левом берегу Упы к маю 1559 года стоял не только кремль, но и контур внешних стен, защищавший весьма приличный посад. Очень неприятных для любых местных противников стен. Землебитных, толстых, высокий, облицованных скорлупой «римского» кирпича.

Здесь располагались казармы и обширный жилой фонд. Кирпичный или землебитный. Причем полностью. Все в городе успели переделать. Причем город, перестроенный по строгому плану обладал ровными, как отчерченными по линейке, улицами. Небольшими аккуратными площадями. И прочими атрибутами цивилизованного места. Ибо, по мнению Андрея, цивилизации без порядка не бывает.

Важным нюансом стало то, что вся жилая застройка в Туле оказалась либо двухэтажной, либо еще более высокой. Вслед за князем уважаемые люди города решили обзаводится пусть малыми, но башенками. Ибо это оказалось удобно. Площадь они занимали малую, а всякого разного вмещали великое множество…

Через реку Упу был переброшен временный наплавной мост, который каждую ночь размыкался, пропуская лодки, струги и прочее. А рядом с ним потихоньку строился стационарный каменный мост. Зимой 1558–1559 года удалось сформировать два массивных быка. Благо, что река не шибко глубокая. И, пробив лед, получилось их попросту отсыпать из изрядной массивности камней. Сейчас же, в мае, небольшая бригада строителей формировала волнорез из кусков привезенного гранита. Это было крайне важно из-за ледохода, дабы у быков не получались заторы.

Работ пока по каменному было выше крыши. Но перспективы радовали Марфу и вызывали восторги у жителей города. В том числе и потому, что на правом берегу Упы стоял еще один укрепленный район города. Новый. Полностью и безраздельно принадлежавший Андрею.

В районе слияния Упы и Тулицы, где в былые времена стоял древний кремль Тулы, потихоньку велись работы по возведению княжеского подворья. Укрепленного. То есть, по сути, еще одного башенного замка в японском стиле, только с некоторым защищенным двором.

По правому берегу Тулицы располагался конезавод.

А вот по левому берегу Тулицы… Здесь находилось все самое интересное — сосредотачивалось все мануфактурное производство города.

Источником энергии стал так называемый Андреев пруд, созданный там же, где и разместился в петровские времена Демидов пруд. Тулица, перегороженная платиной, затопила обширные заболоченные берега. Только, в отличие от поделки Демидова, князь сразу же занялся дноуглубительными работами. На одном берегу цеплял к упору лебедку и тянул за канат утяжеленный нож-брус, что вытаскивал размягченный водой грунт. И так несколько раз. Потом переходили на соседний участок и заносили на плоту нож этого импровизированного грейдера соответственно.

Муторно.

Заодно при таком подходе стремительно зарастание и заболачивание пруду не грозило. А людей на все про все требовалось всего десяток. Причем исключительно на лето. Да и место для рыбоводства получалось отменное. Ведь после нескольких лет такой «чистки» водоем обретет ощутимую глубину и не станет зимой так сильно промерзать.

Над плотиной, расположенной в черте укрепленного периметра, находился «водяной цех». Который, за счет отопления в зимнее время, позволял не выключать водяное колесо из рабочего оборота круглый год. Впрочем, одним водяным колесом не обошлись. На территории строили четыре каменных «ветряка», из которых один был введен уже в эксплуатацию, хоть и нуждался в некоторой достройке. Плюс две дюжины воротов с приводом от волов.

Для Московской Руси тех лет концентрацию энергетической обеспеченности это давало невероятную. Ткацкая мануфактура, которая здесь стояла, этим, правда, не пользовалась. За ненадобностью. Станки были слишком примитивные. Пока, во всяком случае. Посему весь «крутящий момент» уходил на нужды железоделательного заводика.

Домна, пусть и маленькая, если не крошечная по меркам XXI века[2] нуждалась в том, чтобы нагнетать в нее массу воздуха. Что было не так-то и просто сделать. Кузнечный цех использовал тяжелые «водяные молоты» и массу всякого рода воротов, без которых не работали бы простенькие механизированные молоты рангом пожиже. Переделочный цех с пятью пудлинговальными печами Холла не нуждался в особом энергоснабжении. А вот стальной цех нуждался в приводе мехов, без которых пять купольных печей попросту не работали бы.

Литейный цех, в котором Андрей планировал с горем пополам освоить хоть какое-то, пусть даже самое примитивное чугунное литье, пока еще не возвели. От него имелся лишь фундамент. Токарный и прочие цеха тоже имелись лишь в воображение князя. Да и те, что уже действовали, во многом обладали явными признаками «китайского колхоза» от дядюшки Мао. Что, впрочем, не мешало этому металлургическую узлу быть самым прогрессивным во всей округе… где-то на пару тысяч километров в радиусе или даже больше. Про перспективность и речи не шло, как и об его ценности для Руси…

Кузнецы-ремесленники все еще размещались со своими мастерскими на левом берегу Упы. Но в перспективе года, может быть двух, с ними уже были все необходимые договоренности о переходе на завод. Ведь будущим цехам требовались рабочие руки. Из-за чего купцы присматривали желающих переехать в Тулу по другим городам, ибо местных кузнецов категорически не хватало…

Марфа подъехала в узкой двухколесной коляске[3] к этой большой строительной площадке. Грустно посмотрела на суету людей. Сверилась со своими записями. И кивнув кучеру, двинулась дальше. К следующему чек-пойнту…

Она была одна.

Снова одна.

А ее благоверный, хоть и делал очень важное и нужное дело, но вновь рисковал своей головой и находился за тридевять земель.

От сложившейся ситуации ее тошнило.

Грешным делом, она иной раз помышляла, будто от беременности. Но нет. Началось то все раньше.

Андрей старался просто выжить и найти некий покой для себя и своей семьи. Но чем больше проблем он решал, тем больше на него сваливалось. Выходила этакая лернейская гидра, у которой вместо одной отрубленной головы появлялось две новые. И так шло до тех пор, пока в августе 1557 года он не предотвратил государственный переворот. А потом еще и Смуту.

Хорошее дело? Отличное!

Только вот по итогам вышло, что в Московской Руси де факто главный он, а не Царь. Что создавало предельно не естественную ситуацию. В том числе и потому, что людям, доверившимся Андрею, не хотелось переигрывать расклад. Их все устраивало. Не устраивало это только Царя и старую аристократию, ту ее часть, что еще не была связана с Андреем бизнес-связями.

Иоанну Васильевичу совершенно не нравилось положение свадебного генерала. А тех бояр да князей, что пережили кровавую расправу в кремле, отнюдь не прельщали перспективы дальнейшей утраты своих позиций. Тем более, что теперь за Андреем стояли не только купцы, но и полки. Тульский, Московский, Рязанский, Новгородский и Коломенский. В разной степени лояльности. Но в целом — это основное ядро всех сил Московской Руси. С ними не поспоришь.

Что Андрею делать в такой ситуации?

Закрывать глаза и стараться жить дальше, пытаясь не замечать изменившейся диспозиции? Крайне опасно. Даже если он сам будет стараться подчеркнуто демонстрировать свою преданность. Царь и ущемленная аристократия могли в любой момент что-то неприятное устроить. Вплоть до внезапной летальности. Ядом накормить, кинжалом отпотчевать или еще чего сделать.

Брать власть в свои руки? Еще хуже. Потому что он не природный Рюрикович. Так что в довольно скорой перспективе, если Андрей станет официальной властью, недовольные займутся «восстановлением справедливости». Причем не Царь с аристократами, а свои же. Как это происходило с огромным количеством не очень дальновидных политиков. А сёгунат или что-то подобное не установишь. Культура другая…

Так что муж не придумал ничего лучше, чем устроить масштабную разводку. И ладно бы безопасную. Но нет. Бегал теперь где-то, норовя шею свернуть, а ей сиди дома и переживай.

Грустно.

Хорошо хоть переписка с Царицей продолжалась. И та к ней явно очень тепло относилась. Во всяком случае, демонстрировала именно это. Без чего Марфа-Алиса совсем бы закисла…

[1] Милиция — это название вооруженного ополчения, в данном случае, из числа горожан.

[2] Андрей ставил домну минимального рабочего объема, так как в противном случае он попросту не смог бы обеспечить ее подходящим количеством топлива и руды. И так получалось весьма и весьма проблематично. Да и то — по большей степени за счет шведских поставок.

[3] Андрей сделал для рабочих разъездов жены такую коляску вроде позднего английского кэба. Разве что нормальных рессор не сумел поставить и обошелся системой кожаных ремней.

Глава 7

1559 год, 22 мая, Феллин[1]

— Рад вас всех видеть, братья, — произнес ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии Иоганн Вильгельм фон Фюрстенберг.

— С чем связана срочность? — спросил комтур Динабурга Готхард Кетлер.

— Из Москвы вернулся наше посольством.

— О! Это интересно!

— Более чем. Прошу.

— Князь Антиохии покинул пределы Царства. И с ним ушли почти все, кого он все это время готовил для похода. Как сказывали злые языки — на Ливонию.

— Но ведь были такие слухи!

— На Москве о том даже не слышали. Даже простой люд о таком не судачил. Так что это наши местные языком трепали. Не более.

— Я бы попросил! — вскинул Кетлер.

— Всем известно, что ты брат стоишь за присоединение к Польше в качестве вассала. Но слухи нужно проверять, прежде чем бездумно повторять. В Москве меня на смех поднимали, когда я спрашивал о таком. И сказывали, что Андреас — крестоносец и ему не пристало воевать с другими христианами. Во всяком случае, затевать эти войны самому. Так что…

— Он ушел, — перебил его ландмейстер, прерывая неприятное отступление. — И что же?

— Сейчас в Туле войск почти нет. Только родичи, отъехавшие из Коломенского полка, сидят в крепости Шат. Да небольшой гарнизон в самой Туле.

— Я слышал, там начали тренировать городскую милицию, — заметил Кетлер.

— Я тоже об этом слышал. Но на Москве о том судят весьма скептично. Ну какая милиция против воинов? Да и сколько их там? Вся их польза в том, что в случае осады, они смогут поддержать защитников на стенах. Но об этом никакой речи пока не идет. Некому Тулу осаждать.

— А что Царь?

— Счастлив, насколько я смог понять. Я по прошлому году виделся с ним. Ходил мрачный и напряженный. Сейчас же сияет. Видимо отъезд Андреаса был очень желанным для него событием.

— У них действительно был конфликт?

— Сложно сказать… — задумчиво произнес дипломат. — Я ни разу не видел, чтобы они сорились. При мне Андреас ни разу не выражал неуважение или пренебрежение Иоанну. Да и за глаза такого не говорил.

— Так в чем же дело?

— Не все то, что на виду является тем, чем кажется.

— В каком смысле? — переспросил нахмурившийся Кетлер.

— В руках Андреаса по сути была сосредоточена вся реальная власть в стране. И Царь, несмотря на подчеркнуто вежливое поведение князя, не мог сделать ничего, что ущемляло Андреаса или как-то противоречило его интересам. Иоанн в сложившейся ситуации был… словно дитя малое при регенте.

— И Андреас добровольно отказался от власти?

— Я не знаю. Я не понимаю, что и зачем он делал. И ради чего отправился в этот дурацкий Крестовый поход из-за которого столько шума. Вы можете мне не верить, но его крошечное графство давало целую прорву денег. Какая ему польза от всей этой Антиохии?

— Независимость?

— Он вполне мог купить у Иоанн Азак. Или, если уж так очень хочется, отправиться в Крым. Для него Давлет-хан не противник. Тем более, что из-за серии поражений и резкого ограничения притока рабов[2], казна его пуста. Воевать ему не чем и не кем, так как в родах брожение. Особенно сейчас, когда он выступил против Сулеймана. Андреас на полуострове может и княжество устроить независимое, и даже целое царство. И никто даже не пикнет. А Крым — место во всех отношениях более интересное, чем Антиохия.

— Антиохия, как говорят, очень богата и плодородна.

— И стоит в окружении врагов. Князю это зачем? Как он ее удерживать будет?

Тишина.

Все присутствующие переглянулись с некоторым недоумением.

— А ты уверен в том, что в силах Андреаса занять Крым?

— Могу об заклад в том биться. Я переговорил с уважаемыми людьми в Москве. Прежде всего Шереметьевым, что и самого Андреаса хорошо знает, и воевал с ним, и смотрел на его приготовления, и имел беседы с другими уважаемыми людьми. Так вот, он в этом даже не сомневается. Военный же советник испанского Рея прямо мне сказал, что князь подготавливает под Тулой что-то вроде усиленной терции. О чем он уже написал своему правителю. Вы можете себе представить каких дел может натворить в Крыму даже простая терция?

— В Крыму живут не фламандцы.

— Тем хуже для Крыма. Степные контингенты совсем не держат удар.

— Они станут изнурять его тревожащими наскоками.

— В состав его терции включены конные отряды, которые по словам Шереметьева, уже доказали свою силу. И били ни раз превосходящие силы татар. С опорой на пехоту они окажутся ОЧЕНЬ опасны. У Давлет-хана не будет ни малейшего шанса, если Андреас войдет со своей терцией… хм… легионом в Крым. Но он отправился в Трапезунд, чтобы оттуда выступить на Антиохию. А это грозит тяжелым конфликтом с восточной армией османов под командованием Селима. Ясное дело, что появление крепкой терции, ох, простите, легиона, попьет немало крови османам. Но этих войск попросту слишком мало. Селим сможет бросить против Андреаса в три, в пять, в десять больше людей…

— Странно.

— Очень странно. В Москве мнения расходятся. Кто-то считает, что он там себе голову свернет, возомнив непобедимым. Кто-то, что местным лучше молится. Самые же осторожные и умные пытаются понять, что Андреас задумал на самом деле.

— А что думаешь ты?

— Я думаю, что нам нужно послать к нему хотя бы какой-то отряд. Крестовый поход как-никак. И чует мое сердце — нам с него еще долго будет икаться.

— Ты лучше расскажи, что у Царя с войсками, — криво усмехнувшись, спросил Кетлер.

— А ничего хорошего пока. Он начал переделывать разом все поместные полки, опираясь на те советы, что давал Андреас. Только не на все, а те, которые просты и удобны, как мне шепнули на ушко. Из-за чего в полках массовое недовольство.

— А почему часть советов он пропустил мимо ушей?

— Иоанн не хочет идти против местной служилой аристократии. Да и на местах его приказы исполняются спустя рукава. Особенно в Рязанском и Новгородском полках.

— А в Московском?

— Там много лучше. Но…

— Думаешь, ничего не получится?

— Нужно время. Иоанн осторожен, но своего добивается. Как мне шепнули, он таким образом неугодных выявляет. И потихоньку станет теперь от них избавляться.

— Казнить?

— Да ну, — махнул рукой посол. — Зачем? В землях старого казанского ханства остро не хватает людей. Всяких. Да и по Волге. Посему тех, кто срывать станет службу и приказы царские, туда отправят. Или, если очень буйный, в колонию заморскую московитов. Говорят, там этот их проходимец купил у туземцев остров за стеклянные бусы. Вот и обживаются потихоньку. И уж где-где, а там точно воины нужны. В самой непосредственной близости какое-то большое и агрессивное племя живет. Ирокезы, если мне память не изменяет.

— А если не поедут? Если разом поднимутся против Царя?

— Так он всех сразу не наказывает. И не будет наказывать. Так — полегоньку. Вполне в своем обычае.

— И сколько он так в этом обычае полки свои переделывать будет?

— Бог весть, — пожал плечами посол. — Но мне сказывали, что лет пять, не меньше. Московский года через два, край три в дело сможет ходить. Потом, по слухам, Рязанский. Там старый знакомец Андреаса стоит воеводой. Очень наслышанный о делах в Туле человек. Потом Новгородский. По малым полкам сказать мало что можно. Но вряд ли они быстро изменятся. Не до них Царю, скорее всего они дольше всего будут оставаться в старой службе.

— А сам что думаешь? А то все про шепотки сказываешь. Твои то глаза что, разве не видят?

— Видят. И мню — лет через пять Царь за дело и возьмется. Он к тому и сам готовится, тоже на сие рассчитывая.

— Готовится? Что-то еще удумал?

— От Москвы строится хорошая, по ромейскому образцу, дорога до Смоленска. Дабы в ненастье войска водить.

— О как! — воскликнул Кетлер. — А в Вильно о том знают?

— Полагаю, что да. Однако дорога строится не только к Смоленску, но и через Тверь на Новгород, а оттуда к Нарве и Пскову. По всему пути уже царевы люди разъехались — землям смотр ведут. Распоряжения просеки ставить делают. О заготовке материалов пекутся. Мужичков работных сыскивают.

— Вот оно что…

— И, по слухам, от Нарвы через Псков на Смоленск третью дорогу станут тянуть. Тут семи пядей во лбу не потребуется, чтобы понять, к чему Царь готовится.

— Если мы первыми не нападем, то…

— Он сотрет нас в порошок. Тем более, что лет через пять и Андреас, либо издохнет где-то в землях магометанских, либо вернется многократно окрепшим. Неизвестно как оно там у них сложится. Но полки свои на новый лад Царь точно перекроит.

— А как это на новый лад?

— Так терции с небольшими отрядами конницы.

— Ох… — только и выдохнул ландмейстер. — Это что же получается?

— То и получается, что лет через пять у Иоанна под рукой окажется самое малое три усиленные терции. Да еще сколько-то вспомогательной конницы. Мне сложно оценить то, насколько сильны окажутся эти войска, но явно крепче старых поместных. И Царь ожидает, что Литва станет поддерживать нас. Посему готовится не к легкой прогулке, а к большой и сложной войне.

— А если Литва не решится?

— Тем лучше. Царю. Потому что окромя полков Иоанн затеял и с нарядом своим большие перестановки. Мастера мне по пьяни много чего рассказали. Ругались. Что, де, Государь к ним не прислушивается и гнет свое.

— Не разбегутся?

— Куда? Он им хорошо платит. Да и работа привычная. С их путанных слов я мало что понял. Но одно вынес точно — пушки да пищали Иоанн решил все переделать. По наказам Андреаса. Не могу сказать, насколько они станут хороши. Но зная князя вряд ли стоит ожидать какой-то глупости.

— Он закладывает и эти дела на пять лет? — уточнил ландмейстер.

— Именно.

Все задумались.

Ситуация складывалась совершенно уникальная.

Вот прямо сейчас Московская Русь без всякого сомнения была слаба. ОЧЕНЬ слаба. Скорее всего не боеспособна. Однако уже через пять лет обзаведется тремя крепкими терциями и доброй артиллерией. Во всяком случае есть все шансы ожидать этой трансформации.

Приличная часть помещиков, конечно, за это время переселится в казанские земли или даже ближе к Уральскому камню, а то и в Новый свет. Однако выхлоп грозил совершенно кошмарными последствиями.

Все руководство Ливонского ландмейстерства прекрасно себе представляло возможности испанских терций. И понимало, что между ними и поместными полками — пропасть в плане боевых возможностей. Особенно в свете того, что эти самые помещики — типичная конница татарского типа. Она мало годилась для нормальной войны, но прекрасно позволяла грабить и разорять земли. А терции — наоборот. Из чего можно было сделать вывод о коренном изменении политики московских монархов. В свете взятия Казани, Хаджи-Тархана и Азака это и так было понятно. Теперь же начались более глобальные изменения. И они не сулили ничего хорошего Ливонии.

Отдельным вопросом стояла артиллерия.

Что задумал Иоанн? Какие советы дал Андреас? Бог весть. Точных сведений пока не имелось. В том числе и потому, что мастерам под страхом самых суровых наказаний запрещалось болтать. И они даже по пьяни выражали неудовольствие лишь эмоционально, не углубляясь в технические детали. Что, дескать, им не дают самовыражаться. В чем именно? Не ясно.

Из-за чего ожидать можно было чего угодно. Тем более, что из Нидерландов и Испании шел в Нарву поток оружия, доспехов, пороха, свинца и прочие военных припасов. В том числе и хороших коней. В Феллине прекрасно понимали, против кого московиты оборотят все это «добро». Но пока ничего поделать не могли. Опасались Андреаса, что сидел в Туле и одним фактом своего присутствия угрожал им. Теперь он ушел. И появилось окно возможностей. Скорее даже не окно, а просторные ворота. Однако радости никто из присутствующих не испытывал. Потому как не понимали, что происходит.

Да, поведение и мотивация Иоанна Васильевича не вызывали вопросов. Он делал то, что должен был и так, как привык. Его дальнейшие планы также проступали предельно явственно.

А вот Андреас…

Он был главным неизвестным во всем этом уравнении. Казалось бы — не самый значимый персонаж. Но после взятия Константинополя отрядом в две сотни бойцов его репутация была просто невероятной. Не только на Руси, но и по всему западу Евразии. Он стал кем-то вроде сказочного героя. Этакого недоделанного Геракла во плоти.

От персидского Тахмаспа до испанского Филиппа — каждый монарх старался быть в курсе того, где этот «веселый парень» и что делает. От греха подальше. И не только монархи. Он обсуждался аристократией также повсеместно, как и купцами. Из-за чего тот же Константинопольский рейд стремительно обрастал все новыми и новыми выдуманными подробностями. Вроде архангела Михаила, что летел над отрядом Андреаса и разил своим мечом его врагов. Или иных подобного толка нелепых подробностей.

На дворе медленно протекал XVI век. Его населяли обыватели, почти что повально наделенные либо религиозно-мистическим мышлением, либо чем-то более примитивным. Со всеми вытекающими последствиями. Они не понимали, КАК отряд в две сотни бойцов мог взять Константинополь с полумиллионом жителей. А все, что не понимали или не знали, эти люди охотно объясняли в привычном для себя ключе — сказочном. Точно также, как некоторые обитатели XXI века видят за повышением цен на гречку с туалетной бумагой рептилоидов, за дурными законами — демонов, а за обоссанным подъездом происки чернокожих лесбиянок-трансгендеров из Госдепа или лично Владимира Владимировича, в зависимости от настроения…

Все это прекрасно видел и понимал Андрей, но не совет, собранный ландмейстером. Для него князь представал в настолько же мистическом, сказочном и непонятном образе, как и для всех других. Поэтому они были вынуждены учитывать его в своих планах едва ли не как младшее божество или какой-то зловредный дух, способный испортить им жизнь любым невероятным и совершенно неожиданным образом…

[1] Феллин в наши дни находится под юрисдикцией Эстонии и называется Вильянди.

[2] Экономика Крымского ханства носила набеговый характер. Набеги и работорговля составляли основу доходов этого государства, давая две трети или даже больше денег и ресурсов не только в казну, но простым людям.

Глава 8

1559 год, 25 мая, Трапезунд

Андрей отпил из бокала хорошего вина и посмотрел на своего собеседника. Андроник Комнит или Ростом Гурия.

Отличный командир.

Смелый. Умелый. Умный. И даже в какой-то мере удачливый. Иначе ему не удалось бы столько лет сдерживать османское давление и время от времени их громить, купируя все их попытки вторжения.

И вот этот человек явно нервничал, хотя и держался.

— Не понимаю, чего ты дергаешься, — максимально невозмутимо произнес Андрей, начиная этот давно назревший разговор.

— Не понимаешь? — нервно дернул подбородком Ростом. — Ты ведь заранее все знал! Эти люди…

— Каждый пребывает в своих иллюзиях, — пожал плечами Андрей.

— Конечно… — поиграв желваками согласился Андроник.

— И я, и ты, и эти люди. Мало ли чего они там болтают? У меня есть свои цели и я не вижу смысла от них отказываться. Как и, полагаю, ты.

— Твое появление многое изменило.

— В твоих глазах, но не в моих.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Вот ответь, если бы я хотел подчинить себе Трапезунд, то мог бы?

— Без всяких сомнений.

— Тогда почему не делают?

— Ну…

— Понимаю, что не знаешь. Но ведь у тебя же есть какие-то мысли на этот счет?

— Я не понимаю, — пожал плечами Андроник. — Неужели ты просто торгуешься с ними, стараясь получить более интересные условия?

— Нет.

— Тогда что?

— У меня крупнее цели.

Андроник замер с недоверчивым выражением лица.

— В свое время один писатель напишет: для Атоса это слишком мало, а для графа де ля Фер — слишком много, хотя речь пойдет об одном и том же человеке. Зачем мне Трапезунд? Что я с ним делать буду?

— А зачем тебе Антиохия?

— Т-с-с-с… — поднеся палец к губам прошептал князь. — Только им не говори.

— Так ты не туда идешь? — опешил Андроник.

— Туда.

— Но…

— Не задавай неудобных вопросов и не услышишь лжи. — расплылся в улыбке Андрей. — Прямо и честно я могу тебе сказать только одно — у меня очень большие цели. И Трапезунд мне нужен как верный и надежный союзник, но никак не как владения. У меня нет ни желания, ни времени гонять местных врагов и сидеть тут. Но я могу помогать. И меня вполне устраивает то, что на престоле Трапезунда окажешься ты.

— И что взамен?

— Ничего сверх того, что ты сможешь сделать. Мне нужен союз и твое доброе отношение. Я хочу использовать Трапезунд использовать как операционную базу. Сюда удобнее всего привозить припасы. И отсюда удобно их перебрасывать в армию.

— А если придут османы? Без тебя и твоего легиона я не удержу город.

— Пока не удержишь. Уверен, что твои армянские друзья уже озаботились этом вопросом. К тому же, если ты будешь верен своим обязательствам, то османам вскоре окажется не до тебя.

С этими словами Андрей достал тельный крест и поцеловал его.

— Тебе легко говорить… — буркнул Андроник.

— Мой легион — это полевая армия. Если бы я собирался просто занять Трапезунд и сидеть здесь сиднем, то не озаботился бы обозом и договоренностями с персами. Ради чего? Оборонять эти земли можно пехотой и не сильно при этом напрягаясь.

— Это могут быть просто слова.

— Ты знаешь, что я подарил персам их трон, захваченный османами, и реликвии Пророка?

— Разумеется.

— Безвозмездно. Ибо сколько бы я не запросил за эти вещи, любая сумма станет унизительно маленькой. Ибо эти вещи — суть их чести и веры. В качестве ответного жеста Шахиншах пообещал прислать мне своих лучших коней для османского похода. Думаешь, он посмеет обмануть?

— Вряд ли… — после долгой паузы ответил Андроник. — В таких вещах не обманывают.

— Вот и я также думают. Посему я прибыл сюда без коней. Но вчера из Азака вернулись корабли и началась разгрузка моего обоза. Согласись, довольно глупо везти повозки и прочее, не имея коней.

— Их уже разгружают?

— Да. Желаешь взглянуть?

— Конечно…

Не желая спровоцировать ненужные подозрения Андрей выступил незамедлительно. Прямо в порт, где потихоньку разгружались подошедшие корабли. В галерах и несколько союзных трапезундских торговых судах привезли габаритные повозки. Ушкуи же несли «на своих горбах» специальное походное продовольствие[1] и прочие полезные хозяйственно-бытовые вещи, без которых никакая армия попросту невозможна. Исключая, пожалуй, порох и специальные боеприпасы. Их перевозили на галерах… от воды подальше…

Походное снаряжение все это время с августа 1557 года продолжало совершенствоваться. Причем под самым пристальным вниманием и участием Андрея. Например, удалось серьезно улучшить колеса. Посему все… вообще все колесные «девайсы» в обозе имели кованные железные полуоси. И стандартные колеса со сборной ступицей. Каждая деревянная основа которой имела установленный внутрь кованый стакан с заглушкой и помещенные внутрь цилиндрические подшипники скольжения. А также хороший березовый деготь в качестве смазки.

Крепко. Надежно. И дорого.

Казалось бы, мелочь. Зачем с ней так заморачиваться?

Переход на такие колеса и полуоси позволил очень серьезно поднять КПД движения повозки. А значит уменьшить утомляемость тягловых животных и облегчил общий ход обоза. Скорость же обоза всему голова. Ибо любой отряд движется со скоростью самого медленного своего элемента. Обычно, даже в пехоте, это обоз. Простые, примитивные перегруженные подводы не отличались подвижностью. Как и вьючные караваны. Из-за чего эта мелочь в предстоящей кампании играла едва ли не главную роль.

Андронику же бросилось в глаза совсем другое.

Полевая кухня.

Князь Гурии сразу и не понял, что это за странная конструкция. Ибо даже ее идея находилась за гранью его мировоззрения. Впервые походная полевая кухня появилась в армии Наполеона Бонапарта. Незадолго до ее трагического финала в восточном походе. Но в европейские армии она пошла лишь в 1870-е годы. До того заботиться о пропитании нижних чинов считалось даже как-то неприлично. В лучшем случае раздавали какие-то продукты или позволяли грабить местное население. Все. Потолок.

А тут такое…

Причем для командного состава отдельной походной кухни не было. Они являлись общими. И в обязанности командира легиона входила проверка качества питания бойцов. Ежедневная. Из-за чего отдельно питаться ему и особенно не требовалось. На одних пробах можно было вполне наестся.

Кухня представляла собой двухколесную коляску с подвеской по типу той самой, французской, начала XIX века. Она была более доступна для реализации, чем более поздние варианты.

На коляске располагалась дровяная печь с клепанным железным котлом. Двойным. В пустоту между стенками заливалась вода, чтобы еда не пригорала. Ее же можно было в дальнейшем использовать для горячего питья. Ибо кипяченая. Котел, разумеется, с крепко фиксируемой крышкой и примитивным перепускным клапаном лепесткового типа. Все-таки прочность не Бог весть какая у клепанных швов. Поэтому перегружать их было плохой идеей.

Еще имелось две походные очистителя со сменными угольными фильтрами для воды. Причем сменными фильтрами в полевых условиях. Их мощности вполне хватало для того, чтобы обеспечить легион очищенной питьевой водой. С запасом.

Понятно, что ее после требовалось прокипятить.

Но мало ли что там по дороге встретится? И кипятит болотную жижу или какую-нибудь мутную песчаную воду не самая лучшая идея. Очень уж она «нажориста». А так — вот — хоть какой-то фильтр. Причем перед выпускными отверстиями располагалась решетка из тонких серебряных пластин вроде радиатора. Чтобы дополнительно обеззаразить воду. Само собой, с крестами на этих пластинах и полным текстом «Отче наш».

Походные канистры также не были упущены. Военная кампания предстояла в достаточно сложной местности. Поэтому вода и средства ее доставки являлись крайне важным компонентом обозного имущества. И эти двухколесные канистры с большими бочками на них, более чем для этого годились. Так как в них объединялась хорошая проходимость с относительно небольшим весом. Поэтому, в случае острой нужды, каждую такую бочку по ровной дороге могли без особых сложностей «буксировать» два не сильно изнуренных бойца. Колеса ведь славные…

Не менее важным элементом походного снаряжения являлись и палатки. Древние римляне выделяли на каждые 8-10 бойцов по одной кожаной такой «штуке», которую тащил на своем горбу приданный им мул. Вместе с кольями веревками. Но кожа дорогое и тяжелое удовольствие. Поэтому Андрей решил использовать крепкую льняную саржевого плетения ткань, пропитанную с одной из сторон вареным льняным маслом. В несколько слоев. Что превращало ее в… клеенку. Примитивную, архаичного типа клеенку. Ведь вареное льняное мало на свежем воздухе медленно полимеризуется. Со всеми, как говорится, вытекающими последствиями. Что позволяло изготовить палатку существенно легче, в несколько раз быстрее и кардинально дешевле.

— Удостоверился? — поинтересовался Андрей, когда Андроник в очередной раз потер пальцами материал палатки.

— Такая забота о простом воине…

— Ты ведь следишь за своим мечом, не так ли?

— Так.

— Для настоящего полководца его истинный меч не тот, что висит на поясе, а вот они… все они. Они твой меч. Твое копье. Твой лук. Твой щит. На мгновение забудешь об этом — и не заметишь, как все потеряешь. Многие полководцы закачивали свою путь очень печально из-за того, что их истинный клинок разъедала ржавчина и залепляла грязь.

— Ты мудр не по годам, — произнес из-за спины архиепископ. Православный. Местный. Который все это время, как оказалось, ходил следом и молча наблюдал… слушал за тем, что Андрей говорит да показывает своему союзнику.

Князь кивнул, но отвечать не стал.

Это пристальное внимание со стороны местных иерархов церкви немало напрягало. К счастью его войско греческого не знала, равно как и армянского. Из-за чего эти иерархи не могли пока что начать обрабатывать бойцов. Но долго засиживаться здесь не следовало. В Константинопольском патриархате хватало тех, кто знал русский язык. А все его бойцы, включая пленных западноевропейцев за минувшие полтора года маломальских язык этот выучили.

Запретить православным священникам общаться с его людьми он не мог. В конце концов они пусть и сложные, но союзники. Парировать же их, неподконтрольное ему влияние он тоже не мог. На весь легион у него имелся только один архиерей с тремя служками. Все они были из числа бойцов и в их личной преданности Андрей не сомневался. Но их мало… их очень мало… Да и мало ли манипуляций, позволяющих убеждать делать что-то прикрываясь благими намерениями?

Поэтому Андрей и планировал начать движение как можно скорее. Что должно было технически осложнить влияние третьих лиц на его легион…

— Легион… — тихо произнес Андрей, следуя мимо своих людей.

Его многие оценивали, ища параллели с тем, что они знали. Но большинство тезисов и оценок сводились к определению слона, как большого, лысого пуделя с длинным носом. То есть, к совершенно не информативным описаниям.

На деле же, кроме самого князя, толком никто не понимал, что собой представлял легион. Ведь в нем были смешены наработки и Древнего Рима, и испанских терций, и Густава IIАдольфа, и Фридриха Великого, и графа Потемкина и многое другое. Этакое синкретическое объединение опыта пары последних тысячелетий под макияжем из броских римских названий. И все максимально, на взгляд Андрея, адаптировано под предстоящий театр боевых действий, противника, его тактику и средства поражения.

Ядро легиона состояло из пехоты. Причем сразу двух типов: собственно, легионеров и стрельцов. Первые представляли себя бойцов в доспехе, со щитом и легким копьем. Их задача заключалась в том, чтобы в полевых условиях держать фронт. Огнестрельное оружие в эти годы в регионе было почти исключительно у янычар. Весьма немногочисленных, особенно после недавних событий. Для остальных же крепкая, на позднеримский манер построенная фаланга легионеров, была непреодолимым препятствием. Из-за чего она выступала этаким передвижным вагенбургом для стрелков. Ну и, при случае, большим пулом весьма крепкой пехоты ближнего боя или даже для штурма. Особенно если ее поддерживали стрельцы — воины в доспехах, способные при случае, войти в эффективный ближний бой. Но обычно стреляющие из длинноствольных аркебуз с фитильным замком. То есть, по сути, фузей. Причем с отъемным игольчатым штыком, на пружинной защелке. Патронтажи же газырей давали скорострельность если и уступающую «бумажному патрону», то не сильно.

Это — основа и ядро легиона.

По сотне легионеров и стрельцов сводились в манипулу. Три манипулы образовывали когорту из шестисот «юнитов», без учета командиров. Три когорты составляли ядро легиона из тысячи восьмисот пеших рядовых воинов.

Для их поддержки имелась батарея из шести легких орудий — шестифунтовых, бронзовых, короткоствольных и тонкостенных. Они были пригодны только для стрельбы картечью. Зато обладали невероятной скорострельностью в пять, а то и шесть выстрелов в минуту из-за унитарного картузного заряжания.

Мастера Иоанна Васильевича их отливали как обычно, а потом обтачивали. Медленно. С ничтожной подачей и скоростью оборотов, чтобы всемерно снизить биение. Но это позволяло добиться почти исключительной точности геометрии. И допусков. А потом, после обточки, еще и отполировать.

Качество же отливки проверяя по колокольной системе — на слух, тщательно все простукивая — прозвания. И если что не так — отливая заготовку заново. Их ведь много Андрею не требовалось, вот он и «упарывался» в перфекционизм. Разумеется, никаких украшений ни на орудиях, ни на лафетах не имелось. Все лаконично, функционально и практично.

Кроме легкой артиллерии для усиления легиона имелось шесть тагм[2] кавалерии — по три улан и рейтар. Уланами теперь звали тех самых конных копейщиков, получившихся аналогом крылатых гусар. Рейтарами именовались конные лучники… в прошлом. Сейчас же луков у них не имелось. Зато были колесцовые карабины на характерном таком косом плечевом ремне с парой больших рейтпистолей в ольстрах[3].

Понимая, что перед легионом будут возникать самые разнообразные тактические задачи, Андрей постарался обеспечить их особыми отрядами усиления.

В первую очередь, конечно, это две тагмы драгун. То есть, тяжелых стрельцов с мушкетами. Они передвигались верхом, но сражались пешком. Особой нужды в них не имелось, так как крепких доспехов на ТВД не сыскать. Но мушкеты били далеко. И сохраняли эффективность огня по групповой цели даже на дистанции в четыреста, а то и пятьсот метров. Пусть и ограниченную. В отдельных случаях это могло очень помочь.

Также Андрей тащил с собой две нормальные бронзовые пушки. 12-фунтовые. Точнее по местной классификации кулеврины.

Их стволы изготавливали также, как и те коротыши. И в общей сумме переливали сорок девять раз, пока не удалось добиться подходящего качества. Дальше последовала медленная обточка и полировка. И водружение на весьма передовой станок. А также оснащение передком, нормальной упряжкой и зарядным ящиком.

Стреляли такие кулеврины ядрами и картечью, используя, как и остальные артиллерия легиона унитарное картузное заряжание. Конечно, на полноценные ломовые орудия они не годились. Во всяком случае в философии какого-нибудь XVIII века. Но по местным меркам выглядели очень и очень прилично, позволяя решать массу тактических задач. Тем более, что для их нужд в тигельных купольных печах с горем пополам отлили чугунные ядра, причем с очень приличной точностью, ибо работали поштучно…

Четыре десятка бойцов составляли гренадерскую ауксилию. В их задачи входило метание ручных гранат и дымовых шашек. Где руками, а где и с помощью фустибул. Отливать чугунные гранаты Андрей не сумел. Поэтому кузнецы ему их ковали. Цилиндрические. Собирая кузечной сваркой. Дорого. Но за столь ограниченное время ничего лучше он изобразить не сумел.

Еще два десятка воинов составляли ауксилию саперов для разного рода взрывных и прочих подобных целей.

Ну и палатины — личная гвардия Андрея.

Они, в отличие от остальных легионеров, были облачены в латы. Хорошие такие добротные латы, адаптированные для пешего боя. Причем единообразные. С шлемами типа Y-образный барбют с насверленными отверстиями для лучшего слуха.

Шесть палатинов стояли при знамени легиона и были вооружены, среди всего прочего, двуручными мечами. Сорок — являлись «бодигвардами» Андрея и кроме лат еще обладали щитами, легкими копьями и прочим вооружением стандартных легионеров. Еще сорок бойцов выступали в роли костолом, будучи вооруженными люцернскими молотами и полексами. Пополам. Последняя группа из сорока палатинов гордо несла в своих руках весьма продвинутые мушкетоны с колесцовыми замками, чтобы разить своих врагов залпами картечи.

Что сие?

Терция испанцев?

Легион римлян?

Баталия швисов или ландскнехтов?

Полк Густава II Адольфа?

Андрей сам не знал ответа на этот вопрос. Химера. Жуткая химера, порожденная его воспаленной фантазией, специально под задачи, которые могли бы возникнуть в предстоящей кампании. Оставалось лишь понять, насколько это все оправдает себя. Ведь как известно человек предполагает, а Бог располагает…

[1] В первую очередь речь шла о пеммикане, гороховом концентрате, куруте (сушеном твороге), сушеных ягод с орехами и впервые используемой лапши. Кроме того, для антисептических нужд Андрей прихватил с собой крепкую самогонку тройной перегонки, то есть, почти медицинский спирт в довольно большом объеме.

[2] Тагма состояла из трех турм, а та из трех отделений по десято всадников. Итого в тагме насчитывалось 90 рядовых.

[3] Ольстр — название седельной кобуры.

Глава 9

1559 год, 27 мая, Трапезунд

— Нет, — покачал головой Андрей, когда увидел вышедшую на причал фигуру. — Только не это…

— Кто это? — спросил Спиридон.

— Тебе лучше не знать…

— Может мы решим с ней по-простому?

— Сам хочу. Но, увы… нельзя… — скрипнув зубами, произнес Андрей.

Михримах прибыла в Трапезунд на торговом корабле Генуи. С прошлого года, чтобы избежать большой войны на западе с морскими державами Сулейман открыл Босфор и Дарданеллы для итальянских торговых кораблей. И испанских. И французских. Само собой, не без таможенных сборов, однако их стало довольно много в том числе и в Черном море. Вот на одном из таких кораблей Михримах и прибыла.

Андрей наблюдал за ней издалека.

Он видел, как она вдумчиво осматривает разгружаемое обозное хозяйство… легионеров… болтает с прохожими. И медленно кружа вокруг своей жертвы, словно акула, приближается ко дворцу, в котором он поселился.

Понятное дело, Михримах была не одна. Но эти люди не выглядели османской делегацией. Скорее итальянской или чем-то вроде этого. Поэтому жители города были в целом спокойны.

Князь мог послать людей и уничтожить как саму женщину, так и ее сопровождающих. Однако что-то его останавливало. Может быть мысль о том, будто она действительно мать его дочери? А может и православный священник, который находился в ее свите. Довольно странная ситуация…

Вместе с ней также шла молодая девица. Точнее по местным меркам молодая женщина, хотя на вид она напоминала юную студентку лет семнадцати-восемнадцать. Довольно свежую и приятную на вид…

Наконец делегация дошла до дворца и Андрей, скрепя сердце, разрешил им войти. Просто ради того, чтобы не выглядеть трусом в своих собственных глазах.

— Ты не рад встречи? — спросила она, войдя на балкон, откуда открывался отличный вид на море и бухту.

— А должен?

— Мне казалось, что там, в башне, мы стали ближе друг к другу.

— Зачем ты все это устроила? Какой еще ребенок?

— Какой? Это твоя дочь.

— Ну конечно. Ты еще скажи, что я отец всех детей, рожденных после изнасилований в ту ночь.

— А разве это не так? Духовный отец. Если бы не ты — они бы не появились на свет.

— Очень смешно. Ты думаешь, что я поверю, будто с первого раза сумел зачать тебе ребенка?

— Ты хочешь отказаться от ребенка?

— Я хочу выкинуть тебя с балкона.

— И что тебя останавливает?

— Жалость к слугам. Здесь высоко и им придется тебя долго отдраивать от камней.

Михримах подошла и глянула.

— Мда… высоко…

— Не боишься?

— Ты никогда не убьешь мать своего ребенка.

— Я — нет. Но я всегда могу попросить помощи. У Ростома масса вопросов к твоему отцу. А я… я просто погорюю о вашей гибели. И помолюсь за упокой вашей души.

— Верю, — несколько напряженно ответила женщина. — Но я здесь не за этим.

— Не удивлен. И что ты хочешь? Денег?

— Передать тебе это, — сказала Михримах и протянула свиток в кожаном тубусе.

— Что здесь? Аспиды? Скорпионы? Ядовитые жабы?

— За кого ты меня держишь?

— За ядовитую и очень опасную тварь.

— Фу, как примитивно. Может быть я любящая женщина?

— В самом деле? Ты умеешь любить?

— Тебя? Без всякого сомнения. В любом случае, можешь не переживать — ничто в тубусе не сможет тебя отравить или убить.

— Открой.

Она, хмыкнув, подчинилась.

— Разверни свиток.

Она вновь выполнила.

— Видишь, я хорошая девочка. Я умею подчиняться. — произнесла она, покрутив свиток в руках и лизнув уголок с максимально пошлым подтекстом. А потом подошла ближе. И игриво улыбаясь, протянула его Андрею.

Князь достал платок и с его помощью осторожно взял свиток.

— Не думала, что ты настолько меня боишься. Я же и в руках его вертела, и лизнула.

— Ты могла перед этим выпить противоядие.

— Как мило…

Андрей же отошел, разрывая дистанцию, и начал читать.

Точнее сначала он осмотрел пергамент. Он был добротный и дорогой. На нем были привешены свинцовые печать Патриархом Константинополя, Антиохии, Иерусалима и Александрии. А снизу, рядом с ними, стояло множество подписей. Десятков пять или шесть. И все как на подбор — интересные, статусные.

Текст грамоты был составлен на койне — высоком среднегреческом языке — языке византийских аристократов. И гласил этот текст такие вещи, от которых у Андрея побледнело лицо и встали дыбом волосы. Причем не образно. Потому что в его руках был документ, подтверждающий его происхождение от Палеологов по прямой мужской линии.

Согласно описанной в нем легенде у Фомы, дочь которого вышла за Иоанна III, был старший брат — Андроник. У того имелся сын — Иоанн. И именно этот парень должен был по закону унаследовать престол после гибели Константина XI в 1453 году. Он, а никак не Фома и его дети.

Но вот беда — Иоанн после падения Фессалоник в 1430 году, переехал сначала на Кипр, а потом вообще уехал на Русь. Где поступил на службу к Дмитрию Юрьевичу Шемяке. Он тогда являлся Великим князем Московским, пока Василий II сидел в плену.

Поучаствовал в Смуте.

Погиб.

Но его сын продолжал состоять на службе у потомков Шемяки. И, вместе с Василием Шемячичем перешел под руку Иоанна III в 1500 году. Около 1505 года прадед Андрея решил сменить сюзерена и ушел служить в поместную службу к Великому князю Московскому.

Почему? Бог весть. Но ушел.

Ну а дальше в грамоте описывалась уже знакомая Андрею историю. Которая прекрасно объясняла, почему дед тогда хмурился и серчал, когда внук его расспрашивал о прошлом. Знал, старый хрен. Знал. И дядя Фома знал, вон как хитро смотрел. Но не болтали, видно опасались поплатиться за то, что в свое время служили Шемяке и его сыну. Ведали ли они о крови Палеологов? Бог весть. Почему не попытались бы пристроиться под крылышком Софьи и ее сына-внука? Или были в состоянии доказать свое происхождение? Или боялись расправы по какой-то причине?

Помимо этих деталей в грамоте объяснялось, почему ни у Андрея, ни у его родичей не проявлялись фамильные черты Палеологов во внешности. Дескать, Иоанн сын Андроника пошел ликом в свою мать Елену Драгаш.

Ну и кое-что еще.

Так или иначе, но, если верить этой грамоте, Андрей являлся по прямой мужской линии Палеологом. И ладно что Палеологом, так еще и законный наследник и, по сути, титулярный Василевс. Ведь благородность же женщин, согласно византийской традиции, ни на что не влияли. Ибо Василевс был в праве брать себе любую. От этого его права ничуть не умалялись.

Технически, правда, этим самым Василевсом, должен был стать дед. Но в грамоте отмечался его добровольный отказ в пользу внука. Засвидетельствованный святыми отцами.

«Вон оно как…» — пронеслась в голове князя мысль.

Кроме того, сделка Андрея Фомича Палеолога, который в 1494 году продал свои права на престол Константинополя, Трапезунда и Сербии Карлу Валуа получалась не действительной. Как и продажа Мехмеду II Фатиху прав Мануилом Фомичом. Ни тот, ни другой не обладали тем, что продавали или дарили.

Андрей внимательно перечитал эту грамоту раза три.

Бросил ее на небольшой декоративный столик.

Нервно прошелся по залу.

И упал на диван.

Глянул на Михримах. Та загадочно улыбалась.

— Ты знаешь, что в грамоте?

— Думаешь, я рискнула бы сюда ехать вслепую? Точно такие же грамоты отправлены Тахмаспу, Фердинанду Австрийскому, Филиппу Испанскому, Генриху Французскому, Папе Римскому, Марии Английской и Иоанну Московскому.

— Врешь!

— Зачем?

— Ну пи…ц! — выдохнул Андрей, с нескрываемой злобой и раздражением.

— Не знаю, что это за слово. Однако, судя по твоему тону, оно выражает полный восторг.

— Полнее не куда. Полные штаны. — процедил Андрей. — И какой сволочи это пришло в голову?

— Ну почему сразу сволочи? — наиграно скривилась Михримах.

— Я спрашиваю, какая б…ть это сделала?! — рявкнул князь, вскакивая. И в этот момент не хватало только паровозного гудка, чтобы оттенить ключевое слово.

Его глаза вот вообще ничего хорошего ей не сулили.

Взгляд волка.

Бешенного.

Или как минимум взбешенного.

Чуть приоткрытый рот очень выигрышно демонстрировал клык, находящийся в норме для человека, но несколько более выдающийся, нежели у большинства.

Из-за совокупности этих факторов женщина вздрогнула.

И отступила.

И чуть сама с балкона не свалилась.

— Тише… тише… — прошептала она, осторожно разрывая дистанцию.

— Рассказывай. — беря себе в руки, произнес князь. Хотя голос его еще немного отдавал хрипотцой. Он вновь сел обратно.

— Мой отец предлагает тебе сделку. Ты уступаешь ему свой титул князя Антиохии и графа Триполи, а он передает Константинополь с Фракией.

— Какая неслыханная щедрость, — язвительно произнес Андрей. — Константинополь опустел и разорен. Это просто пустая коробка стен, которую нужно по сути заново отстраивать и вкладывать огромные средства в развитие. Фракия разорена рабами и войной. По сути — она представляет собой выжженные земли.

— Антиохию тебе не удержать, как и Триполи.

— А Фракию?

— В Румелии разгораются беспорядки. Мой отец считает, что ему придется либо утопить ее в крови, либо оставить. Поэтому удержать Фракию тебе будет несложно — эти бунтовщики не воюют с тобой. Да и люди от беспорядков побегут на островок покоя. К тебе. Поэтому да — это щедрость. Так что, дополнительно к уступке титулов, ты возьмешь в жены мою дочь — Айше. Она не самый юный, но все еще нежный и невинный цветок.

— Вообще-то я женат.

— Это не существенно.

— Вот как?

— В сложившихся обстоятельствах я бы не надеялась на то, что твоя супруга проживет хотя бы год. Скорее всего она отправится в лучший мир до осени.

— Не стал бы я на твоем месте бросать пустыми обещаниями. Как-то на нее уже нападали…

— Трое, — перебила его Михримах. — Одному она вцепилась ноготками в яйца, втором — хватила ножом по горлу, а третий убежал.

— Ты знаешь?

— Я о ней знаю все.

— Уверен, что это не так.

— Твоя Алиса с Кавказа.

Андрей замер, пристально глядя на женщину перед собой. С острейшим подозрение на еще одного гостя из будущего. Но, к счастью, обошлось.

— Эти дураки ищут ее среди французских аристократок. Но знание кое-каких языков Кавказа и умение плести ковры на персидский манер выдает ее с головой. Да и вспыльчивая она слишком. Скажешь, что это не так?

— Я воздержусь от ответа.

— Значит все верно, — смешливо фыркнула Михримах.

— А про меня что ты можешь сказать необычного?

— С тобой сложнее. Не понимаю, с чего они взяли, что ты Всеслав. Судя по знанию языков, образованию и военным навыкам мы посчитали, что ты можешь быть кем угодно. Ты довольно свободно общался с английскими купцами. Мало-мальски изъяснялся с французами и германцами, даже проявил знание каких-то песен и обычаев. Кое-что можешь на испанском и латыни. Знаешь песни викингов и обычаи викингов. А вот татарского совсем не знаешь. Точнее не знал. Мне продолжать?

— Изволь.

— Мы пришли к выводу, что ты или родом, или долгое время прожил в Англии. На Руси бывал или даже жил, но не долго и скорее всего на севере.

— В твоих размышлениях есть изъян.

— Какой же?

— Во времена Всеслава на Руси жило много викингов и много выходцев с Англии. Например, живший в те годы Владимир Мономах взял в жены Гиту Уэссекскую. Более того, в крещении Руси, во всяком случае ее севера, принимали самое активное участие выходцы с Британских островов. Особенно с Ирландии.

— Возможно, — охотно кивнула Михримах. — Тогда все сходится. Действительно Всеслав. Хм. Волк… да… я видела… ты едва не обратился в приступе ярости.

— Что ты видела?

— Тебя. Со стороны. Это занятно. Такая страсть… ммм… я завидую дочери…

— Ты делишь шкуру неубитого медведя.

— Это так. Но у тебя же должно быть время подумать? Уверенна, ты ее уже предупредил. Да. Так будет честно. Не знаю, что ты в ней нашел. Дикая. Неотесанная. Выглядит так, словно вы с ней не жизнь прожили там, а только притираетесь.

Андрей промолчал.

Лишь достал кинжал и пару раз крутанул его в руках.

— О-о-о! — примирительно произнесла Михримах.

— Ты нарываешься. Я не люблю, когда оскорбляют мою жену. Тем более, когда угрожают, что ее убьют. Сколько ты дашь за свою жизнь, если я вышвырну тебя сейчас на улицу, крикнув, что ты дочь Сулеймана и что ты склоняешь меня к измене?

— Ты так не поступишь.

— На что готова сыграть? — оживился Андрей хищно оскалившись.

— На жизнь нашей дочери.

— Хорошая попытка.

— Это не ложь!

— Это слишком удобное обстоятельство, чтобы быть правдой.

— Ты отказываешь мне в праве быть честной?

— Ты вероломна так, что даже честна? Ну… допустимо. Хочешь пристроить дочь. На словах. Но моя супруга жива, и ты знаешь об этом. Это игра. Чего ты на самом деле добиваешься?

— Я вероломна так, что даже честна. Хорошая фраза.

— Зачем Сулейману обменивать выжженные и разоренные земли Фракии на Антиохию и Триполи, которые он и так контролирует?

— Уже нет.

— Что?

— Они отказались подчиняться.

— Так вот что оно…

— После того, как ты возьмешь Антиохию, то разоришь ее и разграбить, как крестоносцы и поступали обычно. А ты — не исключение. И то, что ты устроил в Азаке тому доказательство.

— Жители Антиохию уже бегут? — криво усмехнулся Андрей.

— Бегут. Серьезно. Одна новость о том, что ты идешь завоевывать эти земли, вызвали массовый исход жителей. Но моему отцу важны не люди, а эти земли.

— Чтобы удержать Междуречье?

— Да. Персы там завязли в крепостях. Поэтому сюда идут их табуны. Они очень надеяться на то, что ты сможешь оттянуть на себя часть османских войск. И они смогут добиться большего успеха.

— Игра престолов прям. Не хватает Железного банка и Золотых мечей.

— Прости, не понимаю.

— И Дайнерис Таргариен.

— Кто это?

— Мать драконов. Впрочем, это не важно. Хорошо. Ступай. У тебя есть сутки, чтобы покинуть город. Вместе со своей дочерью. Не искушай меня.

— Не хочешь ее посмотреть?

— Ты еще предложи ее попробовать.

— Любовь… — пожала она плечами с циничным выражением лица. — Ей подвержены все люди на земле.

— Как и смерти. Уходи. Я и так на грани.

— Как пожелаешь Государь, — произнесла она, поклонившись. — Если будут новости я дам знать.

— И прекрати распускать слухи о том, что Ясмина моя дочь!

— Так болтают люди… им хочется думать, что война когда-нибудь закончится. Они устали от нее.

— Император направит клинок. Вознесем же на трон мы венок. И пусть воля народов слаба. В будущем только война… в будущем только война… — пробурчал Андрей слова песни «Космодесантник» группы Fun mode.

— Как тебе угодно, — ответила женщина.

Развернулась и пошла на выход максимально соблазнительно покачивая бедрами.

Ушла.

И князь с ревом ранено зверя пнул этот столик, на котором лежала грамота. Да так, что тот не выдержал и развалился. Он ужасно не любил, когда им вот так манипулировали. Вот так ломали его планы.

Они раскусили его?

Бог весть.

В грамоте ложь?

По большому счету уже не важно… после таких-то подписей и печатей. Из-за них хорошо продуманный и подготовленный князем план летел в Тартар. И Андрею требовалось импровизировать на ходу… причем быстро… и так, чтобы не спугнуть потенциальных союзников, заинтересованных в долгосрочном сотрудничестве с ним.

Глава 10

1559 год, 30 мая, Трапезунд

— Персы! — воскликнул кто-то, привлекая внимание князя.

Тот быстро подошел. Глянул туда, куда ему указали. И расплылся в блаженной улыбке. Это действительно были персы — прекрасные персидские кони, которых перегоняли к Трапезунду люди Тахмаспа. Наверное, лучшие персидские кони, которые Андрей когда-либо видел.

Белоснежные.

Плотные.

Полные жизни и энергии.

Словно живые слитки.

По весу — нижний сегмент тяжелых пород. То есть, в районе 550–600 кг каждый. Плюс-минус. Иными словами, это были те самые кони, которых традиционно в этих краях использовали для катафрактов и их производных.

Сказка.

Волшебство…

После «голодного пайка» Руси увидеть разом столько славных коней, идеально подходящих для твоей кавалерии, казалось чем-то невероятным. Да, им велась закупка нидерландских жеребцов и особенно кобыл. Но знаменитые фризы только начинали свой путь как порода, а этой породе уже какое-то безумное количество лет. Как бы не более тысячи. Из-за чего удалось стабилизировать не только физические качества породы, но и их экстерьер, вылизав его если не до идеала, то близко к этому.

В представлении Андрей персы делали подарок настолько бесценный, насколько его можно было представить. Просто потому, что других действительно хороших пород этого весового диапазона и назначения в мире просто не существовало. Ведь эти кони не только прекрасно подходили по весу для создания хорошей конницы или кавалерии, но и прошли многовековой отбор на выносливость…

— Мой Господин Великий Шахиншах шлет тебе скромный подарок, — произнес командир персидского отряда.

— Скромный?! О! Он поистине бесценен! — встречно поклонившись, ответил Андрей.

Перс ответил, в рамках формальной и очень подчеркнутой лести.

Князю вновь пришлось отвечать.

И новый виток.

Минут через пять Андрею казалось, что он сейчас закипит как паровоз под всеми парами стоящий в тупике. Перс же, вежливо улыбаясь, и едва заметно смеясь глазами, продолжал свою игру. И ведь даже по морде дать не за что…

Ситуацию спас мул, который закричал особенно пронзительно, привлекая всеобщее внимание.

— Мулы… — констатировал Андрей. — И сколько их?

— Это не просто мулы, а самые крупные и выносливые мулы, которые мы смогли найти в пределах державы нашего славного Господина.

— Славно, — безразлично кивнул князь. — Так сколько их?

Повторно такого витка дружелюбного бреда не получилось. Хотя перс несколько раз пытался. Но то ли у Андрея иссякло дружелюбие, то ли он попросту устал, однако ничего не получилось. Слова собеседника его не цепляли и не вызывали желания встречно ответить чем-то благодушным, дабы не выглядеть невежливым.

Впрочем, на качестве мулов это никак негативным образом не отразилось. Животинки эти оказались действительно классные, крупные и вполне крепкие[1]. И даже лучше, чем ему обещал Тахмасп. Отчего прекрасно годились для обоза. Да, не Арденские тяжеловесы, но не персидских же жеребцов запрягать в повозки?

Разговор затягивался.

И его содержательная часть становилась все меньше и меньше. А ее и изначально было не богато. Из-за чего Андрей психанув нарушил совершено дурацкую восточную беседу, перебив собеседника и спросил:

— Твой Господин что-то просил передать на словах?

— Только надежду на то, что ты не станешь медлить. И обретя столь замечательных коней выступишь к Антиохии со всей возможной спешкой.

— Можешь ему передать, что так все и будет. Каждый вздох промедления для меня губителен.

Перс наконец замялся и переспросил:

— Я слышал, что в городе видели дочь Сулеймана.

— А под его стенами гулял Баязид. Мир здесь тесен и полон не самых приятных встреч.

— Надеюсь твоя дочь здорова.

— Я тоже надеюсь. В Туле такой жары нет и ее голову не должно напечь.

— А как же ребенок Михримах?

— Я не знаю с кем она его нагуляла, — пожав плечами произнес Андрей. — Ночь была темна. Женщина красива. А дорога к отцу полна незнакомых мужчин. И я могу ее дочь принять только как духовный отец. Ведь из-за меня в тот день родилось много детей. Невольно. Разгул насильственной любви не имел никаких границ.

— Она же утверждает…

— Только то, — перебил его Андрей, — что ей выгодно. Ей и ее отцу. Но ты, я полагаю, прекрасно понимаешь, насколько опасно им верить. Если бы она не пришла ко мне сама, чтобы как простая шлюха, пытаясь близостью со мной выгадать большие деньги, то я бы еще мог ей поверить. Однако случилось то, что случилось. А ты не хуже меня знаешь — в гареме женщины знают, как предаваться любви, не рискуя беременностью. И нужно быть наивным дурачком, чтобы даже допустить, будто дочь Султана поступит неосмотрительно в таких делах.

— Хм… — понимающе хмыкнул перс.

— Ведь она не знала, чем все кончится. А зачинать ребенка от случайного, пусть и удачливого прохожего — глупо.

— Без всякого сомнения, — согласился собеседник.

— Но, надо признать, тварь она ловкая и очень умелая. Сообразила все быстро и отреагировала очень умело, не только понеся от кого-то ребенка, но и начав имело распространять правильные слухи.

— И кто отец ребенка?

— Думаю, что его нужно искать в ее ближайшем окружении. В лично преданных мужчинах, которые в течении нескольких месяцев после моего разорения города почили. Не думаю, что она оставила бы живым такого свидетеля. Тем более из числа слуг, что вкусил ее тела…

— Понимаю, — кивнул перс, взгляд которого немало изменился. Он уже явно предвкушал новую атаку своего Господина на многострадального Сулеймана. И то, как это станут смаковать среди кызылбаши.

Османский Султан находился под постоянным давлением. Из-за чего, чтобы хоть как-то оправдаться, развернул настоящую «охоту на ведьм» и вел непримиримую борьбу с содомитами. За минувшие полторы года он казнил позорным образом более трех тысяч человек из числа сановников разного ранга и янычар. Как раз обвинив их в этом деле.

Теперь же еще ему и на дочь нужно будет как-то реагировать. Тахмасп уж постарается. В Месопотамии у него дела складывались не шатко, не валко из-за непригодности его армии для взятия крепостей. А вот в травле Сулеймана он и преуспел немало, и поднаторел. И вряд ли откажется от возможности нанести еще один болезненный удар…

После того, как Андрей узнал, что сотворил Султан с грамотой, а здесь не требовалось большого ума, чтобы понять это, то хотел совершить всякого рода глупости. Например, собрать горожан Трапезунда чтобы провозгласить Михримах шлюхой и лгуньей, а грамоту, что она привезла — мерзкой клеветой. Однако ему хватило выдержки, чтобы взять себя в руки и не наделать глупостей.

Такая выходка — это информационная бомба, после которой все округа будет обсуждать ситуацию. И смаковать тот факт, что Андрей из рода Палеологов. Ну отрицает. Ну топает ножками. И что?

Тем более, что иерархи церкви в данном случае явно выступают в союзе с Сулейманом. И пропагандистская поддержка нужной подачи будет осуществлена без всякого сомнения. Он вообще не уверен, что уже сейчас в большинстве церквей на просторах Османской Империи не шли проповеди, рассказывающие о «великом чуде…»

Немного поразмыслив, Андрей решил тему игнорировать. А в качестве «ответки» постараться нанести по этим «великим комбинаторам» несколько болезненных ударов. Чужими руками. В надежде что им хватит ума понять откуда и за что им прилетело. И впредь так не поступать.

Понятное дело, что рано или поздно этот вопрос с «Палеологом» встанет ребром. Особенно в общении с монархами. Но к тому времени князь надеялся что-то придумать…

***

— Как она посмела к нему явиться?! — рявкнул Селим, вскакивая.

— Она выполняла приказ Повелителя.

— Мой отец… — хотел было уже что-то едкое произнести шахзаде и наследник, но сдержался. Вон сколько внимательных глаз. Как пить дать — донесут.

— Да, ваш отец.

— И что он предложил этому мерзавцу?

— Насколько я знаю — сделку. Обменять Антиохию на Фракию.

— ЧТО?!

— И взять в жены дочь Михримах.

— Он ему предложил ЭТО?

— Да.

— Ты не путаешь?

— В жизни всякое случается, но мой добрый друг, что имеет определенное положение в Истанбуле, сообщил мне именно эти слова. А также шепнул, что персы должны передать Андреасу коней. И в скором времени он выступит на Антиохию.

— И как же он ее возьмет? У него же горстка воинов.

— Полагаю, там уже со всеми договорились.

— Измена… кругом измена… Но зачем это нужно моему отцу?

— Не могу знать, — развел руками его собеседник. — Полагаю, что он идет на такие жертвы, из опасений. Дурные языки болтают, будто Андреас воскресил древний легион ромеев и ведет его в бой. Через что непобедим.

Селим пребывал в бешенстве.

Но молчал.

Сдерживался.

И едва контролировал себя, так как его распирало от желания наговорить гадостей в адрес отца. У Андрея, по поступившим сведениям, имелось под рукой от трех до четырех тысяч воинов да несколько мелких пушек. И он не видел в нем никакой значимой угрозы.

Понятное дело — пошуметь мог. Но в его понимании даже у Баязида войск больше. А этот шут гороховый… просто удачлив. И беспринципен. Это ведь надо было догадаться начать освобождать рабов!

От нахлынувших на него мыслей и воспоминаний разоренного города наследник Сулеймана аж скрипнул зубами, сжимая кулаки до хруста. А вот его собеседник, что стоял перед ним склонив голову, с трудом сдерживал улыбку. Ему нравилось то, насколько славно он сумел заработать, услужив двум господам. При этом еще и не солгав, и не поступившись против чести. А еще больше его грели монеты, что лежали в его особняке. Вся эта история пахла дурна. Поэтому своей целью он видел только одно — выйти из этой свистопляски с максимальным прибытком… и живым… Да и, в конце концов, не так уж и важно, кто из братьев сменит изрядно подряхлевшего Сулеймана на престоле…

***

— Мы должны действовать!

— В самом деле? — Сигизмунд явно не разделял рвения своего собеседника. — И что заставляет тебя так думать?

— Прошу, — произнес этот мужчина, протянув королю грамоту, скрученную в свиток.

— Что сие?

— Прошу ознакомиться.

Король Польши и Великий князь Литовский несколько секунд помедлил. Встреча была камерной, поэтому лишних свидетелей не имелось. Как и подходящих слуг, пригодных для того, чтобы принять этот свиток и зачитать. Поэтому Сигизмунд нехотя принял его, развернул и прочел.

И надо сказать ему потребовалась вся выдержка, чтобы сохранить спокойствие и невозмутимость на лице. Потому что у него в руках был, фактически ультиматум, за подписью наиболее влиятельных магнатов Польши и Литвы. Они требовали сбора Сейма в обоих державах для сбора Посполитого рушения и открытия войны против Иоанна Московского.

— Вы с ума сошли? — тихо спросил он, дочитав. И лишь слегка дрожащий голос выдавал в нем волнение.

— Андрей со своими людьми полностью перебрался в южный берег Черного моря. Насколько нам стало известно, Сулейман задумал его использовать против своих врагов. Именно из-за этого он позволил ему спокойно высадиться в Трапезунде. И он не выпустит князя домой… Он попал в смертельную западню, а Иоанн лишился самой боеспособной части своей армии.

— Это отрадно слышать, — с мрачной улыбкой произнес король, в глазах которой тоска и отчаяние. Ведь отказать своим магнатам в сборе Сейма он не мог. Как и повлиять на него хоть в чем-то. Все явно шло в разнос и ускользало из-под его контроля…

[1] Обычно мулы имеют рост 110–140 см и вес в районе 300–400 кг, то есть, в целом не уступая большинстве степных лошадей. Однако встречаются до 160 см в холке и 600 кг живого веса. Тахмасп отобрал для Андрея лучших мулов, которых только смог найти в своей державе.

Часть 2. Сквозняк Овертона

"Тут Улугбек сделал трагический промах: вытащил деньги наружу, от чего потерял сознание и передние зубы."

к/ф «ДМБ»

Глава 1

1559 год, 18 июня, верховья реки Евфрат

Достаточно долгий и изнурительный переход по горам плавно перетекал в не менее «приятный» марш по пустыне. Ну… не совсем в пустыне…

Влажные берега Евфрата отличались буйством растительности. В силу того, что он регулярно разливался. Да еще и вон сколько было накопано ирригационных каналов. И эта влажная «зелень» отличалась не только высокой сельскохозяйственной продуктивностью, местами до четырех урожаев в год, но и наличием массы всякой опасной мелочи. И князь больше всего опасался именно этих комаров, которые разносили кучу всяких мерзких заболеваний. Поэтому приключение это было то еще…

Приходилось пользоваться всеми возможными «народными» средствами. И подкидывать в вечерние костры специальных составов, привезенных с Руси. И активно-агрессивно пользоваться чесноком, натирая его спиртовым настоем руки, шею и лицо. И местные приемы используя.

Масса «танцев с бубнами», но Андрей очень надеялся максимально снизить санитарные потери хорошо подготовленных бойцов. Предпринимая по местным меркам просто беспрецедентные меры. Вода фильтровалась и кипятилась. Руки мылись, да и вообще поддерживалась тщательная гигиена. На каждой стоянке ставили специально уборные, дабы не разводить «минные поля» вокруг лагеря.

Ну и легионный лекарь не дремал. Он каждый вечер делал обход стоянки и «принюхивался» к обстановке. Пытаясь отметить какие-то нехорошие дела. Кашель там дерущий на биваке или еще чего.

Легион сопровождал небольшой союзный отряд персов от самого Трапезунда. И поначалу он держал дистанцию. Однако уже на третий день, приглядевшись, запросил объяснений и, в целом, влился. Чистота и отсутствие допекающих их комаров, этим ребятам очень понравилась. Как и их лошадям.

Да, в самом лагере пованивало всяким. Но запах чеснока, гвоздики или чего-то подобного, смешанный с дымом грибов-трутовиков не сильно их раздражали. В конце концов ничего отвратительного в них не имелось.

Ну и в систему питания легиона их пришлось включить, чтобы они не замедляли движение. При условии жесточайшего соблюдения норм гигиены. Что опять же пришлось им по вкусу, хоть и не сразу.

Никаких задач на персов не возлагалось. Для Андрея они были «темной лошадкой». Поэтому все текущее боевое охранение выполняли рейтары в штатном порядке. Хотя персы по своему вооружению и снаряжению также для него вполне подошли.

Выдвинули вперед передовую заставу. А еще дальше — дозор. Аналогично поступили сзади. Нападение на хвост колонны — не самый редкий прием. Где могли по ходу движения ставили боковые дозоры или даже пару, так как колонна иногда растягивалась.

Люди изнывали от такой работы. Но это оказалось не зря…

Немногим за полдень, когда легион уже принял обед и немного отдохнув, продолжил движение, встретились они — османы. Точнее их воины. И встреча эта произошла самым нелепым образом — передовой дозор просто выехал на очередной холмик и заметил прямо перед собой османский авангард. Метрах в трехстах или около того.

Секунда промедления.

И бойцы дозора спешно развернув своих коней дали дера.

Османы не долго медлили. И, вскоре, всей гурьбой перевалили через этот холм. Откуда им открывался вид на медленно идущую в отдалении легионную колонну. И конницу, что собиралась в кулак для противостояния гостям. Дозор успел передать ключевую информацию, так как имел в своем составе сигнальщика.

Звуки рога.

Звуки горнов.

Махание какими-то флажками.

И, на первый взгляд, беспорядочное движение всадников. Очень немногочисленных по меркам османского авангарда. И они явно собирались атаковать.

Дерзко. Смело. Глупо.

Во всяком случае так это выглядело со стороны османов.

Легионная пехота оставалась достаточно далеко. Основные силы Селима тоже. Поэтому командир авангарда скомандовал атаку, стремясь выслужиться перед наследником Султана. Ну а как иначе? Он, вслед за шахзаде не сомневался в неизбежном поражении этого гяура. И желал первым «пустить кровь…»

Андрей же, узнав о подходе неприятельского авангарда, лично выступил к своей кавалерии, дабы принять командование ей на себя. Вместе с отрядом персидских союзников.

Уланы спешно строились в линию.

За ними размещались рейтары и следом персы. Драгуны же, скакали к наиболее удобному для своего дела холму. Отсюда их мушкеты смогут поддержать атаку. Да — пулями на излете. Но и это — «хлеб».

Тем временем беспорядочная лава из конных воинов акынджи, немного сдобренная сипахами, перемахнула через холм. И пошла по полю, ровному как стол. И, к счастью, лишенному ирригационных каналов.

Акынджи представляли собой иррегулярную конницу, вооруженную щитами, саблями и луками. Ничего внятного из доспехов на них обычно не имелось. В силу бедности и лишнего веса, которым они не любили перегружать своих далеких от идеала легких лошадок.

Так вот эта лава акынджи была в более чем семь раз многочисленнее, чем конница легиона. И, несмотря на отсутствие внятного защитного снаряжения, чувствовала аромат успеха.

За луки никто не брался.

Кони! Прекрасные персидские кони! Каждый из которых стоил больше, чем десяток акынджи. Поэтому поранить любого такого коня — кощунство и невероятная глупость. Своим бы потом голову оторвали. Да и особого толка от лучной стрельбы в конном бою не было. Поэтому они выхватили сабли и приготовились к «собачей свалке».

У седла многих из акынджи имелись арканы. Но в бою они их не применяли, используя только для ловли людей. Обычно разбегающихся девиц, которые выглядели перспективно для продажи в рабыни.

Лава расплескалась по полю широким фронтом. И шагом направилась навстречу приближающейся легионной кавалерии во главе с Андреем.

— Ты безумец! — выкрикнул командир персидского отряда.

— Ты боишься?

— Я?! Да за кого ты меня держишь?! — взвился он, неистово сверкнув глазами.

Андрей рассмеялся.

От души.

Прикинул расстояние до врага. И во всю мощь своих легких запел:

— Смотри на яркую звезду, которая горит в небесах неведомых, у вражеской земли!

Практически все уланы и рейтары были из числа старых бойцов. Они еще ходили в атаку под Селезневкой, на Любовшане и Гоголе. Ну, абсолютное их большинство во всяком случае. Так или иначе — они песню знали, ценили и охотно подхватили. Поэтому со слов «которая горит» началась цепная реакция — люди песню подхватывали. Вливаясь.

— И наш последний бой запомнят облака! И похоронит нас быстрая река!

Гремел хор из более чем пятисот глоток.

— Ломалась сталь и лилась кровь, в который уже раз! Но священная звезда, вела к победе нас!

Ревели люди.

Андрей вместе с Марфой доработали адаптацию, развернув ее в полную версию песни «Звезда» группы Сколот. Ну… чуть измененную, заменив Вальхаллу, Тюра, Один и прочие неудобные слова с оборотами на более подходящие. Параллельно с переводом на местный вариант русского языка.

На очередном куплете подключились уже развернувшиеся драгуны на холме. Они уже успели спешиться. Выстроились. И приготовились.

— … Быстрая река. Холодная река. Священная река.

Пропел хор этих двух кавалерийских отрядов, выстроенных в две линии. А потом завыл. Бойцы на глазах изумленных персов запрокинули головы и завыли, старательно подражая волкам.

Эффект получился феерический!

Настолько, что даже кое кто из персов к этому вою присоединился. Очень уж поразило их то, КАК эти гяуры шли в бой. Да какой бой?! Самоубийственный! И видно же — не боялись…

С холма донесся первый залп.

Драгуны, выстрелив, отходили назад и спешно крепя мушкеты в походное положение, садились верхом. Готовясь отступать немедленно.

Пули мушкетов летели далеко. Очень далеко по меркам этих лет. И на дистанции в триста-четыреста метров все еще представляли вполне значимую угрозу. Особенно для лишенных доспехов акынджи.

Вон как по густой лаве ударили!

Эффект получился, словно ни одной пули мимо. Если по этому всаднику не попали, то зацепили того, кто находился за ним.

Не так, чтобы это сильно на что-то повлияло. Все-таки, даже выбив около двухсот всадников на одном из флангов, расклад сил они не изменили.

Однако деморализовали.

Никто из акынджи не ожидал такого гостинца. Да еще с такой дистанции.

А драгуны тем временем, сели верхом и устремились за основной группой всадников. Дабы занять место в четвертой линии. За персами. Они не готовились для полноценного конного боя. Акцент был на другое сделан. Однако доспехи у них имелись. Как и клинковое оружие, которым мало-мало они умели пользоваться. Плюс — по пистолету на брата. Что делало из них вполне себе приличных воинов «на подхвате» и для прикрытия. Главное — держать ближе к своим. А то там, на холме, их могли в итоге разделать османские всадники легкой иррегулярной конницы.

Персидских коней, кстати, пока им подгоняли сбрую и упряжь, приучали к пороху. Ну, насколько это можно было сделать за столь непродолжительный период времени.

Тахмасп подарил Андрею коней вполне пригодных к строевой службе. Поэтому не шибко трусливых. Во всяком случае громкие крики и хлопки их не пугали. Поэтому приучение к выстрелам легло на благодатную почву.

Конечно, они все еще шарахались, но так. Не сильно и не все.

Поэтому, когда рейтары дали залп из своих карабинов из-за спины уланов, метров за тридцать-сорок до сшибки, особого негативно эффекта или реакции у жеребцов не было. Они и так уже оказались взвинчены. Так, чуть дернулись. И все.

Рейтары отпустили свои карабины сразу после выстрела, и они повисли на косом плечевом ремне. А сами «лапками» потянулись к клинкам — тяжелым боевым kriegsrapier’ам. У каждой клинок чуть за метр длинной. Массивный, с общим весом около полутора килограмм. Да с прекрасной защитой кисти.

Таким и колоть, и рубить — одно удовольствие. Особенно колоть. А каждый драгун умел делать и то, и другое в конном строю. В том числе в сшибке — бойцы выставляли рапиру перед собой на полусогнутой руке. И кололи ей противника, использую лишь скорость коней. То есть, применяя совершенно уставной прием эпохи Наполеоновских войн. Хорошо ими отработанный.

Уланы же уперев свои пики в токи наклонили их, наводя на приближающиеся «цели». Длинны хватало с избытков для того, чтобы поразить любого акынджи. Ведь те копей или пик не использовали. И могли лишь закрываться легким круглым плетеным щитом степного типа.

И Андрей был на этой первой линии.

Для своих нужд он сумел заказать и вывести на Русь настоящего дестриэ. Здоровенного боевого коня, которого в те годы себе могли позволить только короли, высшая аристократия и жандармы Франции.

Отвалил за него целое состояние.

Привез его в Трапезунд.

А это был единственный конь, которого он переправлял морем.

И теперь этот дестриэ несся вперед на острие атаки. Тонна мяса, костей и прочей органики, закованная в латный бард — доспехи для коня. Сам Андрей не рисковал попусту. И восседал на нем во вполне прогрессивном латном доспехе. Максимиллиановском. Причем с кое-какими адаптациями специально под него с учетом послезнания.

Невероятно дорого. Что для Руси, что для Анатолии.

Но фантастически пафосно. Ибо весь бард он посеребрил, надев на коня иссини черной масти. А свои латы покрыл позолотой. В сочетании с перьями и прочим пафосом, выглядело просто невероятно!

Секунда.

Удар!

Пики, словно не замечая препятствие вошла в плетенный щит акынджи, пробивая его насквозь. И, следом, пронзая практически ничем не защищенное тело.

Мгновение.

И древко пики лопается от продольной перегрузки, брызгая щепой.

Андрей отработанным движением чуть протащил обломок пики вперед, выдергивая его из тока, и бросил вперед. Прямо в лицо новому османскому всаднику, что на него наезжал. А сам потянулся к своей тяжелой боевой рапире.

Время тянет долго.

Очень долго.

Его конь уже изрядно разогнался и несется не меньше тридцати, а может и всех тридцати пяти километров в час. Навстречу ему приближаются всадники неприятеля, идущие ничуть не медленнее.

Секунда.

Уклоняющийся от обломка копья акынджи чуть отворачивает в сторону. И какие-то несколько мгновений спустя насаживается на рапиру драгуна из второй линии.

Сильный толчок сотрясает Андрея.

Это еще один всадник-супостат. Он не сумел справиться с управлением и влетел в его дестриэ. По касательной. Но разница в массе чудовищна. И бедная лошадка, на которой сидел акынджи, просто отлетает. Еще и сломав ногу, столкнувшись с этим танком.

Удар.

В этот раз очень слабый.

Кто-то заехал саблей Андрей по его латам.

А конь его тем временем замедлился. Сильно замедлился. Как и кони многих других всадников.

И понеслось…

«Собачья свалка» — бой, в которой требовалось только одно — крутиться и рубить, рубить и крутиться, дабы не подставиться под удар и самому поразить как можно больше…

На что рассчитывали акынджи — не ясно. Видимо издалека не сумели рассмотреть КТО перед ними. А ведь и уланы, и рейтары, и даже драгуны были упакованы в весьма приличные легионные доспехи. И даже персы поголовно красовались либо хорошими кольчугами, либо бахтерцами. А у их командира даже полноценный зерцальный доспех имелся.

И это был тот самый случае, когда количество не имеет значения. А от качества вооружения и снаряжения зависит если не все, то почти все.

Во много раз более многочисленные акынджи просто ничего не могли сделать с по-настоящему «кованной» ратью. И если персидские войны еще мал-мало поддавались их саблям, то конницу легиона они даже «поцарапать» толком не могли.

Нет, конечно, раненные имелись.

Но все сплошь легко или даже настолько несущественно, что за царапину сойдет. Акынджи бы копья — могли бы что-то сделать. А так… саблями против таких врагов много не навоюешь.

Тем более, что и уланы, и рейтары, и драгуны активно использовали свои пистолеты. Мал-мал подходящая ситуация? Выхватывали и стреляли.

Так что — едва минута рубки прошла, как акынджи уже побежали. Они в общем-то были не воинами, а разбойниками. Их цель — разведка и разорение земель. При случае могли и подраться. Но исключительно при своем подавляющем превосходстве.

А тут…

Андрей вовремя это заметил и скомандовал прекращение атаки. Благо, что сигнальщик и свита все еще оставалась при нем.

Враг отбит. Но врываться на его плечах в тело основного войска — плохая идея. Особенно если там янычары с аркебузами или пушки, которые успеют зарядить картечью. Ведь кавалерия сильна только к месту, и только при очень жестком контроле.

Персы было продолжили преследование, но услышав звук трубы и горна, а потом и увидев общий сбор войск Андрея, отступились от своей затеи.

— Почему? — спросил их командир.

— А ты знаешь, что там — за холмом?

— Уйдем! Мы на конях!

— Мы можем потерять контроль. Увлечемся. — покачал головой князь. — Они — слишком легкая добыча. Это соблазнительно. Слишком соблазнительно…

После чего провел перекличку. Осведомился о раненых и убитых. Отдал распоряжения по эвакуации тел и людей с конями к легиону. А также о взятие не сильно раненных пленных и сборе трофеев. Что в целом возложил на драгун. И повел остальной массив конницы к невысокой гряде холмов, из-за которых появились османы.

Поднялся на гребень и остановился.

Перед ним располагалось поле с бегущими всадниками. Они отходили не по тому маршруту, по которому пришли. И «драпая», влетели в пашню с многочисленными малыми каналами для ирригации. Что сказалось незамедлительно — сотни две их коней переломали ноги. Остальные же сбавили ход и аккуратно «выруливали» на старую дорогу, откуда, заприметив передовой дозор, они и атаковали.

— Видишь, друг мой, если бы мы последовали за ними, то угробили бы своих коней. А ни один из этих горе-воинов не достоит хотя бы самого невзрачного коня. Ибо ваши кони — это грезы.

— Но ты сидишь на другом коне.

— Увы… мое сердце обливается кровью от мысли, что я стану так перегружать доспехами вашего жеребца. Положение командира обязывает к живучести. Вот и приходится идти на компромиссы с совестью.

Перс промолчал, ответив лишь вежливой улыбкой. А потом его взор устремился вдаль — туда где передвигалось, поднимая целое облако пыли, османское войско. Андрей смотрел туда же, пытаясь понять, что происходит.

— Что это была за песня? — нарушив долгое молчание, наконец, спросил перс. Они с князем общались на греческом. Посему слов он не разобрал.

— Песня о надежде.

— Надежде? Выжить в бою? Победить?

— Нет. О надежде попасть после смерти в небесное воинство… — ответил Андрей и, прерывая этого разговор, отвернул коня, уводя отряд к основной колонне легиона. Требовалось все обдумать и подготовится к сражению, которое может оказаться жарким. Очень жарким…

Глава 2

1559 год, 19 июня, верховья реки Евфрат

Поняв, что османы, после столкновения авангардов не спешат немедленно вступать в бой, Андрей решил сделать единственное правильное решение — занять позицию на холмах. Численное преимущество противника выглядело слишком очевидным. Посему давать бой в чистом поле не хотелось.

Само собой — не абы на каких холмах, а там, где они ближе всего выходили к реке. Чтобы, в случае окружения, не оказаться без воды. А то с Селима станется — может и измором попытаться взять. Позорно, конечно, но мало ли?

Стычка авангардов вышла очень уж неприятной.

Понятное дело, что князь прекрасно представлял себе реальные боевые возможности османской конницы. И знал, что этот иррегулярный сброд в принципе мало на что пригоден. Особенно акынджи. Он не выдерживал лобовой сшибки с крепкой европейской конницей даже при соотношении один к десяти. А все победы османского оружия над такими конными «европейцами» сводились к тактике выманивания. Когда получившая «люлей» османская конница отходила к укрепленным полевым позициям по-гуситскому образцу, за которыми сидели янычары с аркебузами или иные стрелки. Ну и угощали гостей. Добавляя, нередко и из артиллерии.

Прием достаточно простой, но действенный. Приносящий раз за разом победу османскому оружию.

Расход конницы, правда, получался велик. Но руководство Великой Порты он не беспокоил. Сипахи являлись мелкими проблемными феодалами, акынджи — так и вообще — разбойниками на службе «короны», с которыми непонятно что делать и как поступать в мирное время. Поэтому регулярное прореживание этих категорий населения было очень выгодно Султанам. В отличие от янычар и артиллерии, которых они берегли.

С азапами, кстати, легкой иррегулярной пехотой, набранной по, по-фемному принципу из крестьян, поступали схожим с акынджи образом. Кидали толпами по направлению и не пытались даже сожалеть об их утрате. Победят? Отлично. Нет? Бабы еще нарожают, благо, что в землях Анатолии и Румелии проблем с демографией не наблюдалось. Что в совокупности с тучной казной позволяли руководству Великой Порты поступать таким образом. И социальное напряжение сбрасывать, и военные проблемы решать с минимальным расходом умственных сил.

Строго говоря османы что в XV, что в последующие века старались вступать в бой только при заметном численном превосходстве. Потому что могли себе это позволить[1]. Однако далеко не всегда это приводило их к победам. Понятно, реляции Суворова — крайность. Великий полководец умел себя подать. Однако двух-трех кратное численное осман превосходство было для них едва ли основой для победы…

Заняв холм легион начал готовиться к бою.

Прямо с вечера.

То есть, копать на гребне холма флеши[2]. В центральной князь поместил свои 12-фунтовые пушки, а в боковые — 6-фунтовые «картечницы», сформировав таким образом три батареи. Со своими секторами обстрела и непосредственным командованием.

Поначалу он хотел развернуть все орудия в единую батарею, по типу времен Наполеоновских войн. Для максимальной концентрации орудий на решающем направлении. Но передумал, предположив, что османы, скорее всего, постараются охватить его с флангов, пользую численным преимуществом. Поэтому фланговые флеши были развернуты так, чтоб, при необходимости, вести обстрел даже с обратной стороны холма.

А там, к слову, располагался лагерь.

Его также строили весь вечер и часть ночи.

Просто обычный вал где-то в метр высотой с пропорциональным рвом перед ним. И этот «конструкт» шел П-образным контуром примыкая к холмам. Имелись и импровизированные ворота, которые «закрывались» парой тяжело груженых повозок, чтобы легко не опрокинуть, сдвигаемых с боков и скрепляемых промеж себя.

Люди ОЧЕНЬ умотались на этой «стройке века». Зато спали спокойно. Насколько это вообще было возможно перед боем.

А вот Андрей, к примеру, так глаз и не сомкнул.

Нервы.

Это была его первая серьезная битва. Настоящая битва.

Да, он и раньше воевал, в том числе против противника, кардинально превосходящего его отряд числом. Но всегда это напоминало какую-то игру. Ударил-отскочил. Он словно оса — крутился вокруг неприятеля и жалил его… жалил… жалил…

Даже в битве на Гоголе ни масштаб, ни серьезность не ощущались ТАК как здесь. Ведь в случае чего он с по крайней мере частью своих людей мог отступить. А тут куда отступать? При настолько серьезном превосходстве неприятеля в легкой иррегулярной коннице и полном отсутствии укрытий это выглядело попросту невозможным.

Да и легион…

Его потеря — это конец. Комплексный. Даже если он сумеет сбежать. Потому что здесь был собраны практически все наиболее преданные ему люди. Потеряет их, и судьба его вряд ли вызовет у кого-то зависть. Особенно после той дурацкой грамоты, в которой Андрея обозвали Палеологом…

Страшно.

Нервно.

Момент истины.

Квинтэссенция тех семи лет, что он прожил здесь — в XVI веке.

Он сидел в своем шатре.

Пил крепко сваренный кофе.

И пытался накачаться эмоционально, вспоминая, а иной раз и напевая песни из далекого будущего…

Наконец-то наступило утро.

Андрей об этом узнал по звукам труб, донесшихся из-за холмов. От лагеря османов. Они, как оказалось, еще по сумеркам вышли. И теперь начинали наступление.

Князь наспех умылся.

Выпил еще чашку отвратительно горького крепкого кофе. Хотелось хлебнуть вина или чего покрепче, но он сдержаться. Не время.

Вышел.

И быстрым шагом поднялся на гребень холма.

Принял от одного из спутников подзорную трубу и постарался разглядеть обстановку.

Со стеклом для линз у него ничего не вышло. Раз за разом он пытался выплавить хороший кусочек стекла в купольной печи. Но обязательно получался либо сгусток какой-то, либо пузырек, либо трещинка. Из-за чего Андрей плюнул и сделал себе рефлектор на зеркалах. Для чего прикупил у испанцев «металл, который нельзя расплавить», завозимый из Нового света. То есть, самородную платину, из которой эти самые зеркала и делал. Само собой, получилось у него далеко не с первой попытки и не самым лучшим образом. Но вполне компактно, если самому не носить. А главное — видно далеко и хорошо.

Учитывая тот факт, что никаких подзорных труб еще в помине не было, просто еще их не изобрели, то вариантов лучше у Андрея все равно не имелось. Преимущество же, которое давало это приспособление, сложно было переоценить. Вот и сейчас он сумел издалека разглядеть общую диспозицию и тактические маневры противника.

Поведение Селима отличалось предельной предсказуемостью. Он действовал по стандартному шаблону, заведенному в османской армии тех лет.

Вперед выступила большими массами иррегулярная конница. Сипахи и акынджи. И продвигалась вперед тремя большими группами по центру и флангам.

Пехота легиона тем временем переваливала через холмы и строилась у их подножья. Вперед выдвигались собственно легионеры со щитами. За ними, чуть сзади и выше становились стрельцы, дабы бить поверх головы своего «живого вагенбурга». Еще выше — на кромке невысоких холмов свои места занимали артиллеристы.

Вся кавалерия оставалась в резерве.

На всякий случай.

Как и специальные отряды, такие как гренадеры. Андрей очень надеялся, что до них не дойдет. Поэтому старался попридержать этот козырь «в рукаве».

Вот все заняли свои места.

Тишина.

По заведенным Андреем обычаям болтать можно было только на привале. На марше и уж тем более в бою требовалось хранить полную тишину, дабы отчетливо слышать команды. Посему священника, который спешно проводил службу на кромке холма, слышали все. В разной степени, но все.

Османы надвигались.

За конницей проглядывалась многочисленная пехота, которая оставалась стоять на своих позициях. Причем, в подзорную трубу были видны «испанские козлы» перед ней и прочие импровизированные полевые укрепления. А еще кое-где проглядывались фальконеты.

— «Львов» дальней картечью заряжай, — скомандовал князь.

Приказ его передали по цепочке.

И прислуга 12-фунтовых пушек, названных для простоты коротким словом «Лев», засуетилась. Открыла зарядные ящики. Извлекла оттуда унитарные картузы — холщовые мешки цилиндрической формы, в которые были увязаны и пороховой заряд, и «снаряд», то есть, вязанка картечи.

Стрельчатая картечь, которую Андрей применил возле Азака, показала свою высокую эффективность. Но тогда на нее, к счастью, никто не обратил внимания. И он уже после выдохнул с облегчением, прекрасно понимая, что враги могли бы взять ее на вооружение. И, обладая кардинальным техническим превосходством, обернуть против него.

Поэтому в этот раз картечь была простая — круглая. Но не свинцовая, а железная — кованная. Ее изготавливали достаточно просто и быстро «на горячую» с помощью оправок и кувалды из бросового железа. Того же фосфористого, которое все также скупалось у всех окрестных артелей. Чугунную отливать он еще не умел, да и не хотел — знал для дальней картечи она не годится, ибо крошится. Поэтому приходилось обходиться вот такой вот… кованной…

Картечь эту укладывали в тонкостенную жестяную банку с толстым деревянным дном по обычаям конца XVIII— первой половины XIX веков. Специально для того, чтобы она летела кучнее и как можно дальше. И в таком виде увязывали с пороховым зарядом в унитарный картузный заряд.

Вот эти вот мешочки и извлекли из зарядных ящиков. Запихнули в стволы «Львов». Тщательно прибил. Пробили затравочное отверстие. Подсыпали затравочного пороха. И встав на изготовку, уставились в сторону князя.

— «Волков» дальней картечью заряжай! — скомандовал Андрей, едва артиллеристы 12-футовок закончили.

И на фланговых флешах началась суета.

Противник тем временем приближался. Шагом. Никто не хотел попусту насиловать своих лошадей. Тем более, что никакого явного противодействия им не велось. Сами османы почти наверняка уже начали бы палить из своих фальконетов.

— Львам — наводись!

И как только они справились, последовал приказ:

— Пали!

Артиллеристы были готовы. И выполнили команду со всей возможной скоростью. Из-за чего показалось, будто они дали едва ли не синхронный выстрел.

«Банка» с картечью вылетела, разбрасывая ошметки картуза на головы легионеров. И улетела куда-то туда — в даль. В какой-то момент неудачная ее форма сделала свое дело, как и легкий вес и крупная кованная картечь выскользнула из нее полетев самостоятельно. Само собой, рассеиваясь по вытянутому эллипсу. Но в данном случае это было не страшно, так как наступающая вражеская конница шла широкой и глубокой лавой.

Раз.

И довольно приличное количество всадников полетело на землю. Где-то из-за того, что их поразила картечь. Где-то из-за раненного коня, сбросившего или уронившего своего ездока.

Особого опустошения эти два выстрела по меркам Андрея не нанесли. Но это — по его меркам. В центральной колонне конницы из-за этих двух зарядов картечи все пришло в движение.

Ведь для картечи тех лет это безгранично далеко. А тут ладно, что далеко, так еще и с какой глубиной поражения?

Тем временем артиллеристы извлекли из стволов «Львов» остатки тлеющих картузов. Пробанили влажными «ершиками» стволы, гася остатки чего бы то ни было. Ствол при этом был достаточно горяч, чтобы влага вся тут же испарилась и не разводила там сырости. После чего зарядили новыми унитарными картузами с дальней тяжелой картечью. И по готовности выстрелили.

И вновь удачно.

По такой толпе да с возвышенности стрелять одно удовольствие картечью.

Тем временем фланговые крылья османской конницы приблизились достаточно, чтобы в дело вступили «Волки». И они не замедлили включиться.

Беглым залпом. От центральных к периферии.

Эффект от каждого «укуса» «Волка» выходил ощутимо меньший. Но их было больше. И стреляли они не в пример чаще. Стволы ведь короткие. И манипуляции все производились ОЧЕНЬ быстро. Из-за чего каждые 11–13 секунд получалось сделать выстрел.

Били по готовности, пользуясь расположением на возвышенности. Из-за чего тела впереди идущих не мешали поражать их товарищей во втором ряду и далее. Из-за чего «Волки» за минуту обстрела учинили опустошение куда большее, чем «Львы…»

Сразу после начала обстрела всадники забурлили. Кто-то даже рванул вперед. Но основная масса решила наступать со всем рвением в обратном направлении. Обратно, то есть. Поэтому даже храбрецы поворотились, поняв, что в меньшинстве…

Орудия же замолчали и остывали. Их накрыли грубой мешковиной и осторожно поливали уксусом. Тот испарялся, через что охлаждал стволы. А испарялся он более чем в пять раз лучше воды. Так что годился намного лучше для охлаждения поливным методом.

Не то, чтобы орудия сильно перегрелись. Но мало ли сейчас начнется общая атака? И тогда каждый выстрел будет иметь смысл.

Но она не началась.

Спустя пару часов конница повторила атаку. Но теперь заходя с флангов, обходя позиции по дуге. Однако это не привело ни к чему. Легкие «Волки» развернули и встретили иррегулярных всадников с иного ракурса. Ведь Андрей примерно к этому и готовился. А акынджи с сипахами, уже познакомившись с артиллерией легиона, обратились в решительное отступление уже после первого залпа.

Еще два или даже три часа Селим ничего не предпринимал. Ни переговоров о выносе раненных. Ни наступления.

А ведь в предполье почти все выбитые бойцы являлись ранеными. И им приходилось либо лежать под палящим солнцем, либо как-то отползать к своим. Самостоятельно.

Своих боеспособных бойцов и Андрей, и Селим также держали на позициях. Только Андрей организовал своим воинам и раздачу воды, и вручил по куску пеммикана, чтобы те не стояли голодными. Понятно — не горячая еда. Но и голодными бойцов держать глупо. Кто его знает, сколько еще придется вот так «номер отбывать»?

Наконец, когда солнце уже заметно клонилось к закату, Селим предпринял решительное наступление. В лоб пошла пехота. Судя по всему — вся, которая у него имелась. А с флангов по старому сценарию выдвинулась изрядно поредевшая конница. С чем ей и картечь помогла, и дезертирство… и неизвестно что «отличилось» в этом деле больше.

Ни сипахи, ни тем более акынджи не стремились отдать свою жизнь за Султана. Во всяком случае — так глупо. Они ведь целыми пачками ложились «в сухую», не забрав в ответ ни одной жизни. И как в такой обстановке воевать? Правильно. Ногами. В сторону от столь неудачного места. Лучше потом оправдываться, чем тупо сдохнуть самым глупым образом…

Пехота осман была представлена азапами. Янычар у Селима не было. С ними в Великой Порте последнее время имелся определенный дефицит. Единственный боеспособный их корпус оставался во Фракии под рукой Сулеймана. И все. Остальные выступали важным инструментом по контролю над ненадежными крепостями. Поэтому он сделал ставку на азапов…

Тысячи и тысячи вчерашних крестьян приближались огромной толпой. Страшной. Жуткой. Даже Андрею стало не по себе, хотя он умудрялся сохранять внешнее спокойствие.

Наконец они остановились.

Как раз на границе дальности боя картечью. И стали ждать конницу, которой требовалось больше времени для обхода с флангов. Все-таки она была представлена преимущественно легкой конницей акынджи с плохим конским составом. Сипахи же с приличными конями старались не вырываться вперед.

Наконец все вышли на свои позиции.

Отряды обменялись простенькими звуковыми сигналами с помощью труб. И все сразу пришли в движение. И пехота, и конница… и кавалерия… легионная кавалерия.

Вчерашний авангард по численности своей был примерно сопоставим с этой оставшейся массой османской конницы. Только авангард был заряжен на победу и успех. Он рвался в бой. А эти ребята уже трижды получили лопатой по лицу и выглядели невероятно «задумчивыми». Поэтому князь и приказал кавалерии, что стояла в резерве, выходить в поле и атаковать этих «туземцев», многие из которых, без всякого сомнения, участвовали в том неудачном вчерашнем бою.

Пехота же осман тем временем «угостилась» картечью двух «Львов». В отличие от конницы акынджи эти азапы жались друг к другу, явно труся, поэтому представляли собой весьма густую и плотную целью. Так что каждый заряд такой картечи учинил там форменный разгром. Ведь бил с верхней полусферы, просыпаясь на головы. Не просеки, конечно, но поляны уж точно получились.

Потом еще парочка полян. Еще.

И тут включились в бой «Волки», а азапы побежали…

С обратной стороны холма тем временем боя не получилось. Увидев вчерашних всадников, которые высыпали из лагеря и начали строиться для атаки, акынджи просто развернулись и дали ходу. Кто куда. Это не та война, на которую они подписывались.

Сипахи оказались более стойкими морально. Но они направились в сторону лагеря. Максимально быстро. Прям загоняя коней. Стараясь как можно скорее убраться от этих бойцов в столь неприятных доспехах. К пехоте… поближе к своей пехоте…

И их появление, беспорядочно бегущими через холмы, только добавило общего беспорядка с суматохой. Азапы заметили их. Сделали все необходимые выводы. И включили максимальное ускорение. Когда же через холмы перевалили уланы, рейтары, драгуны и персы, то Андрей аж с удивлением присвистнул. Скорость, которую развили эти отступающие крестьяне была поразительной. Они словно безумные неслись, не разбирая дороги, перепрыгивая через мелкие препятствия и ловко огибая крупные. Местами даже, как ему показалось, обгоняя отдельных всадников.

Само собой, оружие они благоразумно оставили там, откуда побежали. Оно ведь тяжелое. А бежать нужно быстро. Вот и зачем оно им в этом забеге?

Почему побежали?

А чего им еще делать?

Вывод о проигранной битве они сделали с ходу. И появление вражеских всадников, которые преследовали сипахов, говорило только об одном — сейчас начнется избиение. Их избиение. И резня.

В лагере осман, кстати, тоже было все весело…

Да и Селим эвакуировался.

— Вон, — указал рукой Андрей на какую-то точку в стороне, заметную только ему со зрительной трубой, — поскакал! Ай да молодец!

— Что?

— Кто поскакал?

Начали переспрашивать соратники и командиры, стоявшие подле князя.

— Селим поскакал. Оставьте одну турму стрельцов для защиты лагеря и орудий. Остальными силами выступаем. Немедленно. Нужно не дать этой саранче, — махнул он рукой в сторону бегущих азапов, — растащить все ценное во вражеском обозе…

— Мы что, выиграли? — удивленно спросил один дядька Кондрат.

— Похоже на то. — виновато пожав плечами, ответил Андрей.

— Что-то легко как-то.

— Да я как-то сам не знаю, что думать.

— Может они нас заманивают в ловушку?

— Не похоже. Селим действительно сбежал. Да и остальные уж больно натурально бегут.

— Чудо! — воскликнул полковой священник. — Всевышний вновь явил свое чудо!

Андрей ничего не ответил. Однако окружающие начали вполне себе истово креститься и вознося глаза к небу что-то шептать…

[1] Расходы на содержание, вооружение и снабжение войска растет в нелинейной прогрессивной зависимости от численности контингента. И снабжать отряд в 1000 человек не в 10 раз сложнее, чем отряд в 100, а заметно больше. Однако толпы плохо подготовленных и дурно вооруженных иррегулярных войск милиционного типа не формируют прослойки профессиональных военных, с которыми нужно считаться и интересы которых требуется учитывать. Поэтому эти толпы старались применять всегда, когда позволяли ресурсы и ситуация. Высшей же формой проявлением милиции является массовая призывная армия, создающая максимально возможную нагрузку на экономику и обладающая наименьше удельной боевой эффективностью из возможной. Этакая новая итерация племенного ополчения.

[2] Флеш — это легкое полевое укрепление. Два вала, соединенных под острым углом друг с другом. С тыльной стороны открыты.

Глава 3

1559 год, 20 июня, верховья реки Евфрат

Когда стало понятно, что сражение выиграно и все в целом под контролем, Андрей выдохнул и тупо отправился спать.

Напряжение спало, и накопившаяся усталость попросту придавила его к земле. Отчего ему едва хватило сил, чтобы добраться до лагеря и дойти до своей палатки. И очнулся он лишь на следующий день. Причем не утром, а ближе к полудню.

Войско отдыхало и переваривало победу.

Нервное напряжение, надо сказать, охватило перед сражением не только его. Отнюдь. Хотя и не настолько суровое. У них и мотивация была сильнее, и понимания вероятной катастрофы в случае поражения не такое отчетливое.

О да… мотивация…

Это был тот конек, на котором князь и планировал выехать. Пользуясь поистине уникальной ситуацией.

В плане мотивации его люди, что участвовали в недавнем сражении, делили на три неравные доли. Прежде всего старое тульское ядро. Это те воины, что прошли с ним уже не одно сражение. И обладавшие какое-то сверхъестественной верой в своего командира. Среди них об Андрее ходил слухи один чуднее другого. Но все сплошь позитивные. Они верили в него и его удачу. И они шли за ним, жажда стяжать славу, добычу и шанс попасть в небесное воинство. Без шуток и оговорок.

Так уж получилось, что князь невольно сформировал в Тульском полку этот по сути языческий культ. Вырвав, само собой, из привычной канвы и поместив в христианскую обертку. Дескать, только самые достойные воины, которые до последнего вздоха соблюдали свой воинский долг, павшие в бою, не выпуская оружия из рук и так далее могут претендовать на место в небесной рати. И что лично архангел Михаил будет сии рати водить в великие баталии…

Все уланы, все рейтары и все командиры в легионе состояли из этих бойцов. Достаточно идеологически прокаченных для того, чтобы пойти до конца за Андреем. И в должной степени подготовленные дабы сделать это достойно.

Иными словами — эти люди видели суть своей жизни в смерти. Оптимально — смерти в бою. Сражаясь до последней крайности. Но не просто смерти, а достойной. Чем больше личной чести, чем больше личной доблести и умения они продемонстрируют пред ликом небес, тем лучше. И они были готовы пойти до конца…

Вторая часть войска, самая многочисленная, была представлена бывшими раба, освобожденными Андреем из плена. У этих в плане «партийной подготовке» все было не так хорошо. Но они жаждали мести.

Каждого из них в свое время «забыли» свои, не выкупая из плена.

Каждого из них в свое время османы планировали замучить на рудниках или на торговых галерах.

Год, два или три тяжелого, мучительно труда и бесславный конец. К счастью князь подоспел достаточно быстро и сумел «выкупить» их боем, избавив от трагической судьбы. Их даже не успели еще сломать, так как делалось это на местах.

Так или иначе любой из них желал взыскать должок с процентами. С османов.

Понятное дело, что далеко не каждый из бывших военнопленных так уж жаждал мести. Но Андрей никого не неволил. Кто желал — уезжал домой, если это было реально. Кто желал — оставался заниматься вполне мирными делами в самой Туле или в его крепости на реке Шат. Однако тех, кто пожелал мстить, он начал сходу прокачиваться, планируя в будущем трансформировать по типу тульского ядра.

Именно поэтому он и выступил в земли Османской Империи. Иначе не выходило зацепиться за этот психологический триггер и вывернуть сознание воинов в нужную сторону. Чтобы они, как и туляки, стремились всей своей душей встать в небесный ратный строй.

Третьим компонентом армии оказались персы. Не очень много. И, в общем-то они не имели такой уж мотивации драться насмерть. Но, видя решимость и твердость легиона, им было попросту стыдно бояться. Тем более Андрей еще и подначил их командир во время атаки на авангард. Слова эти довольно быстро «пролились» до ушей каждого перса и уже на следующий день они старались всем своим видом показать, что не боятся…

Сильнее всех нервничали бывшие пленные. Все-таки плен не проходит бесследно. Именно по этой причине Андрей старался вводить их в бой как можно позже. Ему требовалось переломить этот глубинный страх.

Обошлось.

И теперь эти самые вчерашние пленные радовались. Ликовали просто! Намного больше остальных. А представители «тульского ядра» делились с ними своей философией. Рассказывая про князя всякие «внутренние» легенды и байки. Они их и раньше вещали, да только услышать пленники их не спешили, оставаясь в известной степени себе на уме.

Но не сейчас.

Андрей выпил поднесенную ему кружечку кофе. Крепкого. Горького. Как он любил.

Прищурился от удовольствия.

Горечь… многие не понимали в чем ее прелесть, предпочитая сладость. Только не он… Он что в той жизни, что в этой жить не мог без острого и горького. И мяса…

Он отмахнулся от гастрономических мыслей. Привел себя в порядок. И отправился обходить лагерь. Навестил раненых, которые, несмотря на блистательно разыгранную партию от «козырей» все-таки имелись. Немного, но все же. А потом вышел на гребень холма, где все еще оставалась артиллерия, откуда открывался вид на довольно пасторальную картину. Часть его легиона продолжала «переваривать» османский лагерь, занимаясь экспроприацией ценного имущества. А чуть в стороне трудилась группа пленных, копая могилы…

— Вы зачем их взяли?

— Они сдавались… — пожав плечами ответил Спиридон, командир улан, что стоял рядом.

— И что мне с ними теперь делать? С собой тащить?

— Князь… это крестьяне… простые селяне, которым дали оружие. Они не воины. И убивать их было… — замолчал Спиридон, сделав неопределенный жест рукой.

— В их смерти не было бы чести, — заметил дядька Кондрат.

— Это верно, — согласился Андрей. — Ну так и не брали бы их в плен. Пускай бы бежали.

— Так они сами пришли и сдались.

— Сами? — немало удивился князь.

— Сами.

Андрей нахмурился.

Вряд ли Селим решил провернуть столь сложную многоходовую комбинацию. Ему требовалось честно разгроми Андрея в полевом сражении, а не тихо убивать. Но, мало ли, это был запасной вариант? На случай провала. И через этих «добровольных пленников» он подослал убийц, которые, дав всем привыкнув к факту покорных пленников под боком, нанесут свой удар?

Глупо. Странно.

Но именно эти мысли и пронеслись в голове Андрея, словно молнии.

— Постройка этих пленников. Я хочу взглянуть на них.

— Слушаюсь, — кивнул дядька Кондрат. — Но на это потребуется время…

Андрей кивнул. А уже минуту спустя к князю подошел командир отряда персов и, поздоровавшись, произнес:

— Я должен покинуть тебя.

— Почему?

— Разгром армии Селима — очень важная весть. Мой Повелитель должен узнать о ней как можно скорее.

— Что мешает тебе послать гонца?

— Мой Повелитель находится недалеко. Но земли эти полны османских крепостей. Посему гонец может просто не дойти. Он представляет собой слишком лакомую жертву. В то время как на мой отряд они, скорее всего, не нападут.

— Понимаю. Но не понимаю, что даст твоему Повелителю новость о разгроме Селима. Он ведь испытывает трудности не с разгромом полевой армии осман, а со взятием их крепостей. Тахмасп могущественный и победоносный Шахиншах, который не раз громил превосходящие армии осман в поле. Разве Селим со своей толпой крестьян представлял для него угрозу?

— Мой Повелитель скован осадой крепостей. Посему новость о разгроме Селима откроет перед ним новые возможности. В том числе и в переговорах с гарнизонами.

Андрей улыбнулся.

Он прекрасно понимал, что совсем иная мотивация движет этим персом. Но тот не просил его отпустить, а информировал об уходе. Ибо не служил ему. Видимо того разжигало поскорее сообщить своему Шахиншаху все, что ему удалось выяснить об легионе. О том, как он вооружен, как воюет и чего стоит. Видел он для этого достаточно. Разве что пехота в бою не участвовала, но в глазах перса она не представляла из себя никакой значимой угрозы в поле. И являлась чем-то вроде хорошо снаряженных янычар…

— Ну что же, — после затяжной паузы ответил князь. — Если так требует твой долг, то я могу лишь пожелать тебе счастливой дороги. И просьбу о передаче твоему Повелителю самых наилучших пожеланий от меня.

— С радостью, — прижав руку к сердцу ответил этот перс и, поклонившись, удалился.

А несколько минут спустя его отряд покинул расположение лагеря.

Андрей его провожал все еще стоя на гребне холма. Ему было интересно — куда именно он отправится. Ведь он от самого Трапезунда находился при легионе. Откуда ему знать, где находится Тахмасп? Времени прошло не мало и все могло сильно перемениться.

Или персы отправились к известной им «точке рандеву» в захваченном укреплении, где всех можно освежить оперативные сведения?

Или нет?

Или все время легион находился под колпаком и отслеживался силами союзными и враждебными? Ведь Селим как-то вышел ему наперерез. Учитывая ту неповоротливую махину, которую он вел, это говорит о многом.

Случайность?

Может и так. Но что-то слишком много этих случайностей…

Андрей поморщился.

Ему совершенно не нравилось это обстоятельство. Когда он планировал этот поход, то не рассчитывал вляпаться прямо в клубок вековых змей. Да куда там вековых? Тысячелетних.

Здесь, в этих краях старого востока Римской Империи и Персии лихие интриги плелись задолго до рождения Александра Македонского. И страсти традиционно кипели не шуточные. Безгранично далекие и от самого Андрея, и вообще от большей части русскоязычной среды XXI века. Но от этого ничуть не менее веселые. Просто укрытые «туманом войны», вызванным отсутствием всякого интереса. Вот у него из головы это обстоятельство и выпало. Хотя знал. Точнее слышал от знающих людей и не раз.

Практически вся местная аристократия с молодых ногтей, буквально с молоком матери впитывала не только страсть, но и привычки к интригам и разного рода политическим играм. Многоходовым. С сиюминутной коррекцией планов по обстоятельствам.

Как там говорил Талейран? Вовремя предать — это значит предвидеть? Эту прописную истину в здешних местах прекрасно знали со времен Акадской державы и Шумера.

И вот в это дерьмо Андрей и вляпался.

И только тут, когда начал в нем потихоньку утопать, осознал куда попал. Вспомнил все, что ему рассказывали. И понял то, по какому тонкому льду отправился в прогулку. В том же Трапезунде он, например, мог и умереть. Причем быстро. Под охи-ахи окружающих, пытающихся его спасти. Как до появления Михримах, так и после.

Да, он предпринимал определенные меры безопасности, но уж что-что, а травить и «исполнять» заказные убийства в здешних краях умели. И безопасность почти всегда базировалась на умение договариваться. Андрею повезло — он сумел невольно заинтересовать и новоявленного Комнина, и местную армянскую аристократию. А ведь могло все обернуться совсем иначе…

Теперь же, вырвавшись из Трапезунда на «оперативный простор» он особенно болезненно реагировал на любое подозрение в измене. Да и вообще — боялся крупных городов с неким ужасом ожидая занятия Антиохии. Но отступать было уже нельзя. И единственным способом выжить, вырвавшись из этой западни, он видел в стратегии Александра Македонского — постоянно идти вперед, по возможности нигде не «залипая». В конечном счете это его не спасло — предали свои же, но первое время очень помогало. Пока не накопилась усталость от войны, и местные жители не нашли ключик к ближнему кругу полководца…

***

Царь и Великий князь Иоанн свет Васильевич сидел по своему обыкновению в небольшой комнатке, читая книгу. Несмотря ни на что, своей привычке он не изменил. Только теперь старался развиваться и читал уже закупленные в изрядном количестве иноземные книги. Для чего освоил латынь с греческим и потихоньку учил иные иноземные языки. Часа по четыре в день ежедневно им уделяя.

Стук в дверь.

После небольшого представления туда вошел дед Андрея. Без оружия. И верный воин из числа наиболее приближенных, упакованный по полной программе. Чуть ли не в бой.

— Я ведь тебя хорошо помню, — тихо произнес Царь. — В Коломне служил. Видел не раз.

— Так и есть, Государь. Служил я по Коломенскому полку.

— Ты ведаешь что сие? — спросил он, кивнув на свиток.

— Не ведаю, Государь. Мню — грамота какая-то.

— И печати сии не видел? Ты подойди ближе, погляди.

— Нет. — ответил дед, внимательно все осмотрев.

— Не приходили ли к тебе люди от Патриарха эллинского?

Дед вздрогнул.

И молча, напряженно скосился.

— Приходили значит. И что хотели?

— Чтобы я грамотку их подписал.

— А в грамотке той что? Ты ее читал?

— Сам я грамоте не обучен.

— Тебе ее зачли?

— Я… да, зачли.

— И ты ее подписал?

— Да.

— Почему? Это правда? Ты действительно из Палеологов?

— Точно я ответить не могу. Ведаю только что отец мой и дед служили у Шемяки и сына его. Оттого мы и помалкивали. Гордиться не чем. Про Палеологов не знал. Про то, откуда дед мой вышел я и гадать не гадал, ибо они сами молчали. Но ежели эти попы так написали, то мне негоже в том сомневаться. Чай пустого приписывать не станут в таких делах.

— Ой ли?

— Какая им с того польза?

— У тебя что-то осталось от деда? Какие-то семейные ценности или еще что.

— У отца было что-то, но он все продал, чтобы прожить. Тяжко нам было по моей юности.

— А кому продал не помнишь?

— И не знал, чай он мне о том не сообщал. Мал был. Да и не моего ума это дело. Это внук мой дерзкий, а остальные в роду старших уважают.

— Внук и сын, — уточнил Царь.

— Твоя правда, Государь. — кивнул дед. — И сын тоже. Уж я его бил-колотил уму-разуму учил, а все без толку. Упрям был и напорист. Царствие ему небесное… — произнес он и перекрестился, найдя глазами образ.

— А почему отрекся в пользу внука от прав своих? Ты ведь в роду старший выходишь.

— А ради чего? Это у внука шлея как под хвост попала, так и застряла там. Ему все неймется. Ему все мало. Никак не может остановиться. Словно его черти в задницу вилами тычут. Да ты же его знаешь. Часа на месте усидеть не может. Все бегает с какими-то мыслишками, да и в жизнь их претворяет. Пущай уже. Андрюше оно способнее. А я к службе привык. Мне такое даром не нужно.

— А дети твои? Внуки? Андрей ведь внук твой от младшего сына. Неужели они тоже отказались сами?

— Сами, Государь. Если кому из нас и быть Палеологом, то Андрею, даром же Всеслав. Я, признаюсь, совсем уже во всем этом запутался. Мне его даже внуком сложно видеть. Он ведь и меня, и дядьев своих, и братцев двоюродных по доброте душевной тянет за собой. Пользы с нас ему никакой. Мог бы и забыть. Но нет… вон как облагодетельствовал. И ничего взамен не попросил. Неужто мы яко свиньи неблагодарные ответим ему?

— Почему же свиньи? Это твое право. Ты старший в роду.

— И что мне с этим правом делать? Нет, Государь. Дурость сие. Ну какой из меня Палеолог? Я — служилый. С тем рос, с тем жил и с тем, надеюсь, преставлюсь. И дети-внуки мои такие же, окромя Андрея.

— Темнишь… ой темнишь… — прищурившись, произнес Царь. — Почему отказался?

Дед немного помолчал.

Нахмурился.

И буркнул:

— А зачем соглашаться?

— В смысле?

— Ну вот я согласился бы и что дальше? Мне от сего ни горячо, ни холодно. Только напасти одни. У Андрея есть войско и много денег. Он в состоянии распорядиться этим наследием, а я — нет. И остальные дети-внуки мои — нет. Так что, мню, разумнее быть родичем Палеолога, чем на что-то в пустую претендовать, махая никчемной бумажкой.

Иоанн Васильевич с небольшой задержкой кивнул.

— Присаживайся, — кивнул он на лавку рядом. — А ты ступай. — сказал он доверенному воину. — И распорядись, чтобы нам пития какого принесли и что-нибудь поснедать.

Воин кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь.

Дед сел.

Царь же внимательно посмотрел на него и спросил:

— Сам то как думаешь? Намудрили эллины али нет?

— Не ведаю, Государь. Да и откуда мне знать? Отец мой молчал как рыба, помалкивая откуда родом. А деда я не помню. Не застал.

— Врешь ведь.

— Вру. — нехотя ответил дед.

— Почему?

— Мой ответ тебе не понравится.

— Говори. Я сам решу.

— Мой отец как-то обмолвился, что дед считал наш род проклятым. Почему, мне не ведомо. Но если мы из Палеологов, то… — он сглотнул… — твоя ведь бабка тоже.

Царь прикрыл глаза…

Такое ему было больно слышать. Но не больнее осознания ситуации в целом. У него не укладывалась в голове сама идея, что наследники ромейской державы будут «тянуть лямку» простых служилых. И не отсвечивать. Нет, конечно, так-то они старались. К ним вопрос не имелось. Прям служаки-молодцы. Не образцовые, но для бедноты, каковой они были, это семейство демонстрировало удивительные результаты.

Служат и служат.

Но не Палеологи же!

- Βασιλεὺς Βασιλέων Βασιλεύων Βασιλευόντων[1], — произнес он тогда, когда прочел первый раз грамотку родословную, ужаснувшись тому смыслу, что скрывались в этих четырех слова девиза дома Палеолог…

Он, когда узнал, был в ярости. Потом, конечно, остыл. И очень радовался, что не стал прилюдно метать громы и молнии. Вряд ли эта грамотка — происки Андрея. Он в такие игры играть не любил. А сориться с ним из-за этой глупости ему совсем не хотелось. Ведь его тоже подставили, смешав все планы.

Во всем этом деле чувствовалась рука опытного дельца.

Ведь знали же… знали… и молчали, пока это было не выгодно. А ему теперь что делать?

Палеологи, да еще из старшей ветви, это тебе не безродные бродяги. Закрывать глаза на их присутствие в его державе было нельзя. Поэтому, посоветовавшись с супругой, он решил постараться переманить этих новых-старых Палеологов на свою сторону. Тем более что Рюриковичи больно дерзко иногда себя вели, считая солью земли. Совсем проходу Царю не давали. Да, после той резни все эти демарши были осторожными, но было видно — до поры до времени сие…

[1] Βασιλεὺς Βασιλέων Βασιλεύων Βασιλευόντων — (греческий) «Царь Царей, царствующий над Царями».

Глава 4

1559 год, 5 июля, окрестности Антиохии

С огромным трудом легион добрался до Антиохийского озера, где и встал лагерем. А песок Андрею уже казались каким-то форматом персонально ада. Он были буквально везде. Даже несмотря на то, что они прокладывали грамотный маршрут с помощью армян-проводников, опираясь на водоемы.

И все бы ничего, если бы не время. Они едва тащились, отягощенные трофеями. Огромными и, в целом, бесполезными. Которые сыграли с князем злую шутку. Если бы это было золотом или там серебром пришлось бы проще. Компактно, дорого, удобно в транспортировке. Но нет. Ему удалось захватить горы всякого малоценного барахла и целые табуны дрянных коней с мулами.

Что с ними делать?

Бросить? Никто не поймет. Добыча на войне — дело святое.

Тащить с собой?

А зачем ему столько габаритного и тяжелого хлама? Который, к слову, кардинально снижал мобильность легиона.

Поэтому, немного поразмыслив, Андрей с помощью все тех же армян-проводников договорился с купцами из окрестных городов. И весь дальнейший поход князя напоминал передвижную ярмарку…

Армяне ведь довольно ушлые ребята. Как там было в анекдоте? Судились еврей с армянином, так судье десять лет дали. А здесь — старые земли армян. Недалеко Киликия, известная с Античности, как осколок Великой Армении. И их отсюда еще толком и не выселили. Да и иудеев, в том числе занимающихся торговлей, в тех краях хватало. Так что все, кто мог подтянуться — подтянулся. Османские же гарнизоны тех городов, откуда эти торговцы выходили, обеспечивали им безопасность в пути.

Комедия прошло.

Но война войной, а бизнес бизнесом…

Посему по пути следования легиона торговцы подвозили все необходимое. Даже лед откуда-то добывали[1]. А уж про всякого рода шашлыки, фрукты и прочие приятные вещи и говорить не приходилось. У легиона было все[2]. И снабжали его, по сути, из османских городов.

Вот такой вот цирк с котятами… от которого у Андрея глаза лезли на лоб. Понятно, но напряженной борьбы времен Великой Отечественной было далеко, хоть и резали в здешние времена народ нещадно. Но вся эта свистопляска напоминало ему какую-то фантасмагорию, в духе той, если бы евреи организовали снабжение красной армии со складов вермахта, за трофеи, взятые с этого самого вермахта под охраной славных дойчен зольдатен унд дер официрен…

Трофеи, кстати, таяли.

Как снежный ком на знойном солнце.

Но Андрея это вполне устраивало. Расход ценной походной еды не шел. А брать тот же пеммикан здесь негде. Будут ли его подвозить из Трапезунда — большой вопрос. Поэтому он старался экономить свои запасы. Их хватало. С запасом хватало. Но мало ли? Да и качественное питание личного состава — дело хорошее. А тут и мясо, и крупы, и овощи, и фрукты, и рыба… и так далее.

Конечно, могли и отравить. В теории. Но Андрей надеялся на то, что армяне слишком «нежно» любят осман, чтобы им подыгрывать. А евреи обычно так не развлекались, наученные горьким опытом того, что в любой непонятной ситуации приходят к ним…

— Рад вас видеть, — произнес князь, выходя на встречу делегации Мальтийского ордена. Они небольшим конным отрядом приблизились к легиону сразу, как тот встал лагерем. Видимо поджидали где-то неподалеку, не привлекая к себе внимания.

— Взаимно, — торжественно ответил Жан Паризо де ла Валетт. — Да хранит тебя Господь, Андреас Палеолог. Во всех храмах только и говорят о твоей великой победе на берегах Евфрата.

— Я, признаться, до сих пор как-то не привык к тому, что Палеолог. Древнее наследие обязывает ко многому. А я вступал в эти земли простым крестоносцем. Посему, если тебя не затруднит, то обращайся ко мне просто по имени.

— Скромность к лицу любому человеку, но крестоносцу, да еще и королю, она идет намного лучше любых самоцветов и золота. — поклонившись, произнес Великий магистр ордена.

— Что привело тебя ко мне?

— Желание предложить помощь. Орден рвется в бой.

— Это отрадно слышать, — максимально благодушно ответил Андрей и пригласил эту делегацию к себе в шатер.

Походу обдумываю узор беседы.

Их появление было очевидным. По сути — они первая ласточка. Вскоре здесь, на Святой земле от жаждущих поучаствовать в успешном Крестовом походе будет не продохнуть.

Появление первыми именно мальтийских рыцарей было темой очень неоднозначной. Да, более верных борцов с исламом ему просто не найти. Причем не только верных, но и славно вооруженных и недурно подготовленных. Эти ребята готовы насмерть идти, вгрызаясь буквально в землю. Настоящие воины. Идейные воины. Из чего проистекала их проблема. По сути, орден представлял силовой отряд под контролем лично Папы. И Папа может вмешиваться в его политику, продавливая то, что ему нужно.

Опасный больно дружок нарисовался.

Требовалось срочно придумать что им посулить, чтобы не промахнуться. Так, чтобы не дать слишком много, дабы осталось и другим шакалам. Так, чтобы не дать слишком мало, дабы они не задумались об измене. И так, чтобы они оказались в какой-никакой, а зависимости от Андрея…

***

Папа Римский Павел IV слушал, как зачитывали текст его новой энциклики и внимательно смотрел на лица кардиналов. Всех присутствующих. Пытаясь считать их эмоции, их реакцию…

— … сим признаю Марту[3], княгиню Антиохии, графиню Триполи и Шат и баронессу Кутенберг отпрыском законнорожденным, нисходящим по прямому мужескому роду от Эдуарда V из дома Плантагенетов, сына Эдуарда IV и дамы Елизаветы Вудвилл.

Пауза.

Кардиналы вздрогнули, переваривая новость.

Чтец меж тем продолжил.

— С тем же подтверждаю брак ее законный с Андреасом Палеологом, князем Антиохии, графом Триполи и Шат, бароном Кутенбергом и наследником престола Империи Ромеев…

Тишина.

Павел IV не сдержался и едва заметно улыбнулся. Но лишь на мгновение. Ибо сразу же взял себя в руки.

Поступок Патриарха Константинополя Иоасафа II был ему понятен и предельно ясен.

Османская Империя хоть и выглядела могущественной, но имела, как выяснилось, массу внутренних противоречий. И хоть и обладала невероятной мощью, но серия булавочных ударов, которые нанес по ней юный Палеолог, запустили процесс ее распада. На старые дрожжи, которые после развала Восточной Римской Империи все еще были актуальны, забродили в полную силу. Словно их бросили по жаре в сортир. Только теперь к ним добавились еще обостренные религиозные противоречия, прибавив едва ли не удвоенную порцию к старым дрожжам…

Пока султаны вели в целом победоносную политику и отчаянно резали любых возможных конкурентов, даже если это собственные сыновья, ситуация в целом была неплохой. Да, восстания что в Анатолии, что в Румелии являлись повседневной частью исторического ландшафта. Да, христианское население все еще составляло большинство в этих регионах, и оно роптало. Но… Султанам как-то удавалось сводить «дебет с кредитом». И даже не сильно напрягаясь при этом.

Понятно, что имелась Сирия с Иудеей, Египет и другие сложные регионы. Но в целом с ними удавалось как-то договариваться. Тем более, что эти земли нуждались в защите от персидской экспансии и жаждали хоть какого-то покоя.

Теперь же все пошло в разнос.

Вся эта огромная конструкция начала складываться как карточный домик под давлением внешних врагов, и внутренних противоречий. И сил у Султана просто не хватало, чтобы все купировать быстро.

Да, Сулейман сумел мало-мальски стабилизировать ситуацию в восточной части Румелии и северо-западной Анатолии. И даже начал набирать силу, восстанавливая былое влияние, но разгром Селима в Евфратском сражении поставил жирную точку во всей этой истории.

Его сын и наследник бежал, бросив разбегающиеся остатки армии. И поднятые по повинности азапы с акынджи посчитали свой долг исполненным. То есть, отправились по домам. Из-за чего все в Европе, да и не только, сделали вывод — медведь издох, и пора делить его шкуру. Ведь если большая армия османов разбегается от трех-четырех тысяч крепких воинов, то что сделают десятки тысяч? Поэтому в практически всей Европе повсеместно собирались Крестовые походы, дабы успеть «откусить» свой «кусок пирога…» И не только христиане засуетились. Те же мамлюки, как докладывали Папе, уже выступили на север, стараясь вернуть свои старые владения в Леванте.

Одно сражение.

Всего одно сражение.

И ситуация в регионе превратилась из сложной в катастрофическую. Началась гонка, в которой счет пошел на дни.

Павел IV сразу не понял, зачем его коллега так поступил с этим провозглашением. Но теперь осознал — он что-то знал и воспользовался моментом, чтобы создать новую точку кристаллизации региона. Хочет того Андрей или нет. Хотя, конечно, манипулировать таким человеком сложно. Волк не собака. Чуть оступился с ним и не только руку по плечо отгрызет, но и глотку порвет.

Поэтому Папа решил зайти издалека.

Он в энциклике заявил, что Эдуард V Йорк не был убит в Тауэре в 1483 году. А будто бы Ричард III отправил его с братом в ссылку, где держал в заточении. И в 1485 году, после гибели дяди, он сумел бежать и скрыться на континенте. И уже вскоре после этого, соблюдая инкогнито, ему пришлось бежать на восток, опасаясь убийц Тюдоров. Он осел в Богемии, но там его настигли и убили. Его законный сын перебрался в Польшу и далее в Литву. Внук же пошел на службу Москвы, где, наконец, и нашел успокоение. Этим внуком и был дед Марфы.

Вроде бы ничего такого. Мало ли родов в изгнании?

Но ситуация выглядела куда как щекотливее.

Англия была расколота сразу по нескольким фронтам.

Прежде всего — религиозный. Да, папа Елизаветы и ее брат проводили политику насаждения англиканства. Но добрая половина Англии все еще оставались католиками. В том числе и аристократы. Причем католиками раздраженными и крайне агрессивными, не скрывающими своего недовольства «этой еретичкой» и «бастардом». Тем более, что в народе говорили, что Елизавета помогает деньгами еретикам Шотландии. Что только подливало масла в огонь.

Другим болезненным вопросом для Англии выступали этнические разногласия. Англо-саксонское население центральной Англии находилось в известных контрах со старыми кельтскими землями. Такими как Уэльс, Ирландия и отчасти Корнуолл. Что только подогревалось буйством Шотландии, так же во многом кельтской.

Ситуация хоть как-то удерживалась в рамках только по той причине, что Елизавета относилась к династии Тюдоров — кельтских аристократов из Уэльса. Но ей было уже 25 лет, что по тем временам немало, и она все еще не имела мужа с детьми и, судя по всему, не спешила ими обзаводиться.

Конечно, оставались Стюарты, шотландский королевский дом, имевший определенное родство с Тюдорами. Косвенное. Но они не сильно-то и привлекали собственно английское население, так как между Англий и Шотландией было пролито ОЧЕНЬ много крови.

Третьим, еще более острым вопросом, из-за которого Англию лихорадило, являлось огораживание и прочие социальные потрясения. Не так давно, в 1549 году по Англии даже прокатилось крупное восстание крестьян. Про мелкие бунты на местах и говорить не приходилось.

При этом самым крупным «огораживанием», то есть, сгоном крестьян-арендаторов с пашни дабы превратить ее в пастбища, стала реформация Генриха VIII, который отнял церковные земли и распорядился им по своему усмотрению. Поэтому селяне и аристократия, не завязанная на производство шерсти и продукции из нее, была очень агрессивно настроено не только к реформации, но и к политике Тюдоров. Да и простые обыватели-горожане не сильно млели от восторга из-за серьезного роста цен на продовольствие.

Ну и так далее.

Англия разрывалась противоречиями. И удерживалась в хоть каком-то подобие порядка только силой оружия и личными договоренностями… шаткими… очень шаткими… и чрезмерно многочисленными…

Появление в таких условиях новой фигуры в виде «возрожденных» Йорков создавало новую точку напряжения. Критическую. Ведь выбор между бездетной Тюдор и шотландкой Стюарт был, по сути, поиском меньшего зла.

Йорки же выглядели более компромиссными…

Понятное дело, что дед и его сыновья-внуки, без всякого сомнения от короны откажутся. Как и старшие родичи Андрея. В этом Папа не сомневался. Они простые мелкие дворяне, не титулованные даже. Никто из них не решиться соваться свой нос в этот островной гадюшник.

А вот Марта — нет.

Особенно в связи с тем, кем является ее муж, открыто заявлявший о непринятии им идей протестантизма. И осуждающий их. И даже более того — выступающий с полностью противоположными идеями и тезисами. Которые орден иезуитов старательно продвигал в массы. Даже издал книгу, в которой транслировал позицию князя.

В чем суть?

Протестанты признавали концепцию греха, но считали, что добрые дела не способны привести к спасению. И что во главе всего — вера и только вера. Из-за чего открывались лазейки в трактовке. Грубо говоря, ты можешь творить все что угодно, но если верить искренне и истово, то это компенсирует любые грехи.

Андрей же, в беседах с Игнатием де Лойолой говорил, что вера вне поступков — пустая болтовня и досужие домысли. И что раскаяние на словах не значит ровным счетом ничего. Ибо после смерти судьей человека и его тюремщиком становится его совесть, которая припомнит ему все. И ей плевать на пустые слова раскаяния. Она принимает только раскаяние делом. А посему, если ты творил всю жизнь зло, то после смерти — ответишь по заслугам. Даже если на словах ты верил и в чем-то там, опять же, на словах, раскаивался. Ибо все это не более чем лицемерие. Наивная попытка обмануть Бога.

Это не совсем «билось» с христианским каноном, который в этом плане был более сбалансирован. Но Павлу IV понравилась трактовка Андрея. Она позволяла наполнить привычные слова новым смыслом. И новыми пожертвованиями. Ведь пожертвование — это же дело, без всякого сомнения, доброе. Ну и в идеологическом плане выступало мощнейшим инструментом по борьбе с протестантизмом. Ибо позволяло выставить их лицемерами и лжецами в глазах простого населения.

«Молитва делом».

Последние годы, на волне роста известности Андреаса в Европе, это словосочетание набирало популярность. В католическом мире, разумеется. Становясь неким полюсом-противовесом протестантскому движению.

И английские католики, что опирались на широкие массы беднейшего, в основе своей сельского населения, очень даже поддержали бы такие идеи. Они и так, как сказывали Папе, потихоньку проникали на остров. Ведь протестанты-лицемеры безжалостно лишали их средств к существованию, но так истово при этом молились…

Купцы же английские прекрасно знали о том, как славно поставил дела в своем домене Андреас. И селян умиротворил. И с купцами дружен. И горожане его ценят. Поэтому сильным пугалом он для них не выступал.

Про военную репутацию, которая могла бы разом успокоить шотландцев и заставить задуматься всех иных врагов Англии, и говорить не приходилось. Поэтому Папа был уверен — ему достаточно выпустить эту энциклику и постараться предать ее максимальной огласке. Англичане все сами сделают, буквально вырывая из рук Константинопольского Патриархата его жертву. И не давая возродить по-настоящему Империю Ромеев.

Так-то Папа Павел IV было не против самой идеи, но только не под эгидой православия. Да и иметь в тех краях россыпь преимущественно католических государств выглядело для него куда интереснее…

[1] Производить лед в жарком климате придумал персы в V веке до нашей эры. Для этого они строили ячхал — башню с испарительной системой охлаждения. Почти сразу производство льда стало серьезным бизнесом. Понятное дело он был доступен не всем, ибо стоил ОЧЕНЬ немало. Но он был доступен.

[2] Исключая проституток. На отдыхе — да, они нужны, но на марше они слишком разлагали войско.

[3] Марта — это латинская версия имени Марфа.

Глава 5

1559 год, 7 июля, окрестности Антиохии

Медленно протекала ночь. Точнее уже не ночь, а раннее утро. Просто солнце еще не успело выбраться из-за горизонта, чтобы развеять тьму своими потоками жизнерадостных фотонов.

Андрей не спал.

Снова.

Он, как и тогда, перед битвой с Селимом, чувствовал себя взволнованным. Настолько, что сон его не брал.

Кофе пить не хотелось.

Как и вино, и чтобы-то ни было еще.

Хотелось курить.

Жутко.

Но табак еще был не доступен Андрею. Да и раньше он как-то не тянулся к нему. Заядлым курильщиком в силу занятий спортом он в прошлой жизни не был. Скорее почитателем хорошего кальяна, которые в здешних краях уже знали, но использовались совсем для других целей, «заряжая» в него отнюдь не табак…

Беда.

Посему, за неимением гербовой бумаги, приходилось подтираться наждачной. То есть, просто крутить в руке монетку, пытаясь успокоиться и достигнуть некоего медитативного состояния. Ибо из головы Андрея все никак не отпускал разговор, произошедший накануне утром…

Торговцы, что окружали легион настоящим табором, внезапно стали спешно сворачиваться и отбывать. На первый взгляд очень хаотично, но если приглядеться, то можно было заметить — куда угодно, кроме одного направления. Из-за чего князь сделал все необходимые выводи и, поймал одного из них, попытался расспросить:

— Кто идет?

Тут и семи пядей во лбу не требовалось, чтобы понять — кто-то решил напасть на легион. И торговцы разбегались, опасаясь попасть под раздачу. Собственно, такой неявный способ разведки Андрей и задумал, когда привлекал к себе местных деятелей. Волей-неволей они станут лакмусовой бумажкой безопасности, загодя извещая о неприятностях.

— Эмир Алеппо[1], - после некоторого колебания ответил он.

— У него есть что взять? Из того, что вы захотите купить?

— Ты так уверен в победе? — удивился этот армянин даже слегка опешив.

— А ты так уверен в моем поражении?

— Эмир знает о том, как ты разбил Селима. И он не совершить его ошибок. Так что… — развел руками торговец.

— Ждите невдалеке. Если я проиграю — вы купите трофеи у него, а если выиграю, то у меня.

— Не уверен, что он готов продавать твоих лошадей и доспехи.

— Я все сказал, — холодно произнес князь. — Хочешь — беги. Но тогда не рассчитывай на выгоду от права первого на наиболее интересную сделку.

Армянин кивнул.

Отвернулся.

Сделал шагов пять.

Остановился.

Повернулся.

— Почему?

— Что почему?

— Ты ведь даже не спрашиваешь, сколько и каких у него войск. Неужели тебе все равно? У тебя хорошие воины, но их мало…

— И выеденного яйца не стоят те полководцы, что побеждают числом. Уж тебе ли не знать этого? Рядом же постоянно гремят войны османов с персами.

— Мы все успели удостовериться в твоем здравомыслии и трезвости. И теперь такое упрямство. — На что Андрей лишь пожал плечами. Армянин же меж тем продолжил: — Он нападет ночью. Чтобы избавиться от твоего преимущества в огненном бое. И исход битвы решит только число и храбрость воинов, которые сойдутся лицом к лицу. У него в несколько раз больше воинов. Ты понимаешь, что это значит?

— То, что по утру мне придется переносить лагерь. Трупы на жаре быстро начнут вонять, а похоронить их всех мы быстро не успеем.

— Ты не похож на безумца, — покачал головой армянин. — Ты же вон как ловко все задумал с нами. Чтобы мы невольно выступали твоими соглядатаями. Почему же ты упорствуешь? Ты еще можешь отойти. У тебя хорошие запасы провианта. Без нас твой легион очень подвижен. Он тебя не догонит. И ты можешь его долго водить за нос и, дождавшись истощения его запасов, ударить…

— Я не вступаю в безнадежный бой. Я собираюсь выйти победителем.

— Эмир не собирается брать вас в плен. Вас убьют. Всех. Даже если вы попытаетесь сложить оружие и сдаться.

— Русские не сдаются.

— И много у тебя этих русских?

— Оглянись. — предельно серьезно ответил князь, махнув рукой. — У меня их целый легион. Или ты не знаешь, что русский — это тот, кто служит своему Императору?

Армянин напрягся.

О том, что он — Палеолог и наследник престола знала теперь, наверное, каждая собака окрест на многие дни пути. Но все это воспринималось как некая игра Константинопольского патриархата.

Андрей это тоже понимал.

Но его совершенно не устраивала ситуация, при которой играют им, а он лишь выступает в роли пешки, пусть и высокопоставленной. Поэтому и затеял текущую комбинацию. Сначала постарался провести своеобразную пиар-акцию через торговцев. Показав, что с ним можно иметь дело. И что воюет он не с мирными жителями, а только с теми, кто выступает против него. Именно по этой причине Андрей и постарался привлечь к себе окрестных торговцев, зарабатывая среди них определенную репутацию. Теперь же начал потихоньку закидывать «вирусные» формулы в поле идеологии…

— Да, Император, — с некоторым скрипом произнес его собеседник и, изобразив поклон добавил: — Но у тебя всего один легион и нет Империи. Погляди — вся эта земля вокруг в руках либо осман, либо еще кого. Нам нравится иметь с тобой дело. Понимаю, что гордость мешает тебе отступить. Но…

— Империя — это не земля. Империя — это люди. — перебил его Андрей. — А теперь ступай. Или ты не успеешь сбежать… торговец… Враг уже совсем рядом…

Тот кивнул и спешно удалился.

Андрей же занялся подготовкой своего лагеря к обороне. Ночной обороне…

Теперь же, спустя много часов, он сидел в своем шатре и ждал. Полностью облаченный в доспехи, приняв перед этим ванну. Торговец был прав. Сражение могло было последним для него. Хотя людям своим об этом он рассказывать не спешил. Зачем? Они все еще жили вдохновением от недавнего разгрома Селима, на фоне которого, войско эмира Алеппо не выглядело чем-то впечатляющим… в их глазах…

Уронив монету на стол, князь вышел из шатра.

Огляделся.

В лагере был порядок. Образцовый. Палатки стояли словно по линейке. Нигде никакого мусора и навала. Все на своих местах.

И главное — люди отдыхали. Но не раздеваясь, а прямо в доспехах и легли спать. Разве что шлемы сняв. Да в обнимку с оружием.

Тишина.

Темнота, раздираемая довольно многочисленными факелами.

Только часовые бдят на постах. Относительно свежие, кстати. Так как выспались накануне днем…

За тьмой вокруг лагеря, впрочем, наблюдали не только часовые. Торговцы, что покинули расположение легиона, отошли недалеко. Да, они хотели бежать без оглядки, опасаясь попасть «под раздачу» эмира за помощь легиону. Но разговор того армянина очень быстро в пересказах разошелся по территории. И заставил их задуматься. Всех. Ведь этот молодой Палеолог почему-то не боялся. Он знал, что идет льву в пасть, но все равно шел. Почему? Может они что-то упустили?

— Империя — это люди… — тихо произнес старый армянин.

— Что ты говоришь, деда?

— Я говорю, что этот молодой человек либо безумен, либо гениален.

— А разве есть разница?

— Конечно есть. Удача. У одних она есть, у других нет.

— Думаешь он победит? — чуть помедлив, спросил внук лет двадцати.

— Не знаю…

— Но ты же сам говорил, что…

— Теперь не знаю. Твой дядя очень любит рыбу удить. Да ты знаешь. Так вот. Он иной раз, чтобы поймать большую рыбину он использует малую рыбку, привязанную к крючку. Живца… — произнес старый армянин и замолчал, погрузившись в свои мысли.

— Я тебя не понимаю. Князь устроил рыбалку?

— Судя по всему. Мне кажется он специально здесь остановился для этого. Ведь мог пройти дальше. Там узкое ущелье, в котором легко оборонятся. Но нет. Почему?..

— А он настоящий Палеолог?

— Сегодня мы это и узнаем, — криво усмехнулся старый торговец. — Если это происки Лукавого, что морочит нам всем голову, то эмир его разгромит и уничтожит. Если же правда, то…

— То, что?

— Смотри… — произнес старый армянин, указывая рукой куда-то в сторону лагеря.

Ночь перед рассветом была темна. Но приближение войск эмира заметили издали. Андрей распорядился по всему периметру поставить факелы в несколько радиусов. За ночь они не прогорели. Не успели. Поэтому хоть и давали скудное освещение, но в достаточном объеме, дабы заметить приближение неприятеля.

В лагере раздался звук рога. Протяжный такой. Громкий.

И все в считанные мгновения пришло в движение.

Поначалу старому армянину показалось, что в лагере начался хаос. Со скалы, на которой он столя, укутанный в плед, было хорошо видно все, что происходило за валом укрепления. Пусть и без излишних деталей. Но несколько секунд спустя эта шальная мысль отступила. Легионеры с большими щитами встали у всех трех ворот укрепленного лагеря. Часть же сосредоточилась у шатра Андрея, выступая своего рода резервом. Мало ли?

Лагерь примыкал к берегу озера.

Это давало определенное преимущество. Князь расположил его так, чтобы по воде вал и ров легкого полевого укрепления не обойти. Есть ли у людей эмира в достатке лестницы он не знал, однако, все эти дни отдыха легионеры трудились и укрепляли вал вместе с углублением рва.

Поднялись по тревоге все.

И заняли места согласно утвержденному плану. Со скалы это было хорошо видно и не вызывало никаких сомнений. Люди знали, что делать и куда идти. В точности.

На самом деле Андрей применял наработки, отработанные еще на полигоне под Тулой. Но старый армянин этого не ведал и думал о том, что князь все это устроил буквально за минувший день. И главное — люди не только получили эти все приказы, но и выполнили их, ничего не перепутав.

Удивительная вещь!..

Войска эмира приближались.

Они беспорядочной массой пеших и спешенных воинов ворвались в освещенное поле и устремились к воротам. Ко всем трем разом, ибо нападали с трех сторон. У них хватало людей для этого. Эмир не надеялся, что всюду удастся легко прорваться. Но рассчитывал, что, хотя бы где-то удастся продавить оборону, пользуясь беспорядком внезапного пробуждения.

Пятьдесят метров.

Сорок.

Тридцать.

Двадцать.

И до ушей старого армянина донесся слитный стрекот многочисленных выстрелов. А ряды легионеров окутались клубами порохового дыма. Это они применили свои пистоли.

У каждого в кобуре на бедре находился «бульдог[2]» — небольшой пистолет особой выделки. Колесцовый замок которого сочетался со стволом — коротким и довольно большого калибра. Вот ими они в упор и зарядили крупной дробью в набегающих противников.

Андрей «строил» концепцию этого оружия как аналога пилумов. Чтобы можно было в зависимости от ситуации либо тяжелой, но медленной пулей ударить в упор, либо горстью дроби. Так-то легионеры — пехота контактного боя, но подобный инструмент он посчитал очень важным и нужным.

Залп.

И вой!

Люди, получившие в упор облако дроби, взвыли. Убитых среди них не было. Но выбитыми глазами, посеченными лицами или ладонями обзавелись в первых рядах почти что все. Что разом сбило задор лихого наскока, притормозив всю толпу. Поэтому нормального, крепкого навала, задуманного эмиром, не произошло. Люди замедлились и уперлись в густой лес копий, который торчал из-за сплошной стены больших щитов.

Отдельные горячие головы пытались прорываться. Но бойцы из второго ряда страховали своих коллег из первого и «щелкали» меткими копейными ударами эти «фраги». Все равно по существу прорваться или как-то навредить отдельные личности ничем такой слитной фаланги не могли. Здесь только массовый навал помог бы. Чтобы упереться щит в щит и давить… давить… давить… Но не получилось… Или огнестрельное оружие, применяемое массово, но его у них не имелось…

Наметился позиционный тупик.

Легионеры стояли и держали оборону. А нападающие не могли их продавить, чтобы ворваться в лагерь. И в зоне их соприкосновения завязались достаточно насыщенные, но в целом пустые стычки на копьях… на пределе дистанции.

И тут по сигналу Андрея на повозки, находившиеся в двадцати-тридцати шагах от ворот, поднялись стрельцы. В не сильно большом количестве. Человек по пять-десять в зависимости от типа повозки. С длинными аркебузами в руках, каковые в легионе называли «соколами[3]». И дали первые залпы.

Видимость была плохой. Да чего уж там? Отвратительной. Однако хорошо подсвеченные факелами лагеря спины легионеров отчетливо просматривались. Как и некая темная масса врагов за ними. Вот в эту «массу» стрельцы и выстрелили. А потом, протянув куда-то вниз, своим соратникам «пустые» пищали, приняли заряженные. И вновь выстрелили. Десяти ударов сердца не прошло.

А потом еще.

И еще.

И еще.

Со спины на передние ряды воинов эмира давили. Однако эти залпы позволили изрядно проредить передние ряды и разорвать линию боевого соприкосновения легионеров и нападающих. Последние откатились шагов на десять или даже больше.

Раздались свистки.

И легионеры расступились, пропуская «Волков» — короткоствольные, тонкостенные бронзовые орудия калибром 6-фунтов. Их уже зарядили ближней картечью. И…

Бах!

Ухнуло первое из них, обдавая противника роем железных шариков. Не очень больших, но крайне неприятных на такой дистанции. До летальности…

Секунды три.

И новый выстрел.

Расчет второго «Волка» немного подождал, чтобы пораженные первым «стволом», успели опасть на землю. Открывая тем самым стоящих за ними…

И снова вспышка воя и криков боли.

Параллельно продолжали работать стрельцы, долбя в густую толпу практически не целясь. Люди стояли так плотно друг к другу, что представляли одну сплошную большую мишень…

Темнота была и другом, и врагом эмира.

Его люди попросту не могли понять, что происходит.

Они перли вперед, вдохновленные горячими речами о богатой добыче и великой славе. А земля, сплошь заваленная раненными и убитыми, перед воротами легионного лагеря росла. Выстрел за выстрелом. И люди, что внезапно оказывались на первой линии, с ужасом понимали — им пришел конец… Но тем, что их пихали вперед, этого не сообщить. А крики тонули в общей какофонии…

Старый армянин кутался в свой плед, пытаясь спасти от холодного ночного ветра, хотя было довольно тепло. Просто он видел происходящее там и его седые волосы шевелились, телу становилось зябко, а перед глазами стояло лицо молодого Палеолога.

— Я не вступаю в безнадежный бой… — тихо произнес он, повторяя слова Андрея… — Я собираюсь выйти победителем.

— Деда, а ведь у него еще не все воины в дело вступили. Гляди? Вон там, в центе. Кони. Видишь их?

— Вижу…

С самого начала атаки всадники начали выводить своих коней и готовить их к бою. Равно как и здоровенного дестриэ князя. И теперь, спустя четверть часа, они замерли, держа под уздцы своих волосатых друзей, готовые выступить немедленно.

Догадаться о намерении Андрея контратаковать смог даже старый торговец, не шибко то и сведущий в военных делах. Люди же эмира этого не видели, так как не располагались на столь удобном наблюдательном пункте.

Наконец, после очередного залпа стрельцов, ряды нападающих дрогнули. То ли количество убийств перешло в качество, следую фундаментальным риторическим приемам диалектики, то ли сказалось солнце, которое своими первыми лучами подсветило кошмарную «поляну» у каждых из ворот. Так или иначе, но нападающие несколько секунд поволновались, пошумели, а потом развернулись и побежали.

Секунда.

И над лагерем легиона раздался новый звук рога. А потом, следом за ним, еще и горн. Бодрый такой, залихватский.

Всадники вскочили на своих коней.

И Андрей шагом повел их в сторону противоположных Антиохии ворот. То есть, туда, куда не отступали купцы. Ибо именно там по его предположению находился лагерь эмира и его основные силы…

Легионеры охотно расступились, пропуская всадников. Равно как и артиллеристы, что, подхватив свои орудия за кожаные тягловые петли, отволокли их в сторонку.

Медленно.

Очень медленно кавалерия пересекла завал из убитых и раненых людей, растоптав там всех в фарш. Во всяком случае по вектору движения. После чего, перейдя на рысь, пошла вперед, стараясь догнать бегущих. И изрубить их.

Уланы, несмотря на задачу, прихватили свои длинные пики, но не снимали их с плечевой петли. Мало ли им встретится более-менее достойный противник?

И он встретился.

Эмир, когда понял, что терпит сокрушительное поражение, попытался отступить в лагерь. Он ведь не ожидал контратаки кавалерией. Когда же заметил ее, то резко все бросил и дал «ходу». Однако выйти из-под удара уже не успевал. Тут-то уланы пики свои в дело и пустили, а рейтары — карабины с тяжелыми длинноствольными пистолетами…

Старый армянин-торговец стоял возле жуткого завала трупов, который образовался у северных ворот лагеря. И как завороженный смотрел в лицо одного из мертвецов. Точнее в половину лица, так как вторую напрочь снесло чем-то…

— Ты на него смотришь, будто знал, — произнес подъехавший на коне Андрей.

— Так и есть. Знал. Таков удел торговца — знать.

— Ты не ушел.

— Ты не проиграл.

— Мы оба обманули ожидания друг друга.

Торговец поднял на него взгляд.

Перед ним находился воин в прекрасных западных латах, укрывающих все тело. Он гордо восседал на здоровенном жеребце, к которому-то и подходить было страшно. Причем жеребец этот тоже был прикрыт латами. И они оба с ног до головы казались забрызганы кровью.

Жутковато.

Однако лицо, что смотрело на него через открытое забрало, было спокойно. Можно даже сказать умиротворено.

— Ты знал, что победишь, — не спрашивая, но утверждая, произнес торговец.

— Я бы мог даже ставки на это делать. Как однажды заметил один умный человек — в таких вещах невозможно ошибиться. Если ты выиграешь, то получишь очень много денег. А если проиграешь, то тебе будет уже все равно.

— Какой лукавый человек…

— Да. Поэтому я так не поступил. Предпочитаю вести дела честно. Ибо добрую репутацию легко измарать и очень сложно заработать. А слово человека, хоть раз уличенного во лжи, более ничего не стоит.

— Это так, — улыбнувшись лишь одними глазами, ответил старик. — Империя — это люди. И как люди станут доверять тому, кто лжет? Я правильно тебя понял, Император?

— Ты правильно меня понял, торговец…

[1] После начала волнений в 1557 году в Алеппо утвердился эмир, провозгласивший независимость Сирии от османов. И, по сути, Андрей шел отнимать именно у него его основные владения в княжестве Антиохия. Селим же в этой кампании выступал союзником эмира, с которым у него имелись определенные договоренности.

[2] «Бульдог» в данном случае не местное название, а выдумка Андрея, наравне со «Львами» и «Волками».

[3] Это еще одно выдуманное Андреем название. Полное название ручная пищаль «Сокол М57».

Глава 6

1559 год, 12 июля, Лондон

Елизавета I Тюдор королева Англии и Ирландии металась по просторному помещению постоянно заламывая себе руки, и закусывая губы. А на ее рабочем столе лежала копия энциклики Папы. Той самой, которая признавала Марту княгиню Антиохии законной дочерью из дома Плантагенетов по прямой мужской линии.

Это был для нее удар.

УДАР!

От которого она едва ли не в отчаяние пришла.

От своей сестры она приняла страну, раздираемую противоречиями и окруженную врагами. Эта же энциклика поставила под вопрос ее права на престол. Ведь, по сути, теперь Тюдоры признавались узурпаторами, из-за богопротивного правления которых Англия выпала из лона Католической церкви. А законные наследники, спасаясь от кинжалов убийц, подсылаемых этими самыми Тюдорами, нашли спасения в православной стране.

Этот штрих был еще и камнем в огород королевского дома Франции, которые уже давно вел политику сближения с исламскими державами и поддержку протестантов. Открыто это не объявлялось, но до Елизаветы уже доходили слухи о том, что дескать Филипп VI граф де Валуа занял престол не законно. Уж неизвестно кто именно постарался, но по всей Европе ходили слухи, что салический закон, исправленный в VI веке Хильдериком — представителем династии Меровингов, первой и исконной династией Франции, допускал к наследованию недвижимости женщин в случае пресечения мужчин в парантелле[1]. И что Каролинги в IX веке отменили это право незаконно. Да и вообще — захватили престол через нарушение присяге, что вообще-то фи, за что Всевышним и были наказаны, довольно быстро потеряв не только единство, но и престол.

Иными словами — кто-то вел серьезную атакую на французский королевский двор. Старательно выставляя его не только оплотом отступников веры, но и узурпаторами. И энциклика эта была получалась направлена не только против Англии, но и Франции. В комплексе. Ведь дочь Карла IV Капетинга Бланка не унаследовала престол. И даже выйдя замуж за младшего сына Филиппа VI Валуа не стала родительницей новых королей Франции, будучи оттертой от власти. А Йорки как раз и восходили по мужской линии от одного из сыновей Эдуарда III Плантагенета, который претендовал на престол Франции в те годы. И, судя по распускаемым слухам небезосновательно…

Вошел Роберт Дадли, старинный фаворит королевы, еще с юношеских времен.

— Моя Королева! — с придыханием произнес он.

— Ах оставь… — махнула она рукой. — Ты собрал всех?

— Да, — кивнул он, пропуская в помещение уважаемых людей.

Первым вошел Уильям Сесил — государственный секретарь королевы. За ним Фрэнсис Рассел — тайный советник по дипломатическим поручениям и его протеже — Фрэнсис Уолсингем, известный позднее как гений шпионажа, без которого Елизавета I не усидела бы на престоле. А также купец-мореплаватель Ричард Ченслор[2], глава Московской торговой компании.

— Вы все уже слышали о том, что учудил этот старый хрен? — махнула королева рукой на стол, где лежала копия энциклики.

— Да, — хором ответили присутствующие.

А Уолсингем тихо добавил:

— Эту энциклику уже обсуждает весь Лондон.

— Вот как? И что говорят?

— Разное, моя Королева. — ответил лорд Рассел. — Марта хоть и признана законной дочерью Плантагенетов, но она не старшая в роду и прав на престол не имеет. Она лишь наследник. Ее же дед и дяди с кузенами вряд ли интересуются подобными вещами.

— У всех них просто нету такого супруга, — с едкой улыбкой пояснил Уолсингем.

— О да… — покачал головой лорд Рассел. — Этот Эндрю Палеолог оказался головной болью для всех вокруг. Каких-то семь лет назад он был нищим, а Великая Порта цвела, угрожая всем своим соседям и не только. Но дальше начались настоящие чудеса.

— А Эндрю проявил себя как очень решительный и находчивый человек с удивительной удачей, — добавил Уолсингем.

— И крепкой рукой, — заметил Роберт Дадли. — Про него ходят слухи, что он первый клинок Европы. Да и полководец без всякого сомнения одаренный.

— Его называют новым Цезарем, — кивнул Уолсингем. — Пришел, увидел, победил. Когда я узнал, что некто с двумя сотнями воинов сумел взять и сжечь Константинополь, населенный сотнями тысяч людей, то подумал — какой удивительный проходимец. Но позже, узнав об Эндрю больше сведений, передумал. Да, он, без всякого сомнения находчив и предприимчив выше всякой меры, но и не лишен таланта со здравым смыслом. Он провел две полевые битвы против многократно превосходящих войск и сумел блистательно их выиграть.

— Три, — поправил его Уильям Сесил.

— Что три?

— Сегодня я получил сведения о том, что он разгромил эмира Алеппо под Антиохией. Тот попытался напасть ночью, рассчитывая на свое численное преимущество. Но и сам погиб, и потерял очень много воинов убитыми, оставив своего наследника без войск. Эндрю его ждал и встретил.

— Вот как? Благодарю. Это только подтверждает мой вывод о том, что Эндрю — самый выдающийся полководец наших дней. Сильный не в сборе большого войска неотразимой харизмой, а в победах малыми силами. И, если бы он не был женат на Марте, то я бы смел его рекомендовать как лучшего супруга для Вашего Величества. Он без всякого сомнения сумел бы защитить мою Королеву и положить конец проблемам в Шотландии.

— Он не любит протестантов, — заметил лорд Рассел. — Его друг, Игнатий де Лойола[3], сейчас всячески распространяет идею Эндрю о «молитве делом». А она, по сути, всецело отрицает саму суть нашей веры.

— Не соглашусь с вами, — возразил Уолсингем. — Суть «молитвы делом» в том, что вера лишена смысла, если не подкреплена делами. В принципе это не противоречит ни учению Лютера, ни Кальвина. Ибо как мы сможем узнать крепость веры? Как мы можем узнать, что не пали жертвой самообмана или козней Лукавого? Сначала было слово, а потом дело. Всевышний и сам не ограничивался одними лишь словами.

— Если это так трактовать, то… возможно… — чуть подумав ответил лорд Рассел. — Но глава Святой Престол трактует учение Эндрю себе в пользу.

— В том и прелесть Эндрю, что он находится в очень сложных отношениях как с высшими иерархами православной церкви, так и со Святым престолом.

— Который опроверг решение Вселенского собора, где утверждалось, что Эндрю демон.

— Незаконное решение, — поправил его Уолсингем, — так в нем не участвовал Папа. И этот шаг — выпад в сторону Константинополя, дабы дискредитировать его положение на Руси. Однако он не привел к тому, что Русь перешла в католичество. И даже Эндрю все еще верен православию, не спеша признавать Папу главой христиан. При этом Святой Престол не спешит признавать его успехи в борьбе с исламом. За взятие Константинополя он мог бы его как-то наградить…

— Господа, — перебила их Елизавета. — Вам не кажется, что вы увлеклись? Мы здесь разве того, чтобы обсуждать мой будущий брак с женатым мужчиной?

— Вы правы, Ваше Величество, — охотно согласился Уильям Сесил. — Этот брак пока не имеет смысла. Но вот сам Эндрю — опасен. Именно он стоит за Мартой. И, я полагаю, в состоянии вторгнуться в пределы Англии, повторив успех Вильгельма Нормандского.

— К тому же он, — заметил Роберт Дадли, которому этот разговор о браке особенно не понравился, — дружен с королем Дании. Это особенно опасно.

— Опасно, — согласился Уолсингем. — Но сейчас он участвует в какой-то очень кровавой авантюре на востоке. Я могу ошибаться, но она грозит перерасти в грандиозную войну от берегов Балтийского моря до Средиземного. И Эндрю там гвоздь всего назревающего хаоса.

— Австрийские Габсбурги, полагаю, отхватят себе крупный кусок на Балканах? — спросила Елизавета.

— Без всякого сомнения. Но и Испанские не зевают. Мне докладывали, что они начали переброску самых боеспособных отрядов на восток. Говорят, будто бы Филипп одержим идеей возрождения Иерусалимского королевство с собой во главе.

— Если Эндрю разобьет еще и Султана Мамлюков, который, без всякого сомнения, идет к нему, то для этих планов не окажется никаких значимых препятствий.

— А что Генрих де Франс? Он как на все это реагирует?

— Молчит, — ответил лорд Рассел. — Старательно молчит, пытаясь сделать вид, будто его это не касается. Но в его окружении уже не скрываясь обсуждают новости, обсасывая буквально каждую косточку. И, признаться, Эндрю весьма популярен при его дворе. Оппозиция Генриха открыто возносит этого Палеолога как эталон рыцаря и христианина. Особенно после этих славных побед. К тому же Анри, печально известный французский дворянин, едва не погибший в поединке с князем, теперь один из вернейших его последователей. И он почти постоянно разъезжает по городам долины Рейна, севера Италии, Испании и так далее. Размещая заказы, курируя их и совершая различные покупки. Ну и болтая языком. Через что многие из числа молодой поросли французского дворянства едва ли не поэмы сочиняют про Эндрю.

— Покупки? Что он покупает.

— Анри делает заказы на оружие и скупает книги. Самые разные. У Эндрю страсть к книгам. — пояснил лорд Рассел.

— В городе Тула, который фактически отдан в безраздельное правление Эндрю кингом Руси, ныне строится библиотека. — произнес Ричард Ченслорн. — Я видел остов этого крупного каменного здания. Для него книги и скупаются. Их приобретает не только Анри. Мне и моим коллегам из Нидерландов, Испании и Ганзы постоянно поступают заказы.

— Он настолько ценит книги? — удивилась Елизавета.

— Страстно. Наравне с оружием и конями. Не понимаю, как это в нем уживается, но факт. К слову сказать, его сюзерен, Иоанн, также безумно любит чтение. И они, как мне известно, с Эндрю в тесной переписке состоят, в которой, кроме всего прочего, обсуждают прочитанные книги. Их жены — тоже состоят в переписке. Но ее содержание мне не известно даже отдаленно. Оно очень приватно.

— Ты знаком с Мартой?

— Да моя Королева. Крупные сделки в отсутствие мужа заключает она лично. Я имел честь провести с ней добрый десяток переговоров коммерческого хозяйства.

— И какая она?

— Худощава. Светла волосами. Большие голубые глаза. Достаточно высока ростом. Правильные, строгие черты лица.

— А характер?

— Горяча, но крепка волей. Вспыхивает как трут от малейшей искры, но может сдерживать порывы ярости. Хотя и дать ей волю может. Так несколько лет назад с ней случай произошел. На нее напали разбойники и попытались выкрасть, дабы с Эндрю стребовать выкуп. Трое. Одному она яйца оторвала, впившись в них ногтями, второго зарезала его же ножом, а третий едва успел сбежать. При всем при этом Марта очень образована и неплохо ведет дела как в графстве Шат, так и в Туле. У нее под рукой ткацкая мануфактура, ковровая мануфактура, конный завод и большой металлический заводик, а также с десяток разных крупных мастерских. Плюс общее руководством рядом крупных сельскохозяйственных угодий с обширной пашней и община Тулы.

— И справляется?

— Вполне. Не сама всюду бегает, разумеется. Но они в графстве для этих целей школу специально завели с мужем, где и подготовили чиновников. Даже учебники для них написали.

— Очень деятельная особа, — хмыкнув, произнес Уолсингем. — Жаль, что ее дни сочтены.

— Почему же?

— Говорят, что дочь Сулеймана Великолепного Михримах начала охоту на Эндрю. Она хочет либо сама за него выйти за муж, либо дочь свою выдать. А это говорит о том, что Марте осталось жить очень недолго. Пока не ясно, кинжал или яд, но ее точно чем-то достанут. На востоке это любят и умеют.

— Русь довольно далеко от Константинополя, — заметил Уильям Сесил.

— Что не помешало матери нынешнего монарха почить от яда, равно как и его отцу с дедом.

— Какие цели преследует Эндрю? — нахмурившись, спросила Елизавета.

— Этого никто не знает. — пожал плечами Уолсингем. — Все его шаги кажутся спонтанными и не обдуманными. Но ровно до тех пор, пока он не достигает цели. И тогда выясняется, что он все эти «спонтанные» поступки планировал и подготавливал. Взять тот же легион. Кто бы мог подумать два года назад о том, что Патриарх решит признать в нем Палеолога?

— Так может быть у них был уговор? — поинтересовалась Елизавета.

— Может быть. — охотно кивнул Уолсингем. — Скорее всего так и было. Поэтому меня эта история и пугает. На текущий момент он занят войной в Леванте. И, судя по всему, может оказаться втянут в войну между Москвой и Литвой с Польшей, которая разгорается. И в этот самый момент Папа выходит с сообщением о том, что его дражайшая супруга — Плантагенет. Совпадение? Не думаю. Слишком много в его истории таких «совпадений».

— Мы как-то можем помочь бедной дочери Султана в ее сердечной страсти?

— Моя Королева, — подался вперед Уильям Сесил, — я не советую в это впутываться. Вполне возможно, что Папа таким образом пытается увести Эндрю из Анатолии и Леванта. Ведь он сделал свое дело. И теперь католикам-крестоносцам удастся достаточно легко отбить Святую землю.

— И как же эта «бумажка» уведет матерого волка от его законной добычи? — криво усмехнувшись, спросила Елизавета.

— Как уже ранее было сказано, в Англии многие обсуждают эту энциклику. И хватает тех, кто хотел был увидеть Эндрю Кингом. Особенно католическая партия. И они будут стараться его привлечь на свою сторону любыми посулами. Получится у них или нет — не известно. Однако если мы вмешаемся и это вскроется, то этот крайне удачливый полководец может направить свой легион к нашим берегам. Ради мести. И поверьте — желающих перевезти его через Па де Кале окажется в достатке. Не удивлюсь, если Генрих Валуа выделит ему флот, чтобы досадить нам.

— Генрих на это может решиться?

— Вполне, — ответил лорд Рассел. — Ему очень нужен союз с Англией против Нидерландов. Но он едва в состоянии терпеть то, что моя Королева исповедует англиканство. Эндрю же вполне его устроит в этой роли. Тем более, что Мария Стюарт ныне вдова и…

— И если Марта умрет, то…

— Да моя Королева. — кивнул Уолсингем. — Смерть Марты — обоюдоострый клинок. Он может дать надежду и великое благо, а может и обратить все прахом. Сам Эндрю будет вряд ли доволен тем, что его вытащили из османской кампании.

— И что мне предпринять? — закусив губу спросила Елизавета.

— Немного подождать моя Королева. Если дочь Сулеймана Великолепного справиться со своей задачей, то нам нужно будет лишь оказаться в нужном месте в нужное время.

— А если нет?

— То действовать по обстоятельствам. В любом случае я бы советовал, чтобы рядом с этим волком находил кто-то из наших людей. Вряд ли его получиться убить. Да и пустое это — пытались многие и все теперь в могилах. Всевышний ясно указал свою позицию по этому делу. А вот знать, что он задумал, что предпринимает и какими силами — крайне полезно.

— И как ты хочешь это реализовать?

— Отправить ему группу молодых английских рыцарей в помощь под прямое начало. И вместе с ними нашего человека. А дабы он не усомнился в нашем расположении, помогать ему снабжением. Пусть скромно, но безвозмездно. Дикий волк просто так в руки не пойдет. Его прикармливать надо…

[1] Парантелла — это группа кровных родственников, в основе которой лежит общий предок с нисходящими от него родственными линиями. Например — первая парантелла — дети умершего. Вторая парантелла — родители покойного.

[2] В этом варианте истории он не только не утонул, но и смог серьезно укрепить свои позиции за счет связей на востоке.

[3] В этом варианте истории Игнатий не заболел лихорадкой в Риме, в связи с тем, что ездил на Русь.

Глава 7

1559 год, 13 июля, Тула

Поздняя ночь.

Или даже раннее утро.

Тишина.

Только насекомые заливаются и легкий, едва заметный ветерок шевелит листву.

— Панове, — прозвучал едва различимый голос. И несколько мужчин на опушке леса насторожились.

Невзрачный человечек вынырнул перед ними из зарослей лопухов словно чертик. Отчего некоторые из них перекрестились. Но молча. Сдержав характерный для момента маленький словесный поносик.

— Панове, княгиня по самому утру выедет в замок Шат. С ней будут только ее мавры и несколько слуг. Они пойдут на новом ушкуе, чтобы быстрее. Но на обед будут останавливаться у старого дуба на излучине. Я вам его показывал. Да вы и сами видели — место это излюбленное для краткой стоянки. Его и в порядок для того привели…

Он еще что-то тихо лопотал.

Но эти люди его уже не слушали. Они начали переговариваться, кратко обсуждая новость и что-то решать. Разумеется, общаясь на польском. И, завершив эту крайне сжатую беседу не прощаясь удалились. Лишь бросили неприметному мужчине кошелек с деньгами. Он его подобострастно поймал на лету и кланяясь скрылся в лопухах.

Польский же отряд тем временем вскочил на коней и спокойно направился к своим подельникам, что стояли в соседнем лесочке относительно тайным лагерем. Почему относительно? Потому что костры они все-таки жгли…

Разъезды татар этот отряд авантюристов заметил сразу. Те, не скрываясь, вяло патрулировали окрестности больше для порядка, чем для дела. Во всяком случае полякам так показалось.

Каждый такой конный отряд насчитывал около десятка всадников и был вполне обычен по снаряжению для татар или поместных дворян. На первый взгляд. Но были и нюансы.

Татары, а точнее ногаи, приведенные Ахметом и привлеченные им для службы на Руси, оказались довольно серьезно реорганизованы Андреем и интегрированы в систему обороны южных рубежей.

Все эти татарские контингенты не планировалось использовать для крупных полевых битв. Их роль сводилась к именно что патрулированию и парированию мелких набегов, а также подавлению бандитизма и разбоя на местах. Поэтому из них формировали конные отделения. А чтобы местные их как-то отличались от чужих татар одевали в гербовые накидки красного цвета с белым двухголовым орлом. Откуда и прозвали таких татар орлеными.

В это отделение также входило три кошевых слуги и нормально организованный вьючный обоз с добрым снаряжением. Вооружение и снаряжение татар также было под стать.

Татары эти служилые все щеголяли в ламеллярных доспехах, выданных им из личных запасов Андрея. Имели приличные круглые клееные щиты линзовидного профиля. Хорошие легкие шлемы с полумаской и, что очень важно, условно стандартизированный комплекс стрелкового вооружения. То есть, «калиброванные» луки и стандартные стрелы. Причем стрелы в достатке, так как снабжались они напрямую из той мастерской, что некогда обеспечивала Андрея.

Понятно, что для изготовления хороших стрел требовалось дефицитное сырье — маховые перья крупных птиц. Но за минувшие год в землях графства Шат уже развели изрядное стадо гусей, в Туле имелось несколько сопоставимых стад, да и в окрестных городах да весях разведение гусей поставлено оказалось довольно массово. Конечно, не так, как в бытность торжества длинного лука в Англии, но весьма неплохо. Во всяком случае для обеспечения татарских контингентов стрелами проблем не имелось. Да и доступность мяса для местных жителей улучшилась.

Крупная мастерская в Шатском замке непрерывно работала, оттачивая технологию для массового производства. По сути, в этой мастерской, которая могла вполне называться уже маленькой мануфактурой, было три цеха. В первом делали стандартные стрелы, во втором клееные щиты линзовидного профиля трех стандартных размеров: круглого, овального и каплевидного, в третьем — клееные древка для копий разных видов.

Разумеется, все это обрастало не только нарастающей квалификацией работников, но и соответствующими инструментами да оснастками. Из-за чего год от года относительно небольшое предприятие только наращивало производство, да и качество подтягивало.

Часть продукции этой мастерской шла в легион, часть — татарским контингентам, часть — в арсеналы замка Шат и города Тулы, часть — уходило в виде доли Царю, а часть, и весьма приличная, уже поступала на внутренний рынок и даже в какой-то мере просачивалось по Волжской торговле на юг — в бассейн Каспийского моря, где охотно раскупалась. В тех краях с хорошими деревянными изделиями имелся определенный дефицит. Что давало определенные перспективы для данного бизнеса. Долгоиграющие перспективы, ведь как ни крути, лук и копье еще долго останутся в ходу на очень больших территориях Азии.

Татары же и ногаи, перешедшие на службу к Царю по Туле этого всего не знали. Они просто получали хорошие щиты, хорошие легкие копья и в достатке добрые стрелы. Вкупе с приятной казенной броней и жалованием да столованием это обеспечивало их всем необходимым для службы, сделав непреодолимым препятствием для мелких отрядов разбойников всех мастей.

Вот эти вот разъезды татар отряд поляков сумел заметить издали. А потом и объехать незаметно, продвигаясь ночью. Во всяком случае им так казалось. Ведь эти разъезды не проявляли к ним никакого интереса…

Прошли кордоны.

Встали в лесу недалеко от Тулы лагерем. А в сам город отправили несколько подходящих товарищей, принятых в отряд в Литве, что по-русски славно болтали. Дабы слухи собирать…

Так и вышли на одного горожанина, в изрядной степени озлобленного на новую власть. Ведь она заставила все старые дома перестроить. Да, сильно помогла. Да что помогла — считай за свой счет построила. Но всегда есть люди, которые против только потому что можно быть против. И родное дерьмо им ближе, чем вымытая жопка. Вот и нащупали такого прекрасного персонажа. А уж через него и дело пошло-поехало.

И вот, после того, как получили наводку, поляки выдвинулись к месту предприятия… Программа максимум, которую перед ними ставили — ликвидация всей семейки, исключая Андрея, который в походе. Но то — программа максимум за выполнение которой им причитались дополнительные деньги. Минимум же подразумевал ликвидацию Марфы.

О том, что она Плантагенет, а князь Палеолог они слышали, но думали — глупые слухи, что разносят пьяные дураки по кабакам. Мало ли таких гуляет по белу свету? В их понимании что Андрей, что она — обычные выскочки, песья кровь, быдло, что возомнило себя чем-то особенным. И поэтому шли на дело не только за ради денег, но и чести ради. Дабы защитить благородное сословие от грязи, которое туда лезло со своим свиным рылом…

Так или иначе, но поляки отправились в путь. Они шли очень долго, потому что шли очень медленно. Но пришли быстро, потому что было недалеко…

Излучина.

Дуб.

Оборудованная стоянка для лодок на пути в графство.

И пара ушкуев новых там, где их и обещали. А на берегу возня.

Женщина в достаточно богатой одежде не сильно отсвечивая прогуливалась по берегу. Рядом с ней находилось еще две особи женского пола, одетых заметно скромнее. А мужчины суетились — готовили все для перекура и обеденного приема пищи.

— Добра, — кивнул их старший. — Товажише, пощекай е вшистке! Разем! Пошеду![1]

И пришпорив коня первым поскакал вперед.

А за ним и все остальные устремились, выхватывая сабли.

Женщины, как только заметили этих гостей, сразу бросились к ушкуям и, довольно лихо перебравшись через борт, спрятались там. Чтобы кто случайно саблей не задел или стрелой не подбил.

«Мавры» также отступили к ушкуям, но там их ждали копья, с которыми они приняли довольно слаженную оборону. А сквозь их пышные одежды в близи стали просматриваться доспехи. Да и про шлемы они не забыли. Они лежали наготове и их оставалось лишь нацепить, встречая незваных гостей во всеоружии.

Поляки налетели лихо да без толку. Эти рослые чернокожие бойцы уж больно ловко орудовали копьями. Вон как далеко и резко ими тыкали. Из-за чего шляхтичи просто не могли сблизиться для удара саблей. А о копейном бое в таком нападении они как-то и не думали.

Имелись луки со стрелами, но увидев столь беззащитную жертву они ринулись по привычке — в собачью свалку. Дабы уж наверняка кровь пустить. Дабы никто не ушел. А то с этой перестрелкой всякое может приключиться. Теперь же как-то замешкались, растерялись, обескураженные отпором.

Столпились перед чернокожими копейщиками.

Закрутились.

Загомонили, наперебой выкрикивая оскорбления одно другого гаже, дабы негров спровоцировать и порубить их по одному — выскакивающих. Но те не реагировали. Стояли плечом к плечу и держали фронт, ловко орудуя не очень длинными копьями, которые в их руках выглядели куда как длиннее.

— Выглендач[2]! — крикнул один из ляхов указывая саблей на другой берег Упы.

А там выезжали татары из тех самым разъездов. Десятка три.

Так что, броситься в реку, переправиться и уйти у поляков уже не выходило. Посекут. Прямо на выходе из реки и посекут. Где всадники беспомощны, как и пешие.

Поляки как-то синхронно обернулись.

С опушки по этому берегу реки выезжали другие татарские разъезды. Только больше. Уже шесть или семь.

— Сдавайтесь! — крикнул один из командиров, что был с этими разъездами.

— Пся крев!

— Слезайте с коней и бросайте оружие!

— Идь до дупа! Курва!

— Давай! — скомандовал этот командир.

И татары медленно двинулись вперед с довольно угрюмым видом. А в руках у них были отнюдь не сабли, но копья. Которые представляли намного большую угрозу для нападающих.

Завязалась «собачья свалка».

Поляки истово махали саблями, которые мало вреда приносили прикрытым доброй броней татарам. Да и щит тем помогал немало. А те лупили их копьями. Но не кололи, а били наотмашь. Норовя на спине приголубить или по голове. Как дубинками, то есть.

Что сказалось довольно быстро.

Повышибали этих ездоков из седел. А потом еще и отходили, выдав не только «палок», но и отхлестав ногайками.

Все-таки на дело сие пошли не самые именитые и умелые воины, а голь перекатная, которая от разбойников и отличалась только тем, что имела какую-то деревеньку, с которой три шкуры драла. Да имя, которое акромя этой самой братии никто и не ведал. У таких ребят кроме болезненно воспаленной чести ничего и не было более.

Без раненых не обошлось. Но решительное численное преимущество в сочетании с отличными доспехами сделало свое дело. Серьезно задели ляхи только одного. Да и то — по ноге. И ему уже оказывали помощь. Остальные отделались царапинами.

— Ну и кто из вас здесь главный? — поинтересовался тот самый командир, что вел с ними переговоры.

— Я! — с вызовом произнес один из поляков.

— Ты и твои люди обвиняетесь в покушении на убийство княгини Марфы. Кто вы такие и откуда — мы не знаем. Потому вас повесят как простых разбойников.

Поляки загомонили.

Смерти в целом они не боялись, благо воинское сословие подразумевало определенное отношение к гибели. Но вот заканчивать свою жизнь в петле — позор. Поэтому каждый из них спешил наперебой сообщить о том, что он благородный и что вешать его никак нельзя. Ибо это унижает не только его честь, но и вешателя.

Командир вежливо им улыбнулся.

— Capisco, signori[3]. — произнес он по-итальянски.

А потом спохватился и начал вновь отдавать приказы на русском. Дабы этих «панов» вязали и паковали. И про кляпы не забывали, а то еще сговорятся по пути. Попутно рассказывая о том, что об их нападении знали. И даже если бы кто-то из них что-то сумел сделать, добравшись до «милых дам», то пострадали бы только служанки княгини. Ибо она осталась в Туле…

Вечер.

Поздний.

Уже тьма такая, что хоть глаз выколи.

В дверь одного из тульских горожан постучались. Он не открыл. Снова постучались. Опять сделал вид, что спит. На пятый раз он чертыхаясь взял масляную лампу, запалил ее и отворил дверь.

Облачность на небе делало свое дело. Поэтому негр ночью выглядел особенно хорошо. Только белки глаз сверкнули в свете лампы.

— Господи Иисусе! — пробормотал этот горожанин, едва не уронив лампу.

И тут же последовал мощный пинок ногой в живот, от которого он влетел внутрь, освобождая дорогу. А бойцы, что стояли у порога, ринулись в дом. Чтобы осмотреть его и поговорить. Ведь поляки указали на этого персонажа, как на наводчика…

Допрос шел всю ночь.

Поляки не запирались. Отвечали все, что знали. И картина вырисовывалась безрадостная. Получалось, будто нанял их человек короля Польши для казни «выскочки» и «быдла», что «позорит благородную кровь», обещая взамен не только деньги, но и уладить хозяйственные дела, наладить службу…

— Боже, — покачала головой Марфа. — Этому дурику-то зачем мараться понадобилось?

— Не ведаю госпожа, — пожал плечами Сильвио. — Нападение на Иоанна — это нарушение Божьего мира. Он ведь сюзерен твоего мужа и отправил его в Крестовый поход. Нападение же на тебя — это вообще что-то за гранью здравого смысла.

— Может его подставили?

— Эти дурни, — неопределенно махнул он рукой, — могли поверить кому угодно. Тем более, что они находились в Саксонии, скрываясь от кредиторов. С другой стороны — Сигизмунд II Август все же начал войну и нарушил Божий мир, грозя сорвать Крестовый поход. Успешный крестовый поход. Боюсь, что такую выходку ему не простит Папа. Так что…

— Что ему дала бы моя смерть?

— Никаких выгод я не вижу.

— А другим?

— Англичанам ваша смерть на руку. Но желательно с детьми, чтобы у князя не было даже отдаленных прав на престол Англии. Французам ваша смерть также выгодна, но меньше. Возможно каким-то еще аристократам. Хм. Османам. Да. Если этих дурней наняли они, то это многое бы объясняло. Ваш супруг, судя по всему, в их землях доставляет османам массу неудобств.

— А эти «какие-то аристократы» им то что?

— Князь молод и удачен. Если место его супруги окажется… хм… вакантным, это откроет дорогу для большого варианта удачных партий с далеко идущими последствиями. ОЧЕНЬ далеко идущими.

— Ах… ты об этом… — мрачно произнесла Марфа, заламывая руки.

— Вы как кость в горле у многих высокородных аристократов. У Сигизмунда II Августа есть сестры.

— Старые.

— Но у него самого детей нет. Поэтому… — сделал он неопределенный жест. — И все это нападение может быть частью какой-то большой интриги. Или даже нескольких. А может это все затеяли Габсбурги. У Императора масса дочерей. Да и вообще — так просто тут не разобраться…

— Уроды… — тихо прошипела Марфа, лицо которой не предвещало ничего хорошего. — Всех бы их на кол!

— Истинно так. Но конкретно эти дурни вам пока нужны. Из них нужно вытянуть все что они знают. Метода допроса, разработанная вашим супругом, очень хороша, но требует времени. Так что…

— А потом?

— Потом их можно будет судить и казнить. Но, увы, как дворян, соблюдая все приличия. И в этом деле лучше, конечно, дождаться возвращения князя или обратиться к сюзерену, чтобы никто ничего потом не говорил. Репутация — это очень маркая одежда…

[1] Товажише, пощекай е вшистке! Разем! Пошеду! (пол) — Товарищи, рубите их всех! Все вместе! Пошли!

[2] Выглендач! (пол.) — Глядите!

[3] Capisco, signori (лат) — Я понимаю, сеньоры.

Глава 8

1559 год, 16 июля, окрестности Антиохии

— От кого письмо? — спросил Андрей, надевая тонкие кожаные перчатки, чтобы принять его. С некоторых пор он стал осторожничать с такими вещами.

— От госпожи Михримах.

— Оу… — произнес князь, чуть помедлил и достав перчатки из толстой кожи, надел их поверх тоненьких.

— Это излишне. Ей нет выгоды тебя травить, — заметил армянин-торговец, выступавший в роли посредника.

— Допустим. Но она очень ядовита. Капелька слюны или слезинка… хотя откуда слезинка?

— Песчинка в глаз попала.

— Да, пожалуй. Так вот — даже слезинка ее опасна. Более ядовитого аспида я не встречал. Образно говоря. А если серьезно, то письмо может быть от кого угодно. Вы ведь лично его не получали.

— Тогда, если позволите, я вскрою письмо сам. Мне не простят, если там скорпионы или натуральный аспид.

— Ты вез его по жаре несколько дней. Так? Вот. Как ты думаешь, что стало со змеями и насекомыми в это металлическом цилиндре на солнышке? Сварились или запеклись?

Армянин кивнул и чуть отступил, признавая правоту собеседника.

Тонкий металлический тубус был открыт на вытянутых руках. Его содержимое вытряхнуто на поднос и осторожно осмотрено на предмет осыпающегося порошка. А потом аккуратно распечатано и прочитано. Опять же — с максимальным удалением от лица и дыхательных путей.

Торговец наблюдал за этим цирком с некоторым удивлением и любопытством. Никогда такого не видел.

Андрей же, прочитал и фыркнув бросил письмо на поднос.

— Благодарю за послание, ты можешь идти.

— Оно вас опечалило?

— Не знаю, но ты в любом случае получишь награду.

Купец откланялся и удалился, приняв переданный ему кошель с монетами. Не так чтобы и много, но довольно приличная сумма. А курочка, как известно, по зернышку клюет.

— Что там? — хмуро спросил дядька Кондрат.

— Эта тварь поздравляет меня с победой над эмиром.

— Тварь?

— Она все печется о том, чтобы я взял в жены ее дочь. От нее, кстати, тоже там поздравления. Много лести. И все такое.

— Но ты же женат… — не понял момента собеседник.

— В том то и дело, что по ее мнению — женат пока. Мне это еще бояре Трапезунда поведали. Дескать, теперь османы постараются убить мою жену.

— А чего ты ее сам не убил эту Михримах? — удивился Спиридон.

— Строго говоря она не говорила, что собирается убивать Марфу. Она просто сообщила, что за ее жизнь сейчас не дадут и выеденного яйца. Все выглядело так, словно она что-то знает про какие-то тайные дела. По сути она меня предупредила и позволила послать весточку жене, чтобы та не зевала.

— Но и свою дочь тебе сватает. — хмуро заметил дядька Кондрат.

— Сватает, — кивнул Андрей. — Она считает, что Марфа скоро будет убита так или иначе, и она пытается просто опередить остальных. Кстати, сделка, которую она предлагает не так плоха. Обменять Антиохию на Константинополь, взяв в жены ее дочь и заключив мир. То есть, вернув Царьград в лоно христианства.

— Ты так спокойно говоришь про жену.

— Я сделал все, что можно для организации ее защиты и безопасности. Это либо сработает, либо нет. Насколько причастна к этому делу Михримах — не ясно. Вряд ли она в состоянии сама такие вещи делать. Скорее всего это проказы ее отца или кого-то из приближенных к нему. А то и Селима. Кроме того, не стоит сбрасывать со счетов иных персон. Тот же Руа де Франс на меня явно обижен. Я ему отдавил все ноги. Да и у Давлет-хана ко мне вопросы. Удар может быть нанесен откуда угодно и кем угодно.

— Дерьмово… — покачал головой Спиридон.

— Не пересказать как. Хуже то, что отсюда я ничем помочь Марфе не смогу. Если бы Михримах была бы причастна к этим попыткам, то не стала бы говорить о них. Это глупо. Однако, если она про них узнала, то их уже осуществляют. Возможно прямо сейчас. И любой мой шаг здесь, ничего не изменит там. Разве что выставит меня дураком и истеричной бабой.

— Могут убить твою жену и детей.

— Мы все смертны, — пожав плечами возразил Андрей. — Эмоции — плохой советчик…

Возражать никто не стал.

Просто задумались. Потому что ситуация выглядела действительно очень сильно запутанной и неоднозначно. Нет, конечно, если бы любой из них был на месте князя, то действовал бы иначе. Но он ведь не на его месте. И каждый отчетливо понимал — еще семь лет назад князь был нищим и никому не нужным человеком. А сейчас — величина. Значит он явно не дурак. И если так поступает, значит так и правильно…

Завершив все дела у Антиохийского озера Андрей спокойно снялся и также спокойно достиг искомого города. Который даже вылазок не решился сделать. В том числе и потому, что легион вновь оказался окутан торговцами, так никуда далеко и не ушедшими. Теперь они скупали трофеи, взятые с войска эмира Алеппо, все также снабжая и обеспечивая войско князя всем необходимым. А сориться с местными торговцами мало кто желал. Поэтому вылазок и не делали. Поди — докажи, что ты не ты и верблюда у Джавдета угнал кто-то еще. Причем, без всякого сомнения, верблюда груженого золотом.

Понятное дело, что если бы сейчас в регионе власть железной рукой удерживал бы Султан Сулейман, то и купцы бы такого беспредела не позволяли себе, и войска Антиохии вели бы себя активнее. Но павший эмир Алеппо провозгласил независимость от Истанбула. Причем он именно что был «павший», и за кем в регионе теперь власть было абсолютно не понятно. Городские власти бы уже и Андрею ворота открыли, да опасались прогадать. Впрочем, он с ними все-таки переговоры провел:

— Вы же помните, чем закончилось прошлое взятие Антиохии крестоносцами?

— Резней.

— Хотите повторить?

— Зачем тебе пустой город?

— А зачем мне город, который мне не верен? — сделал удивленное лицо князь. — Вы случаем в Каркасоне не проходили повышение квалификации?

— Что?

— Ничего… — буркнул Андрей. — За время столетия англо-французских войн этот, прекрасно укрепленный город неоднократно переходил из рук в руки. И ни разу — боем. Его лучшие люди каждый раз договаривались и, получая мзду, перебегали из одного лагеря в другой. Хотя укрепления у них были такими, что вам и не снились.

— Мы о таком городе даже не слышали.

— Значит я вас немного просветил. Но я не Черный принц и не эти мутные ребята с фамилией Валуа. Я такой гибкости не прощу. Вы поняли меня?

— Мы можем подумать?

— Можете. Но не долго. В город пока я входить все равно не хочу. Нужно же для приличия лагерем постоять осадным.

На этом и разошлись.

Делегация озадаченная, а Андрей — насвистывая какую-то дурацкую песенку. Просто чтобы отвлечься от дурных мыслей. Но уже на третий день идиллию устройства укрепленного осадного лагеря нарушили мамлюки.

Приперлись всей толпой. И встали лагерем невдалеке.

— Долго мы не виделись, нафиг мы и встретились… — покачал головой Андрей.

— Что, князь? — переспросил дядька Кондрат.

— Эти болезные чего приперлись?

— Антиохия — старинные владения мамлюков, — пояснил стоящий рядом армянин-торговец. В этот раз купцы не стали даже отходить далеко. Просто разместились чуть в стороне и постоянно шныряли между городом и лагерем улаживая разные дела. Да и к подошедшим тоже кое-кто отправился. Посмотреть, да за торг поговорить.

— Ромейские.

— Что?

— Антиохия — старинные владения ромеев. А до того принадлежали эллинам, которые сей город и основали.

— Это было давно.

— Принесли мамлюки что-то хорошее в эти края?

— Ну…

— Что «ну»?

— Это было очень давно. Никто уже и не помнит. — нашелся торговец.

— Так напомним. Если можешь — передай им вежливо, что мне до них нет дела и если они уйдут обратно крутить своим верблюдам хвосты, то я сделаю вид, что их не видел.

— Не уйдут, — покачал головой торговец.

— А чего так? Они разве не знают о моих победах?

— Знают. Но, я полагаю, что они считают тебя легкой добычей. Сражение с большой армией шехзаде, а потом эмира Алеппо должна истощить легион.

— Потери?

— Да. Они, без всякого сомнения должны быть очень велики.

— А чего же тогда они ждут?

— Устали. Насколько мне известно, они шли сюда так быстро как могли. Едва ли не бежали.

— Их предводитель дурак?

— Почему? Он спешил к городу прежде, чем ты его займешь.

— Его опыт первого крестового похода ничему не научил?

Армянин скосился с непонимающим взглядом.

Андрей же ничего объяснять не стал.

— Легион к бою, — коротко скомандовал Андрей, вернувшись в свой шатер.

— Весь?

— Весь. Быстрее. Каждая минута на счету…

Минут через семь-восемь Андрей вышел из палатки, полностью облаченный в свои золоченые доспехи. Красивый такой. Эффектный.

Подошел к дестриэ. Также уже «упакованному».

Сел верхом.

И медленно, можно сказать даже торжественно поехал к бойцам своей армии, которые в целом также уже оказались готовы к бою. Во всяком случае они уже облачились в предписанное по таким случаям снаряжение и построились на небольшой площади у командирского шатра.

— Бойцы! Враг шел многие недели по пустыне. Без отдыха. Стараясь обогнать вас и занять Антиохию. Но не успел. Вы оказались лучше!

— У-у-у-у!

— Враг обессилен, но дерзок. Он встал большим неукрепленным лагерем рядом с нами. Он рассчитывает, что вы — трусы! Ведь их много… вон — валяются без сил. Вояки!..

Импровизированный митинг продлился недолго.

После чего легион начал организованно выходить из лагеря и прямо колоннами идти вперед. На неприятеля.

Там это заметили. Но было уже поздно. Им просто не хватало времени для того, чтобы организоваться. Ведь мамлюки выступали не малым отрядом элитных конных воинов — собственно мамлюками. Нет. В их армии были и берберы, и арабы, и абиссинцы, и прочие. То есть, их армия представляла собой совершенно типичный для региона сброд вооруженных людей, имеющих по большей части условное отношение к армии. Так здесь воевали издревле. Какой-то порядок привносили изредка разные цивилизации, но очень быстро все скатывалось к старому-доброму ни на что ни годному бардаку.

Никакой единой структуры и внятного командования. Просто куча-мала из разной степени подготовленности и вооруженности бандформирований. Как следствие — попытка хоть что-то организовать и выдвинуть породила только хаос. Если конечно тот бардак, который наблюдался в этом «таборе» можно было именовать порядком. Не удивительно, что их несколько десятилетий назад много раз подряд «размотали» даже османы, сильные слабостью своих врагов.

Легионеры шли молча.

Этакими штурмовыми колоннами. Впереди ребята со щитами, за ними стрелки.

Кавалерия вперед не выдвигалась. Андрей со своими всадниками держался сзади. В том числе и потому, что врываться верхом в хаос лагеря — опасно. Там отовсюду могут ткнуть копьем. Убить может и не убьют, а ценного коня испортят.

У самого лагеря, метрах в двухстах, остановились. Развернулись широким фронтом. И двинулись вперед. Пехота двинулась.

Сам Андрей повел всю кавалерию в обход — в сторону организованного бегства неприятеля. Куда потянулись первые ручейки всадников и беглецов.

За спиной послышалась первая стрельба.

Это стрелки подавляли стихийно возникающие очаги сопротивления. В упор. Шагов с десяти-двадцати. А потом легионеры их дожимали.

Изредка раздавались выстрел пистолетов. Тех самых пуфферов-бульдогов, которые били картечью. Но, в основном, легионеры работали щитами и холодным оружием. Связка большого овального щита, доброго доспеха, особенно шлема и отменного копья делало свое дело. В руках почти два года тренированных бойцов. Нормально так тренированных. Добротно. Так, как никогда и нигде еще в этом мире не занимались.

Эти ребята и строй держали славно, и давили отменно.

Вроде легионеры, а по эффекту лобового контакта не уступали и гоплитам. Среднего пошиба, конечно. Но в здешних краях и этот уровень находился за гранью.

Прорывы же с флангов, если и случались, то купировались пищалями и рапирами стрельцов. Те шли второй волной и очень продуктивно прикрывали своих товарищей. Ведь те быстро рассыпались на относительно небольшие отряды. Слитным строем по лагерю не пройдешь. И если бы не стрельцы регулярно бы оказывались атакуемы сразу с двух или трех сторон.

А так… они просто продвигались, сея смерть…

Доспехи пригодились.

Ой как пригодились…

Андрей же, выждав, когда под напором его легионеров, войска Султана мамлюков побежали относительно массово, и вступил в дело с кавалерией.

Впрочем, это была уже обычная резня…

Глава 9

1559 год, 18 июля, Истанбул

— Ты что натворил?! — рявкнул Сулейман, обращаясь к нему сыну и наследнику.

— Отец, я…

— Что ты? Я тебе приказывал его атаковать?!

— Нет, но он наш враг!

— Ты потерял мою армию и сломал мои планы!

— Я…

— Ты! Тебе что было поручено? Выбить персов из Междуречья! Теперь наши гарнизоны там, узнав, что армии больше нет, начнут сдаваться. Ты хоть понимаешь, что натворил? Это — катастрофа!

— Отец ты не поставил меня в известность относительно своих планов, и я действовал на свое усмотрение. Я достиг договоренностей с эмиром Алеппо. Он уже был готов вновь присягнуть тебе, но…

— Но ему помешала смерть. Не так ли?

— Да.

— И гибель его твоего войска.

— Да. — вновь кивнул Селим.

— И теперь у меня на востоке дыра. И Тахмасп может отрезать снабжение моих крепостей в Междуречье. А после их капитуляции, развернуть боевые действия западнее.

— Легион Андреаса не выглядел опасным.

— Да что ты говоришь? — прошипел Сулейман. — Мне он показался опасным. Всем, кто его видел — тоже. А тебе нет. Как же так?

— У него было мало людей.

— И что?

— Всем известно, что численное превосходство на поле боя — основа победы.

— А тебя не смутило, что он двумя сотнями бойцов взял мою столицу?

— Это выглядело случайностью. Чередой отвратительных неудач и бед, которыми он воспользовался.

— Да ты что!

— Отец, я не мог не попытаться его разбить. Мои командиры мне это не простили бы.

— Ты ведь вступил с ним в бой авангардом. И что — ничего не понял?

— Это выглядело случайностью. На войне они случаются. Просто испугались. Побежали. Акынджи — плохие воины. Их поведение непредсказуемое.

— Тот факт, что этот Палеолог сумел разгромить Давлет-хана в полевом сражении и взять почти без потерь Азак по-твоему тоже случайность?

— Да. У Азака Всевышний мог и не ответить на их молитву. А у Гоголя была сущая глупость. Давлет-хан явно не привык воевать. Разбойник, предводитель разбойников. Там нужно было просто обойти укрепившихся урусов и ударить по ним с тыла. А он пытался атаковать в лоб.

— Задним умом все крепки.

— Да отец, — тихо ответил Селим.

— Может быть ты знаешь, как выиграть свое проигранное сражение?

— Нет отец, — хмуро ответил Селим.

— Что же так? Как выиграть чужие проигранные битвы ты знаешь, а почему со своим не разобрался? Время подумать у тебя было.

— Я до сих пор не понимаю, из-за чего он выиграл.

— А ты что — не видел?

— Я был далеко. И…

— Что и?

— Мне показалось, что меня обманули и у него много орудий. Очень много. Он оседлал холм и стрелял из них оттуда. Картечью.

— Много? И сколько же? — усмехнулся Сулейман.

— Многие десятки орудий. Сотня, может быть даже больше.

— Михримах была в его лагере. И она видела своими глазами точное количество его орудий — шесть тюфяков и два кулеврины.

— Это невозможно!

— Думаешь, она меня обманывает?

— Эта шлюха? Она уже давно всех нас водит за нос! — процедил Селим. — Мне донесли, что она ведет переговоры много с кем и тебе отец стоило бы присмотреться к ней, потому что…

— ЧТО?! — рявкнул Сулейман, вскакивая. — Ты указываешь мне?

— Твоя дочь плетет заговоры против тебя!

— Да что ты говоришь!

— Она изменила своему мужу с этим гяуром! И прижила в грехе ребенка! Только за одно это ее нужно казнить! Она изменила твоему вернейшему слуге! Человеку, что отдал жизнь за тебя!

Сулейман промолчал, холодно глядя на сына.

— Она изменила тебе отец! Тварь! Шлюха! Из-за нее теперь все вокруг смеются над нами. Дескать, твоя дочь спит со всякими проезжими козопасами! Это позор! Несмываемый позор! Ее словам нельзя верить!

— В самом деле? — холодно спросил отец.

— Да! Мне доносили, что она в Трапезунде пыталась склонить Андреаса взять ее в жены и провозгласить себя новым Султаном.

Сулейман взял в руки чехол для письма, который лежал рядом с ним. Достал оттуда свиток. Развернул. И начал читать перехваченное письмо эмира Алеппо, которое адресовалось Селиму. Но из-за поражения в битве оказалось перехвачено.

Ничего особенно в этом письме не было. Кроме того, что самого Селима именовали Султаном, и подтверждали, будто бы Сулейман уже стар, выжил из ума и ради спасения великой державы его нужно устранить, как Селим и предлагал. И что эмир Алеппо во всем его поддержит.

Сын стоял бледным, слушая чтение. Но стоял и не дергался.

— Это ложь отец! Ложь и навет! — произнес он, когда чтение завершилось.

— В самом деле?

— Да!

— А вот эти письма мы купили у армянских торговцев, — кивнул он на небольшую стопку писем, лежавших в тубусах на столике чуть в стороне. — Молодой Палеолог торговал ими как спелыми финиками. На развес.

— Что это за письма? — стараясь сохранить самообладание поинтересовался сын.

— Письма эмира Алеппо, захваченные у тебя в лагере после разгрома.

— Это подделка!

— Да ты что?! Ты ведь даже не знаешь, что внутри. Или знаешь?

— Что может написать про меня Палеолог? Только гадости.

— Верно. — кивнул Сулейман мрачно. — Только гадости. Ты ведь всегда был благоразумен. Как ты так низко пал? Как ты решился на измену?

— Отец…

— Что отец? Ты предал меня! Нарушил мои планы! Поставил под удар сам факт существования великой державы, созданной нашими предками. И ради чего? Сын? Ради чего? Ты и так наследник! Мне немного лет осталось жить на этой земле. Зачем же так? Я не понимаю… просто не понимаю…

— Я верен тебе отец.

— Ответь мне, почему ты решился? Почему в час высочайшего напряжения сил ты предал меня? Чем я заслужил это?

Селим промолчал.

Он просто потупил взор и молчал, бледный как полотно.

Сулейман сделал жест и в помещение вошло несколько мужчин в черной одежде. Встали за спиной Селима.

Мгновение.

На его шею набросили удавку и начали душить.

Селим сопротивлялся.

Как мог сопротивлялся. Но, своевременно ударив под колени, его уронили на них. А потом, навалившись сверху, прижали к полу, где и закончили начатое.

Сулейман же все это время смотрел сыну в глаза.

Он помнил казнь своего старшего наследника — Мустафы. Его также убивали на его глазах. И теперь, смотря на труп Селима вспоминал тот день. Не прошло и шести лет, как он приказал казнить своего сына вновь. Это было ужасно. Но боль и обида от прочтенного в письмах не оставляла для него никаких вариантов.

У него оставался еще Баязид. Дерзкий младший сын, открыто поднявший против него бунт. Но Баязида можно было понять. Он хотел жить. Он хотел, чтобы его дети жили. И, видя старость отца и свою удаленность от престола, пытался хоть как-то спастись. Его можно было понять, а Селима — нет. У него было все. Ему оставалось подождать чуть-чуть. Год, два, может немногим больше. И он стал бы Султаном. Но нет. Не утерпел.

Из-за дверей раздались крики.

Сулейман поднял взор. Кивнул слуге, чтобы все выяснил. Через минуту он вернулся.

— Прибыла Михримах о Великий.

— Она одна.

— Нет. С ней идут янычары.

— Пусть войдут.

— Но…

— ПУСТЬ ВОЙДУТ! — рявкнул Сулейман, грозно сверкнув глазами. — А вы — свободны, — добавил он палачам.

Двери распахнулись.

И женщина забежав закричала в отчаянии:

— Нет! Отец! Зачем?!

— А он требовал твоей казни… — тихо и как-то по-философски ответил Султан.

— Что? — удивилась она.

— Твой брат совершил измену, поддавшись на уговоры Тахмаспа. Вот часть его переписки с эмиром Алеппо и самим Тахмаспом. Он осознанно нарушил наши планы с Адреасом и обрек нашу державу на страшное поражение. Да что поражение… — махнул Султан рукой. — Теперь я не уверен, что Великая порта вообще сможет устоять.

Командиры янычар молча слушали со сложными лицами.

— А тебя он объявил шлюхой, изменницей и требовал казнить за измену мужу и мне. Что, дескать, ты подбивала Андреаса взять тебя в жены и провозгласить себя Султаном.

— О Боже!.. — ахнула Михримах, явно пораженная братом.

— Вы пришли убивать своего Султана? — спросил он у командиров янычар.

— Нет, о Великий. — поклонившись, ответил самый старый и уважаемый из них. — Нам сказали, что Селима оговорили и его ждет казнь. Мы хотели лишь нижайше просить о снисхождении.

— Оговорили? — криво усмехнулся Сулейман. — Да он сам себя оговорил с головой. А теперь идите и спросите с тех, кто вам лгал, кому они служат? Мне или Тахмаспу? Кто подбивал вас на измену? Хотя это уже и не важно. Я стар… Я устал… просто устал… ужасно устал… — тихо проговорил он, опустив глаза на труп сына, а потом резко окрепнув голосом добавил: — Что стоите? Доставайте сабли и делайте что задумали! Ну?

Михримах повернулась к янычарам и жестом их отправила в казармы. Те беспрекословно подчинились.

— Ты поспешил, отец. — холодно произнесла она, когда янычары ушли.

— Не ты ли мне посоветовала купить эти письма у армянских торговцев?

— Селима подставили. Эти письма — подлог.

— С чего ты взяла?

— Андреас не продавал эти письма. Они до сих пор у него…

— ЧТО?! — вскочив воскликнул Сулейман.

— Я его поздравила с победой над эмиром Алеппо и в ответном письме он сообщил, что захватил обширную переписку как эмира, так и твоего сына, и просил прислать людей, чтобы передать ее. Хотя торговцы очень просили ее продать, но он не доверяет им и опасается очередного витка мракобесия.

Султан упал перед сыном на колени.

Несколько секунд так постоял.

И рухнул на него, зарыдав…

Сама же Михримах не прощаясь покинула раздавленного горем отца. Требовалось срочно написать письмо Баязиду и…

— Госпожа, — вежливо поклонившись произнес Патриарх Константинополя, входя в помещение к ней.

— Мне нужен твой совет, уважаемый.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Скажи, можно ли признать венчание Андрея Палеолога и Марфы Плантагенет не действительным?

— Ох… это сложный вопрос.

— Я не говорю это сделать. Я спрашиваю о возможности.

— Госпожа, — осторожно произнес Патриарх, — а нужно ли? Говорят, что у Марфы не очень крепкое здоровье…

— Это может оказаться слухами. Во всяком случае сам Андрей уверен в том, что болезни обойдут ее стороной.

— Вот даже как…

— Судя по всему он готовился к этому и запасался лекарствами да лекарями.

— Ясно. — произнес Патриарх. И чуть подумав, продолжил: — Я не знаю, правильно ли был обряд венчания, но одна лазейка есть. Прелюбодеяние. Если Марфа или Андрей пожелают, то можно будет прекратить их брак разводом из-за прелюбодеяния. Доказанного. — Сказал и вопросительно посмотрел на Михримах.

— Требуется, чтобы кто-то из них пожелал развода?

— Да.

— Иначе никак нельзя?

— Можно попытаться оспорить само таинство венчания, но это все будет очень шатко. Тем более, что они венчались в московской епархии, которая ныне нам не подчиняется. И наше недовольство будет им не интересно.

— Благодарю тебя, — задумчиво ответила Михримах.

Патриарх ушел. А она, чуть подумав, взяла лист бумаги и начала писать. Письмо. Убьют Марфу или нет — большой вопрос. Но она, как «честная женщина» должна рассказать ей все о похождениях ее мужа. А даже если и не было ничего, то это всегда можно придумать. Прекрасно зная горячий нрав этой особы, Михримах решила сыграть на ее страстной натуре, вполне типичной для кавказской женщины. Ведь Андрей в том разговоре фактически подтвердил ее происхождение. Ну, не самой Марфы, а ее души, сохранившей память, нрав и характер с прошлой жизни…

***

Генрих II Руа де Франс[1] хмуро смотрел в окно.

Погода была прекрасной.

В отличие от его настроения.

На его столе лежало донесение об очередной победе этого… Палеолога. От одной мысли о нем у Генриха сводило зубы. Наверное, только его старинные враги — Габсбурги вызывали у него большее раздражение.

Он сломал ему всю его политику.

Да и вообще — куда не ткни в современных делах — всюду уши этого «чертова кролика» торчали.

Взять те же Нидерланды. Новый король Дании Фредерик вернулся из викинга, принял корону и устроил черти что. Массовое строительство небольших и недорогих, но быстрых пиратских судов, на которых датчане стали злодействовать в Северном море. В лучших традициях викингов.

Да, у Нидерландов был огромный флот. Но торговый.

В те годы вообще ни у кого не имелось регулярного военного флота, за исключением небольшого костяка из парка «королевских» кораблей. Но таких судов всегда было мало, и они не отличались скоростью. Поэтому новые датские «драккары» действовали практически безнаказанно, неся угрозу не только нидерландским рыбакам, но и мелким торговцам. Достаточно быстрые чтобы удрать или догнать и вполне вместительные, дабы нести опасную, до зуб вооруженную команду. Эти ребята стали наводить массу шороху как в море, так и на побережье, «косплея» викингов. Высадились где-то. Ограбили по-быстрому беззащитных жителей. И деру. Пока местные власти отреагировали…

И Нидерланды взвыли.

Не только ни, кстати, но основной удар датчан пришелся именно по ним — самой богатой территории современной Европы. И такой беззащитной…

К чему это привело?

К падению популярности протестантов в Нидерландах и к отчаянному поиску защиты. И пошли они не к Франции, а к своим сюзеренам — Габсбургам, как самым сильным игрокам региона. Которые начали этим купцам руки выкручивать, поняв всю трагичность их положения. Из-за чего профранцузская позиция Нидерландов, как и их партия, ратовавшая за независимость, резко стали терять позиции.

Казалось бы, каким боком тут юный Палеолог?

А кто водил короля Дании в викинг? Кто его все это делать надоумил? Причем было совершенно ясно — зачем Андрей это сделал. Просто мстил за поведение Руа в истории с дуэлью. Причем мстил как зрелый политик, а не как лихой полевой командир. Воспользовался моментом и ударил. Чужими руками, разумеется.

— Тварь… — тихо прокомментировал Генрих эту ситуацию.

И был в чем-то прав.

Во всяком случае для него Андрей был личным ангелом зла. Демоном. Злым джином.

Могущество Франции в XVI веке держалось на парадигме дипломатического маневрирования. Так успешно применяемой уже который век. Именно эта стратегия позволила Валуа выйти победителями в Столетней войне. Именно эта стратегия позволяла им сейчас держаться против Габсбургов — гегемонов Европы тех лет. Превосходящих их безгранично по силам и ресурсам.

Что делали Валуа в этой борьбе?

С одной стороны, всячески поддерживали любой сепаратизм в Священной Римской Империи. И охотно поддерживали протестантов. Даже несмотря на то, что Руа де Франс считался защитником католической веры. Что позволяло постоянно сдерживать Габсбургов и отвлекать обширные ресурсы на северном направлении, где непрерывно тлели проблемы.

С другой стороны, держались как можно более крепкого союза с османами, формируя этакий «второй фронт» для Габсбургов на юге. Понятное дело, что австрийцы продолжали драться за Италию и Нидерланды, которые были им намного важнее. И даже держали на этом направлении самые крепкие и значимые силы. Но определенные ресурсы османы на себя у них постоянно оттягивали. И деньги. Много денег…

С третьей стороны, Валуа мутили воду в наиболее значимых и ценных землях Священной Римской Империи — северной Италии и Нидерландах. Дабы те отложились от Габсбургов либо же перестали их фактически поддерживать. Особенно финансово. Ведь деньги — кровь войны.

С четвертой — стравливали Габсбургов промеж себя, играя на мелких страстях региональных элит их Империи. Из-за чего ныне почивший Карл V был вынужден разделить свою Империю между братом и сыном…

А тут вылез этот чертик из табакерки и сломал Валуа всю игру.

Османская Империя, судя по донесениям, явно доживала свои последние дни, норовя развалиться на кучу мелких государств. Из-за чего Габсбурги на этом направлении получили не трудный фронт, а лакомый кусок. Скорее всего всю Венгрию отхватят. А может и еще что. Из-за Андрея, кстати.

С протестантами тоже все выходило не ладно. Опять же из-за него. Ведь король Дании создал очень нехороший прецедент. Да и иезуиты начали решительную атакую на самую идею протестантизма. В том числе и благодаря «Беседам» — книги, записанной со слов Андрея. Во всяком случае так говорили. Молитва делом… чертова молитва делом… Как она оказалась не к месту…

Все это ставило Францию в очень опасное положение. Ведь наведя порядок в своих владениях и избавившись от османской угрозы Габсбурги, без всякого сомнения, возобновят свое давление. Например, в отношение Бургундии, которую они считали своей, и Италии. Ведь какой может быть Римская Империя без Рима? Да и вопрос о консолидации их Империи вновь уже начал обсуждаться на серьезном уровне.

Судьба же Франции теперь выглядела очень печальной. Вплоть до распада на несколько независимых государств.

Генрих ненавидел Андрея всей своей душой.

И не он не понимал — за что ему такое испытание ниспослал Всевышний? Что он делал не так? В чем он так страшно грешил? Но больше всего он недоумевал с того, как он прозевал целый род Плантагенетов, прошедший мимо него.

Вот — Габсбурги уже признали энциклику.

Это же ТАКОЙ инструмент! И он проскочил мимо. Как же так?

[1] В этом варианте истории Генрих не погиб на турнире. Он вообще в нем не мог участвовать, ослабленный слабостью живота.

Глава 10

1559 год, 21 июля, Москва

С раннего утра Москва кипела и бурлила.

Люди стягивались к кремлю. Кто мог, конечно, пройти внутрь, просачивался туда. Остальные просто толпились у его входа.

Москва тех лет, правда, была небольшой и особых толп не наблюдалось. По сути — сам кремль, заселенный аристократией, Китай-город, отданный на откуп купцам, да посад, где сидели ремесленники. Причем посад не был шибко большим из-за угрозы татарского вторжения. Да, его ныне больше не наблюдалось. Но люди продолжали осторожничать, предпочитая держаться укрепленных поселений.

И не зря — вон какие новости от Пскова да Смоленска доходили. Литовская и польская шляхта там резвилась в полный рост. Только дым коромыслом стоял. А Иоанн Васильевич только начал строительства нового контура стен. Он не хотел обычный земляной вал, пусть и укрепленный срубами или тонкой каменной кладкой. Он желал переплюнуть Тулу в этом плане. Все-таки стольный град али нет? Посему строил по проекту Андрея укрепления, аналогичные тем, которые тот возвел в своем графстве. Только с рядом улучшений.

Сразу за глубоким и массивным сухим рвом начиналась стена.

Ее возводили по секционному принципу. Сначала на массивный фундамент из булыжников да валунов, пролитых известковым раствором, укладывали кирпичи. И формировали мощную клеть. Каменную. Точнее кирпичную.

Первый метр делали из клинкерного кирпича, что хорошо и влагу держит и прочие невзгоды. Да и крепкий он. Потом шел обычный красный кирпич. Далее же — римский, известковый, прочность которого повышалась с годами.

Так вот — выкладывали клеть. С толстой внешней стеной, продольными перемычками и опорной внутренней. А потом все внутреннее пространство заполняли смесью из грунта, извести и воды. Что позволяло сделать стену ОЧЕНЬ толстой. Чтобы противостоять не только всем современным артиллерийским системам, но и перспективным.

С высотой не мудрили.

Десяти метров посчитали за глаза достаточным. Особенно в сочетании с трехметровой глубиной рва. Главное — чтобы все было добротно, основательно и очень крепко.

Башни, как и в крепости Шат, имели овальный профиль и довольно сильно выступали вперед для как можно более удобного прострела пролетов куртины фланкирующим огнем. Там же, в случае необходимости, могла размещаться и серьезная контрбатарейная артиллерия. Ведь их размер выходил очень приличный — слона впихнуть было можно.

Проездные ворота и связанный комплекс защитных сооружений также представлялся весьма классным. Тут и вынесенный за ров барбаканы, выполненные как самостоятельные форты, имеющие среди прочего, регулярные подземные ходы для сообщения с крепостью на случай разрушения мостов. И подъемные мосты. И массивные надвратные башни, больше напоминающие маленькие крепости с узкой специализацией — защитой прохода.

Причем проход это оказался довольно широкой. Достаточно для того, чтобы разом могли проехать в ряд четыре подводы. Так сказать — на вырост. Ибо большой город нужно снабжать и вывозить отходы его жизнедеятельности.

Кстати, проект канализации и водопровода Андрей Иоанну Васильевичу тоже набросал. Как и описал необходимость тотальной перестройки всего города с переводом его на исключительно кирпичную, многоэтажную застройку с повсеместным мощением камнем или кирпичом. Дабы город соответствовал статусу и не так сильно боялся пожаров. Но до этих дел Царь еще не добрался. Он строил пока новый периметр укреплений, дабы обезопасить свою столицу от любых перспективных угроз. И вот потом, после, уже взяться за остальные дела. Впрочем, новой стены к лету 1559 года получилось поставить всего один километр. Из-за чего она не могла выполнять свои функции в предстоящей войне. Да, горожане всеми силами старались ускорить это строительство, понимая возникшую угрозу. Но чудес не бывает. И уже даже ходили разговоры о том, чтобы временно возвести земляные валы там, где стеной не удастся прикрыться…

Но сегодня москвичи и приехавшие гости из других городов собрались в кремле и вокруг него по иной причине. Сегодня было знаменательное событие…

— Земский собор! Понимать надо! — со знанием дела произнес какой-то мужик, отвечая на вопрос случайного зеваки.

Земский собор состоял из трех компонентов.

Прежде всего — поместный собор церкви, под председательством Патриарха Сильвестра. Боярской думы. А куда без нее? Но не краткой или ближней, а полной в составе всех бояр Царя. Ну и земских людей — выборных от различных групп населения с разных земель Руси[1]. Поэтому собирался он не быстро.

Формально-то он был не нужен. Ну, в теории. Но Царь не решался самостоятельно крутить-вертеть задуманные им реформы. И остро нуждался в одобрении державы, дабы потом опираться на это решение. А то ведь бунтовать многие любили и тяжбы устраивать на пустом месте…

Но начал он совсем не с того, с чего планировал…

— … Божьим благоволением не утаилось, что на службе моей стояли люди крови славной! — вещал Царь, используя новомодный жестяной рупор — «изобретение» Андрея. — Палеологи да Плантагенеты! — добавил он и махнул рукой в сторону довольно делегации. В богатой одежде здесь стояли родичи Андрея да Марфы. Несколько смущенные таким вниманием окружающих, но все же гордые.

— Палеологи — возродили державу ромеев после ее разорения и последующие века правили в ней до самого ее падения. С ними у меня родство имеется, ибо бабка моя — тоже урожденная Палеолог.

Произнес и вновь обвел взором присутствующих, наблюдая реакцию.

— Плантагенеты правили Англией века. Даже нынешняя Лизавета — Царица ихняя, что зовется Тюдор, родственница их. Самой славной же страницей в их истории был Ричард, прозванный за нрав Львиным сердцем. Этот Царь сумел предотвратить падение христианских владений в Святой земле. Да он не отбил Гроб Господень, но обеспечил свободный проход к нему паломников и остановил наступление магометан, сломавших об него зубы.

Новая пауза.

Тишина.

Люди внимательно слушали Царя.

— С тем, люди, я объявляю вам о том, что в Царстве моем отныне пять домов княжеских. Рюриковичи, от которых ведется основание земли русской. Палеологи, стоящие за ромейской стариной. Гедиминовичи, что стоят за Русью Литовской. Чингизиды — наследники Великой орды. И Плантагенеты — бывшие владетели Англии и наследники державы Франков. Их имена будут записаны в Бархатную книгу державы. И впредь там писаться.

По толпе прошел ропот.

Да, возведение на Руси в ранг княжеский Андрея, вровень с Рюриковичи да Гедиминовичами, давно назрел. Но что это за Бархатная книга такая никто не знал. Ну и кое-кто из князей разозлился с того, что Палеологов поставили выше Гедиминовичей, да и Чингизидов уязвили — им бы на третьей строке писаться, а их только четвертой назвали.

Иоанн Васильевич поднял руку, призывая к тишине. И этот вроде как начавшийся ропот притих. Царь ведь только начал свое выступление. И ему перед лицом Земского Собора требовалось протолкнуть совсем иное. Потому он с несколько провокационной темы и начал.

Суть его выступления сводилась к тому, что местничество упразднялось как система. Он долго говорил о многих бедах, которые оно навлекло на Русь. Особенно налегая на бунты, потравы и прочие «игрища бесовские». А вместо нее вводилась новая система, основанная на «опробованной Андреем в Туле практике».

Ну, так заявлялось.

На деле же Царь проталкивал сочиненное вместе с Андреем Расписание чинов. То есть, Табель о рангах, но в достаточно прогрессивной форме, адаптированной под местные реалии. Ну и идею служения державе, под этим соусом, как маркер аристократа. Также, пользуясь случаем, Иоанн Васильевич вводил новую систему наследственных титулов, дабы рода, что служат верно, отличие в чести имели. Ну и систему социальных лифтов. В обе стороны. Дабы достойные могли продвигаться вверх, а обленившиеся или прочим образом разложившиеся, более не позорили своим именем достойное сословие…

Речь Иоанна Васильевича была долгой… длинной… Но интересной, словно у Фиделя Кастро. Так как выступать он умел и любил. Причем делал это витиевато с обильными цитатами из святого писания, шутливыми сценками из жизни и прочими вполне обыденными для крепкого ритора тех лет приемами. Посему, когда он закончил, то никто толком не знал, о чем он говорил. Все перепуталось в головах. Каждый запомнил что-то свое. Из-за чего единой позиции выступлении не вызвало. Во всяком случае негативной. И когда дошло до голосования, предложение Царя поддержали. Единогласно.

Ведь оно включало в себя признание за Палеологами и Плантагенетами статуса князей, стоящих вровень с Рюриковичами, Гедиминовичами и Чингизидами. А тут уже никто не решился выступать против. Особенно в свете новостей о том, как славно воюет Андрей, и громит врага в далеких землях. Он ведь рано или поздно вернется. И спросит. А то, что сгинуть на чужбине ему не суждено теперь понимали все. Более того, на фоне крайне неудачного начала войны с Польшей, Литвой и Ливонией многие, очень многие желали его скорейшего возвращения. С легионом, который так блистательно зарекомендовал себя в боях…

— Тяжко, — произнес Иоанн Васильевич, обмахиваясь рукой, войдя наконец с улицы в палаты. — Квасу холодного мне. Быстро!

И какой-то слуга тут же метнулся, исчезнув с виду.

— Государь, — следом зашел не менее взмокший Сильвестр. — Ты звал меня?

— Не сомлел на жаре то?

— Едва устоял. Ох и горазд ты речи говорить.

— Уяснил что я сказывал али просто от жары пялил?

— Уяснил. Ясно уяснил. Да я о той задумке ведаю. Мы же ее обсуждали. Не думал я, что ты на нее столь рано решишься. До конца не верил.

— Война же. А кого мне командирами ставить? Родовитые почти все легли два года назад во время бунта. А оставшиеся воеводы передерутся с собой, если местничество оставить.

— Так-то оно так, но не слишком ли быстро все? Мы же хотели постепенно. Годами вводить новшества.

— А нам кто-то дал эти годы? — грустно усмехнулся Царь. — Какая муха укусила Жигимонта?

— Не знаю. — покачал головой Патриарх, проходя за Иоанном Васильевичем в небольшую уединенную комнату. — А что если Андрюшу из похода вернуть?

— А он может вернуться? Он же уже возле Антиохии. Возьмет ее ежели, то как бы на освобождение Гроба Господня не решился. Он может.

— Ляхи, литвины и ливонцы в нарушении Божьего мира напали на тебя. Хуже того — совершили нападение на его супружницу.

— Думаешь ляхи или литвины сунутся в Тулу?

— Они уже сунулись. И Андрюша такого им не простит. Но…

— Что?

— Его нужно правильно вернуть.

— Правильно… — хмыкнул Царь. — Да его как не верни — боль головная. Ляхам то он с литвинами, допустим, хвосты накрутит. Тут я уж не сомневаюсь. Да они и не решатся с ним драться. А дальше-то что? Пошалил и обратно? В дальние земли? Он ведь уходил в Левант, чтобы там и осесть, а потом, как укрепится, жену с ближними людьми туда перевести. С руки ли ему метаться? Чай не ближний свет.

— Государь, прошу простить мою дерзость, — тихо произнес Сильвестр, — но Андрей нужен тебе и державе.

— Вот как? — зло прищурился Иоанн Васильевич. — И кто так думает?

— Да почитай весь Земский Собор.

— И что они думают? — резко побледнев, поинтересовался Царь.

— Они понимают, что Андрей сложный человек. Но он ни словом, ни делом ни разу не проявлял непокорности тебе. И, ежели бы желал, то давно захватил власть, а тебя и ближних твоих перебил. Но он так не поступил. Защищал тебя. А когда потребовалось, то даже пошел на самопожертвование, отправившись в безнадежный поход дабы не обострять ситуацию дома.

— Я это знаю, — процедил Царь.

— Но без него нас раздавят. Мы…

— Что мы? — просто ледяным голосом поинтересовался Иоанн Васильевич.

— Твоя держава, Государь, раскинулась широко. И стала лакомым кусочком для многих соседей. А защищать ее нечем.

— Ты же прекрасно знаешь о том, что через несколько лет у меня будет доброе войско.

— Будет ли? Литвины, ляхи да ливонцы не просто так напали. Они улучшили момент, чтобы Андрюша увел всех своих на юг. А у тебя окромя раздраженных помещиков да татар ничего не осталось. Мои люди сказывают — роптание идет по служилым полкам. Все хотят добрые брони да оружие как у улан тульских, но по-новому служить не желают.

— Все?

— Не все, но хватает тех, кто их баламутит, оттого полки и думают то, что эти болтуны им нашептывают. А сказывают эти охальники, что чести ты их лишаешь, переводя со службы по отечеству в службу по прибору. Что, де, тех тульских не жаль. Что кто они супротив них? А их так унижать по что?

— Так ведь не в службу по прибору.

— А сказывают — так. Говорю — на местах воду мутят. Оттого зреет беда. Если бы не война, может и обошлось бы. Теперь же… Опасаюсь я. В Новгороде самый громкий вой. Помещики и так нищие, так еще, ропщут, что ты их последней отрады лишаешь.

— И кто воду мутит?

— Так ясно кто. Магнаты литовские да ляшские. Тут и гадать нечего. Хотя если не гадать, то сказывают — видели от них письма да людишек, что сказывают всякое. Дескать, в Литве да Польше воинам почета да уважение. А у тебя что? Государь, все зашло очень далеко.

— Неужто не желают так же славно биться, как туляки? Разве не понимают, что в выучке дело, в их устроении и прочих подобных делах?

— Так с чего им понимать-то это? Дремучи. — устало вздохнув произнес Сильвестр. — Они мнят, будто бы дело лишь в Андрее. Что он божьей милостью особой пользуется. Кстати, в Литве, как мне передавали, так же думают. Не все, но многие. И не понимают от чего выскочке такое благоволение Господне… Беда Государь. Страшная беда…

— Только в Новгороде такое говорят?

— Если бы. В Смоленске да Пскове тоже. Но там полки пожиже и вой потише. Однако же ежели Жигимонт с войском подойдет, то быть беде. Сдадут они города. Как есть сдадут.

— И что ты предлагаешь?

— Устроение войска менять надобно. Тут ничего не попишешь. Но и без Андрея не обойтись. Сам видишь — небесами нам послан в помощь. Так что нужно как-то его удержать на Руси.

— Ты ведь мне сие сказываешь не просто так. Говори, что надумали?

— В стародавние времена в землях ромейских бывало, что Государь их утверждал младшего соправителя.

— Ах вон ты куда клонишь, — посерев лицом, произнес Царь.

— Иное Андрея не удержит. Сам видишь — деятельная душа. Да и какой ей быть?

— Не боишься, что я тебе голову сниму за сию дерзость? Андрюшу на Царство кликать вздумал?!

— Мое дело предложить, — потупившись произнес Патриарх. — Притом так, чтобы лишние уши не слышали. Дабы дурные языки ничего не болтали. Да и отчего на царство?

— А на что?

— Али ты не читал его грамоту про титулы ромейские?

— Читал. Но…

— Государь — ты. И это неоспоримо. — твердо произнес Патриарх. — Поэтому мы предлагаем предложить Андрюше стать МЛАДШИМ соправителем. В конце концов кто-то должен будет присматривать за твоими южными пределами не за страх, а за совесть. Да и Антиохия таким образом будет так или иначе частью твоей державы.

— Ой ли? — выгнув бровь спросил Царь. — Андрей получил этот титул в дар и завоюет эти земли себе сам. Так что станет там Милостью Божьей Князем Антиохии.

— Так-то оно так, но все же понимают, что он русский и княжество это русское. И без опоры на тебя…

— Хватит! — рявкнул Иоанн Васильевич. А потом чуть помедлив добавил едва слышно: — Я подумаю…

[1] Только три компонента позволял считать Земский собор законным, претендующим на статус «совет всея земли». Первым собором, который соответствовал этим требованиям был Собор 1566 года. Последним — 1653 года. Все соборы до и после указанных дат являлись общими собраниями или совещаниями, включая соборы Смутного времени. То есть, их решения имели ограниченное действие.

Часть 3. Фанфары Овертона

"Армия — это не просто доброе слово, а очень быстрое дело. Так мы выигрывали все войны. Пока противник рисует карты наступления, мы меняем ландшафты, причём вручную. Когда приходит время атаки, противник теряется на незнакомой местности и приходит в полную небоеготовность. В этом смысл, в этом наша стратегия."

к/ф "ДМБ"

Глава 1

1559 год, 22 июля, окрестности Антиохии

Андрей отхлебнул немного разбавленного водой вина. Поставил бокал. И сделал ход.

Местные шахматы. Правила немного отличались от привычных. Но большой проблемы это не порождало, так как толком практически никто играть не умел. Во всяком случае на профессиональном уровне. За исключением считанных единиц. Так что игра получалась плюс-минус на равных — в духе битвы дилетантов близкой степени паршивости. Просто как некое развлечение условно интеллектуального толка.

— Интересно, — произнес Великий магистр ордена Святого Иоанна, как еще называли мальтийцев. — А я вот так.

Сделал ход.

И с интересом уставился на собеседника.

Эта партия складывалась удивительно с самого начала. Когда там, на Мальте Жану Паризо де ла Валетту сообщили о выступлении Андреаса в Крестовый поход — он не поверил. Нет, не в факт этого выступления, а в свое счастье. Ведь на горизонте забрезжила надежда возвращения ордена на Святую землю.

Из-за кампании 1557 года османы практически полностью потеряли флот и утратили инициативу на море. Корабли требовалось содержать, а это дорого. И Сулейман отказался от них, сосредоточив остатки ресурсов на сухопутной армии. Что позволило мальтийским рыцарям, совместно с испанским флотом, нанести серию поражений берберским пиратам. Сокрушительную серию, почти полностью лишив их кораблей. И обезопасив таким образом остров Мальту.

Сейчас же, насколько Жан знал, его люди уже высадились в порту Селевкия и шли сюда. А жители этих, некогда морских ворот Антиохии, попросту сбежали в великой спешке побросав свое имущество.

Причина такого поступка была предельно проста — рыцари ордена являлись самыми непримиримыми врагами мусульман в мире. Хуже того, между орденом и магометанами было уже СТОЛЬКО крови, что лучше было держаться от них подальше.

Устроили бы они резню или нет — Бог весть. Но вероятность такого исхода событий была настолько высока, что никто из жителей даже не попытался испытать свою удачу. От греха подальше…

Мальтийцы спешили на соединение с юным Палеологом. Дабы успеть укрепить его до подхода мамлюков, которых, как сказывали, шло очень много. Но не успели… Тем удивительнее стала для них новость о победе легиона. Впрочем, несмотря на некоторое опоздание, армия пришла. И армия серьезная, хоть и собранная в спешке.

Ее ядро составлял братья-рыцари с Мальты. Но только ядро — самое лютое и боеспособное. Вторым важнейшим компонентом войска была испанская терция. Одна, но настоящая и набранная собственно из испанцев. Ее Филипп II буквально от сердца оторвал. Да и его дядя Фердинанд I Австрийский сумел своевременно передать ордену часть своих наемных итальянских банд. В том числе небольшой контингент ландскнехтов.

С кавалерией у этого войска имелись серьезные проблемы. Только три сотни легкой итальянской конницы. С пушками дела обстояли получше — они у мальтийцев имелись. В том числе серьезные. Но основу их воинства составляла пехота. Хорошая, добротная европейская пехота. Около семи тысяч «рыл» из которых около тысячи бойцов числилась в терции, тысячи двухсот в баталии ландскнехтов и две тысячи семьсот — относилось к мальтийскому войску при пятисот сорока братьях-рыцарях. Остальные — прочие разные отряды, в основном мелкие. И вот эта «сборная» показалась на горизонте как раз во время этой игры в шахматы.

Андрей прищурился, глядя вдаль.

— Зрительную трубу мне принеси, — скомандовал он слуге. А потом, обращаясь к Жану, добавил? — Купцы что ли откуда-то большой караван ведут?

— Или мои воины. — после долгого всматривания в даль, заметил Великий магистр.

— Сейчас и глянем.

— Глянем? Но как?

— Сей момент. — произнес он, принимая трубу. Благо, что сидели они на небольшом возвышении у командирского шатра. Чтобы обзор лучше.

Глянул. И начал осторожно регулировать, меняя фокусное расстояние поворотом специального кольца.

— Во! — довольно произнес он. И протянул свою игрушку Жану.

Тот принял зрительную трубу. Приложил ее к глазу и вскрикнув выронил из рук. Хорошо, что слуга стоял рядом и поймал ее в самый последний момент.

— Что за чертовщина?!

— Это зрительная труба. Позволяет лучше смотреть в даль. Мое изобретение. Я ведь не только лампами увлекаюсь. И никакой чертовщины в ней нет. Сам глянь — вся крестах. Да и вон тот текст — это «Отче наш».

— Ясно, — подобравшись произнес Великий магистр. Осторожно ее принял вновь. Покрутил в руках. На всякий случай перекрестил. И вновь поднес к глазу.

Вздрогнул.

Но кричать и ронять ее более не стал. А напротив — впился взглядом, изучая детали. Отстранялся и вновь смотрел. Сравнивал.

— Неисповедимы пути Всевышнего.

— Господь наш Вседержитель создал людей по образу своему и подобию. Что ко многому обязывает и многое дает. Миры обитаемые мы пока, к сожалению, творить не можем, ибо ничтожны. Но уж что-что, а познавать Его законы, которым все сущее подчиняется — вполне в состоянии. И такие вот приспособления позволяют преодолеть нашу природную слабость и убогость, дабы приблизить к Творцу в совершенстве.

— Законы? А как же Евангелие? Как быть со Святым писанием и преданием?

— Разве там описаны универсальные законы Вселенной, которым подчиняются и яблоки, и камни, и люди? Нет. Эти тексты — просто поучительные притчи, дабы открыть сердце свое вере в Бога истинного. Но открыть сердце — это первый шаг. Ибо истинные законы небес нам еще только предстоит познать.

— Иные могли бы подумали, что вы склоняете меня к ереси. — осторожно произнес Великий магистр. — О каких же законах небес мы не ведаем?

— О многих. Например, о полете.

— О полете? Яко птица или ангел? — с саркастической улыбкой, переспросил Великий магистр.

— Нет. Для этого у нас тело не пригодно. Но есть и иные пути.

С этими словами он взял лист бумаги. Сложил из него самый обычный самолетик. И отправил его в полет, за которым округлившимися глазами наблюдал Жан.

— Это — детская игрушка. Забава. Но полет для человека — не проблема. Если он откроет универсальные законы этого мира и станет, с опорой на них, делать всякие приспособления. И не надо так на меня смотреть. Мне открыто отнюдь не все. Да, намного больше любого из живущего ныне, но это все капля в море.

— Чародей… — покачал головой Жан.

— Отнюдь. — Он кивнул слуге и тот бросился за самолетиком. — Сейчас игрушку принесут. И вы ее сможете осмотреть, а потом также пустить в полет. Для этого чар никаких не нужно. И опять же — это игрушка. Настоящие приспособления для полета человека будут выглядеть иначе.

— И как далеко можно летать?

— Очень по-разному. Все сильно зависит от того, какие двигатели и конструкция летательного аппарата. Но уже сейчас я могу собрать разные простые модели, которые смогут обеспечить полет на несколько миль. Например, для разведки территории у замка.

— Интересно. А почему в вашей армии таких приспособлений нет?

— А зачем они мне? — улыбнулся Андрей.

— Как зачем? Это бы увеличило ваше могущество.

— Я держу много сюрпризов в рукавах. Зачем их сразу доставать? Пока легиона более чем достаточно. Если станет не хватать, я еще что-нибудь достану.

— И насколько много их?

— Достаточно для того, чтобы завоевать весь мир… Раза два подряд. Может три. Не удивляйтесь. Люди пока еще очень примитивны в своем развитии и понимании Всевышнего.

— Завоевать весь мир. Боже. Звучит как безумие.

— Завоевать, не значит править. Уничтожать проще, чем созидать. Чтобы править нужны люди. Империя — это люди, а не земли. Завоевать не так и сложно. Вот удержать — это задача. И каким бы замечательным ни был монарх он всецело зависит от своих воинов, крестьян, ремесленников, купцов, управляющих, законников и прочих. Запомните яко святцы — Империя начинается с крестьянина. Я могу завоевать весь мир, но не хочу и не буду. Тем более, что Небеса полны угрозы. Это тело — бренно, а значит смертно. Хуже того — смертно внезапно. Вот мы беседуем, а уже через несколько минут я могу лежать мертвым. Тромб оторвался. Закупорил сосуды. И все.

— Что простите?

— Внутри кровеносных сосудов бывает нарастают бляшки. Они могут отрываться и закупоривать сосуды. Что может привести либо к некрозу тканей, которые питает закупоренный сосуд, либо к его разрыву и внутреннему кровоизлиянию. Например, в голове. Впрочем, это только один из вариантов внезапной смерти. Всевышнему или его посланнику даже меча поднимать не потребуется, чтобы наказать того, кто увлекся. Даже усилий особых не нужно будет предпринимать. Люди очень хрупки… Мда. Как там было? Щедра к нам грешникам земля, а небеса полны угрозы. И что-то там ещё… Тра-ля-ля-ля… Перед грозой так пахнут розы. — процитировал Андрей фрагмент из знаменитой песни советских мушкетеров…

Андрей, который день, методично обрабатывал Великого магистра мальтийского ордена[1]. Потому что он был ему нужен.

Также Жан де ла Валетт прекрасно знал, что правители европейских держав, равно как и многие высшие аристократы, регулярно обещали в случае чего пойти в крестовый поход. Вот как только, так сразу. Но никто обычно не ходил. Ограничиваясь одной лишь болтовней. Да и помощи им не оказывали. А Андрей: сказал — сделал. И без лишней болтовни да медлительности. И не просто сделал, а в самые сжатые сроки разбил три крупные армии неприятеля и теперь стоял с осадой у цели своего похода — города Антиохии, которой ждать помощи было ни откуда.

Это завораживало.

Это подкупало.

Это склоняло к самому тесному сотрудничество, ибо Великий магистр видел в нем единственного реального союзника ордена. Стервятники то оно понятно — сейчас налетят. Но если нужно будет серьезно драться — вряд ли на кого, кроме Андрея можно рассчитывать.

Молодому же Палеологу очень был нужен флот эти ребят для совершения стратегического маневра. Дабы продолжить гнуть свою линию и сломать интриги многим местным игрокам. Как в свое время Александр Великий — мечом разрубив Гордиев узел.

***

Сигизмунд II Август сидел перед столом и смотрел на письмо. Запечатанное. Он уже вот добрый час на него смотрел, не решаясь вскрыть.

Была бы его воля — не читая бросил бы в камин. Но с волей у польского короля имелись некоторые сложности. Слишком осторожный и нерешительный он боялся словно заяц, загнанный на край обрыва. Еще немного и нужно будет прыгнуть, что позволило бы хоть ненамного почувствовать себя свободным. В полете. Но это «еще немного» все не наступало. И он страдал от мучительных сомнений по любому поводу.

Наконец, не выдержав, он взял письмо.

Сломал печать.

Слегка трясущимися руками развернул его и начал читать…

Ничего сильно страшного там не оказалось.

Ну, на первый взгляд.

Просто Папа Римский осведомлялся о слухах, согласно которым католический король нарушил Божий мир, срывая успешно проходящий Крестовый поход. Верны ли они? И вообще — что происходит?

О том, что Папа все знает — Сигизмунд прекрасно понял. Как и о том, что он посылает ему толстый намек не маяться дурью. Но ему-то там в Риме хорошо. Он далеко сидит. И ему с этими безумными Сеймами управляться не нужно.

Технически король войну еще не начал. Потому что коронное войско в него не вступило. И к тому же Смоленску подошли пока отряды магнатов. То есть, это можно было констатировать как частную феодальную войну. Да, некрасивую. Но она не носила характер войны корон, а в формате военных столкновений феодалов, ничуть не угрожала графству Шат и владениям князя Антиохии в Туле.

Понятно — очень натянутый ответ.

Но Сигизмунд, загнанный в угол своими аристократами, решил играть в дурочка до последнего. И не соваться к войскам под любыми предлогами. Дабы всегда можно было сказать — я не я и лошадь не моя. Ну и, заодно, поставить под удар допекших его магнатов.

О чем он развернуто и написал в ответе Святому престолу. Прямо, понятное дело, ничего не говорил. На всякий случай. Но из оговорок и образных конструкций любой умный человек сделал бы правильный вывод. Ну и исподволь, также неявно, просил помощи с «потерявшими берега» магнатами. Дескать, он заложник ситуации и они, от его имени творят черти что.

Перечитал свой ответ.

Вздрогнув, воровато озираясь, услышав какой-то шум за дверью.

И присыпал текст мелом, дабы подсушить чернила. А потом свернул, запечатал самым тщательным образом и вызвал представителя Святого Престола, что ожидал ответа…

[1] С 15 февраля 1113 года Мальтийский орден является суверенным государством.

Глава 2

1559 год, 23 июля, окрестности Антиохии

— Рад вас видеть в добром здравии, — произнес Андрей, обращаясь к делегации переговорщиков, прибывшей из Антиохии. Новости о подходе войск Мальтийского ордена не удалось от них утаить. Их ведь было прекрасно видно со стен. Да никто и не пытался это сделать. — Вы, я надеюсь, еще не голодаете? Ежиков не начали употреблять в пищу?

— Почему ежиков? — удивился глава делегации.

— А мне почем знать? Мне шепнули на ушко, что они съедобные, если есть очень хочется. И вроде бы даже вкусные. Но я не пробовал. Иголок много. Да и жалко таких милашек есть.

— Князь изволит шутить, да? — едва заметно улыбнувшись, спросил представитель духовенства.

— Не без этого. — Широко улыбнувшись ответил Андрей. — Ибо мудрый человек однажды сказал — умное лицо еще не признак ума. Потому что именно с этим выражением лица делаются все глупости на земле.

— И что это за мудрец?

— Точно не помню. Кажется, его звали Ходжа, и он очень любил ездить на своем ослике. — совершенно бессовестно соврал князь, выдавая шутку из кинофильма «Тот самый Мюнхгаузен» за восточную мудрость Ходжи Насреддина.

— Понятно, — теперь также улыбаясь ответил этот мулла.

— Вы, я так понимаю, пришли обсуждать сдачу города?

— Почему же сразу сдачу?

— Потому что армия шехзаде разбита, армия эмира разбита, армия мамлюков тоже разбита. Помощи вам ждать неоткуда. А ко мне эта самая помощь подошла.

— Мы хотим предложить откуп.

— Хорошая попытка, но, увы. — развел руками Андрей.

— ОЧЕНЬ большой откуп.

— Я объявил о Крестовом походе и обозначил конкретную его цель — взятие города Антиохия. Если я возьму ваши деньги и отступлю, то я стану в глазах людей болтуном. Если я возьму ваши деньги и не отступлю, то окажусь мерзавцем. Оба варианта, как вы понимаете, не выглядят привлекательными.

— А деньги? Ты даже не услышал еще какую сумму мы готовы заплатить?

— Чтобы вы не хотели мне заплатить, эта сумма не может быть больше той, какой вы обладаете. А взяв город я ее все равно получу. Не так ли? Так в чем идея? Ради чего мне терпеть ущерб в репутации?

— Взятие города — дело не простое.

— Серьезно? — рассмеялся Андрей. — Вам напомнить, что я взял Истанбул имея всего две сотни воинов? Или может быть поведать историю о падении Азака?

— Мы прекрасно об этих делах знаем. Но ситуация иная. Не так ли?

— Иная. Но я бы на вашем месте не был столь самонадеян.

— И какие условия сдачи? — поинтересовался мула.

— Никакой сдачи! Мы в состоянии отбиться! — воскликнул глава делегации.

— Пускай озвучит условия, — хмуро и твердо произнес мула так глянув на спорщика, что тот смутился.

— Все жители Антиохии смогут ее свободно покинуть, забрав с собой только то имущество, которое унесут в руках. Те же жители, что решат остаться, обязаны принять христианство. Православное или латинское. Но лично мне будет приятно, если это будет православие. Хотя я не настаиваю.

— А кто откажется?

— Их убьют.

— Вот так просто? — удивился мула. — Я слышал, что ты не враг мусульманам.

— Я — не враг. Но так и убивать их буду не я. Не будем лукавить — мне этот город даром не нужен. Я жару не люблю. Тем более тут вокруг пустыни, то есть, песок, который я уже видеть не могу. Я последние недели только и хочу — сидеть в воде и носа из нее не показывать. И желательно не просто в воде, а в тенечке, чтобы не так жарко.

— Тогда зачем ты хочешь взять Антиохию?

— Потому что могу, — улыбнулся Андрей наглой голивудской улыбкой.

— И кто нас будет убивать?

— Те, кто сам от вас страдал и имеет к вам большие счета. Они к жаре привыкшие. Им тут будет самый раз.

— Мы не можем принять твое предложение, — спокойно произнес мула.

— Понимаю, — вполне благодушно кивнул князь. — Потому что верите, будто бы сможете защитить город. Так что я не настаиваю. По большому счету это даже не мои условия. Это так единственный способ избавиться от резни и пустого кровопролития. Я не враг мусульманам. Из-за чего это и предлагаю.

— Не похоже.

— Если уходящие люди возьмут больше, то их ограбят. Даже если я сдержу крестоносцев, то это сделают ваши же торговцы. В городе нет подходящего количества лошадей и мулов, чтобы увезти с собой нужное количество продовольствия. Значит его нужно будет покупать по пути. У торговцев. И прихватите с собой золото, серебро и прочие компактные ценности. А торговцы, я вас уверяю, станут продавать меру поганого зерна словно там амброзия. Или вы сомневаетесь?

— Они мусульмане и окажут людям поддержку.

— Они купцы, — криво усмехнулся Андрей. — К тому же абсолютное большинство из них армяне, на дух не переносящих мусульман, и иудеи. Хуже того. Местные жители, пользуясь безвластием, будут разбойничать, так что все, кто станет отбиваться от толпы… в общем, их ждет незавидная участь. И это, если я сумею удержать крестоносцев от того, чтобы вас догнать и разграбить, перебив. Что само по себе будет не просто. Легион я контролирую полностью, а вот остальных — нет. И у них к вам — масса вопросов. Особенно после Родоса и ряда других неприятных эпизодов. Не конкретно к вам, но для них мусульмане все на одно лицо.

— Понимаю, — хмуро кивнул мула.

— Если же вы останетесь в городе не сменив веру, то я не дам за вашу жизнь и выеденного яйца. Вы ведь понимаете, кто пришел мне на помощь? Мальтийцы вас ненавидят люто. Под стать им — испанцы. Остальные — наемники, которым нужен просто повод для грабежа и насилия. Так что описанные мною условия — по сути единственный вариант спасти мусульман от расправы. Спасти их жизни. И я бы на вашем месте брал воду, еду и оружие. Чтобы вы не представляли интереса ни для купцов, ни для мелких банд разбойников. И отправился бы туда, где вас смогли бы принять.

Тишина.

— В общем — думайте. А я пока подготовлюсь к маленькой заварушке, чтобы ваши нейроны энергичнее шевелили булками.

— Кто? Что? — почти хором переспросили они.

— Мыслительный процесс человека проходит в его головном мозге. Мозг состоит из мозгового вещества, в котором самыми важными являются нейроны. Именно по ним бегают импульсы, являющиеся мыслями человека.

Снова тишина.

На него внимательно смотрел с каким-то странным видом.

— Ладно. Не забивайте голову. — махнул рукой Андрей. — Все идите и собирайтесь. Человек — птица гордая — пока не пнешь — не полетит. Поэтому шевелить ваши нейроны я будут через задницу, ногой.

С тем их и выпроводил.

Однако мула задержался.

— Что-то еще? — вполне дружелюбно поинтересовался Андрей.

— Ты действительно не враг мусульманам?

— Если Бог един, то какая разница кто и как ему поклоняется?

— Но Пророк…

— Бог Всемогущ? — перебил его Андрей.

— Всемогущ.

— Значит, если бы он пожелал, чтобы все ему поклонялись как-то конкретно, то он донес до каждого это. Не так ли? Или ты думаешь, что ему не хватило бы для этого могущества?

— …

— А значит, что?

— Что?

— Ему плевать кто и как ему поклоняется. Вполне достаточно, чтобы каждый верующий старался быть хорошим человек и при этом по возможности не убивал себе подобных. Все остальное — досужая болтовня. Молитвы, питание, приседания… да ему наплевать. Просто плевать. Иначе бы он давно вмешался, устранив весь этот бред и навел единый порядок поклонения. Но нет. А все потому, что Он смотрит на нас как на дикарей в перьях. Только пот занавеской утирать успевает.

— Почему? — как-то на автомате спросил мула.

— Потому что весело ему. Ржет. Потеет. Но так как у людей свобода слова, он им слова поперек не говорит. Ибо мы сами кузнецы своего счастья и своих проблем.

Мула не стал ему ничего говорить.

Просто кивнул и удалился.

Андрей же вернулся к подготовке предстоящего шоу…

***

— Опять ты мрачный. Что-то случилось? — спросила Царица, входя в покои супруга.

Тот махнул рукой, и служка исчез, оставив их наедине.

— Вчера приехали выборные от смоленского полка.

— Смоленск же в осаде. — удивилась она. — И полк в осадном сидении весь.

— Вот то-то и оно, что в осаде. А выборных пропустили.

— И что они хотят?

— Привезли челобитную. Простят оградить их от реформ воинских, дабы не лишать их честной службы и не приписывать к служилым по прибору людишкам.

— Прямо в челобитной так и пишут?

— Так и пишут.

— Если согласишься, то признаешь понижение честности для всех полков. И все разом такие же челобитные пришлют? И всей реформе воинской конец?

— Именно. А откажусь — город сдадут песьи дети.

— Так уж и сдадут?

— Думаешь ляхи да литвины их просто так пропустили? Явно по уговору сошлись. Мне сказывали, что осада там такая — больше для вида. Никто по крепости не палит. Мин не подводит. Просто войско стоит подле города и все. Даже не препятствуя подвозу в Смоленск еды.

— Мерзавцы… — процедила Анастасия.

— Им явно кто-то болтает дурное. И уже давно.

— И что делать думаешь?

— Не знаю, — покачал головой Иоанн Васильевич.

— А это правда, что Сильвестр предложил Андрея соправителем твоим назначить?

— Слышала значит? — нахмурился Царь.

— Слышала. И не я одна.

— Кто еще?

— Я-то ваш разговор подслушала, — на голубом глазу выдала жена. — Что смотришь? Мимо проходила, вот и прислушалась. И, видно, не я одна. Уж больно громко вы говорили. Так что шепотки по палатам уже ходят.

— Глупость это.

— Не такая и глупость, — заметила Анастасия. — У Андрея авторитет в войске невероятный. Ему такие челобитные эти твари не посмеют писать. Знают, как он расправился с дураками твердолобыми в Туле.

— И со мной также расправиться.

— У него есть дочь, у тебя есть сын. Они пока малы, но даст Бог — выживут. Если их поженить, то какой ему смысл с тобой бодаться? Патриарх верно сказывал — отдать ему в управления юга. Пусть там татар да турка гоняет. При его прыти — не ровен час и Иерусалим освободит. А в случае чего — тебе опора и поддержка. Пока он жив и в силе — никакой полк бучу устраивать не рискнет. Ибо не токмо против тебя, но и против него выйдет. А с теми, кто смуту поднимать удумает он уже показал, как поступает. Ничего их не спасет, ни кровь благородная, ни заслуги былые. Всех под нож.

— Кровь… — покачал головой Иоанн Васильевич. — Сколько же крови Рюриковичей пролил этот окаянный в тот день!

— Он пролил кровь тех, кто хотел и тебя, и меня убить. Али запамятовал?

— Взял бы в полон. Судили бы потом. Да в монастырь на строгое послушание, чтобы Всевышний сам прибрал. Но резать то зачем Рюриковичей? Да еще столько! Всех… ох Боже… Я их до сих пор вспоминаю. Каждого.

— Чтобы все поняли — пощады не жди, коли бунт супротив тебя поднял. — холодно и жестко произнесла супруга. — И меня от стрелы оборонил, прикрыв своим телом.

— Так ты что, тоже за провозглашение его соправителем?

— Да.

— Ты разве не понимаешь, насколько это опасно?

— А ты разве не понимаешь, что у тебя нет войска? Милый… мы с тобой сели в лужу. Крепко сели. Или ты так ничего и не понял?

— Что я не понял?

Она сделала паузу, прислушиваясь. Подошла к двери тихонько. Резко ее отворила и шуганула слуг, что там подслушивали. Потом плотно ее прикрыла. И подойдя к мужу, шепотом на ушко произнесла:

— Андрей все это специально подстроил. Он мог бы пойти в Крым, чтобы быть поближе. Но нет — пошел далеко. Чтобы у ляхов и литовцев соблазн появился. Он тебя не обманывал. Он просто сделал все так, чтобы ты оказался без воинов перед лицом сильного врага. Более того, реформы затеять был вынужден, поставив остатки воинства в раскоряку.

— Зачем ему это?

— Месть. Всеслав ничего не забыл и ничего не простил. Да, ты не те князья, что измену подлую учинили. Но ты им родня, ибо из той ветки потомок. Поэтому он тебя не убил. Нет. Но унизил, напомнив о делах минувших. Ты ведь в глазах людей кто?

— Кто?

— Слабый Государь. Сидящий на престоле не по праву, а по его, Всеслава попущению. Он ведь ни словом, ни делом тебе не изменил. Он честно отстаивал твои интересы. Но лукав чародей. Его так или иначе придется призвать. Любой ценой. Иначе беда. Сначала ляхи и литвины возьмут Смоленск с Псковом. Потом Новгород. А потом и остальную Русь под руку свою подведут, ибо кто сможет им противится? Ты уже потерял старое войско и пока не приобрел новое.

— Как будто назначение его соправителем что-то даст, — очень тихо буркнул Царь.

— Даст. Потому что он вряд ли этого ожидает. Ты ведь его боишься. Это всем известно.

— Что?

— Не делай такое лицо.

— Ну…

— Он захотел тебя унизить. Потом демонстративно спасти. И удалиться в завоеванное себе государство с гордо поднятой головой. Я слышала он так бьет турка, что только пух летит во все стороны. Что-то себе да выбьет. И осядет там, посмеиваясь и взирая на тебя да Русь с высока, утолив свое сердце и отведя душу. Его ведь предали не только князья… Его предали и свои, полоцкие. Али забыл? Сам же мне сказывал, как они от него отвернулись в минуту опасности. А поведение новгородцев? А… Я чем больше читала все, что про Всеслава писали, чем больше думала, тем больше удивлялась его желанию защитить Русь.

— Мнишь, не желает этого?

— Нет.

— А как же разгром татар?

— Он ее татар не желал отдавать.

— Жигимонту? Так он же его призирает!

— Призирает. Но у него нет детей. Его дом пресекся. Это уже всем понятно. Бог от его рода отвернулся. И кто будет править его державой после смерти Жигимонта — не известно. Всеслав просто мстит. Мудро, хитро и страшно. Нам всем. Сохраняя лицо и честь. А как отомстит, так где-нибудь и осядет, чтобы дожить свои дни в покое. Поверь — его трогать никто не решится.

Иоанн Васильевич нервно пожевал губы, искоса глядя на жену.

— Молчишь?

— Ты думаешь, что, став соправителем он не плюнет на все?

— Не просто соправителем, а еще и тестем будущего Царя. Он просто не ожидает от тебя такого поступка. И ради будущего своих детей, мню, на многое пойдет. Даже переступив через свою обиду.

— А если нет?

— Тогда нам всем конец. Ляхи ведь с литвинами не сидели сложа руки. Они эти два года жужжали всякие глупости поместным. И я бы на твоем месте попыталась узнать настроения в Рязани. Ой чует мое сердце — они притихли не спроста.

— Я подумаю… — уклончиво ответил Царь под скептическим взглядом Царицы…

Глава 3

1559 год, 24 июля, окрестности Антиохии

Бах!

Ударил «Лев».

И 12-фунтовое чугунное ядро улетело в сторону ворот. Пробило их и, оставив достаточно аккуратное отверстие, затерялось где-то там… за ними.

Крепкие ворота Антиохии не были рассчитаны на такое грубое обращение. Тем более, что длинноствольные 12-фунтовые пушки, больше подходящие к эпохе Наполеоновских войн, чем здешних реалий, обладали довольно неплохой точностью. Достигнутой по методике Грибоваля. Из-за чего с этой смехотворной дистанции в какие-то двести метров ими можно было узоры рисовать на стенах. Выбивая их относительно прицельными выстрелами.

Понятно — рассеивание было.

Но не очень большое на такой дистанции.

Из той же самой бомбарды было бы квестом просто в ворота попасть. А тут — прицельно работали в полном покое.

По петлям.

Точнее стреляли туда, где ворота крепились к ним.

Бах!

Ударил второй «Лев».

Артиллеристы не спешили.

После выстрела они спокойно прочистили ствол от остатков картуза. Потом пробанили его тщательно. Взяли картуз, в который были увязан пороховой заряд, пыж и ядро. Аккуратно подали его в ствол и тщательно прибили. Пробили через запальное отверстие картуз специальным приспособлением. Подсыпали затравочного пороха. И начали корректировать наводку после предыдущего выстрела.

На все про все — минуты полторы — две. Без всякой суеты и мельтешения. Обстоятельно. Вдумчиво. Добротно. Из-за чего ствол орудия успевал немного остыть. И пальба получалась практически непрерывной. Да еще и без насилия над орудием.

Бам!

Ударило очередное ядро в створку ворот. И то вздрогнув подалось немного вперед, провиснув верхней левой стороной. Видимо крепление к петле или даже саму петлю удалось перебить.

Еще двадцать минут обстрела.

И удалось перебить правую верхнюю петлю. Отчего ворота натужно заскрипели, захрустели, да и вывернулись наружу. Полуметровой толщины да с мощным опорным каркасом для пущей прочности. Дубовые. Окованные железом. Весили эти ворота крайне прилично. С ними дурную шутку и сыграло.

Раз.

И вывернулись нижние кованные петли, не выдержав резко возросшую нагрузку. Да еще и сменившую вектор давления, начав не давить не сверху вниз, а поворачиваться. И, выломав нижние крепления, ворота рухнули наружу.

Почему не внутрь? Из-за упоров, которые должны были повысить стойкость ворот к ударам тарана.

За ней открывался вид на подъемную решетку, разбитую ядрами, в том числе ударившими в нее рикошетом — от каменной стены. Деревянная, окованная железом решетка у самого выхода из башни. Она оказалась не в пример более хрупкой и менее стойкой, чем ворота…

Небольшая пауза.

И «Львы» переключились на фронтальные бойницы башни.

Сам по себе проход через ворота даже при выбитых воротах — большой риск. Если башню обороняют. Ведь оттуда могут лить кипяток или кипящее масло. Кидать камни на головы. Стрелять. Причем под разными ракурсами стрелять. И нужно было немного подготовить башню к штурму. Так сказать — разогреть ее предварительными артиллерийскими ласками…

А пока артиллеристы развлекались Андрей смог отвлечься, обдумывая новости из Москвы. Они ведь до него доходили. Пусть и в сильно ограниченном объеме. Например, очередная весточка пришла буквально сегодня утром.

Зачем он пошел на юг?

Чтобы дать элитам в Москве «обосраться» в прямом и фигуральном смысле. Всем. Комплексно. Включая Царя.

Что это ему давало?

Власть. Реальную власть над ними, избавляя его от необходимости массовых репрессий или упасти Кхалиси Гражданской войны. Он ведь изначально не собирался окапываться в этом южном гадючнике. Даже задерживаться сильно не хотел.

Его цель была проста.

Он желал установить на Руси банальный сегнунат или что-то в этом духе. Менять династию было глупо, как и захватывать всю полноту власти даже в формальном ключе. Разгребать то политическое говно, которое веками накапливали Рюриковичи ему не хотелось от слова вообще. Как и ввязываться в чрезвычайно непростой квест по легализации новой династии, в случае прямого захвата власти. А так… получалась параллельная структура со своими людьми. Формально подчиненная Царю, но практически обладавшая всеми необходимыми полномочиями и доминирующая в державе…

Зачем ему была власть?

Потому что он тупо не мог договориться с Иоанном. Это оказалось технически невозможно в силу психических особенностей Царя. В том числе и потому, что Иоанн свет Васильевич, прозванный заочно вражеской пропагандой Грозным, таковым был не больше, чем Николай 2 Кровавым…

С самых молодых ногтей маленький Ваня столкнулся с таким дерьмом, что иной человек его за всю свою жизнь в таком объеме не встречал. Подозрительная скоропостижная гибель отца. Отравление матери, выступавшей при нем регентом. Травля его родственников. Постоянное унижение и прессинг по отношению к нему. Доходило до того, что по юным годам его не только ничему не обучали, но и даже в еде ограничивали.

Этот мальчик был не более чем свадебным генералом, мнение которого никого не интересовало. Бояре лишь прикрывались им для решения своих задач. И даже убийство зарвавшегося Шуйского имело к еще недееспособному Ивану никакого отношения. Даже если бы он отдал приказ его убить, никто бы ничего не сделал. Ребенок же. За него все решали регенты. И это убийство было не более чем очередная боярская разборка, в которой в который раз просто воспользовались именем молодого тогда еще Великого князя.

Дальше проблеск надежды — венчание на Царство. Окружение его людьми, которым молодой Царь доверял как себе. И болезнь… тяжелая болезнь 1553 года. Во время которой его предали эти самые ближние люди. Показав, что они ничем не лучше Шуйских и иных бояр.

Иоанн Васильевич и без того не сильно был склонен доверять кому бы то ни было, страдая от банальной паранойи. А тут и подавно все обострилось. Да, общался. Да, вел какие-то дела. Но не доверял никому. Вообще никому. Иногда Андрею казалось, что он даже себе не доверяет. А всех, кто демонстрирует свою верность, считал покамест полезными проходимцами, что пытаются втереться ему в доверие ради измены в самый неподходящий момент.

Беда? Еще какая.

Но она не пришла одна.

Потому что Царь верил.

Искренне. Истово. Отчаянно. И молился, ответственно молился по несколько часов в день. Каждый день. И особенно во время поста. Видя только в Боге и вере свое спасение и отраду. Так-то может это и не плохо. Но для монаха, решившего посвятить свою жизнь молитвам и духовному подвигу. Но никак не для монарха.

И все это происходило под бесподобным соусом из явной неврастении. Детские психологические травмы провоцировали эмоциональные взрывы и связанные вспышки неадекватности, которые могла гасить только Анастасия. Если бы при этом он еще и реальной властью обладал, то сумел бы в полной мере заслужить прозвище Грозного. Но, увы, а может и к счастью, Иоанн Васильевич был не самодержцем самодержавным, а обычным правителем, типичным для сословной монархии. Причем далеко не самым сильным и влиятельным представителем «профессии». Хотя там и так Царь или там Король являлся не более чем лучшим среди равных. И их реальная власть была очень скромной. По большому счету они не могли ни вздохнуть, ни пернуть без согласования с боярами или какими-то иными влиятельными представителями сословий. Из-за чего вокруг него шла постоянная борьба за влияние в боярских группировках. Что и находило свое отражение в крайней нерешительности и изрядной непоследовательности внешней и внутренней политике Царя. Он и сам не отличался особой храбростью, но даже там, где мог бы пойти в атаку, ничего толком продавить. Веса политического не хватало. Из-за чего лавировал, играл и юродствовал как мог, чтобы этим кублом аристократов вокруг себя хоть как-то управлять. Понятное дело — пока он еще держался из-за своей жены — Анастасии, которая и правила по сути, умудряясь договариваться обычными способами. Потом же Иоанн совсем от рук отбился. И откровенно бесновался. То убежит в село, отрекаясь от царства, и вынуждая аристократов уговаривать его вернуться. Ибо без хоть какого-то арбитра, пусть и номинального, они не смогут. То какого-то клоуна родовитого поставит на Царство вместо себя. Ну и так далее.

Андрей прекрасно понимал с кем имел дело.

Он знал, что Иоанну Васильевичу проще в театре выступать, чем страной править. Потому что под его крышей ютилось целой общежитие с огромными тропическими тараканами. И поделать с этим ничего было нельзя. Князь ведь не зря вел с ним долгую и насыщенную переписку…

Так что Андрей смело, честно и открыто описал Царю что нужно делать. Как трансформировать поместные полки в регулярных улан, рейтар да драгун. Подробно. Потому что был уверен — Иоанн не справится. Да и людей в его окружении, способных с этим справиться у него тоже не наблюдалось. Ведь сам Андрей ушел и забрал всех, кто хоть что-то смыслил в предстоящем деле.

Еще оставалась пехота.

Но с этим проблема имелась еще большая. Ведь сам Андрей раз за разом одерживал победы конницей. В том числе и спешенной. А местные традиции в которых вырос и в которых продолжал вариться Царь пехоту даже за воинов не считали. Причем вполне справедливо. Потому что собственно пехоты в регионе то и не имелось. Разве что какие-то мелкие отряды германских наемников шведы подтягивали или ливонцы.

А те же стрельцы являлись по своей сути иррегулярными вооруженными слугами. Совершенно не пригодных к полевым сражениям. Разве что из-за скрепленных повозок или Гуляй-город стрелять. Но какая это пехота?

Да и стрельцов тех было — слезы.

Имелись еще казаки. Но они в те годы были не более-чем авантюристами всех мастей, нередко идущими в наем. И даже на фоне стрельцов выглядели печально. Да и численностью особой не отличались… То есть, даже всякого пешеходного сброда с пищалями Иоанну взять было не откуда. Не говоря уже о настоящей пехоте…

Новости шли своим чередом.

Раз за разом сообщая Андрею о том, что там — на Руси все шло по плану. Его плану. Беда была лишь в том, что здесь, в Святой земле, дела пошли наперекосяк. Ибо мыльный пузырь Османской Империи слишком быстро лопнул.

Кто же знал, что у нее такой маленький запас прочности?

И что теперь со всем этим дерьмом делать Андрей не представлял. Его разрывали противоречия. Причем не только образно, но и вполне материально. Все эти игры в признания, сватовство и так далее — явный признак начавшейся борьбы за него. Столь мощной фигурой много из старых игроков захотел сыграть в своих интересах…

Бах!

Ударил еще один раз «Лев», выдергивая князя из задумчивости.

И ядро удачно попало в узкую фронтальную бойницу, проломив там более-менее приличную дырку. Ну и пошалив немного внутри башни.

— Прекратить стрельбу. — скомандовал Андрей. — Гренадеры — вперед.

И гренадеры пошли.

Недалеко.

Подойдя метров на сто с небольшим, они расположились за специальными осадными щитами. И начали кидать дымовые шашки с помощью фустибул[1].

Опять-таки — спокойно и размеренно, как и артиллеристы до того.

Сформировали дымовую завесу по задуманной конфигурации. И выступили к выбитым воротам. Быстро. Бегом. Начав забрасывать в специально развальцованные бойницы дымовые шашки. Много. Чтобы внутри — не продохнуть.

Результат не замедлил себя ждать.

Защитники, вроде бы затаившиеся на время артиллерийского обстрела, посыпали из башни как мыши из-под веника. Дышать то нечем.

Гренадеры тем времени сместили акцент «задымления». Они начали метать дымовые шашки вперед — поближе к подковообразной баррикаде, что уже защитники возвели за воротами. И через стену перекидывать так, чтобы шашки падали за баррикадой.

И опять защитники отступили.

Сложно дышать дымом.

А бойцы легиона ринулись вперед, стараясь занять оставленные врагом позиции. И закрепиться на них. У них-то в отличие от защитников имелись средства индивидуальной защиты от задымления. Андрей заранее озаботился.

Во-первых, это очки вроде ранних мотоциклетных. Две круглые отполированные пластинки прозрачного стекла в кожаной оправе, плотно прилегающей к лицу. Во-вторых, респиратор с угольным фильтром в латунном корпусе и лепестковым клапаном спуска выдыхаемого воздуха. Причем этот респиратор также, как и глаза можно было притянуть к лицу, дабы дым не просачивался.

Не удобно.

Но намного лучше полной невозможности работы в сильно задымленном участке. Тем более, что их носить постоянно не требовалось. Шашки ведь прогорали и воздух очищался довольно быстро. Однако им хватило этого времени. И бойцы легиона подошли к подковообразной баррикаде и оседлали ее.

И очень вовремя.

Поняв, что дело дрянь, защитники города пошли в контратаку. Сразу с двух сторон вдоль стены. Стараясь выбить легион с баррикад. Да еще по стенам стали пробираться лучники, чтобы сверху поддержать стрелами наступление.

Но стрельцы легиона не зря хлеб жевали.

Андрей их и вооружил, и подготовил очень достойно.

Залп.

Залп.

Залп.

Били они из своих пищалей. Работая на пределе скорострельности. И выдавая в среднем по два выстрела в минуту. Быстрее просто не получалось. Однако, сменяемость бойцов создавала видимость поистине ураганного огня. А все подступы к баррикаде заволокло пороховым дымом. Настолько густым, что там ничего нельзя было разглядеть.

— Прекратить огонь! — рявкнул дядька Кондрат, что возглавлял атаку.

Тишина.

Относительная. Просто треск пищальных выстрелов прекратился.

— Легионеры. Вперед.

И контактные бойцы Андрея осторожно перебрались через баррикады. Построились. И выдерживая плотную формацию пошли по достаточно узкой улице.

Шагах в десяти начали попадаться первые раненные и убитые.

Их, на всякий случай, добивали. Чтобы не оставлять у себя в тылу сюрпризов. Просто удар копьем. И продвижение дальше. В условиях той медицины и обстоятельств — это был своего рода ударом милосердия.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Так они и вышли из порохового дыма. Одной слитной стеной. Алые щиты с хризмами. Начищенные до плеска шлемы. Поблескивающие поножи. И лес смертоносных копий, колышущийся словно хвосты скорпионов сверху — маяча своим «жалом» над щитами.

Защитники было попытались атаковать эту живую стену. Но резко сдулись. Вскрыть ее им было попросту нечем.

Они попятились.

Минули перекресток, у которого легионера и остановились. Ведь с фланга возникла угроза возможной атаки.

Послышались какие-то отрывистые команды на русском языке. Не известном местным жителям.

И, наконец, раздался свисток.

Легионеры слитно опустились на колено, укрывшись полностью за своими щитами. А за ними оказался строй стрельцов, взявших пищали наизготовку. Готовые к бою пищали.

— Бей! — раздалась команда.

И буквально метров с двадцати в защитников ударил слаженный залп.

Секунд пять. Не больше.

И первая линия стрельцов отошла назад — перезаряжаться. А ее место заняла вторая. И, не дергая кота за всякие места, дала новый залп. Который и поставил точку. Защитники побежали. Спешно и беспорядочно отходя от места прорыва. Бросая своих убитых и раненных. А хватало и таких, что роняли и собственное оружие.

Причем толпа она и в Африке толпа. Поэтому затоптали эти воины довольно прилично своих коллег по опасному бизнесу…

— Партия. — Улыбнувшись, произнес Андрей, увидел флажки сигнальщика, который передавал оперативное сообщение с места прорыва.

— Я так не думаю, — возразил Великий магистр, с которым князь играл в шахматы. — Мне кажется, что все не так плохо и я могу еще побороться.

— Партия не тут. Шах я поставил защитникам Антиохии. Ворота взяты. Контратака отбита. Причем как я и говорил. Надо свериться с отчетами. Интересно, насколько я ошибся в расходе боеприпасов. По времени получилось даже несколько раньше задуманного, — заметил он, прищурившись посмотрев на солнце, еще не достигшее зенита…

[1] Фустибула — вид пращи, с деревянным рычагом. Резко снижает «порог вхождения» для освоения пращи и повышает точность, а также в какой-то мере дальность метания.

Глава 4

1559 год, 24 июля, окрестности Антиохии

Защитники Антиохии после столь решительного и показательного прорыва их обороны суетились. Кто-то пытался спешно возводить на улицах баррикады. А кто-то и делил власть промеж себя. Ведь еще вчера они были уверены — крестоносцы не смогут взять город. У них ведь не имелось подходящей артиллерии в представлении защитников. Да и вообще — более-менее компетентных специалистов эпохи.

Кулевринами, а 12-фунтовые длинноствольные пушки именно за них и приняли, проломы в стенах не делали. А выбитые ворота не представляли особой угрозы. За ними всегда можно было возвести подковообразную баррикаду, представлявшую из себя крайне опасное оборонительное сооружение. Его редко решались штурмовать. Да и то — больше по дурости или неопытности. Ведь при атаке нападающие оказывались в локальном окружении и всегда дрались при резком превосходстве защитников.

Практика осад давала достаточно однозначный ответ — кулевринами стреляли по бойницам, зубцами на стенах и так далее. Это являлось в представлении защитников вспомогательным видом осадной артиллерии. Разве что совсем крупные образцы представляли угрозу для стен, но они обладали в несколько раз большим калибром и габаритами. Пушек же, которыми в те годы называли бомбарды — здоровенные такие дуры огромного калибра, ни у Андрея, ни у пришедших ему на помощь рыцарей-мальтийцев не имелось.

А значит, что? Правильно. Подходящей для вскрытия стен артиллерии у крестоносцев не имелось.

Они, правда, могли попытаться подвести мину или даже две. То есть, прокопать подкоп под стену. И заложив туда сколько-то бочек с порохом, подорвать их. Строго говоря мину можно было подводить даже без пороха. Простой подкоп под стену из-за которого та проседала — уже мина[1]. Но в данном случае ничего подобного они не готовили. Лагерь ведь крестоносцев был на виду со стен и башен города. И таких земляных работ не утаишь такого толка. Да и грунты не способствовали этому.

Так или иначе, но защитники Антиохии не видели ни единого способа взятия нападающими их крепости. Разве что в ходе долгой осады. Но к ней они были готовы и были уверены — неприятель истощит свои запасы продовольствия раньше. Ведь Андрей от Трапезунда шел долго и руководство города успело выдворить за его пределы всех ненадежных и попросту лишних. Запастись провиантом и в целом основательно подготовиться.

Да и новый эмир Алеппо, несмотря на потерю армии, без всякого сомнения возобновит противодействие в случае слишком долгой осады. Просто мелкие набеги. От которых, словно от малярии, начнут таять нападающие.

А может и еще кто-то подключиться. Мамлюки хоть и разбиты, но было видно — отошли довольно значительным числом. У легиона просто не хватило ресурсов устроить нормальную резню.

И тут все пошло наперекосяк…

В одночасье.

Раз — и одна из башен оказалась взята, включая подковообразную баррикаду за ней и участок прилегающей территории… Ожидаемая долгая борьба за Антиохию закончилась так и не начавшись. Как Андрей им и предсказывал, вызывая лишь скептические улыбки.

А потери?

Контратака унесла несколько сотен лучших воинов города. Тех, кто имел самые выдающие доспехи из-за чего и встал в первых рядах. Вот по ним-то в упор легионные стрельцы из своих пищалей и ударили.

Которые суть — длинноствольные аркебузы достаточно умеренного калибра. Энергии их выстрела вполне хватило для уверенного поражения всех региональных доспехов. Особенно доставалось всякого рода кольчатых и кольчато-пластинчатым. Пули не только их пробивали, но и вгоняли в тело кусочки металла, делая раны особенно неприятными.

Впрочем, раненых осталось после штурма ворот не очень много. Ведь всех, кто шел в первой волне, тупо перебили чтобы не мешались под ногами.

Но не суть.

Главное — ситуация из относительно комфортной резко стала аварийной. Да чего уж там? Катастрофической.

В том числе и потому, что противопоставить наступающим по узким улицам легионерам защитники не могли ничего. Слаженные действия бойцов первой линии в добротных доспехах делали их не пробиваемыми для обычных средств. Тут либо артиллерия помогла бы, либо огнестрельное оружие. Нормальное огнестрельное оружие, а не короткоствольные аркебузы типичные для эпохи и региона. Лучше, конечно, мушкеты. Но где их взять? Итальянцы или испанцы вряд ли стали бы их поставлять.

Огонька в прямом и переносном смысле добавляли и стрельцы. Которым защитникам также нечего было противопоставить. Особенно в связи с тем, что их прикрывали легионеры и так просто до стрелков не добраться.

Что делать?

Мнения разделились.

Поэтому, увидев, что время утекает, верхушка попыталась уйти, прихватить наиболее ценные ресурсы. Но, оказалось, что несмотря на отсутствие сплошного кольца осаждающих, все дороги были перекрыты. И там не мог просочиться даже небольшой конный отряд. Так что этим «бегункам» пришлось с поникшей головой вернуться в город.

Ближе к вечеру защитники попытались совершить прорыв. С боем. Организованный для элиты и лучших оставшихся воинов. Но он тоже не удался. Большого количества коней в Антиохии не имелось. Поэтому конница легиона, выступив им наперерез, сумела поворотить неприятеля назад.

Понятное дело — не одним фактом своего присутствия.

Но когда уланы построились для копейной атаки и начали сближение, беглецы не выдержали. Ведь в Антиохию отступили, среди прочего, и те сипахи, что сражались против Андрея при Евфрате. Так что угрозу, исходящую от такой атаки, они прекрасно понимали. Тем более в ситуации отсутствия значимого численного превосходства. По их мнению, в такой сшибке им не только не победить, но и не прорваться. Потому как за уланами на известном удалении шли рейтары, а потом и драгуны, готовые добить тех немногих, что переживет лобовой удар длинными кавалерийскими пиками.

К слову, внезапностью ведь этот прорыв не стал. Во всяком случае направление прорыва предугадать не представлялось сложным. В силу рельефа местности и обстоятельств. Куда еще защитникам пытаться уйти как не сюда? Вот и прикрыли конницей эту дорогу своевременно, перебросив ее в эти места еще по темноте.

Ситуация выглядела так, словно мыши пытались разбегаться с корабля. Но акулы, что кружили вокруг него, методично забрасывали их обратно.

Зачем?

Бог весть.

Но ближе к закату защитникам это надоело и к Андрею вновь явились переговорщики.

— Ну что? — усмехнувшись, спросил князь. — Надумали?

— Надумали, — хмуро произнес раненный мулла. Он видимо участвовал в одной из атак или прорывов и умудрился поймать пулю в левую руку.

— А я говорил! Помните? Человек — птица гордая — пока не пнешь — не полетит. Достаточно было дать хорошего пинка, чтобы вы начали шевелить своими закостеневшими нейронами. А ведь до того даже слушать меня не хотели.

— Твоя правда, — мрачно добавил другой член делегации.

— Мои условия прежние. Все, кто пожелает остаться в городе — принимает христианство. Завтра же по утру. Остальные могут свободно уйти, забирая с собой только то, что сумеют унести в руках.

— Не слишком ли велико твое милосердие? — спросил Великий магистр ордена Святого Иоанна. На первых переговорах он не присутствовал, зато теперь от Андрея не отходил, боясь пропустить их новый раунд.

— Зачем тебе в городе мусульмане?

— Мне?

— Рыцари Святого Иоанна стали единственными людьми, что пришли мне на помощь не словом, но делом. Посему я не могу на это закрыть глаза. И предлагаю тебя принять Антиохию, порт Селевкию и все окрестные земли, принадлежащие мне по праву, признав меня своим сюзереном.

— Э-э-э… — растерялся Великий магистр.

— Ну же, решайся. Орден же хотел вернуться в Святую землю. Вот он — шанс. Иначе я вручу эти владения вместе со своим покровительством кому-то еще. Ты не хуже меня знаешь — скоро тут от всякого рода проходимцев станет не продохнуть. Многие захотят погреть руки на моем успехе. А вы — братья-рыцари, единственные, кто все это время старательно боролись ради победы. Поэтому вам первым и предлагаю княжество.

Задумчивое молчание.

Андрей немного подождал.

Пожал плечами.

И произнеся:

— Ну нет, так нет, — вновь повернулся к переговорщикам.

— Согласен! — громко и четко раздался голос из-за спины. Князь даже не успел ничего произнести напряженным переговорщикам…

Услышал.

Улыбнулся.

— Я уж думал было удивляться.

— Я… это непросто решение.

— Донеси его до своих людей. Завтра утром проведем оммаж. Я, как Император Восточной Римской Империи приму тебя под свою защиту и дам в кормление княжество Антиохия.

Снова тишина.

Андрей впервые использовал этот титул. Император Восточной Римской Империи.

Строго говоря — этот титул был не вполне корректен. На самом деле он не Император, а Василевс, что можно примерно перевести как монарх. Император же… с ним масса перипетий.

Изначально оно означало — верховный главнокомандующий или что-то в этом духе, будучи не титулом, а должностью. Входя в список наследственных должностей, которых держали в своих руках правители ранней Римской Империи. Но потом, искаженное в варварских традициях возродилось в Священной Римской Империи в совершенно ином значении. Как верховный наследный правитель — монарх. И Андрей применил этот термин именно в понятной средневековым испанцам, итальянцам и германцам смысле. Не мороча им голову весьма лихо закрученными вывертами древнеримской мысли.

И вот — он сказал.

Патриарх назвал Андрея наследником престола. Святой Престол подтвердил. А он? Он принял. Там и тогда, когда ему было выгодно это сделать. На своих условиях.

Выдумал Иоасаф II это все или нет — Бог весть. Но теперь дороги назад не было. Никому. И Андрей решил сыграть на этой карте. Ведь как иначе он передал бы достойно княжество мальтийцам?

Правильно. Никак.

Статусом он не вышел, чтобы такие жесты делать. Ежели как раньше — просто князь Антиохии, граф Триполи и прочее. А вот как Император Восточной Римской Империи — очень даже вышел.

«Вы хотите поиграть?» — подумал Андрей, глядя на обескураженного Великого магистра, но имея в виду всех этих задравших его местных политиков. — «Так давайте поиграем…» — И мысленно улыбнулся. Многозначительно. ОЧЕНЬ многозначительно.

Наконец Великий магистр сообразил, что сейчас произошло. Принял какое-то решение. И, приложив руку к груди, поклонился Андрею, встав на колено и произнеся:

— Мой Император.

Мгновение.

И остальные крестоносцы последовали его примеру. Сначала как-то неловко и неуверенно. Но с каждым ударом сердца все больше и быстрее людей вовлекалось в это дело. И так до тех пор, пока каждый крестоносец во всей округе не назвал Андрея Императором. Включая легионеров.

На первый взгляд — странное дело.

Но здесь, у стен Антиохии произошло то, что десятки раз случалось там — в истории Древнего Рима и, отчасти Византии. Когда армия провозглашала Императора.

Будет ли он править или нет — неизвестно.

Да и по римским законам его кандидатуру должно было утвердить Сенатом. Однако даже сам факт провозглашения — уже стоил многого. Тем более, что как такового Сената Империи пока еще не существовало и оспорить сей акт было попросту некому…

— Встань князь, — громко произнес Андрей, протягиваю свою руку Жану Паризо де ла Валетту…

***

Давлет-хан поднялся на стену Ор-капы и поежился, наблюдая за тем, как его войска проходят сквозь ворота. Выдвигаясь на север.

Ему удалось договориться с черкесами, которые должны отвлечь Азак и его гарнизон от интереса к Крыму. Он же сам решился вновь сходить на Русь московскую. Но уже не сам, а в составе крупного войска, присоединившись к коалиции Польши, Литвы и Ливонии.

Причем ногаи, встревоженные ситуацией, не спешили приходить на помощь Москве. Как, впрочем, и выступать против нее. На первый взгляд расклад был понятен и предсказуем. Но мало ли что случится? Снова сталкиваться с Андреем они хотели меньше всего. Давлет-хана это вполне устраивало. Ему было достаточно и того, что они не мешали.

— Мне тревожно, отец, — тихо произнес стоящий рядом Мехмед, старший сын, наследник и соправитель хана.

— Боишься, что Андрей вернется слишком быстро?

— Меня терзают нехорошие предчувствия. Как тогда. Во время похода. Сны дурные сняться.

— И о чем же эти сны?

— Что мы лезем в пещеру, оставленную медведем, дабы найти там добычу. Ведь медведь сожрал много уважаемых людей и вся его пещера завалена оружием, доспехами, украшениями и прочими ценностями, вперемежку с костями. Но только мы углубляемся, как медведь внезапно возвращается. И нам оказывается некуда бежать.

— На твоих глазах погиб твой старший брат. Я понимаю твои страхи. Но Андрею нет резона возвращаться так скоро. Я боюсь, что ему вообще нет никакого смысла это делать.

— В Туле живут его жена и дети. Что будет, если мы их убьем?

— Он скажет нам спасибо. Потому что они будто колодки на его ногах. Как только он их потеряет, то сразу обретет возможность заключить выгодный династический брак. О! Там столько вкусных вариантов. В любом случае — в Туле ему теперь делать нечего.

— Ты думаешь, он нам простит их убийство?

— Кто бы не оседлал Босфор и Дарданеллы ему потребуется Крым. И уж поверь моему чутью — этот волчонок нацелен именно туда. Сейчас он просто кружит вокруг своей жертвы, улучшая момент, чтобы ее забить. А сил для того, чтобы занять и контролировать полуостров у юного Палеолога нет. Поэтому, даже истово ненавидя нас, он будет вынужден договариваться.

— А если нет? Он горяч и отчаян.

— Тогда он умрет.

— Он непобедим в бою! — воскликнул сын.

— Так его сморят свои же. — оскалился Давлет-хан. — Ты разве не понимаешь, в какую ловушку он загнал сам себя? В Туле эти легионеры почти ничего не имели. И поэтому они охотно пошли за ним. Кто-то за ради славы, кто-то из-за мести. Сейчас же они обрели богатства и потеряли смысл для войны. Османы разгромлены и почти что уничтожены. Поэтому, воины сами его зарежут или отравят, если он не успокоится и не даст им возможность пожить в сласть.

— Ты всегда веришь в успех, — грустно произнес Мехмед.

— А ты иногда слишком осторожен.

— Это спасло меня у Гоголя. Не забыл? Именно я загодя, повинуясь чутью, поднял отряд верных мне людей и как началось бегство прикрывал тебя.

— Он бы не решился преследовать нас, — отмахнулся хан.

— Я узнал от Шереметьева, что он как раз порывался. Его тогда едва отговорили остальные, отягощенные добычей. Они не хотели рисковать.

— Ну хорошо, — недовольно, после долгой паузы произнес отец. — Ты можешь остаться в Крыму, если пожелаешь.

— Это позор, отец. Я иду с тобой. Просто… будь осторожен и не делай поспешных решений. И… ты знаешь… нам нужно знать, что происходит в Леванте и какие действия предпринимает Андрей.

— У него нет флота. А по суше он несколько месяцев будет добираться до Азака или, тем более, Крыма.

— А если этот флот у него появиться?

— Веришь в чудеса?

— От него всего что угодно можно ожидать. И когда мы достигнем юга московских владений, отец, я прошу тебя, трижды подумай — идти на север нам к неприступной Туле или отвернуть на запад, начав разорять литовские владения, оставленные ради войны своей шляхтой…

Давлет-хан удивленно вскинул брови, уставившись на своего сына. Но промолчал. Вопрос он поставил действительно интересный.

Пройти мимо Тулы они не смогут. Как и взять ее. Она и раньше им была не по зубам. Сейчас же, после возведения новых укреплений — и подавно. Из-за чего разорить посад не получится. И придется шастать по окрестностям, ловя крестьян на продажу в рабство. Ну и разоряя мелкие поселения.

Столица графства Шат тоже выглядела привлекательна, но, как сказывали видевшие ее укрепления, там все еще хуже. Да и система оповещения сделана добро. Из-за чего даже людишек там не словить.

А у литовцев все иначе…

Литовцы не ожидают, что крымское войско ударит по ним.

Остается, правда, досадный нюанс с Азаком. Но хан в нем формально не замешан. В конце концов местные черкессы могли и сами пошалить. Тем более, что как таковой угрозы крепости они не несли. Просто не давали гарнизону совершить вылазку в сторону Крыма. А почему? Ну… Это не так уж и важно.

Сын, видя, заинтересованность отца, улыбнулся.

И хан ответил ему. Предвкушая наконец-то богатую добычу…

[1] Именно так мины и подводили веке в XII–XIII к примеру.

Глава 5

1559 год, 2 августа, Смоленск

Бах!

Ударила кулеврина.

И ядро ударило в землю недалеко от крепостной стены Смоленска. Просто угол возвышения должный не придали. По злому умыслу или нет — Бог весть. Во всяком случае это длинноствольное орудие калибром в 24 фунта представляло собой серьезную угрозу для древо-земляных стен города.

Иоанн Васильевич в Ливонской войне больше полагался на бомбарды. По обычаям тех лет. А кулеврины хоть и имел в значительном числе, но применял их также, как и полагалось — для решения вспомогательных задач. Польско-литовские магнаты, что подошли к стенам Смоленска, охотно поступили бы также. Но вот беда — ни в Литве, ни в Польше не имелось нормального артиллерийского парка. В отличие от земель Московской Руси, где его созданием озаботился еще дед нынешнего царя и его полный тезка. Посему магнатам пришлось «скрести по сусекам» и довольствоваться тем, что найдут. В Риге. Вместе с артиллеристами. Тем более, что особой проблемы древесно-земляные стены даже для кулеврин не представляли.

И вот — выстрел.

Всего один.

Но он немало взбаламутил город, ожидающий ответа от Царя на свою челобитную. Ляхи и литвины сказывали, что они не дождутся. И что Иоанн Васильевич тянуть станет. Но среди личного состава полка ходили версии о том, что супротивник может гонца и не пропустить от Царя.

Единства не было.

А теперь еще этот выстрел.

Его смысл был прост — теперь супротивники подвезли артиллерию и могут брать город обычным способом. И тогда уже предложение короля Польши и Великого князя Литовского окажется не в силе…

***

— Что там? — спросил Андрей у гонца.

— Письмо, о Великий, — поклонившись, ответил тот.

— От кого?

— Мне не ведомо. Меня отправил один уважаемый человек, наняв в Трапезунде. Заплатил. И сказал, что сведения в письме очень важны для Андреаса Палеолога.

Андрей помедлил.

Кивнул.

Попросил гонца подождать за дверью. И вновь устроил цирк с толстыми кожаными перчатками. Да еще и респиратор надел и очки. На всякий случай.

Сломал незнакомую печать.

Осторожно вытряхнул письмо на поднос.

Осмотрел его, ворочая палочкой. И только после этого — развернул и прочитал. Не снимая, впрочем, средств защиты.

Еще раз прочитал.

И еще.

А потом с яростью швырнул на поднос и стал нервно вышагивать по помещению.

В письме, написанном от имени отца Афанасия, Андрея предупреждали о нехороших «движениях» дома. Что Марфа пытается добиться развода из-за блуда. Что, де, она считает, будто ее муж задался целью залезть под юбки всем восточным аристократкам. Поэтому и бегает где-то вдали от дома. Вон, даже дочери Сулеймана дочь заделал. А это уже серьезно. Дочь Сулеймана — не случайная женщина для «согрева постели». Здесь уже вопрос политический. Кроме того, отец Афанасий писал, будто бы его супруга, в пику ему, увлеклась итальянцем, которого Андрей поставил следить за безопасностью…

Молодой мужчина был вне себя от ярости.

Ведь все же с супругой обговорено.

И она никогда не проявляла ревность к его походным похождениям. Понимала, что мужчине без женщины тяжело. А искать мужского общества в таких делах — противоестественно. Главное, чтобы он домой возвращался и семью ценил, и детей.

И тут — нате на лопате.

Про Михримах, правда, она не знала. Да они такие вещи и не обсуждали. Марфа подчеркнуто не интересовалась любовными похождениями мужа. А тут ее словно подменили.

И ведь стала искать развода!

А блуд был в христианстве по сути единственным основанием для развода…

Минут через десять, немного перебесившись, он вновь схватил это письмо. Уже голыми руками. И стал внимательно рассматривать.

Написано оно было по-русски на довольно дорогой бумаге. Качественной. Очень качественной.

— Странно.

Пригляделся.

Почерк не отца Афанасия. Тот он знал неплохо. В советские или российские больницы его точно бы взяли работать. Чтобы справки выписывать или больничные листы оформлять. Ибо писал он весьма посредственно и нередко сам прочесть своей писанины не мог. А тут почерк был добрым, славным — явно «рука» многоопытная писала. Или вообще — каллиграфа, если такие вообще встречались на западе.

Это, правда, ни о чем не говорило. Мало ли он у себя писца завел? Но в сочетании с бумагой, явно излишне высокого качества — напрягало. Ведь отец Афанасий по своей природе был несколько прижимист и не любил тратиться в пустую. Оттого и бумагу покупал самого минимально допустимого качества. Из-за чего Андрей над ним нередко подшучивал. Но беззлобно.

Прошелся вдумчиво по тексту.

Обороты… речь… они были не типичны для отца Афанасия. Он так никогда не писал. Понятно, что имелись некоторые каноны. И образованные люди на эллинский манер в эти годы любили собирать свои тексты из цитат Святого писания. В первую очередь Псалтыря и Часослова. Но у каждого был свой «билд» наиболее любимых и частых выражений. Что формировало определенный стиль. Кроме того, в тексте просматривались цитаты из книг, которых отец Афанасий явно не читал. Во всяком случае, парню так показалось.

— Вот су…! — процедил Андрей.

Подлог.

Если бы злоумышленникам ума хватило выяснить обстановку на местах, то они могли бы даже и преуспеть. Вон как по первому впечатлению его накрыло. Но перестарались.

Подлог оказался выполнен слишком хорошо. Явно ориентируясь на кого-то из иерархов церкви, имеющих доступ к множеству книг и с хорошей по местным меркам начитанностью. Получалось что-то вроде свеженьких, сверкающий скрепок без ржавчины в удостоверении, на которых палились германские шпионы в годы Великой Отечественной. Во всяком случае Андрей слышал про это легенды. И вот теперь они, среди прочего, позволили сообразить, разобравшись в подлоге.

— Эй! Кто там! — рявкнул молодой Палеолог.

В помещение тут же занырнул дежурный.

— Позови наряд. Бери гонца под стражу и заводи.

— Так точно!

— И дядьку Кондрата позови. Пусть берет легионного медика и идет с ним сюда…

Дежурный осторожно прикрыл дверь и бросился выполнять поручение. Андрей же сел куда более вдумчиво изучать послание, стараясь обнаружить зацепки. Ведь имелась проблема — он не знал кто его отправил и с какой конкретно целью. Может быть все эти «косяки» не являлись «багом», выступая «фишкой». И кто-то целенаправленно пытался спровоцировать что-то?

Мутное дело.

Темное дело.

И в нем ему предстояло разобраться. Во всяком случае — попытаться…

Андрей не знал, но накануне в Тулу пришло аналогичное послание. Марфе. В котором от имени ее дяди Спиридона рассказывалось о чем-то аналогичном. Что, дескать, парень пытается развестись с ней, пользуясь слухами о прелюбодеянии Марфы. И что уже ведет переговоры как с Сулейманом, так и с Тахмаспом по поводу взятия в жены новой супруги. Более удобной и выгодной с политической точки зрения. И что именно отец Афанасий помог Марфе, бившейся в бешеной истерике, разобраться. Указав на странности в тексте…

***

— … я рад видеть тебя в добром здравии, — произнес Фердинанд, обнимая племянника Филиппа Испанского.

— Взаимно дядюшка.

— К чему вся эта спешка?

— Я рад, что ты был недалеко и сумел отозваться.

— Все настолько срочно? — нахмурился Фердинанд.

— Андреас взял Антиохию.

— Славно. И что с того?

— И отдал ее в феод рыцарям Святого Иоанна как Император Восточной Римской Империи.

Фердинанд потер лицо. Нахмурился. Попросил повторить. Снова потер лицо.

— И рыцари согласились?

— Да, дядя. При этом, как сказывают, называли его после этого «Мой Император».

— Ну что же… чего-то подобного следовало ожидать…

— Ожидать? Ты шутишь?

— Отчего же? Мои люди говорили, что Патриарх решил разыграть свою партию. Ему был нужен наследник восточного Рима. И он его нашел.

— Но ведь он не Палеолог!

— Ты в этом уверен? — скептично улыбнувшись, спросил дядя. — Лично я — нет. История его происхождения похожа на правду. Насколько это возможно я ее проверил. Не удивлюсь, что они также ведут и потомков тайных иных вроде как пресекшихся династий. Например, Гогенштауфенов.

— Опасные слова.

— Опасные знания. Поэтому они об этом на каждом углу не кричат. В конце концов Папа тоже отличился. Лично для меня Плантагенеты оказались полной неожиданностью.

— Как и Палеологи.

— Ты думаешь, что это все не выдумки?

— Известна история, когда на Марту напали разбойники. Ее поведение вполне пристойно для благородной дамы. Да еще из такого горячего дома. Плантагенеты были известными драчунами.

— А как быть с ее старшими родичами?

— А что с ними не так? Они избрали лучшую для свергнутых королей участь — рыцарскую службу. И на ней зарекомендовали себя весьма недурно. Даже в условиях бедности. Да чего уж там? Нищеты.

— Ну… — неохотно согласился Филипп II Испанский, — пожалуй…

— Как и Палеологи. Например, отец Андреаса погиб, прорываясь в осажденную Тулу, дабы пополнить ее гарнизон. Да и до того успешно с тартарами сражался. Говорят — лихой бы рыцарь. И клинком владел неплохо. И держался, даже несмотря на такую же, как и Плантагенетов нищету. Что говорит о многом.

— Если тебя послушать, дядя, то на Москве все поместные — сплошь благородные с древними корнями.

— Почему же все? Есть разные. Но не удивлюсь, если там всплывет еще кто-то из благородных родов, считавшихся пресекшимися.

— Император Восточной Римской Империи, дядя. Тебя это не пугает?

— Чем же? Может, наконец, Андреас сумеет вернуть в лоно христианства эти давно утраченные земли в Анатолии, Леванте и Египте.

— А Болгария с Сербией? А Морея? А Албания? А Далмация и Иллирия?

— Я думаю, мы сможем договориться.

— Ты так уверен?

— Ему все эти территории ему так быстро не занять. Поэтому я уверен — обострять с нами он не станет. К тому же я собираюсь ему помочь.

— Помочь?

— Король Польши нарушил Божий мир и вторгся в земли Иоанна, когда тот отправил свои лучшие войска в Крестовый поход. И я, как Император Священной Римской Империи и честный христианин просто не могу оставить это без ответа. Я уже написал письмо Папе с просьбой объявить Сигизмунда вне закона и позволить мне покарать его.

— Поэтому ты так охотно согласился встретиться в Риме?

— В том числе.

— Ты ведь можешь это сделать без одобрения Рима.

— Есть некоторые сложности. — уклончиво ответил Фердинанд.

— Снова эти еретики?

— А когда что-то плохое обходилось без них? Курфюрст Саксонии ведет переговоры в Кракове с частью польских магнатов, недовольных началом этой войны. Там же заметили местных епископов.

— Опасаешься, что если ты начнешь вторжение, то на стороне Польши выступят протестанты?

— Да. Я, как и многие мои советники, думаю, что они всю эту бучу на востоке и задумали, пытаясь сорвать Крестовый поход. Андреас славный полководец. И он имеет все шансы вернуть по сень креста все старые земли Римской Империи. Но это усилит ортодоксов и нас. Протестанты же напротив, будут уязвлены и притеснены во многом.

— Хорошо.

— Думаешь?

— Да. Ты ведь слышал о покушении на Марту?

— О попытке покушения.

— Этот итальянец смог незадачливых убийц провести как детей. Но сути это не меняет. Андреас без всякого сомнения об этом узнает. И он должен будет как-то отреагировать. Это ведь совершенно неслыханная наглость!

— Не понимаю, кого Сигизмунд слушал… — покачал головой Фердинанд, соглашаясь с племянником. — Андреас будет в ярости. И улучшив момент без всякого сомнения попытается отомстить.

— Главное, чтобы он знал кому именно нужно мстить. — лукаво улыбнулся Филипп. — Есть у меня подозрения, что ему нужно как-то донести мысль о подлоге. Что Сигизмунда подставил. Еретики. И что настоящие его враги — это последователи Лютера и Кальвина.

— Думаешь, он поверит?

— Ты уж дядя постарайся, чтобы он поверил. Не упусти этот шанс. Сам видишь — Всевышний своим провидением передает в твои руки оружие, способное сокрушить твоих врагов на севере. Уверен, что его воины не откажут ему в такой малости. Особенно если им все правильно рассказать.

— Ты мне поможешь в этой войне?

— Разумеется. Я уже начал готовить свои войска к вторжению во Францию. Нидерланды же воют от шалостей датчан. И просят защиты. Поэтому я буду вынужден в скорости отправить туда войска. Но воевать с датчанами я не планирую. Слышал, что французы тоже чего-то там затевают. Уверен, что если их не занять делом, то они обязательно помогут протестантам. Ты, кстати, завершил свои дела в Венгрии?

— Почти, — нехотя ответил Фердинанд.

— Что-то пошло не так?

— Венгры. Они не управляемы. Я просто тону в их бесконечных дрязгах. Уже видеть их не могу.

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Я бы попросил тебя прислать несколько терции, но Генрих — сильный противник. Уверен тебе они понадобятся самому. Так что я могу тебя просить лишь молится за наш успех… — развел он руками.

— Разумеется. — ответил Филипп и улыбнулся.

Его философское отношения дяди к тому, что Андреас принял титул Императора Восточной Римской Империи несколько напрягло. И навело на мысль о том, что тот был как минимум в курсе. А то и вообще — участвовал как-то косвенно в этом деле.

Особенно в связи с тем, что дела в Венгрии у него не ладились совершенно. И ему требовался какой-нибудь красивый повод из этой войны вылезти. Строго говоря Крестовый поход его формально удался. Было разбито несколько османских контингентов. Занято какое-количество крепостей да городов.

Явный же успех.

Но с каждым шагом, судя по всему, он ввязывался в местные проблемы. А там была такой гадючник, что даже османы, несмотря на всю лихость и склонность к решительным действиям, не сумели разобраться. Поэтому дядя явно не спешил. Скорее напротив — пытался как можно скорее все эту истории закончить из-за опасений новой тяжелой войны с еретиками на севере… и возможности откусить несколько вкусных кусочков у Польши.

А что же он сам?

Филипп умудрился разом потерять и прикормленный орден, и целую терцию, и какое-то количество наемников. Этот чертов Андреас сумел одним нехитрым жестом переманить их на свою сторону. Но Филипп не злился. Его душу грели происходящие события.

Особенно радовали письма от некоторых князей-выборщиков Священной Римской Империи. Дядя явно упустил из вида их недовольство. И перед ним, Филиппом, замаячила перспектива вновь объединить земли Габсбургов. И вернуть могущество, которым некогда обладал его отец Карл V. А то и преумножить. И ему было на руку обострение Фердинанда с еретика. Особенно если тому на помочь придет Андреас. Вряд ли князья-выборщики это простят.

Формально-то да, Андреас — барон Кутенберг. То есть, технически аристократ Священной Римской Империи. Но все ведь понимают условность этого момента. А если не понимают, то люди Филиппа постараются донести до многих участников Рейхстага правильные мысли…

Глава 6

1559 год, 11 августа, порт Селевкия

Завершив свои дела в Антиохии Андрей сговорился с Мальтийским орденом о выделении ему кораблей. Очень нужных в предстоящем предприятии.

Да не просто так, а за плату.

Обычную. Без завышенных ставок. Как любимому сюзерену.

Деньги у молодого Палеолога имелись. После разгрома трех армий ему в руки перешли все монеты и драгоценности, найденные в их лагерях. Строго говоря не Андрею в руки, а в походную казну. Но распоряжался-то ей он сам. Ну и от занятия крупного города «кое-что» перепало.

Торговцам же продавали прочие вещи, каковых также хватало. Включая доспехи, оружие и лошадей. Ну, почти все лошадей. Славных персидских скакунов Андрей решил попридержать. А то мало ли у него расход по ним пойдет?

Кораблей было много.

Наверное, слишком много для прибывшей сюда армии ордена. Но это и хорошо. Это позволяло Андрею загрузиться на них вместе с лошадьми. В теории. Потому как, несмотря на многочисленность флота в основе своей он состоял из относительно небольших «корыт». Из-за чего имелись определенные сложности в погрузке и предстоящей транспортировке.

Как возили лошадей в те годы?

Ровно также, как и во время Первого Крестового похода или вторжения Гийома Нормандского, известного позже как Вильгельм Завоеватель, в Англию.

Брали более-менее крупный корабль.

Чем больше, тем лучше.

На палубе или в трюме, то есть, там, где позволяло пространство, делали загоны для лошадей. Этакие секции, словно в хлеву, куда аккуратно коней и заводили или как-то еще помещали. Та еще процедура, если что. Ибо животные редко охотно участвовали в этих делах.

Размер секций этих варьировался. Но находился в районе 60–80 см в ширину, около 2 метров в длину и столько же в высоту. Плюс-минус, разумеется. Иными словами — очень тесно.

Главной бедой морской транспортировки лошадей на кораблях тех лет являлась качка. Все-таки они по меркам XX–XXI веков были очень маленькими. Из-за чего качка на них сказывалась кардинально хуже. И на даже относительно малой волне болтало внутри «корыта» дай Боже!

Лошади из-за этого начинали паниковать.

Падать.

Травмироваться.

Травмировать окружающих.

И вообще — могли превратить корабль в маленький филиал ада, разгромленный ударами копыт. Поэтому для них применялось специальные перевязи и слинги, для фиксации лошадей в вертикальном положении. Их подводили под живот и натягивали так, чтобы между ними и животом коня могла свободно пройти ладонь. Из-за чего животные не могли упасть или лечь, как нарочно, так и случайно. А тесные размеры закутка не позволяли коню разойтись и все разломать.

В общем — получалось не быстро.

Долго.

Проблемно.

А ведь еще нужно было как-то убирать горы навоза и многие литры мочи, которые генерировали животные с изрядной регулярностью…

Иногда для таких задач даже специальные корабли строили. Слишком уж они специфичные. Даже особые галеры. Но в данном случае пришлось спешно оборудовать обычные «посудины». Благо, что плыть недалеко. И Андрей платил. Причем не «завтраками», а звонкой монетой и прямо сейчас.

Вот за этой замечательной процедурой погрузки войска Андрей и наблюдал.

Пил прохладное, разбавленное сухое вино.

И думал.

Дела вертелись сами собой. А ему оставалось лишь, прокручивая в сотый раз всю вереницу событий, попытаться понять резоны всех игроков этой гигантской шахматной доски. И сделать свои выводы правильно… точно… Что было крайне непросто, потому что неизвестных параметров в задачке имелось превеликое множество. И это касалось не только интересов, но и конкретных поступков.

Казнь шехзаде Селима повлекла за собой лавину событий. Сулейман и без того был не сильно популярен в народе после известных событий. Теперь его и вообще стали называть безумным. И коситься на его последнего сына — Баязида. Тот благоразумно старался отцу на глаза не попадаться. От греха подальше. И начал активную пропаганду против него. Что уже ему самому не добавило популярности. В том числе и из-за того, что кто-то усиленно распространял слухи, будто бы Баязид был одним из покупателей маленьких мальчиков для утех. Кто это болтал? Бог весть. Но Андрею почему-то казалось, будто бы сие зловредное дело творил тот же самый человек, которые «подвел под монастырь» и Селима. А кто мог так ловко и быстро подделать письма? Варианты имелись, но, почему-то молодой Палеолог косился в сторону Тахмаспа. Тому падение династии османов было выгоднее всего.

Письмо с наветом на жену также не выходило у Андрея из головы. Понятное дело, что читатели прекрасно знают, кто его состряпал. Но он сам терялся в догадках. Так как правило «кому выгодно» здесь не работало. Желающих прекратить его семейный союз с Марфой хватало. И откуда корни растут у конкретно этой попытки — ему непонятно. И получится ли это выяснить — большой вопрос.

При этом Михримах держала дистанцию.

Писала письма. Много. И ему даже стало интересно с ней переписываться, так как женщина она оказалась не только ушлой, но и чрезвычайно интересной. Умной даже. И по житейски мудрой. Что и не удивительно — гарем Султана — редкостный гадючник. А там ее мать не только выжила, но и доминировала долгое время. Так что тут яблоко от яблоньки недалеко упало. Тем более, что Хюрем была хоть и одаренной, но самородной стервой высшего класса. А ее дочка еще и подходящее образование с воспитанием получила.

— Опасная тварь… — нередко называл ее Андрей. Но переписывался, испытывая определенное эстетическое удовольствие от их бесед. Впрочем, больше на глаза она не показывалась. И дочь свою держала при себе. От греха подальше, видимо, выжидая, чем закончится история с Марфой. А то ведь Андрей не выдержал бы после всего произошедшего и крепко бы с ней пообщался, подвесив на дыбе…

Да и вообще — проблем хватало.

Сложно было быть Императором без Империи.

Одна отрада — казна да войско.

Первая была набита золотом и серебром. Второе — верило в своего предводителя едва ли не как в Бога. Но все преходящее. И война требует денег. И как казна опустеет, то и войско веру утратит. Пусть и не сразу, но довольно быстро.

Как-то один умный человек сказал, что патриотизм — это любовь к Родине, а любовь должна быть обоюдной, иначе это какое-то извращение. Так и с монархом… Так по большому счету во всем. Ну, почти во всем. И Андрей это отчетливо понимал. Не только начитавшись умных книжек там, в XXI веке, но и глядя здесь на то, как рушилась Османская Империя…

Он и рад был бы где-то осесть да насладиться покоем. Но пока, увы, был вынужден жить будто акула. То есть, постоянно двигаться вперед. Лишь изредка где-то задерживаясь. Да и там разводя бурную деятельность…

Уехал бы он из Тулы, если бы Иоанн Васильевич не страдал от своей паранойи в тяжелой форме? Если бы имел стальные яйца и пытался не лавировать, а формировать новую гвардию, как Петр, и давить своих врагов? Если бы был не настолько религиозен и больше полагался на прагматику и здравый смысл, а не на традицию и Божье проведение? Нет конечно. Его и в Туле неплохо кормили.

И не только в Туле. Дел хватало.

Но Иоанн свет Васильевич представлял собой типичного советского интеллигента по духу. С поправками на эпоху, разумеется. Который только в совершенно отчаянных случаях решался проливать кровь. Он являл собой человека начитанного, но в той же степени припадочного и мистичного, с известной степенью фатализма. Правителя влиятельного, но стыдливо оправдывающегося перед изменником в своих письмах[1].

Хотя, конечно, спустя века это выглядело не так. Особенно под соусом династической пропаганды Романовых и противников его в Ливонской войне, выставлявшей первого Царя настоящим людоедом. Словно бы в насмешку над теми зверствами, которыми разводили его коллеги в соседних странах в те же годы. В том числе и для того, чтобы успокоить бунтарей да еретиков. На их фоне Иоанн выглядел натурально Хоботовым из Покровских ворот. Но разве такие мелочи когда-то останавливали пропаганду? Ври. Чем больше, тем лучше. Чем чудовищнее, тем легче вериться. Особенно если ничего не знаешь ни о стране, ни об эпохе.

И это было плохо.

Это было настоящим проклятьем.

Потому что ту свору бешеных псов, которая Иоанна Васильевича окружала, такой человек удержать не мог. Даже в теории. Даже после того, что самых выдающихся мерзавцев Андрюша пару лет назад бесхитростно зарезал.

Но он — не Царь. И стать им не только не может, но и не хочет. А потому большую чистку среди «потерявшей берега» аристократии проводить должен монарх лично. Как старой — боярской, так и новой — поместной. Благо, что слухи о том, что начали творить помещики ему уже донесли. Да он и сам знал настроения в полках. И вряд Иоанн не знал о них… и все равно ничего не предпринимает…

Андрей нервно дернул щекой.

И раздраженно скривился.

Он вдруг поймал себя на мысли, что просто не понимает, когда на просторах его Родины было все хорошо и ладно. Когда был этот пресловутый Золотой век? Всегда какой-то бардак… Всегда какие-то чудовищные проблемы… И даже если где-то удавалось добиться какого-то локального успеха, то в остальное все выглядело плохо, либо очень плохо. Как там говориться в анекдоте? Или рукав порван, или сапог в дерьме? И проблемы эти проистекали, как всегда, из людей. Своих собственных людей. Ибо никто его Родине не причинил больше вреда, чем она сама. Как, впрочем, и везде…

***

— Значит покушение провалилось…

— Судя по всему, моя Королева, оно и не могло преуспеть. Зато теперь я понимаю спокойствие Андреаса. Он эти несколько лет не только войском занимался, но и расставлял ловушки для будущих убийц. В одну из них, как дети, и попался отряд поляков.

— Поляки… — покачала головой Елизавета. — И кто их послал? Удалось выяснить? Неужели это действительно Сигизмунд?

— Ходят разные слухи, моя Королева. Я слышал всякие мнения — от турок до французов. Сигизмунда большинство даже не рассматривает. Он слишком труслив для этого. Да что и говорить — даже войну он начал только под давлением ультиматума, который выдвинули ему магнаты. И как начал… словно он тут не при чем.

— И чем Сигизмунд сейчас занят?

— Безвылазно сидит в Вильно. Толи затаился, толи чего-то готовит, толи он взят под стражу влиятельными магнатами. Пока выяснить это не удалось. А учитывая осторожный характер короля, то это вряд ли будет просто. В его случае эти варианты едва ли могут быть отличимыми друг от друга. Во всяком случае — сейчас.

— Бедняга… — покачала головой королева. — Его ведь могут назначить главным виновником во всей этой заварушке.

— Так и будет моя Королева, так и будет, — покивал Уолсингем. — Не удивлюсь, если магнаты, когда их прижмут, убьют короля и объявят его виновником во всем. Что это он их вынудил вступить в войну нарушив Божий мир. Да и покушение это припомнят, опять же, совершенно глупое.

— Габсбурги уже отреагировали?

— Пока молчат, но, судя по слухам, Фердинанд планирует вторжение в Польшу. Болтают, будто он уже начал собирать войска. И даже начал привлекать к предстоящей кампании венгров.

— А Филипп?

— Он занят защитой Нидерландов от датчан. Говорят, что после того, как Андреас переманил на свою сторону прикормленный им орден и целую толпу наемников, он обижен на него.

— Император Восточной Римской Империи… — медленно произнесла Елизавета. — Он это серьезно?

— Он непредсказуем и любит неожиданные шаги. Но выделение Антиохийского княжества в вассальные владения Империи, равно как и дружба с Трапезундом позволяет предположить, что да — очень даже серьезно.

— В том-то и дело, что он любит неожиданные шаги…

— Генрих Валуа отправил в Тулу к его супруге небольшое посольство…

— Генрих?! — вскинулась Елизавета, перебивая Уолсингема. — Но зачем?

— Андреас, судя по всему, очень крепко и решительно зашел в земли Османской Империи. И в Париже не верят, что Сулейман оправиться. Поэтому они начали искать дружбы с новым ключевым игроком в регионе. Заходя через его жену, вероятно, для заключения династического брака.

— Это точно?

— Нет, конечно нет. Точных сведений у меня нет. Только слухи. Просто мне шепнули, что дочь Генриха Маргарита вполне подходит на роль супруги для сына Андреаса. Если же этот брак будет заключен, то франко-турецкий союз может превратиться во франко-византийский. И разбить его Габсбургам станет ни в пример сложнее.

— Насколько я знаю, Андреас испытывает очень прохладные чувства к Генриху.

— Поэтому это небольшое посольство повезло в Тулу большие и богатые дары. А кроме того — их сопровождает сильные контингент, дабы явить свой флаг в Москве и обозначить интересы Парижа. Так что Иоанн де Рюс без всякого сомнения постарается всячески способствовать этому союзу.

— А как же французские интересы в Польше?

— Они теперь не выглядят такими привлекательными. Как мне шепнули, Генрих готов пожертвовать теми, кто нарушил Божий мир ради создания сильного союзника против Габсбургов на востоке и юге.

— И Габсбурги будут сидеть сложа руки?

— У Фердинанда есть младшая дочь, которая хоть и несколько старше наследника Руси, но по матери происходит из Ягеллонов. А значит юный Иоанн сможет через нее претендовать на Литву и Польшу. В какой-то мере. Да и внучка Елизавета имеется, прекрасно подходящая для сына Андреаса. Так что в принципе — он должен попробовать перебить карту Генриха. Но мне про это мало что известно. Да и планы молодого Палеолога не ясны. Та же выходка с орденом Святого Иоанна удивила всех. А терция? Он лишил Филиппа одной его терции одним взмахом руки. Просто пообещал им всем землю в княжестве Антиохия, если они верно будут служить его вассалу — новому князю — Жану де ля Валетту.

— Просто землю?

— С крестьянами и производством в дворяне. Как и в каком порядке Жан должен сам решить. Но этот шаг оказался очень популярен в войсках. И терция охотно перешла под руку вассала Андреаса, и наемники, что теперь сражаются не просто за деньги, а за совесть…

Елизавета потерла себе виски.

Ситуация в Европе складывалась очень лихая.

— Как вы оцениваете вероятность гибели Марты? — наконец, после очень долгой задумчивости, спросила она.

— Неопределенно. Насколько я смог понять — итальянец, что отвечает за ее безопасность, знает свое дело. Он многоопытный и искушенный человек. Но его подчиненные не так хороши, как ему хотелось бы. Да, подобную дурость, они, без всяких сомнений отразят. Но если действовать тоньше и осторожнее, то я бы не дал никаких гарантий.

— Если бы так сложилось, что вам лично пришлось заниматься этим вопросом. Вы бы взялись?

— Все упирается в людей… — нервно дернув щекой, ответил Уолсинген. — И время.

— И?

— Да, пожалуй, что да. — нехотя ответил он.

— И в какую сумму это могло бы обойтись? — повела бровью Елизавета.

— Моя Королева выбрала себе жениха? — осторожно спросил Уолсингем. Она промолчала, сделав какой-то неопределенный жест. — Андреас не примет англиканство. И он не примет положение принца-консорта.

Вновь тишина.

Уолсингем задумался.

Перед ним стояла женщина двадцати пяти лет от роду. Рыжие волосы окаймляли ее бледное лицо с хоть и тонкими, но достаточно красивыми чертами лица. По моде тех лет красавицей ее назвать было нельзя — слишком худа, а шиком считалась пышность. Однако что-то завораживающее в ней явно имелось. Да и молодость все еще ее не покинула, отчего в свои годы она едва ли могла уступить юным особам.

Она никак не прокомментировала излишнее любопытство Уолсингема. Но ему и не требовался устный или письменный ответ. Он по ее взгляду все понял. И, улыбнувшись, ответил:

— Моя Королева, мне нужно время, чтобы дать точный ответ. Дело сложное и опасное и излишняя спешка здесь может закончиться трагедией. Если мои люди ошибутся, что вы сможете познакомиться с Андреасом при не самых благоприятных обстоятельствах.

— Это просто любопытство… обычное женское любопытство…

— Конечно, моя Королева. Я все прекрасно понимаю…

[1] Здесь имеются в виду попытки Иоанн Васильевича оправдаться в глазах сбежавшего Курбского и усовестить только в их знаменитой переписке.

Глава 7

1559 год, 19 августа, форт Никольский

Дмитрий Павлович или в прошлом Митька был сыном незадачливого купца из Пскова, который разорился и попал в личную зависимость. Но жизнь Митьке дала возможность выбраться и не только реабилитироваться, но и сверху прилично набрать. И за себя, и за родителей, которых он перевез уж в Новый свет — в небольшое русское поселение на острове Манхеттен. Которое он сам и основал… первую русскую заморскую колонию.

Добравшись до Дании Дмитрий узнал о начале войны и множестве польских, литовских и ливонских каперов на Балтике, что старались перекрыть торговлю по Нарве да Неве. Поэтому дальше двинулся со всей осторожностью. А то, мало ли, они и в Северное море выглядывают?

Понятное дело, что он вел небольшую эскадру. Но всякое бывает? В конце концов ему, сугубо мирному обывателю, вступать в боевые действия не хотелось совершенно.

Да, он теперь имел три галеона. Причем достаточно больших.

Да, на них стояла вполне приличная артиллерия.

Да, имелась неплохая команда, как артиллерийская, так и верховая, что позволяло достаточно ловко стрелять да маневрировать.

И он сам уже в судовождении мал-мало поднаторел. А где не понимал, то имел опытных капитанов.

Но все одно — не видел никакого смысла в лишнем риске.

По сути он эту эскадру и сколотил из-за опасений всякого рода пиратов, каковых хватало всюду. Доходило по слухам до смешного. Местные жители, соблазнившись чем-то особенно ценным и вкусным, могли легко попытаться совершить захват того или иного судна на лодках во время ночной стоянки. Далеко не всегда и не везде. Но в том же Новом Свете лихих голов хватало. И это все не говоря про бурное пиратство, которое развернули сами датчане. У тех, насколько купец знал, был строгий запрет трогать корабли с русским флагом, но дураков оно всегда и везде хватает. Поэтому держался он на стороже весь путь. Впрочем, как и всегда.

Отвернув у Дании на север и пройдя вдоль берегов Норвегии, Дмитрий достиг со своими кораблями Кольского полуострова. И обогнув его вошел в Белое море, по которому форта Никольского и достиг.

Здесь уже во всю свою ширь стала проявлялась рука Державной торговой компании (ДТК), третью которой владел лично Царь, третью Андрей, а третью прочие купцы. Эта компания за очень непродолжительный срок смогла установить контроль за всей внешней торговлей московской Руси. При этом иноземные купцы могли вступать в эту кампанию и, торговать уже действуя от ее имени и в ее интересах. В том числе и за пределами Руси.

Главными ее морскими торговыми узлами на Балтике стали Нарва и новый порт в устье Невы — Петроград, поставленный там, где швецы позже бы поставили Ниеншанц. То есть, на слиянии Охты и Невы. Там уже удалось возвести небольшую древесно-земляную крепость, под защитой которой поставили склады и организовали якорную стоянку.

Ивангород же, что стоял в оппозицию Нарвы, объединили с ней в один город и стали соединять стационарным мостом. Более того, вкладываться в развитие укреплений, для защиты от вторжения со стороны Ливонии.

На юге в ведении ДТК находились порты Азов и Астрахань. Через Азов пошла торговля мехом, в первую очередь с Трапезундом. А через Астрахань разворачивалась большая торговля с Персией, прежде всего шелком, тканями и древесиной.

Самую же бурную деятельность Державная торговая компания развернула на северном направлении. Не столько для торговли внешней, сколько для организации промысловых станций и сети торговых факторий.

Николо-Корельский монастырь был свернут в следствие церковной реформы и превращен в Никольский форт. Строго военный объект, который начали вдумчиво перестраивать. По принципу крепости-звезды бастионного типа с мощными земляными валами, облицованными камнем. Ну и церковью с высоченной колокольней, выступавшей одновременно и главным наблюдательным пунктом, и маяком.

Портом же морским на Северной Двине стал городок Архангельск, который не только успели заложить, но и переселили туда всех жителей из Холмогор. В новые добротные дома, специально поставленные там. Причем городок строили сразу по правильной планировке с учетом требований жизни на севере. Для чего по реке было спущено на плотах много строительного леса, кирпича, черепицы и прочих материалов.

Здесь, в Архангельске располагалась не только якорная стоянка для морских судов, но и целый комплекс различных сопутствующих объектов. Таких как склады и даже небольшой бордель для моряков, дабы те не терзали местных матрон и девиц.

Но одним Архангельском Державная торговая компания не ограничилась на севере и стала расширять да укреплять Колу — крохотное поселение рядом с еще несуществующим городом Мурманск. Это ведь незамерзающий порт на севере, откуда промысловики могли действовать всю зиму. Вывозя по весне «добычу» в Архангельск и далее по Северной Двине на Русь.

Вот там-то Дмитрий Павлович и прихватил шкипера. Не столько для того, чтобы проще было дойти до Архангельска, чтобы поболтать и узнать новости.

В Коле была возведена крохотная древесно-земляная крепость — форт Мурман — о четырех бронзовых пищалях калибром по двенадцати фунтов каждая. И имелся уже небольшой, но крепкий гарнизон, чтобы можно было отбиться от пиратов в случае чего или еще каких злоумышленников.

Вдоль Северной Двины Державная торговая компания уже успела к концу лета 1559 года завершить развертывание типовых деревянных фортов, в которых имелся ночлег, хранились запасы продовольствия и работала лавка для меновой торговли с местными туземцами.

Именно по этому пути за 1558 и 1559 года ушло уже семь экспедиций на восток от Белого моря. Для исследования земель и основания укрепленных факторий в устьях крупных рек. Торговая компания их отправляла по готовности. Причем не только по Северной Двине, но и по Каме.

Сибирь до появления железных дорог — черная дыра. Просто в силу транспортной доступности. И полноценно там что-то развертывать не имело никакого смысла из-за крайне сложных логистических проблем[1]. А вот ставить фактории укрепленные[2] — очень даже да. Это открывало возможность скупки у местного населения даров моря, тайги и тундры в обмен на ремесленные изделия. Дешево и сердито. И без всякой войны. И без всяких излишних напряжений сил.

Война с Сибирским ханством в принципе была бы несложной. Но зачем? Оно вело себя тихо и не отсвечивало, стараясь не провоцировать обострение конфликта. Да и кому там было обострять? С 1555 году в Сибирском ханстве шла тяжелая Гражданская война. И тот же Кучум к реальной власти еще не пришел. И совсем не факт, что это сделал бы. Потому что его главный противник — Едигер получал поддержку и напрямую от Царя, данником которого он являлся, и от Андрея. Причем серьезную поддержку в виде вооружения и денег.

Поэтому Андрей выстраивал политику ДТК на этом направлении максимально осторожной. С одной стороны, шло продвижение и формирование важнейших опорных пунктов — укрепленных факторий, стоящих в ключевых логистических узлах. А с другой — это делалось с улыбкой и без лишних провокаций. Для торговли, взаимовыгодной причем.

Потом, понятное дело, нужно будет продвигаться дальше и подчинять земли по Уральскому камню и за ним. Но это будет потом. И силами Царя после проведения им военной реформы да за свой счет. Платить за занятие этой черной дыры — Сибири, в которой по большому счету нечего делать до появления железных дорог, Андрей не собирался. И даже участвовать в этом не планировал. Без него справятся. Благо, что небольшие отряды рейтар, работающие от укрепленных опорных пунктов будут представлять непреодолимую силу для местных.

Сам же Андрей акцентировал внимание на совсем других вещах.

Например, он начал строительство верфи в Устюге[3].

Для нужд севера требовались крепкие корабли малого промыслового размера. Массово.

Понятное дело, что на севере имелась своя собственная школа судостроения, доставшаяся ему в наследство со времен викингов. Но эта школа делала так называемые вязанные корабли. Когда сначала сшивалась обшивка корпуса досками внахлест, а потом в нее вставляли в распорку силовые элементы.

При всех бонусах этой школы у нее имелась неисправимая беда — низкая прочность[4] и скромная живучесть кораблей. Особенно сшитых по-поморски, молодыми корнями ели, вместо металлических креплений.

Поморские корабли отличались относительной дешевизной и простотой изготовления, но служили очень недолго. Буквально несколько лет. А малые так и вообще — строились по весне, а осенью нередко распускались на дрова. Да и лес на них как правило толком не сушили, что только все усугубляло…

Такая себе вполне гармоничная экосистема.

Пока она живет изолированно — ничего, терпимо. Но конкурировать ни с чем более-менее современным, разумеется, она не могла. Андрею же требовалось совсем иное…

Перед началом крестового похода он сумел не только разработать, но и изготовить увеличенный вариант тульского ушкуя. Длинной 25 метров, шириной 6 при общим водоизмещении около 60 тонн.

Кораблик отличал дубовый силовой набор. Достаточно прогрессивный, так как имел массу всякого рода распорок и подкреплений, вошедших в практику только в конце XVIII века. Что позволяло принципиально усилить прочность и жесткость корпуса без перехода на металлоконструкции.

Обшивка шла в стык брусом из хвойных пород дерева. И крепилась заклепками, стягиваясь между собой дополнительно скобами, дабы уменьшить течи. Тщательно конопатилось. А потом покрывалось толстым слоем ядовитой краской, сделанной на основе мышьяка — для защиты от обрастания. Той самой знаменитой парижской зеленью, которую в этом варианте реальности называли тульской.

Корабль имел сплошную палубу и более-менее крупные кормовую и небольшую носовую надстройки. В первой размещалась каюта экипажа. Общая. Во второй — камбуз с небольшой железной печкой. Перед носовой надстройкой также находился гальюн.

Пост управления — мостик — находился на кормовой надстройке и оснащался штурвалом. Для XVI века — довольно прогрессивный шаг. Особенно на севере с его страстью к архаике.

На двух мачтах этот кораблик нес пару бермудских парусов, а горизонтальный бушприт позволял при случае поднимать два кливера и один большой стаксель. Такое парусное вооружение было продиктовано необходимостью сохранения хода и управляемости даже при минимальной команде.

Ну и прочие прелести имелись. Среди прочих особенно выделяли ручную помпу для откачки воды и ворот для выбора якоря или сети. Ну и оковка острого форштевня металлом, дабы дерево меньше изнашивалось. Прямо от ватерлинии до киля.

Назвал всю эту красоту Андрей шхуной. Хотя, конечно, отношение к ней она имела достаточно условное[5]. Впрочем, слово в те годы это было неизвестное[6], так что…

Пока имелось только один образец этого судна.

Его изготовили в Туле и по рекам да волокам переправили в Северную Двину и далее в Белое море, где он до сих пор проходил практические испытания. В Великом же Устюге готовились развернуть их серийное производство. Прямо вот один в один — как братьев-близнецов лепить.

Дмитрия удивлял такой подход. Но ничего против он не имел. Делают и делают. Ему какое дело? В конце концов это деньги Андрея и его риски.

В Архангельске он планировал разгрузить свои товары. И, забив трюмы всем необходимым, отправиться обратно. Зимовать ни в устье Северной Двины, ни в Коле он не собирался. Холодно и скучно. Но это полбеды. Главная опасность — экипажи, которые все это время будут пить от простоя без дела. Лучше уж он даст им отдохнуть где-нибудь в теплых краях.

— А это кто там стоит? — спросил Дмитрий, указывая на коренастого мужчину в достаточно дорогой одежде, да при сабле.

— Ермак Тимофеевич.

— Ермак? Имя сие?

— Прозвище. Но оно к нему прилипло так, что крепче имени. Так-то он Василий. Казак. Говорят, в особом уважении у самого Андрея Прохоровича.

— А что он тут делает?

— Тебя поджидается. Со своими соколиками. Андрей Прохорович снарядил воинский отряд для защиты заморских владений. Вооружил добро. Огненного боя много, доспехи на всех, железом вострым не обижены. Да припасов воинских с ними изрядно…

Дмитрий Павлович доносил по прошлому году, что беспокойно стало в тех краях. Что племя ирокезов соседей, с коими вроде как сговорились, тревожить стало. Что с мест насиженных сгоняет и режет. И угрожает это все поселению русскому.

Вот — отозвался Андрей Прохорович.

Казаков отправляет, вооруженных до зубов.

Но хорошо ли это — не ведомо. Лихие люди — опасные люди. Ими сложно управлять. Как бы они там все под себя не подмяли. И его самого, и его делишки…

Купец хмыкнул.

Скосился на небольшую делегацию индейцев союзных племен.

Улыбнулся.

Он ведь несмотря ни на что сумел выполнить поручение Андрея. И не только сколотил небольшую эскадру из трех относительно крупных галеонов, но и добыл все, что тот искал. И даже больше. Например, он привез целую бочку очень странной субстанции — сока одного дерева, который на воздухе застывает и становиться эластичным. Он не знал даже название этой «штуки», но был уверен — его наниматель ей заинтересуется. Как и многим другим…

Понятно, что кое-что он уже привез раньше, в прошлое возвращение. Но теперь Дмитрий Павлович закрыл свое обязательство. И рассчитывал на относительно спокойную жизнь. Торговую. Морскую. А к морю дальним странствиям он прикипел всей душой…

[1] В начале XIX века даже шутили, говоря, что один доходный дом в Санкт-Петербурге приносит больше чистой прибыли, чем золотой рудник в Сибири. И в этой шутке была лишь доля шутки.

[2] В морском направлении Андрей планировал ставить в первую очередь промысловые станции. Исключая материковое побережье к западу от Колы, откуда он планировал начать торговлю с норвежскими поселениями, до которых нету дела их правительства. Да и вообще начать со стороны полуострова начать такую вот тягучую экспансию. Чтобы крепко-накрепко привязать это население к Руси.

[3] Устюг стал именоваться Великим только к концу правления Иоанна Васильевича.

[4] Это не совсем так. Вязанные суда обладают очень хорошими показателями удельной прочности корпуса, но исключительно при маленьком водоизмещении. С его ростом они начинают катастрофически проседать по этому параметру, даже несмотря на кардинальный рост массы и массивности корпуса. Выше 100 тонн их строить в принципе не разумно. Но даже в водоизмещении 50 тонн это не имеет особого смысла.

[5] На самом деле нет. У Андрея получилось что-то в духе двухмачтовой бермудской шхуны, стандартное вооружение которой было дополнено парой кливеров.

[6] Первые шхуны появились в середине XVII века.

Глава 8

1559 год, 21 августа, Тула

Марфа зашла к сыну и с ним отправилась в небольшую опытную мастерскую. Маленький Василий слишком любил наблюдать за воинскими упражнениями, и мать старалась компенсировать этот перекос развития. Пытаясь увлечь его чем-то иным, более полезным для разума. Ведь война войной, но саблей махать люди найдутся. А ему придется всем этим управлять после того, как они с мужем умрут. Для управления же требовался мозг и трезвое, прагматичное мышление. Как минимум.

Сам Андрей не всегда мог уделять сыну должное внимание. Не хватало времени. Да и возраст, как он думал, был еще слишком мал. А вот мама не теряла бдительности. Она не только с ним много разговаривала, стараясь объяснять все и вся, включая интриги в меру своего понимания, но и увлекала его хозяйственной деятельностью. Как могла…

Опытная мастерская появилась спонтанно.

Обычной практикой Андрея стало выдача максимально точных и детальных инструкций тому или иному мастеру. Это диктовалось очень невысоким уровнем интеллектуального развития этих самых мастеров.

Параллельно же он создал школу, в которой давал базис минимальных знаний: чтение, письмо и счет. Сначала через нее прошли будущие управленцы его тогда еще вотчины. А потом и весь тульский полк. Что породило совершенно уникальную для Руси XVIвека ситуацию — весь поместный полк, причем весьма немалый, умел читать, писать и считать. Причем считать не на пальцах, а нормально, да еще и в рамках позиционной десятичной системы исчисления. Правда полк обучался не в изначальной Шатской школе, а в ее тульском «косплее». Но по тем же самым учебникам и методикам. Так или иначе, но это создало предпосылку для появления маленькой группы подмастерьев, которые, получив хоть какое-то образование, желали учиться дальше.

Что с ними делать? Отправлять куда-то в Европу в какой-нибудь ВУЗ? В ту же Сарбонну или там Кэмбридж? Деньги и возможности имелись. Но выглядело это не очень разумным. Во-первых, долго. А во-вторых, там давали преимущественно гуманитарные и богословские знания. Которые могла славно загадить мозг этим ребятам и отвратить от техногенного пути развития. А ведь ему требовались в первую очередь инженеры. Крепкие такие в прагматизме, приземленные и рациональные ребята — рабочие лошадки научно-технического прогресса, а не гениальный творцы, вечно витающие в облаках. Поэтому, немного подергавшись, Андрей организовал опытную мастерскую широкого профиля в пригороде Тулы. Куда этих пытливых ребят и собрал. И начал сам в свободное время преподавать, рассказывая об основах физики и химии. Не сильно углубляясь в дебри, но стараясь подавать сведения комплексно и связно. Например, здесь эти ребята познакомились с периодической таблицей химических элементов. В сжатом, резко «кастрированном» виде. Как ее Андрей, напополам с Марфой вспомнили, в таком и показали. Здесь же он показал им правила для записи химических реакций и первые физические формулы, пояснив за много чего из механики, теплотехники, оптики и так далее.

Учебников не было.

Времени и сил для их написания у Андрея, который готовился к серьезному военному предприятию попросту не имелось. Поэтому он ограничивался краткими конспектами перед занятиями. Обширно их подкрепляя опытами, которые эти ребята сами и ставили. Выполняя подспудно прикладные «домашние задания» — этакие проекты-поделки и эксперименты. А потом, после «новой темы», он еще сколько-то дней, а то и недель, отрабатывал «обратную связь». То есть, отвечал на многочисленные вопросы учеников. И только по общему исчерпанию их основного объема переходил дальше.

Понятное дело, что такое обучение вряд ли могло похвастаться системностью и крепкой теоретической базой. И это являлось большим таким фундаментальным минусом. Все-таки обучение строилось слишком спонтанно и хаотично. А плюсом было то, что обучение в опытной мастерской разительно отличалось от того, как учили в школе или в каком-нибудь училище на просторах Российской Империи, Советского Союза или их осколков. Здесь ученики не просто заучивали сведения, принимая слова преподавателя на веру, а сами, своими лапками щупали материальное воплощение описываемых явлений. Что порождало совсем иной уровень осознания и восприятия материала. Для учеников все эти формулы являлись теперь не какими-то далекими и малопонятными «закорючками на доске», а воплощением реального мира. Магическими формулами, что воплощались в реальность их усилиями ежедневно…

Когда же Андрей покидал Тулу по весне, то он поставил перед ними серию учебных задач. Которые они должны были решить за время его похода. И Марфа активно этим пользовалась, приводя сына сюда, дабы он посмотрел на диковинные механизмы, опыты и послушал умных людей. И, если получится, увлекся.

Понятное дело, что Василий должен вырасти будущим правителем. И он вряд ли станет возиться лично с такими вещами. Но знать и понимать это дело должен. И не только это. Ибо с ее «легкой руки» он регулярно заглядывал в разные мастерские и наблюдал за работой ремесленников. И не просто наблюдал, а потом еще и маме подробно рассказывал — кто что делает, как и зачем. На своем уровне понимания. И в поля к селянам выезжал. И к рыбакам. Через что она отвлекала парня от его страсти, связанной с войной, давая более комплексное восприятие мира.

— Госпожа, — покладисто произнес один из учеников, заприметив ее появление на территории. — Молодой господин, — важно поклонился он несколько хмурому мальчику, стоящему рядом с ней. Его опять забрали от Марсова поля, где вновь гоняли городское ополчение.

— Чем-нибудь сегодня удивите?

— Да. Конечно. Прошу за мной.

И они направились в механических барак. Обычно они сюда не ходили. Чаще всего маленького Василия развлекали в оптическом или химическом, ставя всякие красивые опыты. Поэтому Марфа даже несколько удивилась и заинтересовалась сама.

Внутри находились почти все. Их предупредили, поэтому никто ничего не делал — они ждали появления высокой четы. А как те зашли — сразу проводили к…

— Это ведь ткацкий станок, — произнесла Марфа.

— Так и есть, госпожа. Но посмотрите. — произнес этот человек. И по мановению его руки три других ученика забрались на стоящий рядом «велосипед» и начали крутить педали.

Их усилия синхронизировала велосипедная цепь, сделанная из бронзы[1]. И только лишь для того, чтобы передать крутящий момент на ткацкий станок. Который работал сам. Без ткача. Челнок летала туда-сюда, таща за собой нить. Рамки опускались-поднимались. А готовая ткань накручивалась на бобину.

Раз-раз-раз-раз… летал челнок.

Маленький Василий, обычно не сильно любопытный до таких дел, подошел ближе. И стал наблюдать, проявляя явный интерес. А этот ученик, выдержав небольшую паузу, начал ему рассказывать. Тот пальчиком тыкал. А ему говорили — что за деталь и для чего нужна. И так с добрые полчаса.

Несколько раз останавливали станок. И вновь запускали.

Марфа же ходила вокруг него словно лиса, увидевшая бесхозный курятник, забитый вкусным пернатым мясом. Ткацкая мануфактура, которая уже действовала в Туле, захлебывалась от объемов работ. Ведь пряжа скупалась по всей Руси и степи. Всюду, куда дотягивались руки. И овечья, и верблюжья, и козья, и льняная, и конопляная, и крапивная, и прочие… Из-за чего ткачи просто падали с ног, а запасы пряжи на складах росли. Отказываться от закупок же было политически опасно и недальновидно. Слишком многие серьезные люди оказались в них вовлечены, начав получать с этих сделок и трансфера свою долю. Но новых ткачей взять еще было быстро попросту неоткуда. Да и производственных площадей не имелось подходящих. А тут такой подарок…

— А сможете сделать также, только не для простого полотна, а для саржевого? — наконец спросила Марфа.

— Потребуется время, госпожа, но, думаю, что сможем.

— Прекрасно! Просто прекрасно! Тогда дерзайте. Как будет готово — сразу дайте мне знать. Этот вопрос не терпит отлагательств! Отложите все и займитесь. А потом будьте готовы изготовить таких десяток или даже больше.

— Как прикажите.

— Сынок, тебе понравилось?

— Да, мама. — произнес Василий и пустился в пересказ своих наблюдений. Как обычно от него Марфа и требовала. Получился очень грубый и примитивный пересказ. Но вполне подходящий. Во всяком случае для столь маленького ребенка.

Напоследок же, когда Марфа с сыном уже собирались покинуть барак, один из учеников спросил ее осторожно:

— А когда господин вернется?

— Сразу, как закончит свои дела в Святой земле.

— А когда это произойдет?

— Откуда я знаю?! — неожиданно для них рявкнула женщина, взгляд которой внезапно стал очень яростным.

Небольшая пауза тишины.

Наконец, взяв себя в руки, он ответила более спокойным голосом:

— Я сама хотела бы знать ответ на ваш вопрос.

— Мы слышали, что вам прислали дурное письмо…

— Вот как? — холодно поинтересовалась она, зло сверкнув глазами. — И кто еще слышал?

— Да вся Тула о нем знает. И мы… это… мы не верим, что Господин такое делает. Это навет. Не он это.

— Вот как? И почему же? — подпустив нотки яда в голос, спросила она.

— Он всегда говорил — главное — это люди. От того как живут и трудятся его люди зависит насколько верны они будут. И то, сколько пользы принесут. Он никогда не бросал своих. Он…

— Да при чем тут это?! — прошипела она, едва ли не срываясь на ультразвук.

— Так это… ты же госпожа — его человек. Мы ведаем — ругались вы бывало. Да кто же не ругался? Всяко бывает. Но мы не верим в то, что Андрей Прохорович решил бросить вас ради какой-то там заграничной крали. Потоптать эту курицу еще куда ни шло. Но бросить… нет…

— В жизни все бывает. — после очень долгой паузы ответила Марфа. — Люди слабы. Они могут уступать соблазнам.

— Не пойдет на это господин. — твердо ответил другой. — А если пойдет, то потеряет людей, что за ним пошли. И он это ясно ведает. Не зря же он своих стоит горой. За тех, кто ему доверился.

Она улыбнулась, смотря на этих молодых мужчин, что мяли в руках головные уборы и явно нервничали. Говорить о таких вещах им было непросто. Но слухи, видимо, прорвались и гуляли, живя своей жизнью.

Отец Афанасий в целом сумел Марфу убедить в том, что письмо, повествующее о желании Андрея развестись с ней — подлог. Но червячок все равно точил ее изнутри, заставляя изнывать от ожидания и жажды закатить мужу грандиозный скандал. Сейчас же, услышав эти слова ей полегчало. Потеплело.

***

Загрузившись, флот с легионом провел в море меньше пяти суток. Этого хватило для того, чтобы добраться от порта Селевкия до устья Эвроса, что к северу от Галлиполи. Где и приступили к выгрузке в полевых условиях. Это дело пошло намного проще. Ведь одно дело утрамбовать большое количество людей, лошадей, мулов и грузов в корабли. Да так, чтобы они там смогли не только поместиться, но и не испортится, так сказать. И совсем другое дело — выпихнуть их всех на берег. Понятно, это тоже не быстро произошло. Но многократно скорее.

Через рей перекидывали канат, которым цепляли лошадь и, работая лебедкой, вытаскивали ее из стойла на палубе или из трюма. Отталкивали за борт. Где и опускали на импровизированный причал, сооруженный по понтонному принципу из лодок и досок. По нему же выходили люди, выгружались повозки и прочие грузы. После того, как «облегчался» один корабль, он отваливал и на его место подходил другой, с «переполненным чревом…»

Лошадям, конечно, после морского перехода требовался отдых и восстановление. Ведь мышцы от долгого простоя затекали. Но Андрей выступил к Адрианополю без малейшего промедления. Сразу, как только смог. Просто он «не гнал лошадей», позволяя и им, и людям поначалу размять ноги, восстановившись после крайне неудобного морского перехода. Главное — не стоять. Потому как на счету был не только каждый день, но и час.

Почему Андрей выступил к Адрианополю?

Не секрет.

Где-то к северо-востоку от него на территории старых болгарских земель действовала последняя крупная османская армия, прикрывавшая Константинополь от всяких инсургентов севера. Адрианополь выступал не только воротами столицы Великой Порты, но и базой снабжения для этой армии. Поэтому, заняв этот город или даже просто отрезав от него армию, можно было выиграть сражение просто и бескровно.

В теории.

На практике оказалось, что только лишь узнав о начале высадке десанта, армия эта развернулась и «под всеми парами» пошла к Адрианополю. Командовавший ей великий визирь прекрасно понял угрозу, возникшую для нее и постарался ее избежать. Но он не успел. И солнечным утром 21 августа 1559 года армии встретили на поле близь Адрианополя. Точно там же, где в 378 году Император Валент дал знаменитое сражение готам и их союзникам.

Андрей разместил в центре своего построения общую батарею из всех орудий, окружив ее пехотой. Кавалерия же расположилась за ней. Не на флангах, а именно сзади, чтобы быть в состоянии прикрыть любой фланг. У него было слишком мало всадников для того, чтобы распылять их…

А вот османы удивили.

Кроме относительно небольшого корпуса янычаров и сипахов их армия была представлена целой толпой наемников. Очень большой толпой. И, преимущественно из числа христиан. До Андрея доходили новости о том, что Сулейман таки решился «вскрыть» свою кубышку из всякого рода олигархов христианского разлива, вроде Шайтаноглу. Их самих пустил под нож, а имущество конфисковал. Что позволило ему не только компенсировать утрату казны, но и многократно ее перекрыть. А значит и воспользоваться услугами наемников без особых затруднений. Более того, судя по всему, именно из-за занесенных в нужные карманы мешочков с золотом наступление Габсбургов в Венгрии превратилось в фарс. Во всяком случае, армянские торговцы говорили об этом как об общеизвестном факте…

Начинать сражение никто не спешил.

У Андрея людей было мало и вообще он выглядел достаточно жалко на фоне громады османского войска. Но ни у кого из присутствующих иллюзий не имелось. После трех последовательных громких побед и удивительно результативного штурма Антиохии никто не сомневался — этот парень представляет смертельную угрозу даже при такой, казалось бы, безопасной армии. Он в головах местных приобрел репутацию этакого Рокэ Альва из «Отблесков Этерны». Если бы, конечно, они этот роман читали.

Сам же молодой Палеолог, видя СТОЛЬКО наемников-христиан под полумесяцем несколько опешил. Особенно его смутили ребята, прибывшие явно откуда-то из Западной Европы. Вон — и коробки пикинеров наблюдались, и отряды рейтар, и даже аркебузиры…

Постояли.

Потупили.

«Попялились» друг на друга.

Первым не выдержал Сулейман, что успел в последний момент присоединится к своей армии. Последней армии. Еще, правда, какие-то силы были у его сына — Баязеда. Но тот не спешил договариваться с отцом. И действовал самостоятельно. Независимо.

Сталкиваться в бою с Андреем Сулейман не хотел.

Попросту боялся.

Особенно в связи с тем, что, видя столь решительное численное преимущество, Палеолог не спешил отойти. Он, казалось, вообще игнорировал это обстоятельство…

— Смотрю, ты научил своих пекарей не бросать оружие при виде меня, — первое, что произнес Андрей, глядя в глаза Сулеймана.

— Мы не пекари! — яростно выкрикнул командир янычар, который несмотря на шутки, гулявшие по округе после событий 1557 года, продолжал ценить традиционные головные уборы.

— А кто? — наигранно удивился Палеолог. И, не давая ему ответить, произнес: — Может быть, вы рабы, которых отняли у их родителей, насильно обратили в ислам и вырядили на потеху Султана шутами? Нет. Не думаю. Разве мужчина и воин такое потерпел бы? Так что, пекарь, помалкивай.

— У тебя острый язык, — с трудом сдерживая улыбку, произнес на французском, один из европейских офицеров — командиров наемников.

— Клинок острее.

— Не сомневаюсь, — хмуро произнес Сулейман. — Предложение, которое передавала тебе моя дочь, в силе.

— Боюсь, что я не могу его принять. Как тебе известно — я все еще женат, несмотря на все твои усилия…

[1] Из бронзы эту велосипедную цепь оказалось изготовить проще для проведения опытов.

Глава 9

1559 год, 21 августа, недалеко от Адрианополя

— И что ты предлагаешь? — напряженно спросил Сулейман.

И Андрей ответил.

Вежливо и цензурно предложив Султану расторгнуть контракты наемников, заключить с Андреем, Мальтийским орденом и Трапезундом «Вечный мир» лет на пять и покинуть Европейский берег, оставив Константинополь и Фракию ему.

Просто так оставить.

Без компенсаций.

В целом предложение это Сулеймана вполне устраивало. Потому что он не рвался в бой со своим визави. Но вот так просто отступать и терять остатки репутации он не хотел. Тем более, что его противник прилюдно оскорбил командира янычар. И оставлять это без ответа было никак нельзя.

Главы же наемных банд переглядывались, обмениваясь многозначительными улыбками. Их ситуация забавляла.

Андрея — тоже.

— Господа, — наконец обратился он к ним, произнеся на французском, — ну вы то зачем во все это влезли? Воевать против крестоносцев…

— Сир, в жизни всякое бывает, — уклончиво ответил французский командир матерого вида.

— Если вы одержите победу, то обретете славу. А если проиграете?

Командир промолчал, лишь неопределенно пожал плечами. По всему было видно — ему не нравилась даже сама мысль о поражении. Видимо перспективы свои он отчетливо осознавал. Да и победа, в целом, давала достаточно спорную славу. Ведь он, христианин, привел других христиан сражаться с крестоносцами в крестовом походе на стороне магометан. Ой как неудобно…

Андрей обвел взглядом этих красавцев. Они отводили взгляды. Все. Словно нашкодившие коты. Поэтому хмыкнув, молодой Палеолог отвернул коня и направился к своему легиону.

Очень не хватало здесь новоприобретенных союзников. Мальтийских рыцарей при поддержке испанской терции. Вот уж у кого задница вспыхнула от увиденного, так это у них.

А ведь был еще один нюанс.

Плен.

В случае поражения эти наемные банды в плен можно было не брать, вырезая. И никто бы в Европе даже не пикнул. Ибо справедливо и за дело. Ни о какой «плохой войне», вроде застарелого конфликта ландскнехтов со швейцарцами здесь и речи не шло. Общественное мнение было бы безусловно на стороне крестоносцев.

Вернувшись к легиону Андрей продолжил выжидать. Он специально оскорбил командира янычар, чтобы постараться вынудить его надавить на Сулеймана начать наступление.

И это сработало.

Минут через пятнадцать-двадцать после прекращения разговора войско противника пришло в движение. Правда, беспорядочное. Слишком уж оно было не однородно и не имело единой структуры управления. Все замыкалось на Султане, который оказался перегружен множеством частей под своим прямым управлением. Понятно, он пытался какие-то полномочия делегировать. Но это работало очень слабо. Поэтому да, пришло в движение все. Почти сразу. Однако сделало это очень по-разному, так как у командиров, в особенности наемных, имелся свой взгляд на это сражение…

Вперед устремились сипахи и акынджи — самая многочисленная конница Сулеймана. Они пытались не атаковать, а выманить кавалерию легиона.

Подошли шагов на сто.

Отвернули.

Увидев, что на них никак не отреагировали. Снова обозначили наступление.

В этот раз подошли ближе. Но снова ничего.

Легион стоял невозмутимо. Бойцы первых рядов прикрывались щитами, формирую живую стену — прикрытие для стрелков и артиллеристов. Понятно, что так далеко стрелки конные не стреляли в степной традиции, но на всякий случае Андрей перестраховывался. В сочетании с добрым защитным снаряжением всего личного состава это должно было минимизировать потери в случае неожиданности.

Снова обозначили атаку.

В этот раз пошли на более привычную дистанцию и, достав луки, собирались осыпать легион стрелами. Дабы подразнить и спровоцировать вывод кавалерии. В надежде, что та увлечется и попадет, преследуя их под залпы янычар.

И вот, когда сипахи с акынджи подошли уже метров на пятьдесят произошло самое неприятное. Легионеры в центре построения расступились, отойдя при этом назад. И все восемь орудий ударили картечью.

Ближней.

Которая густым роем устремилась к неприятелю.

Свисток.

И легионеры на флангах опустились на колено, полностью укрывшись за своими щитами, открывая стрельцов.

Залп!

Несколько секунд задержки.

Смена шеренги стрельцов.

И новый залп!

Османская конница словно бы получила рельсой по лицу.

Раз.

И она захлебнулась в крови. Наступление смешалось. И началось свалка самого беспорядочного толка.

Стрельцы тем временем не прекращали огня, меняя свои шеренги, что создавало просто ураганный обстрел. Их пули пусть и не отличались особой убойностью, но на такой дистанции, да еще против столь слабо защищенных противников, представляли смертельную опасность. Каждая из них. Кольчато-пластинчатые доспехи и кольчуги они пробивали походя, не замечая. Вбивая в тела бедолаг фрагменты тряпья и обрывки металла.

Да и артиллеристы старались, долбя перед собой ближней картечью по готовности. Стремясь насытить фронт максимальным количеством поражающих элементов. Пусть даже и не летальных. Ведь в сложившихся обстоятельствах даже крупная дробина, попавшая в руку или там лицо, могла вывести бойца из сражения. Да и кони, получившие такие гостинцы не гибли или фатально травмировались в основном, а теряли управление.

Минута.

Андрей поднял руку, приказывая прекратить стрельбу. Слишком уж дымно стало перед позициями легиона.

Легионеры встали. Вновь прикрывая весь фронт от возможного обстрела из луков.

А вокруг крики…

Стоны…

Ржание…

Несмотря на то, что прекращение огня ударило по ушам, тишины не наступило. И когда пороховой дым развеялся немного, перед легионом предстало зрелище, достойное слов Лермонтова. Смешались в кучу — кони, люди… Ну или как-то так. И это выглядело жутковато.

Применение ближней, мелкой картечи стало ключом к этому ужасу. Досталось если не всем, то очень многим. И смерти смертями. Но самое страшное заключалось в лошадях, что массово оказались охвачены истерикой. Они бесились, сбрасывая с себя своих седоков. Безумно сигали. Лягались. Кусались. И вообще вели себя до крайности неуравновешенно.

А люди…

Они не только пострадали от обстрела, но и теперь затаптывались этими животными. Иногда отлетая изломанными куклами от удара того или иного копыта.

Страшно.

Жутко.

Даже видавшие виды опытные воины перекрестились и тихонько стали шептать молитву. Европейские же наемники, чуть помедлив и что-то для себя решив, развернулись и пошли на янычар.

— Что происходит?! — выкрикнул Сулейман вопрос приближавшимся рейтарам.

— Мы не договаривались воевать против него! — крикнул их командир.

— Вы поклялись в верности! Пока я плачу!

— Мы нанимались воевать против бунтовщиков!

— Это измена!

Но командир отряда рейтар больше пререкаться с Султаном не стал. Он просто выстрелил тому прямо в лицо из своего рейтпистоля.

Промахнулся.

Потому что великий визирь в последний момент толкнул Сулеймана, уводя его с линии огня. И принимая пулю вместо своего господина. Но это ситуацию уже никак не спасло. Ибо остальные рейтары выхватили свои длинные, тяжелые пистолеты и обрушили град пулю практически в упор на Султана и его ближайшее окружение…

— Вот же ж… — тихо произнес Андрей, наблюдая в подзорную трубу за происходящим.

— Что там происходит?! — напряженным голосом спросил дядька Кондрат.

— Христиане сделали свой выбор, — криво улыбнувшись, ответил молодой Палеолог. — Пленных, судя по всему, не будет. Вон — рейтары выступили вперед и рубят бегущих. А аркебузиры затеяли перестрелку с янычарами…

— Янычары устоят?

— Артиллерию разворачивают. Но нет… не успели…

— Что?

— Пикинеры ворвались на позиции и режут пушкарей. Сейчас до янычар дорвутся. Они ведь не отходят. Боятся рейтар, что кружат. Вон — сгрудились за повозками. Но их они только от нас поставили. С боков да спины — пусто.

— Неужто всех перебьют?

— А зачем им пленные? Кто за них выкуп даст? — усмехнулся Спиридон.

— И то верно…

— Все… — произнес Андрей и отстранился от зрительной трубы. — Пикинеры дорвались до янычар…

— Как-то все это… — скривился дядька Кондрат.

— Как? — смешливо фыркнул Андрей. — Как говорила одна монашка — и вдоволь, и без греха. Нам ведь христианскую кровь проливать не пришлось. Так что и Папа, и Патриарх будут очень довольны. И даже Руа Франции не станет возмущаться. А им… ну я им не завидую. Репутация у них прям скажем теперь поганая.

— Как так? Они же…

— Предатели, — перебил Спиридона Андрей. — Сначала предали веру. Потом нанимателя. Фекальное воинство. Им теперь не отмыться вовек. Никто не наймет, если узнает.

Все затихли.

— И что же теперь с ними делать? — наконец спросил дядька Кондрат. — Тоже под нож?

— Зачем? — удивился Андрей. — Это двуногое дерьмо — ценный ресурс. Негоже им разбрасываться…

***

Тем временем у Смоленска разыгрывалась другое сражение.

Иоанн Васильевич решил рискнуть и выступил с Московским, Новгородским и Рязанским полками к Смоленску. Там ведь стояло только частное войско магнатов как ему сказывали. И он имел все шансы их если не разбить, то прогнать.

Сбор помещиков и их выступление происходил достаточно спонтанно. Но иного выбора у Царя не было. Из-за чего по сути в поход пошло едва две с половиной тысячи всадников, преимущественно из Московского полка. Да стрельцы московские — еще столько же. Верхом. Остальные попросту «не успели» или по какой-то причине не смогли. Но и эти — налегке, так как Государь спешил.

Мало.

Очень мало.

Но точных сведений о неприятеле у Иоанна Васильевича не имелось, и он решил рискнуть. Так как опасался сдачи города гарнизоном. Ибо в Москве слухи ходили один дурнее другого…

Под Смоленском действительно стояли магнаты. И действительно при войске не было короля. Но туда из Ливонии подошли артиллеристы, а из Швейцарии — пехота.

Да-да. Та самая знаменитая швейцарская пехота.

Ясное дело — времена ее громкой славы давно позади. Но она все еще представляла собой грозную силу, с которой считались в Европе. И те шесть тысяч швейцарцев, что стояли у Смоленска парировать Царю было попросту нечем.

Да и ливонская артиллерия, представленная многочисленными легкими орудиями, представляла нешуточную угрозу в полевой битве. Понятное дело, что ее выделили для осады. Чтобы хоть как-то обеспечить артиллерийскую поддержку. Но здесь и сейчас эта слабость обернулось силой и немалой. И командующий войском спешно стал разворачивать все эти фальконеты да тюфяки против Царя. Исключая, пожалуй, только самые крупные пищали. Они оказались слишком тяжелыми для таких скорых манипуляций…

Иоанн Васильевич медленно обвел взглядом поле боя.

Отсюда, с холма, диспозиция прекрасно просматривалась. И она ему категорически не нравилась.

Наступать на эту мощь? Безумие.

В принципе в Смоленске стоял гарнизон и если бы он поддержал атаку, то, может быть, это и могло закончиться чем-то хорошим. Сомнительно. Но шанс имелся. Без них же…

— Вяжите повозки, — коротко скомандовал он. — Поставьте их здесь.

— Их больше. — возразил Иван Шереметьев. — И это — не татары.

— Мы не может просто так отступить. Мы встанем на холме и попробуем отразить их атаку.

— Государь, — произнес швед на русской службе, командир небольшого отряда финских всадников — единственных наемников, до которых сумел дотянуться Царь. — Это — швейцарская пехота. Не испанцы, но дело свое знают. Крепкие ребята.

Царь промолчал.

Швед же развивать тему не стал, видя такой настрой нанимателя.

Тем временем повозки спешно стягивались и связывались. Силами самих же стрельцов московских, которые за ними и укрывались. А эти ребята были не чета стрельцам легиона. Тут и оружие сильно хуже, да еще и без всякого стандарта. И выучка слабее. И лишь немногие использовали подсмотренные в Туле газыри. Ведь все эти вещи отдавались на откуп каждому бойцу этих иррегулярный войск.

Связывать повозки в единое полевое укрепление они закончили уже под артиллерийским обстрелом — ливонские фальконеты открыли по ним огонь. Весьма, надо сказать, губительный. Так как ядра, попадая в повозки, порождали массу щепок и обломков. Которые уже выступали вторичным поражающим элементом.

Иоанн попытался ударить поместной конницей, дабы прекратить этот обстрел. Но не вышло. У польских и литовских магнатов здесь, под Смоленском, имелись не только шляхтичи, но и другие виды конницы. Включая небольшой отряд настоящих польских рыцарей и прилично ранних крылатых гусар. Совсем не таких крылатых гусар, что с хорошо известных читателям картинок[1]. Первые эти гусары представляли собой легкую кавалерию, лишенную даже кольчужной защиты и шлемов. В основе своей. Они укрывали щитом и атаковали длинными копьями, упертыми в ток…

Сунулись.

Отошли.

Сунулись.

Отошли.

Так и не сходясь в собачью свалку. Опасаясь. Серьезно опасаясь.

И сам Иоанн Васильевич, и его воеводы, и многие старшины поместные прекрасно знали на что способны всадники с длинными копьями. Слава ведь о тульских уланах гремела и не шуточная. Поэтому помещики просто не решались сходить в лобовой свалке с противником. Ограничившись обстрелом из луков, который в силу низкой плотности и интенсивности, да еще и на скаку, практически не имел результатов.

Отходя под пищали стрельцов, помещики сбрасывали с «хвоста» конницу неприятеля. Та отходила назад. Они вновь пытались прорваться к фальконетам. И вновь откатывались. А полевое укрепление из повозок тем временем все сильнее и сильнее приходило в негодность. Пока, наконец, не двинулись вперед швейцарцы.

Встречать их было уже некем.

Деморализованные стрельцы в основной своей массе отошли на противоположный склон холма. Да и потери понесли они выглядели ощутимыми. А конница… она…

— Государь, — тихо произнес Иван Шереметьев, подъехав поближе. — Нужно что-то решать пока не поздно.

— Что решать? — глухо спросил Иоанн Васильевич.

— Или стрельцов обратно, к повозкам загонять, или отходить. Спешно.

— А они пойдут? К повозкам-то?

— Я не уверен… Вишь — потрепало их немало.

— Отходим, — едва слышно произнес Царь.

Смоленск был потерян.

Как и надежда справиться с неприятелем своими силами.

Мертвенно бледный, погруженный в до крайности мрачные мысли, Иоанн Васильевич отвернул назад. К Москве. Слова Андрея, который предрекал полную неспособность московского войска противостоять более-менее толковому европейскому, сбылись. Царю хватило ума, чтобы понять — даже если бы он сумел привести втрое больше конницы — успеха бы он не достиг.

Помещики… Его сила и его проклятье. Он скосился на пеструю колонну этих мрачных, явно подавленных всадников. И раздраженно сплюнул. После чего занялся организацией прикрытия стрельцов. В случае, если это «частное» войско магнатов подойдет к Москве, они ему ой как потребуются. Каждый на счету будет…

[1] Привычный образ крылатых гусар возник не раньше Смутного времени, а то и начала XVII века. До 1570-х годов включительно они были легкой конницей без доспехов и приличных коней. И в таком виде ни раз, и ни два били помещиков. Именно в таком Алексей Михайлович создал конных копейщиков в середине XVII века, которых успешно применял как против татар, так и Речи Посполитой.

Глава 10

1559 год, 29 августа, Рига

Сигизмунд II Август отпил из бокала вина и, не ставя его на столик, посмотрел на своего собеседника. Король Швеции, что нехотя прибыл сюда на переговоры, выглядел напряженным и несколько нервным. Видимо опасался появления датского флота.

— Ты зря волнуешься, — с мягкой улыбкой произнес Король Польши и Великий князь Литвы. — Филипп Испанский в скором времени займет нашего общего друга. Он нагоняет в Нидерланды войска и корабли. К тому же ему оказывают всяческое содействие Англичане. Филипп ведь начал самые упорные переговоры о заключении брака между его сыном и наследником с одной стороны, и Елизаветы с другой.

— Это рыжая шлюха не согласиться, — скривившись Густав I из дома Ваза, словно выплюнул эти слова.

— Почему шлюха?

— А то ты не знаешь…

— Не знаю. Слышал, что ее так называют, но почему — не ведаю.

— Еще будучи в юном возрасте она совратила своего воспитателя Томаса Сеймура. И отступила она только после того, как жена Томаса — мачеха Елизаветы — устроила скандал, застав их за прелюбодеянием. Но на этом она не установила и вела весьма фривольные отношения с рядом благородных мужчин, не желая связывать свою жизнь только с одним мужчиной и отдавая предпочтение своей жажде в постели решать государственные дела.

Густав пересказал популярные в те годы байки о Елизавете, распускаемые ее противниками. И во многом искаженные. Но Сигизмунд не стал возражать, понимая, что в таких делах дыма без огня не бывает. И Елизавета по каким-то причинам заслужила такую репутацию. Не исключено что своим либидо или действительным желанием, управлять страной из постели.

— Кошмар… — лишь показал головой Сигизмунд. Густав же, скептично глянув на него, продолжил:

— И ты думаешь, Филипп сумеет укротить эту кобылку?

— Он поставил перед ней ультиматум. Пообещал в случае отказа сообщить Андрею Палеологу о том, что это она руками поляков организовала покушение на Марфу, дабы избавиться от опасной конкурентки.

— И у него есть доказательства?

— Ты думаешь, что Андрею они потребуются? — усмехнулся Сигизмунд. — Тем более что я со своей стороны всячески Филиппа поддержу, подтвердив, что этих разбойников видели с английскими купцами. Так что, думаю, в ближайшие недели мы узнаем о заключении брака по доверенности и подготовке к венчанию.

— Я уверен, что эта шлюха вывернется. Как она уже поступала ни раз и не два.

— Может быть, — пожал плечами Сигизмунд, — но датчанам от этого легче не будет. Филипп за них решил взяться очень основательно. Так что ты можешь не волноваться — они в последнюю очередь отправят свои корабли на Балтику.

— А я бы отправил. Чтобы покончить с угрозой со стороны Швеции на время.

— У тебя взрослый сын. И твое пленение или гибель ничего не решит.

— Допустим. Но зачем ты меня пригласил сюда? Твое приглашение выглядело очень… хм… сомнительным…

— Но ты приехал. И поэтому я готов поддержать твои права на старые Новгородские земли. И обязуюсь тебя поддержать в случае, если датчане на тебя решат напасть.

— Я не хочу ввязываться в войну с Москвой.

— Новгород сам падает тебе в руки. Как перезрелое яблоко. Помещики собраны в руках Царя и в целом сильно раздражены. Говорят, в полках волнения. Особенно после Смоленской битвы. Вряд ли они станут сражаться за Иоанна.

— Ты забываешь о молодом Палеологе.

— Зачем ему вмешиваться?

— Нарушен Божий мир. На его жену покушались.

— На жену, но не на детей. Да и не я это делал, а лукавые иноземцы, что пытались его отвлечь от Крестового похода. И вообще, он, сказывают, высадился во Фракии. А значит будет забирать Константинополь и возрождать ромейскую державу. Разорваться и быть всюду он не сможет. И тот куш слишком соблазнителен, чтобы броситься спасать Иоанна.

— А если сможет? Он ведь опасен. Очень опасен.

— Опасен. Согласен. Но не всесилен. В конце концов, с ним мы не воюем.

— Он подданный Иоанна.

— Лишь в крошечном графстве на границе Дикой степи. Но с какой стати он с них должен ему службу всем легионом? Выставит несколько десятков наемных татар — и довольно. Это будет вполне по законам Московии. Или вообще ничего выставлять не станет, так как вообще-то его сюзерен отправил его в Крестовый поход. И он покамест в нем. С какой стати ему все бросать и бежать домой? Разве его дому кто-то угрожает? Магнаты специально на каждом углу болтают — в Тулу — не ногой. Дабы каждый шляхтич или кто иной ясно понимали, что делать нельзя.

— Хм. Допустим меня это заинтересовало. А ты что себе хочешь взять?

— Смоленск, Псков. Нарву же вернуть Ливонии и принять от нее вассальную зависимость. Вместе мы лишим Иоанна выхода в Балтике и Белому морю. И заставим торговать персидскими товарами через нас. Собственно, Москве угрожать или тем более Туле я не собираюсь…

Густав задумался.

Соблазнительно.

Ему было важно только одно: как поступит в этой истории Андрей? Реально ли он застрянет на юг и не станет вмешиваться? Или, ввязавшись в войну с московитами он, Густав окажется вынужден иметь дело и с ним тоже…

Иоанн Васильевич тем временем уже отошел к Москве и предпринимал лихорадочные действия, по подготовке ее к обороне. В силу своего разумения, конечно.

Для некоторых читателей, конечно, несколько странно — почему столько находясь рядом с Андреем Царь не перенял передовые приемы и не за пару лет не подготовил войско нового строя? Ну а что? Собрал крестьян да прочих. Загнал их в учебку. Погонял полгода-год. И готово. Вон — в Советской армии из обычного школьника за полгода лет выковывали бойца территориального ополчения, сиречь призывной армии. И потом он занимался фигней следующие полтора года. А тут чего?

Но был нюанс.

Даже если отбросить аспект понимания, что весьма немаловажно, даже если отбросить аспект низкой боевой эффективности такой милиции — призывного иррегулярного ополчения, что также крайне важно, мы получает одну сложность, которую просто так не решить. Нет, понятное дело, что непреодолимых проблем там не имелось. Но…

Суть вот в чем.

Собрать толпу крестьян — не проблема. Но чтобы их превратить в солдат, требуется подвернуть их подготовке. И если начинать с нуля, то нужно сначала набрать маленький отряд. Размером в отделение-взвод. Погонять его полгода-год. Потом на его основе развернуть нечто большее, используя этот, уже подготовленный личный состав в качестве костяка. В качестве основы. И что очень важно — в качестве унтеров и офицеров. Ведь в одиночку с ним уже не справишься.

Потом, через годик, можно еще увеличивать, масштабируя войско. Так что даже на один маленький полк тех лет раньше через три-четыре года попросту не выйти. И это — при ясном и четком понимании того, что нужно делать у человека, принимающего решение.

Проблема была еще и в том, что требования к командиру, по мере роста должности, также росли. Как в плане подготовки и образования, так и в аспекте личных качеств. И линейно масштабировать взвод в полк попросту нельзя, потому как не каждый рядовой может потянуть роль унтера, и не каждый унтер способен вытянуть роль младшего офицера. И так далее.

А еще есть аспект откармливания.

Это ведь только в сказках крестьянин могуч да силен в стародавние времена. На практике он рос в условиях постоянного голода. И вырастал как правило очень скромного роста, да еще и будучи доходягой. На минуточку типичный призывник Российской Империи 1914 года имел рост в районе 150–155 см. Плюс-минус. А ведь русский солдат выглядел довольно крепким и сильным на фоне того же японского. И в период рекрутчины, например, первый год-два этого доходягу просто откармливали. Про умственные способности людей, выросших в таких условиях, даже и говорить не приходилось.

В оригинальной истории в России для решения подобных задач, например, при Алексее Михайловиче, как правило, опирались на иностранных военных специалистов. И не только в России. Когда сразу набирали более-менее толковых командиров, которые годами приводили в удобоваримое состояние выданные им контингенты.

Годами. Это важно. Потому что дело это не быстрое.

Андрей поступил несколько проще. Как своего рода «читер». Он воспользовался военнопленными европейцами, которые в основе своей и подготовку имели, и навыки, и понимали плюс-минус, что от них требуется. И просто откорректировал их. Да еще с опорой на своих людей, которых выращивал и подготавливал уже несколько лет, вдумчиво выращивая из крошечного отряда менее чем в десять бойцов. Но даже в этом случае потратил на это около двух лет.

И это только один аспект. Учеба и подготовка. А ведь были и другие проблемы. Например, бытовой. Вот собрал ты толпу крестьян, мысля превратить их в солдат. И куда ты их заселять станешь? Им ведь казарму надо ставить или домишки, дабы заселить слободой. Им же как-то питание организовывать требуется. И форму. И обувь. И оружие. И всякое прочее снаряжение.

Целый квест.

Многолетний и весьма непростой квест.

Иоанн же Васильевич, хоть и общался с Андреем, но вырос в определенной среде и был ее продуктом. Тем более, что собственно Андрюша еще ни разу пехотой свои бои не выигрывал до похода 1559 года. И в глазах Царя его слова были просто словами.

Молодой Палеолог прекрасно понимал и эти обстоятельства, и людей, с которыми он имел дело. Люди ведь думают в рамках той парадигмы, в которой они живут. По этой причине он и задумал всю эту авантюру, планируя вернуться с фанфарами к «обосранным жопкам», не рассчитывая на какой-то значимый и крепкий успех в Крестовом походе. Он хотел, как Наполеон — просто немного погулять, пошуметь, давая возможность директории добротнее обгадиться. Понятное дело, что Царь и его бояре не директория. Но ситуацию это не меняло. Ибо, даже если бы они захотел, то прыгнуть выше головы не смогли бы.

Эпилог

1559 год, 19 сентября, Константинополь

Андрей оказался немало удивлен столь обширной делегацией, прибывшей к нему из Москвы. Да, он был уверен — пришлют кого-то. Но сюда же добрая половина Земского собора прибыла. Минимум. Самая ее уважаемая часть. Да не просто так, а с богатыми подарками. И вообще — вели они себя так, словно это посольство какое-то.

— Вы меня удивляете, — произнес молодой Палеолог, сидя на небольшом «колхозном» троне. На подушке, как Султан он сидеть не желал, а нормально трона так быстро найти не сумел. — К чему эта пышность?

— Андрей Прохорович, — самым елейным голосом промолвил Патриарх Сильвестр. — Мы прибыли к тебе умолять о помощи.

— Ляхи жить не дают? — чуть усмехнувшись, осведомился парень.

— Они проклятые. И литвины. И ливонцы. А сказывают, что еще и швед та крымчак собрался злодейства чинить. Со всех сторон Русь матушку обложили.

— А что Иоанн Васильевич?

— Так… — начал было один говорить, но его Иван Шереметьев перебил.

— Андрей Прохорович, мы пришли тебя просить сделать милость и принять венец соправителя Иоанна Васильевича.

— ЧЕГО?! — ошалело воскликнул Андрей, рывком поднимаясь со своего седалища. — ДА ВЫ С УМА СОШЛИ!

— Земский собор о том единогласное решение принял. Звать тебя соправителем. И Царь-Государь наш сие приговорил. И письмо тебе о том писал своей рукой.

— Опять его до ручки довели? — очень мрачным взглядом обведя этих гостей, прорычал Андрей. — Чай не от сладкой жизни на такое пошел.

— Не мы, Андрей Прохорович. Ляхи да литвины. — тихо возразил Иван Шереметьев.

— А не вы ли помещиков на непослушание подбивали? А не вы ли мешали ему реформу воинскую проводить?

— Не мы. То вороги наши. В каждом полку болтают всякое. Мы бы и рады. Да…

— ВРЕТЕ! — рявкнул Андрей, кладя руку на эфес своей kriegsrapier.

От чего делегация отшатнулась словно волна.

И…

Упала на колени.

Сначала Патриарх Сильвестр. А за ним и остальные.

— Твою мать… — тихо прошептал молодой герой, вспомнив смешливый взгляд Михримах.

Она успела улизнуть. И он, ворвавшись в Константинополь, сумел ее нагнать лишь у причала. Когда эти хитрая лиса уже успела отчалить, проведя толковую эвакуацию и уйдя не только с дочерью и верными слугами, но и прихватив часть отцовской казны.

Быстрая легкая галера, на которой она уходила, давала ей все шансы. Тем более что Андрей немедленно развернуть преследование не мог. Как и начать обстрел ее из огнестрельного оружия. Он прорвался к причалу тогда с уланами и ничего тяжелее пистолета у них не имелось.

Ее лукавая улыбка тогда молодому Палеологу не понравилась.

ОЧЕНЬ не понравилась.

Но он списал ее на радость от удачного спасения и желание его подразнить. Теперь же понял — эта лисица определенно знала об этом событии. И потешалась, представляя в какую жесткую «раскоряку» встанет ее бывший любовник в самое ближайшее время.

Тишина.

Андрей посмотрел на эти склонившиеся головы коленопреклоненных людей. Потом перевел взгляд на Иоасафа — Патриарха Константинополя, пытаясь найти в нем поддержку в столь непростой ситуации. Но тот лишь потупил взор с самым торжественным видом.

— Как же вы меня все уже… — процедил парень, стиснув рукоятку своей рапиры до побелевших пальцев.

И в который раз пожалев, что вообще связался с этим чокнутым профессором. С Климом Дмитриевичем Дементьевым, что отправил его сознание в далекое прошлое, давая шанс прожить новую жизнь где-то там… за горизонтом…

Послесловие

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: Помещик. Том 7. Крестоносец

Content

Ланцов Михаил Алексеевич
Помещик. Том 7. Крестоносец

Предисловие

Пролог

Часть 1. Форточка Овертона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2. Сквозняк Овертона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3. Фанфары Овертона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Послесловие